www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Детство Скарлетт - Мюриэл Митчелл (цикл Унесенные ветром)


Детство Скарлетт - Мюриэл Митчелл (цикл Унесенные ветром)

Сообщений 1 страница 20 из 27

1

http://s6.uploads.ru/FCH1v.jpg

Спустя многие годы незаслуженно пропущенный многими русскоязычными издателями роман М. Митчелл «Детство Скарлетт» наконец увидит своего читателя. Мягкий колорит взаимоотношений героев, прекрасная беззаботная жизнь богатых фамилий перед самым страшным переворотом в истории американского юга даст возможность читателю отвлечься от окружающих его проблем и по-настоящему отдохнуть за чтением этого прекрасного романа..

0

2

Часть I
Скарлетт О’Хара
Глава 1
Среди всех соседей Джеральда О’Хара особой надменностью выделялись гордые Макинтоши.
Они держались довольно замкнуто и трудно было сказать почему, но все-таки Джеральд и Эллин решили, что крестной Скарлетт станет миссис Макинтош. Может быть, немного тщеславному Джеральду О’Хара польстило, что такая родовитая и светская женщина как миссис Макинтош, будет крестной их первого ребенка.
Миссис Макинтош с радостью согласилась исполнить столь почетную обязанность. Конечно, она немного свысока смотрела на грубоватого Джеральда О’Хара, но ничем, кроме своих изысканных манер, не давала окружающим почувствовать свое превосходство над ними.
Оно просто ощущалось без слов, ведь благородным человеком можно только родиться, а потом никакое воспитание не привьет идеально хороших манер.
Миссис Макинтош никогда не забывала о своих обязанностях крестной. Несколько раз в год она наведывала Тару, чтобы сделать подарки своей крестнице Скарлетт.
Вот и теперь миссис Макинтош выехала из своей усадьбы, направляясь в Тару. Ее огромное ландо, иссиня-черное, в меру блестящее, мягко катилось по пыльной дороге, и невзрачные лачуги рабов-негров по сравнению с ним казались крошечными.
Всегда при виде загадочно поблескивающего ландо миссис Макинтош, на дорогу выбегали ребятишки — полуголые негритята, чтобы полюбоваться экипажем и его владелицей. Приложив ладони ко лбу, чтобы защитить себя от палящего знойного солнца, дети провожали миссис Макинтош восхищенными взглядами.
Не так-то часто в этих краях можно было видеть столь роскошный экипаж, не так уж часто миссис Макинтош покидала свою усадьбу.
Когда ее ландо остановилось возле дома мистера О’Хара, с козел соскочил вышколенный грум и распахнул дверцу ландо. И миссис Макинтош появилась во всем своем великолепии.
Она и в самом деле была очень красива: высокая и стройная, настолько неестественно высокая и стройная, что в своих модных нарядах она выглядела совсем, как картинка из журнала.
Выбравшись в Тару, она решила надеть довольно строгий наряд. На ней было надето черное платье, отделанное по краям манжетов, карманов, отворотов и вдоль швов тончайшим красным кантом и тонкими полосками золотистых кружев. А высоко повязанный муслиновый платок охватывал шею и ниспадал замысловатыми складками, колыхался между отворотами воротника, словно лениво покачивающиеся плавники экзотической рыбы. На ногах у миссис Макинтош были ярко-красные туфли и красная же искорка мелькала в отделке перчаток, доходящих до локтей, и повторялась в отделке изысканной шляпы.
Она вышла из ландо и, повернувшись к своей служанке-негритянке, сказала:
— Ну, Салли, ты, видно, совсем не торопишься.
А Салли, которая в этот момент, нагнувшись, подбирала разбросанные по всему ландо пакетики и свертки — подарки крестнице своей госпожи — подняла голову.
— Иду, мэм, — поспешила сказать она, торопливо хватая букет белых роз и сверток.
Впопыхах она уронила коробку с шоколадным пирогом.
Миссис Макинтош рассмеялась:
— Ты, Салли, глупая, — сказала она, и в ее глубоком вибрирующем голосе прозвучали чарующие, насмешливые нотки. — Вылезай скорее, а остальные пакеты и подарки пусть возьмет Роб, — указала она рукой на своего грума.
— Слушаюсь, мэм, — ответил тот.
Но хозяйка никогда не была до конца довольна своими слугами, она всегда считала своим долгом растолковать им очень подробно, что им предстоит сделать.
— Будь добр, возьми пакеты, Роб, — уже другим тоном добавила она, поворачиваясь к груму и добавила, — пожалуйста.
Взгляд миссис Макинтош, обращенный к груму, был доверчивым, а улыбка просящей, почти томной.
— Пожалуйста, Роб, — повторила она, словно бы речь шла о величайшей любезности с его стороны.
Это была обычная манера изъясняться миссис Макинтош. Ей нравилось вносить в любые отношения, пусть даже это были отношения госпожи и ее раба, нотку дружеской откровенности.
Выбираясь в Савану, она так болтала с продавщицами галантерейных лавок об их возлюбленных, улыбалась слугам так, словно хотела сделать их своими друзьями, даже беседовала на философские темы с управляющим своего поместья.
Она раздавала конфеты мальчишкам-рассыльным, когда те приходили в ее дом в Саване, извещая, что готово очередное платье.
А особо миловидных мальчиков она даже награждала материнским поцелуем. По ее собственным словам, ей хотелось установить контакт с простыми людьми.
Конечно, мистер Макинтош далеко не всегда был доволен таким проявлением чувств со стороны своей жены. Но миссис Макинтош умела так улыбаться, что все возражения мужа тонули в нежности, которую он начинал испытывать к своей жене, только завидев ее улыбку.
Она любила заглянуть в души людей, выудить все тайны из сердец. Она старалась на всех, независимо, были ли это благородные люди, торговцы или же рабы, производить впечатление, всем нравиться и внушать к себе обожание с первого взгляда.
Правда, это не мешало миссис Макинтош устраивать скандалы продавцам, если не удавалось сразу же угодить ей, и осыпать бранью слуг, когда они недостаточно быстро являлись на ее зов. Она могла назвать мошенником и вором нерасторопного управляющего или же выставить за дверь рассыльного, доставляющего подарки от человека ей неприятного. В таком случае мальчишки-рассыльные уходили и без конфет, и без материнского поцелуя, и без чаевых.
— Пожалуйста, Роб, прихвати остальные коробки, — взгляд миссис Макинтош как бы добавлял, «сделай это ради меня».
Ее бледно-голубые глаза, выразительно поблескивали из-под длинных ресниц. Прямая линия нижних век подчеркивала плавный изгиб верхних.
Грум миссис Макинтош был очень молод и только недавно занял свое место. Он не выдержал такого взгляда своей госпожи, покраснел и потупил глаза.
Салли, бросив на произвол судьбы шоколадный пирог и другие угощения, вышла из ландо. Обеими руками она прижимала к груди свертки и цветы.
Посмотрев на свою служанку, такую маленькую по сравнению с букетом роз, миссис Макинтош улыбнулась.
— Ты, Салли, похожа на розовый куст, — нежно сказала миссис Макинтош, — дай я тебе помогу.
И она взяла у своей чернокожей служанки розы, оставив ей пару коробок и большую куклу, предназначенную для ее крестницы Скарлетт.
Роб распахнул ворота, и они все втроем пошли по кипарисовой аллее.
— Где же миссис О’Хара? — спросила миссис Макинтош, и в ее голосе звучали разочарование и затаенный упрек.
Очевидно, она ожидала, что ее встретят у самых ворот поместья и торжественно проведут по саду.
— Наверное, она занята детьми, мэм, — осторожно заметила Салли, бросая поверх пакета беспокойные взгляды на миссис Макинтош. — Когда маленькие дети в доме, очень трудно поступать так, как хочется, и от себя уже не зависишь, правда, мэм?
— И все же как жаль, — заметила миссис Макинтош, — что миссис О’Хара не встретила нас у ворот.
Но все-таки, миссис Макинтош поспешила назвать Эллин невнимательной и неблагодарной.
Дверь дома шумно распахнулась, и на крыльце появились Мамушка, Скарлетт, а за ними Эллин. Они заспешили навстречу своей гостье.
— Ради бога, извините меня, миссис Макинтош, — воскликнула Эллин, — но поймите, Скарлетт как раз расплакалась, и мне пришлось…
Но миссис Макинтош не дала ей договорить.
Мимолетная тень сбежала с ее лица и оно вновь засветилось радостью. Миссис Макинтош восторженно улыбнулась Эллин О’Хара. Узкие щелочки глаз засияли из-под прищуренных век, заискрились чарующей насмешливостью.
— Миссис О’Хара, посмотрите только на Салли, — произнесла она, кивая на свою служанку. — Нагрузилась пакетами так, что боится растерять их. А вот и несколько жалких цветков от меня, — она поднесла огромный букет роз к губам, поцеловала их и коснулась полураспустившимися бутонами щеки маленькой Скарлетт.
— А как поживает моя восхитительная крестница? — она взяла руку девочки и поцеловала ее.
Четырехлетняя Скарлетт смотрела на нее большими серьезными бесстрастными глазами, такими бесстрастными, что казалось, они полны глубокого осуждения, точно у ангела, смотрящего на грешника.
— Здравствуйте, миссис Макинтош, — произнесла она своим торжественным детским голоском.
— Милая крошка, — сказала миссис Макинтош и больше ни разу на нее не взглянула, ее мало интересовали дети. — А как вы, моя дорогая, как у вас идут дела? — обратилась она к Эллин и поцеловала ее в щеку.
— Благодарю вас, миссис Макинтош, хорошо. К сожалению, Джеральд не смог вас встретить, он уехал на дальние плантации, — как бы предупреждая вопрос миссис Макинтош, извинилась за своего мужа Эллин.
— А, у них, мужчин, всегда какие-то дела и никогда не хватает времени на жен, — улыбнулась миссис Макинтош.
Гостья, взяв Эллин за плечо и слегка отстранив от себя, некоторое мгновение рассматривала хозяйку Тары.
— Вы чудесно выглядите, моя дорогая, — заметила она, — хорошеете с каждым днем.
Миссис Макинтош сунула огромный букет белых роз в полусогнутую руку молодой матери. Другой же рукой Эллин О’Хара прижимала к себе Скарлетт.
— Вы, миссис О’Хара, просто Мадонна! — воскликнула миссис Макинтош и, поискав взглядом кого-нибудь, кто, мог оценить ее комплимент, обратилась к Мамушке. — Ну, можно ли представить себе что-нибудь более очаровательное!
Мамушка согласно закивала и улыбнулась, правда, не очень-то искренне. Она недолюбливала надменную и чопорную миссис Макинтош.
Она-то прекрасно знала цену ее комплиментам и ужимкам.
— Вы, миссис О’Хара, очаровательно молоды. Нет, невозможно было бы сказать, не зная вас, что вы мать троих детей, хозяйка такого огромного поместья. Это просто непростительно так молодо выглядеть.
Эллин О’Хара вспыхнула, смущенная слишком откровенными похвалами миссис Макинтош.
И не только излишняя скромность была причиной того, что ее щеки залились краской. Настойчивое восхищение чрезмерной юностью немного унижало Эллин О’Хара. Ведь ей хотелось выглядеть более представительной, ведь она прекрасно понимала, что ее юный вид обусловлен ее нарядом. Она в точности не знала, когда к ним приедет миссис Макинтош, и не надела подходящего платья.
Сейчас на Эллин было довольно простое платье в яркую полоску и к тому же ее волосы были уложены наспех. Если бы она только знала, что миссис Макинтош приедет именно сегодня, она бы сделала себе подобающую прическу, надела бы свою самую дорогую шляпку.
И Эллин с укором посмотрела на Мамушку, ведь это та сегодня с утра посоветовала надеть ей это довольно простое платье. И занимаясь младшими дочерьми Эллин, Мамушка не удосужилась ей сделать подобающую прическу.
Но тут Эллин вспомнила о существовании Скарлетт. Та сжала ей пальцы своей маленькой ладонью. Порывисто повернув голову, Эллин О’Хара поцеловала детскую бархатистую розовую щечку. Кожа была гладкая, нежная и прохладная, как лепесток.
Мысль о Скарлетт заставила ее вспомнить о Джеральде. Она представила, как он приедет домой с дальних плантаций уставшим, поцелует Скарлетт в щеку, точно так же, как поцеловала и она.
Миссис Макинтош любовалась тем, как женщина нежно целует свою дочь. Ей было необыкновенно приятно смотреть на них.
«Какие они очаровательные, — подумала она, — какие нежные и прелестные».
Она хоть и не любила детей, все же гордилась тем, что она — крестная мать Скарлетт. Ведь та была такой миленькой.
Единственное, от чего не могла отделаться миссис Макинтош, так это от неприязни к Джеральду О’Хара. И она радовалась, что того сейчас нет в доме. Ведь она, которая часами могла вести непринужденный светский разговор, терялась в присутствии этого неотесанного ирландца.
Джеральд одним своим неосторожным замечанием мог вогнать в краску любую женщину. И миссис Макинтош немного жалела Эллин за то, что та стала супругой Джеральда. Она понимала, что этот рискованный скоропалительный брак с Джеральдом О’Хара был вызван не любовью, а скорее всего другими, покрытыми для нее тайной причинами.
Прошло уже около пяти лет как Эллин и Джеральд женаты. Но даже, не смотря на это, миссис Макинтош не могла отделаться от чувства, что Эллин не повезло с мужем. Однако, все же она не забывала о своей роли крестницы и время от времени появлялась в Таре. Она была типичной крестной и часто любила повторять: «Нет больше удовольствия в мире, чем делать людям добро».
— Милая девочка, — сказала миссис Макинтош, наклоняясь и обнимая Скарлетт.
Она сразу же почувствовала себя глубоко растроганной. Прекрасное ощущение — обнимать ребенка, хоть и чужого. Нечто подобное миссис Макинтош испытывала в церкви, когда священник читал нагорную проповедь или притчу о неверной жене.
— Милая девочка, — голос миссис Макинтош, обычно такой звучный, слегка задрожал, и она еще крепче прижала к себе Скарлетт.
Но та недовольно уперлась кулачками в плечи крестной и высвободилась из ее объятий.
Когда миссис Макинтош и Эллин О’Хара уже сидели в гостиной, разговаривая о нарядах и видах на урожай, Скарлетт, наконец, занялась куклой. Она ее держала в руках и недовольно кривила рот.
— Ты только посмотри, Скарлетт, какая замечательная кукла, — сказала миссис Макинтош, заметив, что девочка не очень довольна подарком.
— Такая красивая! — принялась уговаривать старшую дочь Эллин.
На взволнованных лицах женщин было написано смущение. Кто же мог предвидеть, что Скарлетт не понравится кукла.
— Я хотела лошадку, — сказала девочка, абсолютно не смущаясь тем, что своим замечанием вгоняет в краску миссис Макинтош и мать.
А ведь миссис Макинтош собственноручно выбирала эту куклу во время своей последней поездки в Савану. Кукла была совсем особенная и сделана с большим вкусом. Черные волосы, а вместо глаз — кружочки белой кожи и черные ботиночные пуговицы.
— Посмотри, какая милая кукла, — пыталась уговорить Скарлетт Эллин.
Она взяла куклу на руки и принялась убаюкивать, как будто та была живой.
— Если ты, Скарлетт, не перестанешь капризничать и дуться, я отдам эту прекрасную куклу Сьюлен.
Скарлетт, заслышав угрозу, тут же взяла куклу к себе на руки. Но выражение ее лица ничуть не изменилось, она все так же продолжала кривить губы.
А миссис Макинтош решила продемонстрировать еще одно достоинство своего дорогого подарка.
— А если дернуть за этот шнурок, — сказала она, — то кукла заплачет.
Она приподняла складку кукольного платья и дернула за тонкий шелковый шнурок. Кукла протяжно всхлипнула.
Скарлетт не выпускала куклу из рук, но смотрела на свою крестную исподлобья.
— А я хотела лошадку, — настойчиво повторила девочка, — с настоящей гривой и хвостом, так, чтобы можно было заплетать ленты.
— В следующий раз, дорогая, — уже теряя терпение, сказала миссис Макинтош, — а теперь обними и крепко поцелуй свою куклу. Бедная, смотри какая она грустная! Кукла тоже недовольна, что ты пренебрегаешь ею.
У Скарлетт задрожали губы, лицо исказилось от горя. Она расплакалась.
— Я хочу лошадку. Почему вы, миссис Макинтош, не привезли ее мне? Ведь я говорила маме, — и Скарлетт осуждающе дернула руку Эллин.
— Бедная девочка, — сказала миссис Макинтош, — в следующий раз я обязательно привезу ей лошадку.
— Нет, нет, — взмолилась Эллин, — поверьте, дорогая, она уже любит свою куклу. Не понимаю, что это ей взбрело в голову? — и она вновь принялась уговаривать Скарлетт.
Та упрямо мотала головой, не соглашаясь с тем, что кукла куда лучше игрушечной лошадки.
— Бедная девочка, — повторила миссис Макинтош, — как я ее понимаю.
А Эллин вновь принялась извиняться за Скарлетт. Румянец заливал ей щеки, она даже немного сбивчиво говорила от волнения.
А миссис Макинтош в это время думала:
«Все-таки как плохо воспитана девочка, избалованная и пресыщенная. А ведь я так старательно выбирала куклу — настоящее произведение искусства. Наверное, все-таки, придется мне поговорить с мистером О’Хара ради Эллин и ради ее Скарлетт. Скорее всего, это влияние няни-негритянки, этой Мамушки, как они ее здесь называют. До чего невоспитанная и вульгарная особа! Я понимаю Эллин, ей не хотелось бы расставаться со служанкой, ведь та воспитывала ее с детства. Эллин еще настоящий ребенок, хотя и родила уже троих детей. Хоть мне и неприятен мистер О’Хара, нельзя отрицать, что он решительный человек и может быть, после того, как я поговорю с ним, он примет решение удалить эту ужасную Мамушку от Эллин. Хотя, конечно, Эллин очень обидчива. И как глупо, что она сама не понимает, что ей нужно. Да, наверное, придется поговорить с мистером О’Хара, и он спокойно объяснит все своей жене, когда они останутся вдвоем, поскольку говорить самой Эллин о том, что Мамушка плохо на нее влияет, бессмысленно».
А Эллин тем временем, уже отчаявшись уговорить Скарлетт, убедить ее в том, что кукла великолепна, пустилась на хитрость.
— Посмотри, какую великолепную книжку принесла тебе миссис Макинтош, — она поманила к себе девочку, показывая ей книжку с яркими картинками. — Посмотри, — и она начала соблазнительно перелистывать картинки так, чтобы Скарлетт видела рисунки.
— Не хочу смотреть! — ответила девочка, полная решимости.
Но в конце концов, она не смогла устоять перед картинками.
— Что это такое? — спросила она, все еще делая вид, что книга ничуть ее не интересует.
Тут в разговор, поняв хитрость Эллин, вступила миссис Макинтош.
— Хочешь, я почитаю тебе одно из прелестных стихотворений? — спросила она, платя добром за неблагодарность маленькой Скарлетт.
— Конечно же хочет! — воскликнула Эллин, с жаром, за которым скрывалась тревога, что Скарлетт вновь заупрямится и начнет говорить, что кукла и книжка абсолютно ее не интересуют.
— Пожалуйста, миссис Макинтош, почитайте.
Эллин пристально смотрела на Скарлетт, как бы умоляя ее взглядом, чтобы и та попросила крестную почитать. Но Скарлетт молчала.
— Может, тебе не интересно? — спросила миссис Макинтош.
Скарлетт промолчала и на это. Она ничего не ответила, но когда Эллин попыталась отдать книжку в руки миссис Макинтош, она оказала сопротивление.
— Моя книга! — проговорила она голосом, полным возмущения.
— Тихо, тихо, — сказала Эллин и погладила Скарлетт по головке. — Дай книжку, миссис Макинтош тебе почитает.
Скарлетт неохотно выпустила книжку из рук.
— Так, что же мы будем читать? — спросила миссис Макинтош, перелистывая страницы книжки.
Ее пальцы дрожали от волнения, она никак не ожидала такой реакции Скарлетт на свои подарки. Ведь она-то была уверена, что девочка будет радостно перебирать все привезенное, будет благодарить, восхищаться, а этого не произошло.
— Может, это? — робко предложила Эллин и показала на небольшое стихотворение, под которым была изображена девочка в шикарном бальном платье.
— Нет, — твердо сказала девочка.
Но тут миссис Макинтош нашлась.
— Мне как-то говорила твоя мама, что ты очень любишь кошек.
Скарлетт немного настороженно и с сомнением посмотрела на миссис Макинтош. Она никак не могла себе представить, что ее мать могла выдать ее тайну крестной.
— Я думаю, — сказала миссис Макинтош, — будет лучше всего почитать стихотворение «Киса и сыч».
— Да, — подхватила Эллин, — мне кажется, лучше всего начать с «Кисы и сыча», это будет понятнее Скарлетт.
Миссис Макинтош было засомневалась, но Эллин вновь принялась упрашивать свою старшую дочь.
— Ты ведь хочешь послушать про кису, верно, моя родная?
Скарлетт кивнула матери без всякого восторга.
— Милая крошка, — сказала миссис Макинтош, — сейчас ты услышишь про свою кису, мне ведь тоже нравятся эти забавные зверьки и нравится это стихотворение.
Скарлетт с сомнением смотрела на свою крестную. Она и сама ей напоминала кошку.
А миссис Макинтош отыскала нужную страницу и объявила:
— Киса и сыч.
Миссис Макинтош, еще до своего замужества, когда жила в Саване, изучала искусство декламации под руководством лучших репетиторов и очень любила выступать на благотворительных вечерах.
Пока она переходила от названия к самому стихотворению, Скарлетт не удержалась и спросила у матери:
— А что такое сыч?
После того, как ее прервали, миссис Макинтош стала молча репетировать. Она читала, лишь шевеля губами, беззвучно проговаривая стихотворение, ожидая, когда Эллин объяснит своей несмышленой дочери, что же такое сыч, ведь сама миссис Макинтош толком бы не смогла этого сказать.
— Сыч — это такая большая забавная птица, — ответила Эллин и одной рукой обняла дочь, она надеялась, что так ей удастся заставить ее лучше себя вести.
Больше сказать о сыче Эллин не могла. Ведь она, женщина, выросшая в городе, слабо себе представляла, что это за птица.
— А они кусаются? — спросила Скарлетт.
— Только тогда, когда люди их дразнят.
— А зачем люди их дразнят?
— Тише! — не выдержала, наконец-то, Эллин, — теперь ты должна слушать, а миссис Макинтош прочитает тебе чудесную сказку про сыча и кису.
Таким образом, переложив всю ответственность за поведение Скарлетт на ее крестную, Эллин тоже подперла щеку кулаком и приготовилась слушать.
А миссис Макинтош, наконец-то, изучила стихотворение полностью.
— До чего очаровательно! — сказала она, ни к кому не обращаясь, ее язык и губы улыбались. — Право же, здесь столько поэзии, хотя это и чистейшая чепуха. Но, в конце концов, милая, что такое поэзия, как не чепуха, божественная чепуха?
Эллин кивком выразила свое согласие. Ей не терпелось, чтобы миссис Макинтош скорее начала читать стихотворение и тогда, может быть, Скарлетт перестанет вырываться из ее объятий.
— Что ж, начинать? — переспросила крестная.
— Да, — поспешила с ответом Эллин, не переставая поглаживать шелковистые волосы девочки.
Скарлетт немного затихла.
И тогда миссис Макинтош начала:
Отправились по морю киска и сыч,
Усевшись в челнок голубой
Сундук с пирогами и узел с деньгами
Они захватили с собой…
Миссис Макинтош делала между словами короткие паузы, а потом вновь принималась читать с воодушевлением. Ее звучный голос взлетал и сразу же переходил на низкие ноты.
— А что такое «челнок»? — вставила Скарлетт.
Элин сильнее прижала ее руку к головке, словно бы желая притушить разгорающееся детское любопытство.
— Тише, тише, — зашептала она на ухо девочке.
А миссис Макинтош ничего не оставалось, как не обращая внимания на вопросы Скарлетт, после небольшой драматической паузы декламировать вторую строфу:
И сыч под гитару, в мерцании звезд
Запел про сердечный недуг…
В глубоком голосе миссис Макинтош, который трепетал, слышались отзвуки сладострастной тропической ночи, а Скарлетт в это время успела вставить следующий вопрос:
— Мама, что такое «сердечный недуг»?
— Тише, тише, Скарлетт, — Эллин почти физически ощущала, как любопытство дочери словно просачивается между ее пальцев.
Но миссис Макинтош была выше этих немного нетактичных вопросов Скарлетт. Она решила вести себя с достоинством и поэтому сверкнула своими украшениями, приложила утонченную белую руку к сердцу и закатила глаза к воображаемым звездам.
Прелестные глазки, невиданный хвост,
О как ты прекрасна, мой друг!..
Ее голос перешел с высоких нот на низкие.
— Мама, — попыталась снова вырваться Скарлетт, — разве сычи любят кошек?
— Не надо разговаривать, Скарлетт, помолчи, — шептала Эллин, уже теряя терпение.
— Мама, но ведь ты же говорила мне, что кошки едят птиц, я даже сама видела, как Кэтти съела воробья.
— Скарлетт, это совсем другие кошки, в стихотворениях кошки одни, а в жизни другие.
— Мама, но ты ведь сама мне так говорила, я сама видела…
Миссис Макинтош, чтобы прервать этот спор, начала декламировать третью строфу.
А киска сказала: ах, я это знаю
Как пеньки приятно в пути
Поженимся, милый, ждать больше нет силы,
Но где нам кольцо найти?..
Миссис Макинтош ожесточенно жестикулировала, показывая все переживания бедной киски, вызванные предложением сыча.
Скарлетт, склонив голову набок, смотрела на свою крестную, как на сумасшедшую.
А та продолжала декламировать:
Они плыли вперед ровно день и год
И под вечер, в глухом лесу, в чужедальнем краю…
Скарлетт не выдержала.
— Мама, а что такое «чужедальний»?
Ведь в этом стихотворении было столько незнакомых для нее слов.
Миссис Макинтош слегка повысила голос, чтобы заглушить вопросы Скарлетт, и продолжала декламировать. Она хотела прочитать стихотворение так, чтобы показать свое превосходство над Эллин. А Скарлетт не давала ей читать спокойно, все время сбивала какими-то глупыми вопросами.
И под вечер в глухом лесу, в чужедальнем краю
Увидали свинью с огромным…
Скарлетт тут же перебила миссис Макинтош.
— Но мама…
Крестная повысила голос.
— С огромным… — и она рукой описала в воздухе сверкающий круг.
— Мама! — от нетерпения Скарлетт пришла прямо-таки в ярость, она трясла Эллин за руку, — мама, почему же ты мне не объясняешь, что такое «в чужедальнем»?
— Ты должна подождать, — Эллин приложила палец к губам, — тише, тише, ты ведешь себя неприлично.
Как ей хотелось, чтобы ее дочь была послушным, воспитанным ребенком!
«Что может подумать миссис Макинтош? Ведь потом она всем расскажет, какая невоспитанная девочка растет в семье О’Хара».
И Эллин уже представляла, с каким удовольствием миссис Макинтош будет говорить о том, что ее муж Джеральд совсем неотесанный ирландский мужик и что он сумел своим влиянием испортить ребенка.
А миссис Макинтош, сделав над собой огромное усилие, продолжала:
… с огромным кольцом в носу.
Эллин, поняв, что Скарлетт не отвяжется от нее, ведь та все сильнее и сильнее дергала ее за руку, принялась объяснять шепотом:
— Чужедальний — это значит чужой и далекий, — шептала она на ухо Скарлетт.
И с трепетом тайным сыч молвил:
Продай нам колечко! Извольте, продам…
Через несколько дней их венчал воробей,
Что летел по долам и горам…
Миссис Макинтош читала с таким чувством, что благодаря мечтательным ноткам в ее голосе, «по долам и горам» прозвучало, как что-то волшебное, голубое и романтическое:
… что летал по долам и горам
Потом был обед из мятных конфет
А на сладкое фунт ветчины.
И в интимном…
Скарлетт вновь не выдержала:
— Мама, а что такое «в интимном»?
— Тише! — Эллин уже закрывала ей рот ладонью.
А Скарлетт крутила головкой из стороны в сторону и все выпытывала:
— Что такое «в интимном»?
А миссис Макинтош, не обращая на нее внимания, продолжала:
… кругу на морском берегу…
— Но почему ты все время говоришь мне тише и тише? — закричала Скарлетт, она так разозлилась, что начала стучать кулачками по коленям матери.
И в этот раз поведение ребенка было настолько скандальным, что миссис Макинтош, несмотря на свою светскую выдержку, вынуждена была хоть как-то отреагировать. Она, правда, ограничилась тем, что нахмурилась и поднесла палец к губам, как бы давая понять Скарлетт, что она ведет себя не совсем прилично.
Это подействовало, ведь все-таки девочка боялась посторонних.
И миссис Макинтош в более спокойной обстановке смогла продолжить:
… на морском берегу
Все плясали при свете луны…
Она произносила последние слова медленно, и ее поднятая рука усталой птицей опустилась на колени, когда она протяжно произносила «луны».
Но на Скарлетт это абсолютно не подействовало, наоборот, ей показалось, что миссис Макинтош смеется над ней. И она закричала так пронзительно, что последние слова стихотворения потонули в ее крике.
Миссис Макинтош после этого решила долго не задерживаться в доме Джеральда О’Хара, хотя Эллин и уговаривала ее остаться к обеду.
Последней каплей, переполнившей терпение крестной, были слова Скарлетт о том, что Мамушка рассказывает сказки лучше нее, да и сказки у нее куда интереснее и длиннее.
Светская женщина была крайне уязвлена и шокирована таким безапелляционным заявлением четырехлетней девочки. Она хотела как-то замять неловкость, но слов у нее не находилось.
И пока миссис Макинтош раздумывала, что бы такое сказать, Скарлетт громогласно заявила:
— Мамушка, когда рассказывает мне сказки, даже не смотрит в книжку. Она закрывает глаза, гладит меня по голове и рассказывает, и мне все понятно, мне никого ни о чем не нужно спрашивать. А если я чего и не понимаю, то Мамушка мне сразу все объясняет.
Миссис Макинтош приказала своей служанке Салли отыскать грума и готовить экипаж к отъезду.
Пока крестная следила в окно за тем, как грум готовит экипаж к отъезду, Эллин немного извиняющимся тоном обратилась к своей соседке:
— Извините, дорогая, что так получилось. Но я сама не знаю, что временами находит на Скарлетт. Обычно она очень послушная и милая.
— Да, я успела это заметить, — холодно ответила миссис Макинтош и все-таки не удержалась, чтобы добавить: — По моему, милая, вам стоит поменять ей воспитательницу.
Эллин вспыхнула. Она понимала, что лучше воспитательницы, чем Мамушка, ей не найти. Но в то же время, попадая в общество, она стеснялась своей ужасно толстой и неповоротливой служанки, стеснялась ее громогласного голоса и безаппеляционных заявлений. Ведь Мамушка никогда не стеснялась в выражениях и говорила всегда то, что думает, а это не всегда приходилось по вкусу слушателям.
— По-моему, ваша дочь, дорогая, страшно избалована, — произнесла миссис Макинтош.
Правда, это обвинение носило очень абстрактный характер, но Эллин сейчас же принялась извиняться за то, что по ее мнению было конкретным проступком Скарлетт.
— Конечно, миссис Макинтош, — говорила она, — но мне кажется, в этом стихотворении и в самом деле много непонятных ребенку слов.
Миссис Макинтош была раздосадована вдвойне.
— В стихотворении? — говорила она, как бы не представляя, о чем идет речь. — О, я уже и забыла о том, что читала Скарлетт. По-моему, она не очень-то прилично вела себя, пока я читала. Конечно, может, в другое время она ведет себя и хуже…
Эллин виновато покраснела.
— Нет, в общем-то она послушная девочка…
— А вот мне показалось, что она бог знает сколько раз меня прерывала.
Эллин еще больше покраснела и больше не пробовала защищать свою дочь.
А миссис Макинтош, несколько смягчившись, рассмеялась.
— Дорогая, чего можно ожидать от такой малышки? Подрастет, и ее характер изменится, она станет более воспитанной, а потом, если вы отдадите ее в хороший пансион, ее манеры станут вполне светскими, такими же, как у вас.
И Эллин счастливо улыбнулась. Ведь она поняла: миссис Макинтош не держит зла на ее дочь. Ведь Скарлетт в самом деле вела себя не очень хорошо и могла вывести из терпения кого угодно.
— Миссис О’Хара, — обратилась миссис Макинтош к своей соседке, — я была бы рада видеть вас в своем доме, но вы такая домоседка… А может, муж не пускает вас в люди?
— Да нет, что вы, — смутилась Эллин, — Джеральд, наоборот, всегда настаивает, чтобы я ехала с ним, когда он отправляется к соседям. Но у меня маленькие дети, и вы должны, по-моему, прекрасно понять меня…
— Да, — немного поджала губы миссис Макинтош.
Ей хотелось сказать, что на такую воспитательницу, как Мамушка, детей оставлять небезопасно, но она не решилась сделать Эллин больно. Ведь она прекрасно понимала, что Мамушка воспитала Эллин с самых пеленок и поэтому та испытывает к ней почти такие же чувства, как и к родной матери.
Уже стоя на крыльце и прощаясь с хозяйкой дома, миссис Макинтош подчеркнуто вежливо произнесла:
— Передайте, дорогая, большой привет мистеру О’Хара и мои сожаления по поводу того, что я не застала его дома. Ведь мне так хотелось видеть его и поговорить с ним.
Эллин прекрасно понимала, что миссис Макинтош отдает дань светским приличиям, поблагодарила ее и вежливо предложила своей соседке приезжать в Тару в любое время, когда ей будет удобно, ведь она всегда будет здесь желанной гостьей.
Женщины поцеловались на прощанье, и миссис Макинтош уселась в свое отливающее черным лаком ландо.
Она махнула рукой на прощанье и пристально посмотрела в глаза Скарлетт. Но та не отвела своего взгляда. Маленькая девочка была упрямой и первой отвела взгляд в сторону миссис Макинтош.
«Нет, решительно нужно будет поговорить с мистером О’Хара», — решила она.
Кучер взмахнул кнутом, и лошади тронулись, унося миссис Макинтош к ее поместью.
— Мама, — дернула за руку Эллин Скарлетт.
— Что, моя дорогая?
— А почему у нас нет такого большого экипажа? Такого черного-черного и блестящего?
— Но у нас, Скарлетт, есть другой экипаж, тоже очень хороший. Мы же с тобой на нем катались.
— А я хочу, чтобы у нас был черный-черный и блестящий.
— А это, Скарлетт, ты скажи отцу.
— И он купит нам такой экипаж?
— Может быть.
— И мы тогда поедем в чужедальние края?
— А ты хочешь побывать в чужедальних краях?
— Нет, не хочу.
— Так значит, такой экипаж нам не нужен, — сказала Эллин.
Скарлетт пожала плечами, но тут же детское любопытство переключилось совсем на другое. Внимание Скарлетт привлек индюк, который чудом смог перебраться за изгородь с тыльной стороны дома и сейчас разгуливал по клумбе.
— Мама, смотри, индюк, — сказала Скарлетт, указывая рукой на пеструю большую птицу.
Эллин тут же поискала взглядом мальчишку-негритенка, в обязанность которого вменялось отгонять домашнюю птицу от изгороди полотенцем. И она увидела мальчонку, который совершенно забыв о своих обязанностях, гонялся со своим полотенцем за огромной размером с женские ладони, бабочкой, которая порхала с одного цветка на другой.
Глава 2
После ужина Эллин позвала к себе в спальню служанку. Мамушка вошла и замерла у двери.
Эллин сидела перед зеркалом и вытаскивала шпильки из волос.
— Может, помочь? — спросила Мамушка, сделав шаг.
— Погодин, я хочу с тобой немного поговорить о Скарлетт.
Мамушка, как бы понимая, о чем пойдет разговор, участливо покачала головой.
— Понимаешь, дорогая, она ведет себя очень плохо. Вот сегодня обидела свою крестную, миссис Макинтош.
— Ну и правильно сделала, — сразу же сказала Мамушка. — Она такая надменная и чопорная, просто невыносимо.
— Мамушка, замолчи, — одернула служанку Эллин, — ты не должна так говорить о наших соседях, тем более, миссис Макинтош очень достойная женщина.
— Знаю-знаю, какая она достойная. Это только на людях она хочет казаться такой, на самом деле она плохая женщина и совсем не леди.
— Мамушка, ты в этом ничего не понимаешь.
— Это я-то ничего не понимаю? — возмутилась служанка. — Да я за свою жизнь видела столько воспитанных и хороших женщин… И все они были совсем не такие, как эта надменная миссис Макинтош.
— Мамушка, перестань, ведь я хочу поговорить с тобой совершенно о другом, я хочу поговорить о Скарлетт.
— А что Скарлетт? — на лице служанки появилась озабоченность.
Ведь Скарлетт была ее любимой воспитанницей, ей она отдавала все свободное время.
— Понимаешь, дорогая, она совсем неуправляемая, перебивает взрослых, задает свои глупые вопросы.
— Конечно же задает! — возмутилась Мамушка. — Ей все интересно, ведь девочка еще много чего не знает. Ведь и ты, Эллин, была такой же, — сказала Мамушка.
Эллин, услышав о себе, улыбнулась.
— Неужели? Неужели и я так же переспрашивала, уточняла?
— Конечно, разве ты забыла, как по вечерам расспрашивала меня о всякой всячине? Я порой даже не знала, что тебе ответить.
Эллин немного смутилась.
— Но все равно, Мамушка, поверь, девочку надо воспитывать строже.
— Совсем ни к чему воспитывать ее строже. Со временем она станет очень хорошей девушкой, очень умной и воспитанной, такой вот, как и вы, господа.
— Нет, Мамушка, боюсь, такой как я она не станет, больно уж она вспыльчива и самолюбива. Вечно пристает со своими расспросами, перебивает взрослых, даже отцу не дает слова сказать.
— Ничего страшного, — сказала Мамушка, — мистер О’Хара любит свою дочь, и она любит отца. Так что ничего страшного я в этом не вижу.
— И все-таки, Мамушка, я хочу, чтобы ты с девочкой была немного построже, иначе она совсем отобьется от рук.
— Но ведь ты же не отбилась, — вновь вставила Мамушка, глядя на свою хозяйку.
— Что ты все вспоминаешь меня. Я совсем другой человек, а девочка на меня не очень-то и похожа.
— Да, — сказала Мамушка, — она вылитый мистер О’Хара. Такая же нетерпеливая и своенравная.
— А девушка, как ты понимаешь, Мамушка, не должна быть такой, она должна быть покладистой, мягкой, вдумчивой и очень спокойной, тогда она найдет себе хорошего жениха. И будет счастлива в жизни.
— Скарлетт и так будет счастлива.
— Я вижу, Мамушка, что ты остаешься при своем мнении, но все равно, я прошу тебя относиться к девочке построже, одергивать ее, не жалеть. И если что, рассказывай мне, а я буду разбираться с ней сама.
— Да не надо с ней разбираться. Она хороший, послушный ребенок.
— Хорошо, Мамушка, можешь идти и пригласи мою горничную. Я буду раздеваться.
— Спокойной ночи, Эллин, — сказала Мамушка, прикрыв за собой дверь.
Она тут же прошла в спальню к Скарлетт. Та сидела в постели, обложившись большими подушками. Рядом с ней лежала большая кукла, привезенная крестной.
Но на игрушку Скарлетт не обращала внимания.
Как только открылась дверь, и служанка переступила порог, девочка тут же обратилась к ней:
— Где ты так долго ходила, Мамушка? Я уже жду, жду тебя, все глаза проглядела, чуть не уснула.
— Ну вот я и пришла, моя маленькая, — сказала Мамушка, улыбнулась и села на кровать рядом с ребенком.
— А где ты была, Мамушка? — поинтересовалась девочка.
— Разговаривала с мамой.
— О чем ты с ней разговаривала?
— О тебе, — строгим голосом сказала Мамушка, — знаешь, дорогая, мне кажется, что ты себя плохо ведешь.
— Почему плохо?
— Мама говорила, что ты сегодня целый день ее не слушалась, задавала слишком много вопросов, не давала миссис Макинтош слова промолвить.
— Я давала, Мамушка, только она читала какие-то стихотворения, а мне это совсем не интересно.
— Ну и что, что не интересно. Воспитанная девочка должна слушать, когда разговаривают взрослые, и не мешать их разговорам.
— А она говорила какие-то непонятные слова и очень громко, почти кричала. А я не люблю, когда кто-нибудь кричит.
— Все равно, Скарлетт, ты должна была молчать.
— Не хочу молчать и не буду.
— Ах, ты не будешь слушаться?
— Не буду, — упрямо ответила девочка.
— Тогда я больше не буду рассказывать тебе сказки.
Скарлетт задумалась, на ее маленьком миловидном лице появилась озабоченность. Но она не хотела так легко уступить Мамушке.
— Тогда… тогда я не буду с тобой дружить.
— Это еще почему? — возмутилась служанка, пряча улыбку, которая появилась на ее широком лице.
— Потому что, Мамушка, ты меня совсем не любишь.
— Я тебя не люблю? — воскликнула негритянка. А кто же тогда тебя любит, скажи?
Скарлетт задумалась и потерла указательным пальцем висок. Она скопировала движение Джеральда О’Хара, когда тот пытался решить какой-нибудь сложный вопрос.
— Меня любит папа.
— Конечно, любит. Но и я тебя люблю.
— А ты меня не любишь. Ты со мной ссоришься! — воскликнула Скарлетт и засмеялась.
Мамушка тоже улыбнулась в ответ.
— Я тебя очень люблю, моя маленькая. Но все равно ты должна себя вести как очень примерная девочка. Я хочу, чтобы все соседи тебе завидовали и восхищались, чтобы все говорили, вот какая хорошая Скарлетт. Вот какая она умная и красивая.
— А я и так умная и красивая. И все меня любят.
— Нет, не все, Скарлетт, тебя любят. Вот например, миссис Макинтош.
— Она сама плохая, плохая, плохая… — громко затараторила Скарлетт, стуча розовым кулачком по подушке.
— Но ведь она привезла тебе подарки. А если не любила, то приехала бы с пустыми руками.
— А мне не нужны ее подарки. И эта кукла мне совсем не нужна.
И Скарлетт столкнула куклу со своей кровати.
Мамушка огорченно покачала головой.
— Видишь, Скарлетт, как плохо ты себя сегодня ведешь. Поэтому, сказку тебе сегодня рассказывать не буду.
— Ну, Мамушка, Мамушка, — на глазах девочки выступили слезы.
Настроение ребенка менялось каждую секунду. И Мамушка это прекрасно знала, она поняла, что сейчас Скарлетт может расплакаться, а утешить ее будет очень и очень непросто.
— Не расстраивайся, маленькая, конечно же, я расскажу тебе сказку. Только пообещай мне, как только я расскажу тебе сказку, ты закроешь глазки и уснешь.
— Хорошо, — согласилась Скарлетт, удобнее усаживаясь среди подушек.
— Нет, дорогая, ты должна лечь, положить ладошки под голову, и я буду рассказывать.
— Хорошо, — послушно повторила девочка и легла так, как сказала Мамушка, — рассказывай скорее, я же жду. А то вдруг я усну и ничего не услышу.
— Если ты уснешь, а это будет просто замечательно, я доскажу тебе сказку завтра.
— Как завтра? Ты еще не начала мне рассказывать.
— Сейчас-сейчас, начинаю. Видишь, во дворе уже темно?
— Да, — Скарлетт взглянула в окно, за которым плыли голубоватые сумерки. — А какую сказку ты мне расскажешь, Мамушка? Страшную или хорошую?
— Не знаю, — Мамушка пожала плечами. — Какую вспомню, такую и расскажу.
— Быстрее вспоминай.
Мамушка поудобнее устроилась рядом с девочкой, положила свою тяжелую ладонь на ее маленькое плечо и нежно погладила.
— Закрывай глазки, я начинаю.
— Закрываю, — кивнула головкой Скарлетт.
— Я расскажу тебе сказку про людоедов. Это хорошая сказка.
— Про людоедов? — воскликнула девочка. — А кто это такие?
— О, малышка, это очень страшные существа. У нас они не живут, они живут далеко-далеко…
— Где далеко? В чужедальних краях?
Мамушка изумленно посмотрела на девочку.
— Да-да, моя золотая, в чужедальних краях. Очень и очень далеко от Тары.
— Рассказывай, — требовательно попросила Скарлетт.
— Так, слушай…
«Однажды отправились людоеды на охоту и зашли очень далеко, в незнакомые края. Увидели они мальчиков, которые пасли скот, а мальчики не заметили людоедов, потому что на поле был сильный туман, такой густой, как белый дым от костров».
— Помнишь, какие костры жгут у нас на полях? От них поднимается ввысь такой густой белый дым, помнишь?
— Да, — робко промолвила Скарлетт, явно увлеченная началом сказки.
«Людоеды подкрались, взяли одного барана и пошли назад. Дома у этих людоедов жила девушка, которую они утащили раньше…»
— А что значит украли? — спросила Скарлетт и приподняла голову от подушки.
— Украли — значит взяли не свое и без спросу. Например, это платьице твое? — Мамушка указала рукой на платье Скарлетт.
— Да, мое, — ответила девочка.
— Вот, если я, когда ты спишь, тихо войду и возьму это платье…
— Как это? Оно мое, зачем ты его возьмешь?
— Ну просто, возьму и унесу, вот это и будет означать украсть твое платье.
— А-а, понятно. Это когда кошка крадет у собак еду. Да?
— Вот, правильно, молодец. Слушай дальше.
«Стали людоеды опять собираться на охоту. Девушке настрого приказали барана не жарить без них.
— Не жарь барана. А то, почуяв запах мяса, придут другие людоеды и утащат тебя.
Девушка испугалась.
А людоеды снова ушли очень далеко».
— В чужедальние края? — вновь спросила Скарлетт.
— Да, в чужедальние края…
«А девушка, оставшись одна, проголодалась. Пришло время обедать. Взяла девушка кусок мяса, зажарила его и поела. Почуяли запах мяса другие людоеды, зафыркали и сказали: — Ум, ум, ум, откуда этот вкусный запах? И по запаху пошли отыскивать место, где жарится мясо. Долго искали его.
А наша девушка вместе с людоедами жила в скале с двумя расщелинами, которые открывались и закрывались по слову владельцев скалы.
Подошли другие людоеды к этой скале, один из них сказал:
— Скала Тунжамбиле, откройся.
Но девушка услышала чужой голос, поняла, что это другие людоеды и прокричала:
— Прочь! Прочь! Пусть уходит отсюда длинноволосый людоед. Не он хозяин скалы…»
— Мамушка, а людоеды страшные? — шепотом спросила Скарлетт.
— О-о, очень страшные.
— И большие?
— Да, такие большие-большие.
— Больше тебя, Мамушка?
От такого вопроса Мамушка задумалась, как бы прикидывая, какие же на самом деле эти людоеды.
— Да, Скарлетт, они больше меня.
— Они, наверное, такие большие, как Порк?
— Нет, Скарлетт. Они еще больше Порка.
— Мамушка, я боюсь людоедов, они могут забраться в мое окно.
Девочка испуганно оглянулась на окно в своей спальне.
— Не бойся, девочка моя, я же тебе сказала, что у нас людоеды не живут.
— Тогда, ладно. Рассказывай дальше.
«Людоеды поняли, что так просто пробраться им в дом, где спряталась девушка, нельзя. Тогда один изменил свой голос…»
— Как изменил? — тут же последовал вопрос.
«Прижег себе язык, пришел к скале и заговорил тонким-тонким голосом, похожим на голос хозяина:
— Скала Тунжамбиле, откройся. Дай мне войти.
Скала и открылась. Людоеды вошли и съели мясо барана.
Испугалась девушка, задрожала от страха, а людоеды говорят ей:
— Мы пойдем на охоту, а ты оставайся здесь и жди нас.
Ушли и эти людоеды охотиться. Подумала девушка, подумала — вернутся людоеды и, наверняка, съедят ее. Лучше ей убежать. Взяла она горшок, насыпала в него кукурузы и ушла.
Вернулись людоеды и один из них говорит:
— Скала Тунжамбиле, откройся.
Но ответа не последовало, и скала не открылась. Снова приказал людоед открыться — и снова молчание. Поняли людоеды, что девушка убежала. Отправились они за ней в погоню. Долго они брели, вышли на дорогу и увидели рассыпанную кукурузу».
— А это была та кукуруза, которую взяла с собой девушка? — спросила Скарлетт.
— Да, наверное, та. Слушай дальше. Дальше самое интересное.
— Рассказывай, Мамушка, рассказывай.
«Стали людоеды подбирать кукурузу и есть ее. Потому что кукуруза — это любимое кушанье всех людоедов.
Девушка нарочно разбросала ее, она знала, когда людоеды за ней погонятся, увидят кукурузу, будут собирать ее, а она сумеет убежать от них подальше.
Так и случилось. Пока людоеды собирали кукурузу, девушка быстро бежала вперед. Когда людоеды съели всю разбросанную кукурузу, опять пошли в погоню за девушкой.
Та разбросала оставшуюся кукурузу и опять побежала вперед. Но вскоре девушка так устала, что уже не могла идти. Увидала она огромное дерево, влезла на него и спряталась в ветвях.
Пришли людоеды к дереву, они тоже устали и решили отдохнуть под деревом. Но случилось так, что людоеды подняли голову и увидали девушку. Обрадовались они, схватили свои топоры и давай рубить дерево.
Дерево уже готово было упасть — оно сильно закачалось, но стояло. Людоеды еще рубили дерево, оно качалось, но не упало и на этот раз. И в третий раз случилось также.
А в это время брат девушки увидел во сне, что сестру его преследуют людоеды. Быстренько отправился он в то место, где приснилось ему, и увидал толпу людоедов, которые рубят дерево.
— Что вы делаете, друзья? — спросил брат людоедов.
А те отвечают:
— Помоги нам, добрый человек. Там на дереве дочь наша.
Посмотрел юноша наверх и увидал свою сестру. Забрался он на дерево и вместе с сестрой полез еще выше.
И увидали они на самом верху дерева прекрасную страну. Вошли в эту невиданную страну, ходили по ней, рассматривали все. Нашли дом, большой и прекрасный…»
— Какой большой, Мамушка, как наш?
— Ну что ты, такой большой… как Тара.
— О-о, — протянула девочка, — понятно.
Скарлетт подперла розовую щеку кулачком и принялась внимательно слушать дальше. По ее лицу было видно, что сказка так захватила ее, что она не в силах оторваться от Мамушки.
«Дом был зеленый, пол в доме был чистый. Долго брат с сестрою гуляли по чудесной стране. Далеко внизу они видели землю, но спуститься вниз они боялись…».
— Они боялись потому, что там внизу были людоеды, — вставила Скарлетт.
— Да, конечно, тем более что «…людоеды очень сильно проголодались, кукурузы-то больше не было.
А юноша и девушка нашли в прекрасной стране быка и погнали его к зеленому дому. Зарезали быка, содрали с него шкуру, расстелили сушить на солнце. Потом разожгли в доме огонь и стали жарить мясо.
А людоеды на земле почуяли вкусный запах, стали крутиться, осматриваться, где мясом пахнет, но внизу ничего не было. Глянули они наверх и увидали дом.
А в это время юноша говорит своей сестре:
— Вон людоед, который похож на того, что преследовал тебя на земле.
— А давай поднимем его сюда, — предложила девушка. У тебя же есть копье, чего нам его бояться. Один людоед нас не съест, побоится твоего копья.
Брат спрашивает:
— Чем же мы его поднимем?
— Я не знаю, — задумалась девушка. — О, давай разрежем на тонкие полоски шкуру быка, сделаем веревку и поднимем людоеда.
Разрезал юноша шкуру, связал веревку, сбросил один конец на землю и крикнул:
— Эй, людоед, хватайся за веревку и лезь сюда.
— Я оборвусь и упаду, — сказал людоед, — очень тонкая твоя веревка».
— Конечно, конечно, — заметила Скарлетт, — ведь людоед больше тебя, Мамушка, больше Порка. Как же он по тонкой веревке полезет?
«А парень с девушкой уверяют людоеда:
— Не бойся, веревка хоть и тонкая, но очень крепкая, влезай поскорее.
Полез людоед по веревке. А брат говорит сестре:
— Отпусти веревку. Пусть он упадет вниз.
— Нет, — сказала сестра, — мы поднимем его сюда и будем мучить, как он нас мучил на земле.
Но брат сказал:
— Так мы его опять поднимем.
Сестра согласилась.
Отпустил юноша веревку, Упал людоед и закричал:
— Ой-е-ей, отец мой! Я умираю. Вы же сказали, что будете держать меня крепко, а сами отпустили. Я разбил себе зад».
Скарлетт радостно захохотала и захлопала в ладоши.
— Молодец, молодец, Мамушка, так его.
— Подожди, Скарлетт, слушай дальше.
«Говорит юноша людоеду:
— Мы не нарочно, она случайно выскользнула у нас из рук. Сейчас мы подвяжем здесь другую веревку и бросим тебе конец. Держи!
Схватил людоед веревку, полез опять наверх. Взобрался. Повели брат с сестрою его к зеленому дому, где жарилось мясо. Поели они мяса, а людоеду не дали, а людоед уж слюной исходил от голода. Доели они мясо…»
— Молодцы, — воскликнула Скарлетт, — незачем его кормить.
«Наступила ночь. Все легли спать. Людоед лег у очага, а брат с сестрой в глубине дома. А сырое мясо лежало у входа. Ночью людоед встал, подкрался к мясу, схватил желудок быка. Проснулась сестра, стала будить своего брата:
— Вставай скорее, людоед схватил наше мясо.
Вскочил брат и крикнул:
— Положи желудок быка на место. Кто тебе разрешил?
— А людоед отвечает:
— О, повелитель, я думал, ты его выбросил.
— Положи на место, — повторил юноша, — а не то я проткну тебя копьем.
Бросил людоед и лег голодный спать.
Все уснули.
Так прошло много дней. Брат с сестрой ели мясо, а людоеду ничего не давали, даже кости они бросали вниз.
Не выдержал людоед и умер от голода. Увидел это брат и сбросил людоеда вниз.
Прошло много дней и однажды девушка сказала брату:
— Пойдем поищем нашу сестру. Мне мама говорила, что у нас есть старшая сестра, она замужем. Пойдем, поищем ее.
— А не нападут на нас людоеды там, на земле, когда мы спустимся? — спросил брат.
— Нет, — ответила девушка, — раз мы здесь жили так долго, людоеды, наверное, ушли от дерева в поисках еды.
Взяли они остатки веревки, размочили ее в воде, чтобы она стала мягкой. Потом привязали веревку и стали спускаться по ней. Добрались до земли.
Там они увидели кости сброшенного людоеда, прошли по ним и пошли искать свою старшую сестру.
Долго искали, умерла одна луна, вышла другая. Вот при второй луне они и нашли сестру. Но как ее зовут, они не помнили.
А старшая сестра узнала их сама, окликнула, спросила, где же они пропадали. Они рассказали ей, как мучили их людоеды, как попали они в прекрасную страну, как хорошо жили там и как отомстили людоеду. А потом пошли искать ее, свою старшую сестру.
— Мы рады, что, наконец, нашли тебя, — закончили они свой рассказ.
И после этого стали жить вместе юноша и две его сестры. Жили очень дружно…»
— А где они живут, где, Мамушка?
— Да, там же, в прекрасной стране.
«Они вновь забрались по веревке на небо и стали жить там. Там было очень много быков и у них был очень большой дом».
— Хорошая сказка, Мамушка. А завтра ты расскажешь мне про черного паука?
— Про черного паука это очень страшная сказка, — задумчиво произнесла служанка.
— А я хочу про черного паука, — упрямо сказала Скарлетт.
— Ладно, если ты завтра целый день будешь вести себя хорошо и никто не скажет мне, что ты невоспитанная девочка, я расскажу тебе целых три сказки. Хочешь три сказки?
— Хочу, хочу, Мамушка, я буду вести себя очень хорошо. И все меня будут хвалить. Тогда ты обязательно расскажешь мне сказки.
— Хорошо, а теперь спи.
— Нет, я не усну одна. Посиди со мной.
— Ладно, дорогая. Я посижу с тобой немножко, только ты закрой глазки.
— А еще я хочу, чтобы ты погладила меня по волосам.
— Хорошо, — покорно согласилась Мамушка, подвинулась ближе к Скарлетт и принялась гладить ее по-детски шелковистые волосы.
Девочка закрыла глаза и уже через несколько минут задышала ровно и глубоко.
— Угомонилась, наконец, — тихо произнесла Мамушка, задула свечу и, осторожно ступая, покинула спальню.
После того, как ребенок спокойно уснул, служанка спустилась вниз, где за столом в гостиной сидел Джеральд О’Хара, перед ним стояла бутылка с виски и два стакана.
Порк с отрешенным видом подливал хозяину, а тот молча пил.
Мамушка остановилась в дверях.
Джеральд О’Хара почувствовал, что кто-то находится в гостиной кроме него и Порка, и медленно обернулся.
— А, это ты, Мамушка.
— Да, сэр, а кто же еще, — ответила служанка.
— Как у нас дела?
— Все хорошо, сэр. Скарлетт только уснула, а Сьюлен и Кэрин спят уже давно.
— Дети не болеют? — осведомился Джеральд О’Хара.
— Нет, что вы? Они чувствуют себя прекрасно.
— Как себя вела моя любимица?
— О, сэр, Скарлетт ведет себя очень хорошо. Приезжала ее крестная, миссис Макинтош.
— О, наконец-то выбралась, — заметил Джеральд О’Хара. — Я ее, честно признаться, недолюбливаю, такая надменная, корчит из себя.
— Да-да, сэр, я с вами полностью согласна, — тут же согласилась Мамушка.
— И тебе так кажется?
— Конечно, сэр, воображает невесть что. Думает, что она в наших краях самая важная леди. А я так думаю, что лучше нашей хозяйки леди нет. Наша хозяйка истинная леди, самая воспитанная. К тому же, самая красивая.
Джеральд О’Хара самодовольно хмыкнул.
— Порк, принеси-ка еще один стакан.
Порк услужливо принес еще один стакан. Джеральд знаком приказал наполнить стакан. Порк плеснул на четверть.
Джеральд О’Хара посмотрел на Мамушку.
— Выпей с нами.
Долго упрашивать не пришлось. Мамушка согласно кивнула головой, улыбнулась во весь рот и взяла стакан.
— За ваше здоровье, сэр. Как там на дальних плантациях?
Джеральд О’Хара еще раз хмыкнул, выпил свою порцию и посмотрел на Порка и Мамушку, как бы давая разрешение. Слуги тоже выпили.
— На дальних плантациях, Мамушка, полный порядок. Только меня беспокоит…
— Что же вас беспокоит, сэр? — поинтересовалась служанка.
— Беспокоит меня то, что маловато у нас рабов. Урожай хлопка в этом году обещает быть хорошим.
— Лучше чем два года назад?
— О, да. И, по-моему, намного лучше. Главное, успеть убрать, а для этого нужны рабочие руки.
— А вы, сэр, купите еще рабов.
— Вот я, Мамушка, и думаю, нужно занять денег под будущий урожай и купить рабов.
— Правильно, сэр, наше поместье должно быть самым богатым.
Порк тоже согласно закивал головой. Всем слугам хочется, чтобы их хозяева были самыми богатыми и самыми знатными.
Состояние господ давало слугам возможность с пренебрежением и даже с нескрываемым презрением смотреть на слуг из соседних поместий.
А последнее время дела Джеральда О’Хара шли настолько хорошо, что их поместье обещало стать самым богатым, а плантации — самыми прибыльными.
Тем более, что братья Джеральда, которые жили в Саване, сильно помогали ему с торговлей белым золотом.
А хлопок в Старом Свете постоянно поднимался в цене и требовалось его все больше и больше.
И поэтому почти целые дни напролет Джеральд О’Хара проводил в седле, объезжая свои угодья.
Он распекал управляющего, а тот в свою очередь, распекал рабов, заставляя работать их еще усерднее.
И что говорило, что дела Джеральда О’Хара шли прекрасно — это то, что за все время из Тары не было продано ни одного раба. Джеральд О’Хара только покупал их.
А еще он акр за акром прикупал новые и новые участки, тем самым увеличивая свои плантации, увеличивая посевы табака и хлопка.
Все соседи, которые раньше, может быть, и считали его не очень воспитанным и не очень далеким, теперь относились к нему с уважением.
Дела у Джеральда О’Хара явно шли в гору. Урожаи хлопка с каждым годом увеличивались.
Даже надменные Макинтоши, которые почти о всех своих соседях отзывались недоброжелательно, о Джеральде О’Хара говорили только с уважением и даже с восхищением.
Конечно же, мало кто из плантаторов догадывался, какой ценой давались эти победы выходцу из Ирландии.
Это был непосильный труд.
Джеральд О’Хара вставал одним из первых в доме, в одиночестве завтракал, садился на лошадь и ехал на плантацию.
И так изо дня в день, редко, когда он позволял себе устроить выходной день.
Возможно, только в последние два-три года он все больше времени стал посвящать охоте и карточному столу.
Давно поставив себе цель стать самым богатым плантатором и уважаемым человеком среди соседей, он неуклонно приближался к ней.
— Послушай, Мамушка, а чего это вдруг к нам наведалась миссис Макинтош?
Служанка пожала плечами.
— Наверное, вы ее пригласили, сэр?
— Ах, да, я ее приглашал. Что, она, наверное, сокрушалась, что не застала меня дома?
— Да, она просила миссис О’Хара передать вам привет и приглашение в гости.
— Обязательно заеду, — сказал Джеральд О’Хара, — заеду, чтобы сказать, какой ожидается урожай. Это произведет на Макинтошей большое впечатление. Правда, Порк?
— Конечно, сэр, они будут удивлены. И улыбки сразу же сползут с их лиц. Они уже не будут такими надменными, как раньше.
— А ты помнишь, Порк, первую встречу с Макинтошами?
— О, да, сэр, прекрасно помню. Мистер Макинтош расхаживал возле нашего непостроенного дома и стучал все время хлыстом по своему сапогу. А его слуга с презрением смотрел на нас.
— Да, Порк, а теперь мы разбогатели. Какой у нас теперь большой дом.
— Да, дом у вас большой и хороший, и жена у вас очень хорошая.
Джеральд О’Хара вновь самодовольно хмыкнул и приказал Порку наполнить стакан.
Того и не надо было просить. Он чувствовал малейшее желание своего господина. Бокалы мгновенно были наполнены.
Джеральд позволил своим слугам выпить еще.
— Теперь уже никто не расхаживает возле моего дома и не смотрит ни на тебя, Порк, ни на тебя, Мамушка, презрительно. Ведь вы слуги богатого хозяина.
— Конечно, сэр, мы очень счастливы, что живем в вашем доме.
— А помнишь, как я выиграл тебя в карты?
Лицо Порка сделалось задумчивым.
— Сэр, это было так давно.
— Прошло всего лишь двенадцать лет.
— Нет, сэр, не двенадцать, а пятнадцать, — поправил его Порк, посчитав пальцы на руках.
— Ах, да, правильно, Порк. Действительно, прошло пятнадцать лет. А кажется, что это было вчера. Я даже помню лицо твоего хозяина. Оно сделалось серым, когда мы перевернули карты.
И я, сэр, все помню.
— Ты не жалеешь, Порк, что достался мне?
— Что вы, сэр? Да я просто счастлив, что достался вам.
— А ты, Мамушка? Не жалеешь, что живешь в моем доме?
Женщина пожала плечами.
— А о чем жалеть? Меня никто не обижает. Мне у вас хорошо.
— А может быть, вы хотите, чтобы я отпустил вас на волю? Хотите жить самостоятельно?
— Сэр, сэр, — Мамушка хлопнула в ладони, — что плохого мы вам сделали? Чем мы вас обидели? Чем прогневили?
— Нет, Мамушка, не волнуйся, я пошутил.
Но негритянка была очень напугана — она не могла представить себя, свою жизнь иной. Она уже свыклась с семьей Джеральда О’Хара, свыклась с Эллин, которую вырастила с пеленок, со Скарлетт, со Сьюлен, с Кэрин. Они все казались ей родными и близкими.
— А как же без меня будут слуги? — обращаясь к Джеральду О’Хара, сказала Мамушка.
— Слуги? — хозяин задумался, — какие слуги?
— Да в доме, все эти горничные, повара…
— Да, Мамушка, без тебя будет тяжело. Честно признаться, я тоже не могу представить свой дом без тебя и Порка, вы у меня, как правая и левая рука. Ладно, идите спать, — вдруг закончил Джеральд О’Хара и взмахнул рукой.
— А кто же вам снимет сапоги, сэр? — Порк замер, не двигаясь с места.
— Ах, да, сапоги, — не глядя на свой бокал, произнес Джеральд О’Хара, — знаешь, Порк, я сниму их сам, иди спать, завтра рано встаем.
— А куда мы едем? — поинтересовался лакей.
— Ты никуда не едешь. Я поеду один. Я хочу заехать к Макинтошам. Но это только после того, как я осмотрю плантации и поговорю с управляющим.
— А он сегодня был в поместье, — заметила Мамушка.
— И еще, Порк, скажи кучеру Тоби, чтобы он приготовил с утра экипаж. Я поеду не верхом.
— Будет исполнено, сэр.
Порк поклонился и вышел из гостиной. Мамушка еще немного постояла, глядя, как хозяин допивает виски, и тоже неспешно удалилась.

0

3

Часть II
Ретт Батлер
Глава 1
У каждого человека в жизни своя дорога.
У одних она легкая и прямая, у других извилистая и тяжелая.
После того, как Ретт Батлер, поссорившись с отцом, покинул Чарльстон, он и сам не мог сказать, что его ждет впереди. Но он смело смотрел в будущее.
Он был уверен в своих силах, был уверен в том, что впереди горит яркая звезда удачи, и ее свет согреет его и спасет от всевозможных неприятностей и несчастий.
Да, жизненная дорога Ретта Батлера не была легкой и прямой, но он сам ее выбрал. И поворачивать назад не хотел, да и сложно это было сделать — отец проклял его и выгнал из дому.
Ретт Батлер простил отца. Он понимал, что отец в чем-то был прав.
Но знал Ретт Батлер и то, что и он сам был прав.
Он не чувствовал себя виноватым, так как справедливо полагал, что они с отцом — люди разных поколений — имеют разные взгляды на жизнь, разные ценности.
Нет, Ретт Батлер и не хотел прожить тихо и спокойно в Чарльстоне и там же умереть.
Ему хотелось испытаний, ему хотелось переживаний, ярких чувств. Ему хотелось испробовать самого себя в самых сложных и непредвиденных обстоятельствах.
Поэтому из Чарльстона он и двинулся на юг.
И как же здесь, на этих извилистых дорогах, теряющихся в пыли, пригодился ему его талант, талант меткого стрелка, и отчаянный характер.
Ведь Ретт Батлер ничего не боялся. Он всегда трезво оценивал опасность и пытался найти выход. И это ему всегда удавалось.
Звезда удачи, горящая над его головой, еще ни разу не померкла и не отвернула от него свои искристые лучи.
Дороги, дороги, дороги… Сколь их на необъятных просторах земли.
Конечно, Ретт Батлер понимал, что все эти дороги ему не пройти, что надо найти ту, единственную, которая принадлежит только ему.
И он упорно колесил по стране, менял города, поселки, менял штаты, графства, пытаясь обрести свой истинный путь.
Вот и сейчас он ехал на своей лошади по пыльной дороге, приближаясь к границе с Мексикой. Впереди, в золотистом мареве, появились очертания маленького городка.
«Скорее туда, — сам себя подгонял в мыслях Ретт Батлер, — я уже сильно устал. Лошадь едва плетется, солнце палит нещадно. И мне, и моей лошади требуется отдых, хотя бы недолгий, а потом… Потом я снова двинусь в путь и буду искать свое счастье, убегающее и ускользающее из рук».
Когда до городка оставалось четверть мили, Ретт Батлер почувствовал, что в его душе поселилась еще неясная, едва уловимая тревога.
А он, странствуя по необъятным просторам, попадая во всевозможные передряги, часто кровавые, смертельно опасные, уже привык полагаться на свою интуицию.
И если она подсказывала ему, что впереди ждет опасность, он напрягался, его взор вспыхивал, становился проницательным и осторожным, а движения быстрыми и решительными.
На въезде в городок он придержал лошадь, натянул поводья.
«Вот и колодец», — отметил про себя и направил лошадь к нему. Та почувствовала воду, заржала и пошла быстрее.
Ретт Батлер натянул поводья и соскочил на землю.
Колодец был очень глубок. Он вытащил деревянное ведро с водой, небольшим медным черпаком набрал воды и сделал несколько глотков. Вода была леденяще-холодной. От этого неожиданного перепада температур даже заломило зубы.
Ретт Батлер довольно ухмыльнулся и пристально огляделся вокруг.
Городок, на окраине которого он находился, казался вымершим. Пыльная улица, беленые известкой дома с наглухо закрытыми окнами… Вот улицу перебежал бродячий пес, он увидел Ретта Батлера и его лошадь, почему-то жалобно заскулил, поджал хвост и скрылся между домами.
«Странный городок, — подумал Ретт Батлер, — слишком уж он тихий. Это, скорее всего, не к добру».
Из-за угла одного из домов выскочил черноволосый мальчонка лет шести-семи. Ребенок испуганно оглянулся по сторонам, увидел Ретта Батлера, но не проявив к его появлению внимания, осторожно пересек пыльную улицу и остановился у беленого известкой дома с наглухо закрытыми окнами.
У стены на коновязи было навязано несколько лошадей под седлами. Мальчонка прильнул к щели в дощатой ставне и что-то долго высматривал. Потом бросился к небольшому люку, подтянулся на руках и ввалился в дом.
И сразу из дома послышались крики:
— Ах, мерзавец! Это опять ты! А ну, пошел вон отсюда! — кричал мужчина.
За криком последовал звук удара и следом детский плач.
— Не надо, не надо, я пришел к маме.
— Вон, пошел вон! Грязная скотина! — гремел мужской голос.
Дверь со скрипом распахнулась, и мальчонка вылетел на улицу. Он упал на пыльную дорогу под палящее солнце.
Ретт Батлер задержал медный ковшик у рта, пристально наблюдая за происходящим.
Наконец, дверь в доме распахнулась во всю ширину и из низкого домика вышли трое мужчин. Одеты они были так, как водится в этих краях.
У каждого — на широких ремнях — револьверы, на головах — широкополые шляпы. На ногах — сапоги со шпорами.
— Мерзавец! Я тебя! — проревел небритый толстяк, толкая мальчонку ногой в спину.
Ребенок споткнулся, перевернулся и упал в пыль. Быстро вскочил, и с ревом побежал по улице к такому же низкому беленому дому на противоположной стороне улицы.
Вдруг мальчишка остановился, развернулся и направился опять туда, откуда слышались женские крики.
— Верните! Верните моего сына!
— Пошел вон, мерзавец! — закричал небритый снова, выхватывая из кобуры тяжелый револьвер и трижды выстрелил под ноги ребенку.
От каждого выстрела пыль вздымалась желтоватыми фонтанчиками. Ребенок испуганно взвизгнул и стремглав бросился в обратную сторону.
— Ух, мерзавец, как я его ненавижу, — сказал один мужчина другому.
Тот в ответ только захохотал.
Из дома на противоположной стороне улицы выскочил мужчина в такой же белой одежде, как и ребенок, только на плечах у него еще было темное пончо. Мужчина подхватил мальчика на руки и стал гладить его и утешать.
— Успокойся, успокойся, малыш. Не бойся, все будет хорошо.
Ретт Батлер перевел свой взгляд на тот дом, откуда выбросили мальчика.
Там за окном, забранном толстой решеткой, стояла молодая красивая черноволосая женщина. Она с выражением страдания смотрела на происходящее на улице. Ее губы подрагивали, а глаза были полны слез.
Мужчины подошли к мальчику и отцу и, выхватив из рук отца ребенка, небритый ударил рукояткой револьвера мужчину в лицо. Тот покачнулся и упал на раскаленную землю.
— Я сколько раз тебе говорил, чтобы ты исчез отсюда! Грязная свинья! Шелудивый пес! — кричал мужчина и наносил один удар за другим по лежащему мужчине в белой одежде.
Тот уже даже не сопротивлялся, а только прикрывал лицо руками.
— Пес! Пес! Пес! — кричал небритый мужчина.
Револьвер в его руке поблескивал, а на толстом лице выступили капли пота.
Наконец, явно устав избивать беззащитного человека, он сплюнул и огляделся.
И тут его взгляд встретился со взглядом Ретта Батлера. Ретт Батлер несколько мгновений смотрел прямо в глаза небритому. Но потом отвернулся и, приподняв медный ковш, зачерпнул им воды и принялся пить, при этом продолжая наблюдать за тем, что происходит на улице.
— Пошли! — мужчина развернулся и позвал двух своих товарищей.
И они смело двинулись через улицу к зданию, из окна которого смотрела женщина.
Мужчина, валявшийся посреди улицы, тяжело поднялся, отряхнулся, подхватил на руки хныкающего мальчика.
— Пойдем, дорогой, — зашептал он, — ведь это же не люди, это мерзавцы и сволочи. Пойдем скорее в дом, пойдем! — и он понес мальчика.
Женщина продолжала смотреть на улицу, ее губы вздрагивали.
Вот ее взгляд встретился со взглядом Ретта Батлера. Мужчина улыбнулся женщине, но та отвернулась и исчезла в черном провале окна, забранного решеткой.
— Н-да, странный городок, — напоив свою лошадь, сказал Ретт Батлер. — Хотя, сколько же таких городков на этой земле — тысячи и тысячи. И везде живут люди, правда, это тяжело назвать жизнью, но что поделаешь, они сами выбрали для себя такую судьбу.
Он посмотрел на короткую тень у своих ног, потом поправил шляпу и, подняв голову, взглянул на безоблачное глянцевое небо, расстилавшееся над ним.
«Когда же, наконец, будет дождь? Его не было, наверное, дней сорок. Дьявольская засуха».
Ретт Батлер еще раз глотнул холодной воды, опустил ковш и деревянную бадью на каменную плиту, взял свою лошадь за повод и, вскочив в седло, медленно поехал по улице.
Его слух поразил какой-то странный звук.
Ретт Батлер даже приподнялся в седле, немного напрягся.
«О, это звонит колокол. Странно, по ком же он звонит?» — подумал он, явно понимая, что в городке кого-то хоронят.
Прямо над улицей, на толстой ветке старого засохшего дерева висела толстая веревочная петля.
Ретт Батлер проезжал на своей лошади прямо под ней.
А над городком плыл звон колоколов. Казалось, этот звук и наполняет городок, оживляет безлюдные улицы, молчаливые, беленые известкой дома, площади, даже оживляет раскачивающуюся толстую веревочную петлю. Над пустынным, как будто вымершим городком, плыл колокольный звон.
Цокот копыт лошади Ретта Батлера казался единственным живым звуком на всей пыльной улице.
Ретт Батлер отряхнул пыль со своего черного узорчатого пончо, продолжая всматриваться в дорогу, вглядываться в безлюдную тишину улицы.
Наконец, он увидел, что из-за угла на улицу выехал мужчина на лошади. Его лицо было непроницаемым, лошадь ступала медленно.
Ретт Батлер, прикоснувшись пальцем к полям своей шляпы, надвинул ее на глаза, чтобы не слепило солнце и чтобы была возможность следить за всем происходящим.
Мужчина безмолвно проехал на лошади рядом с Реттом Батлером. Батлер оглянулся и прочел приколотую на спине всадника надпись:
«Прощай, амиго».
Он скептично улыбнулся, и хотя губы едва заметно дрогнули, взгляд остался холодным и спокойным, он все так же внимательно продолжал вглядываться вперед.
Вдруг наперерез лошади Ретта Батлера, чуть ли не под ее ноги выскочил пожилой лысоватый мужчина в белых одеждах. Он был бос, а в руках сжимал соломенную шляпу.
— Я приветствую тебя, незнакомец, — каким-то странным, немного дрожащим, и в то же время безумным голосом прокричал мужчина, — я приветствую тебя в нашем городке.
Ретт Батлер натянул поводья, лошадь остановилась, как вкопанная, и он пристально посмотрел на мужчину.
— Я звонарь. Меня зовут Хуан Дегирос. Я звонарь, — еще раз представился мужчина, обегая Ретта Батлера вокруг. — Ты едешь к Рохасам? — спросил он и сам ответил: — Нет, ты едешь не к Рохасам. Ты едешь к Бастеру. А может быть, и не к Бастеру.
Мужчина размахивал перед собой указательным пальцем.
— Наверное, ты хочешь разбогатеть? А если так, то ты приехал как раз туда, куда нужно.
Ретт Батлер тронул лошадь, и она двинулась по улице. Мужчина семенящей походкой бегал вокруг всадника.
— Я говорю тебе, что ты приехал именно туда, куда надо. Здесь ты можешь и разбогатеть, но можешь и потерять жизнь, потому что все, кто приезжает в наш город, либо становятся очень богатыми, либо совсем мертвыми.
Седоватые грязные волосы незнакомца были растрепаны, ветер шевелил их, а взгляд его безумных глаз не выражал ровным счетом ничего.
— Наверное, ты решил торговать оружием, не правда ли? — не унимался он. — А вообще-то нет, ты собираешься его покупать? Нет, ты не покупаешь оружие, скорее всего, ты продаешь, а?
Мужчина обращался к Ретту Баттлеру, явно не надеясь, что всадник снизойдет до ответа.
Лошадь Ретта Батлера неспешно двигалась вперед.
Незнакомец, наконец, отстал. Но в спину Ретту Баттлеру все еще летели его выкрики:
— Или ты здесь разбогатеешь, или тебя убьют. Одно из двух, третьего не дано. А я человек божий, звонарь, человек божий, звонарь…
Ретт Батлер еще глубже надвинул шляпу на глаза и покрепче сжал поводья своей лошади. Он постепенно углублялся в городок и, не поворачивая головы, взглядом следил за закрытыми окнами.
Из-за запыленных и грязных стекол на него смотрели измученные и запуганные лица женщин, детей, стариков. Их глаза припадали к щелям в дощатых дверях, к стеклам окон.
— Да, странный городок, — вновь произнес Ретт Батлер, прикоснувшись указательным пальцем к давно небритому подбородку.
Лошадь вывела Ретта Батлера на одну из центральных улиц.
Здесь расхаживали пестрые куры, ковыряющиеся в горячей пыли, бегали бродячие собаки.
У одного из салунов было навязано с полдюжины лошадей под седлами, расхаживали мужчины. И у каждого из них на боку висел револьвер.
Наконец, один из мужчин заметил незнакомого всадника и, обернувшись к своим товарищам, указал на него рукой.
— А вот и незнакомец какой-то появился в наших краях.
Он встал на пути Ретта Батлера.
— Приятель, мне кажется, что ты сбился с пути и попал не на ту тропу. Она завела тебя в этот милый городок, — ехидным голосом сказал мужчина.
— Нет, Чак, этот парень ошибся еще тогда, когда появился на свет.
Третий из подошедших к Ретту Батлеру, уперев руки в бока, расхохотался.
— Так, приятель, ты работу не получишь. Здесь такие не нужны.
И мужчины, одновременно выхватив револьверы, принялись стрелять под ноги лошади.
Та испуганно подалась в одну сторону, потом в другую, но Ретт Батлер, натянув поводья, удержал ее.
Мужчины продолжали палить из своих револьверов.
Лошадь понеслась по улице, и Ретт уже не в силах был удержать ее. Да он и не стремился это делать. Проскакав полсотни ярдов, он резко дернул поводья, и лошадь перешла на шаг.
А за его спиной слышался хохот ковбоев.
— Действительно, этот незнакомец — трус. А его лошадь боится револьверной пальбы. Вообще-то, мы его неплохо проучили, будет знать нас.
Ретт Батлер, проезжая у салуна, опустил поводья и, резко выбросив руки вверх, уцепился за горизонтальную, чудом уцелевшую перекладину от разрушенного крыльца.
А лошадь поскакала дальше.
Дверь салуна распахнулась, и Ретт увидел лицо седоусого мужчины, который внимательно смотрел на него.
— Добрый день, — сказал Ретт Батлер, разжал руки и спрыгнул на крыльцо.
— Меня зовут Сильвинит, — представился седоусый мужчина.
Ретт Батлер кивнул. Из-за угла выскочил безумный звонарь их, хохоча и показывая пальцем на Ретта Батлера, стал приседать и вертеться на одной ноге.
— Так, приятель, ты не разбогатеешь, а добьешься только одного…
— Чего же? — мрачно поинтересовался Ретт Батлер.
— А того, что тебя убьют.
Сильвинит развернулся и вошел в салун. Ретт Батлер последовал за ним.
— Мало у нас забот, вас еще не хватало, — раздраженно произнес седоусый и направился к стойке.
Батлер вошел в прохладное полутемное помещение салуна и осмотрелся. Оно было абсолютно пустым, кроме его и хозяина салуна, никого не было.
— Что вы ищете? Зачем прибыли к нам? — с тем же раздражением спросил хозяин.
— Что я ищу? — задумчиво переспросил Ретт Батлер. — Хотел бы немного выпить, поесть и поспать.
— Вода вон там, — кивнул в угол Сильвинит и криво улыбнулся.
— Нет, воды я не хочу пить.
— Да вы все только и умеете, что жрать, да убивать. Да еще пить.
Ретт Батлер не обратил внимание на это замечание, прошел к стойке, рукавом вытер пыльный стул и устало опустился на него, закинув ногу за ногу, вытащил сигару, сунул в рот и прикурил.
— Кстати, хозяин, вам придется* дать мне в долг.
— Все вы, приезжие, одинаковы. У вас никогда нет денег и пьете только в долг.
— Что поделаешь, — пожал плечами Ретт Батлер.
Он поднялся со стула, подошел к столику, накрытому куском зеленого сукна, приподнял его, посмотрел. Рядом лежал венок из засохших листьев. Ретт Батлер поднял шуршащий венок и приложил к своей голове.
— Наверное, приятель, ты сможешь заработать и рассчитаешься со мной.
— Надеюсь, — сказал Ретт Батлер, отбрасывая шуршащий венок.
— Кто-нибудь обязательно наймет тебя, чтобы ты кого-нибудь ухлопал. Тогда ты заработаешь деньги и сможешь рассчитаться со мной.
Хозяин уже вытащил из-под стойки небольшой поднос, на котором стояла бутылка виски и невысокий стаканчик.
— Когда-то это был столик для рулетки, — с горечью произнес хозяин, ставя на зеленое сукно поднос, — но сюда уже давным-давно никто не приезжает поиграть. Его убили… У нас все время в городке все заняты то похоронами, то отпеванием.
— Приходилось мне бывать в таких городках, видал я их.
Хозяин покачал головой, его взгляд, действительно, был горестным, в нем было разочарование и недовольство подобным положением вещей.
Ретт Батлер переставил поднос с рулеточного столика на обыкновенный рядом. А потом взял кусок зеленого сукна и вновь накрыл столик.
— Ничего, я думаю со временем он тебе понадобится, — заметил он, взглянув на хозяина салуна.
Тот в ответ только пожал плечами и кивнул на поднос с бутылкой.
— Возможно, ты, приятель, видел много всяких городков, но такого, как наш, ты не видел никогда.
— А чем же он так плох? — наполняя стакан, поинтересовался Батлер.
— Такого, как этот, ты не видел, здесь жутко, много убийств. Ты видел местных женщин?
Ретт Батлер кивнул.
— Это не женщины, это вдовы. И уважение завоевать в нашем городке можно только одним способом.
— Каким же? — Батлер еще наполнил стаканчик.
— Только одним — убить кого-нибудь. Здесь уже давным-давно никто не работает, никто ничем, кроме как убийствами и похоронами не занимается.
И тут Ретт Батлер и хозяин салуна услышали стук молотка.
Ретт Батлер улыбнулся.
— По-моему, хозяин, кое-кто в этом городке совершенно не разделяет вашего мнения и продолжает работать.
— Да? Ты так думаешь? — ехидно засмеялся хозяин, подошел к ставням и распахнул окно.
Прямо во дворике салуна Ретт Батлер увидел старика с седой клочковатой бородой, который сколачивал гроб. Рядом с ним у стены стояло несколько готовых гробов. Старик с изумлением вскинул свой взгляд на хозяина и на посетителя салуна, потом растерянно и виновато улыбнулся и развел руками, в одной из которых был тяжелый молоток, а в другой поблескивал гвоздь.
— Знаешь, приятель, вот только он один у нас в городке и работает.
Старик рассмеялся и принялся заколачивать гвоздь, а Сильвинит захлопнул ставни.
— Только он один и работает. Теперь у него такой опыт работы, что он не снимает мерку, а делает все на глаз и всегда точно.
Ретт Батлер согласно закивал головой, явно поверив хозяину салуна.
А тот, видя расположение незнакомца, заспешил к стойке и принес тарелку с сыром. Поставив ее перед Реттом Батлером, вытащил из своего пончо небольшой стаканчик и плеснул себе.
Выпив виски, хозяин сказал:
— Ты, приятель, можешь стать его клиентом.
— Ты уверен? — скептично переспросил Батлер.
— Думаю, что да. Из этого городка ты можешь выйти только в одном виде.
— В каком же? — улыбнулся Ретт Батлер.
— А в виде трупа. Вот в одном из этих гробов, которые старик уже сделал. Так что, приятель, доедай, пей — и лучше убирайся отсюда. Подальше.
— Нет, — вытирая рукавом губы, сказал Ретт Батлер, — мне это не подходит. Я ведь говорил, что заплатить не смогу.
— Тогда считай, что я тебя угостил, — рассмеялся хозяин.
Но смех его был горьким и безрадостным.
— Уезжай, приятель, из Сан-Мигеля. Уезжай как можно скорее, уноси ноги, если хочешь остаться в живых, а не лежать на местном кладбище. Сан-Мигель не то место, где можно отдохнуть и поработать. Ты уж поверь, приятель. Поверь старому Сильвиниту.
— Что ж, я верю, — Ретт Батлер поднялся из-за стола, огляделся вокруг и рукой, в которой тлела сигара, указал на лестницу, ведущую на второй этаж.
— А это что такое?
— Это лестница на балкон.
— На балкон? — переспросил Ретт Батлер и начал подниматься.
Хозяин последовал за своим гостем.
— А зачем тебе туда? — осведомился он.
Ретт Батлер пожал плечами.
— Хочу взглянуть, ведь с высоты все выглядит иначе.
— Ну, если тебе так хочется, то, пожалуйста, выйди.
Ретт Батлер поднялся на балкон и осмотрел площадь, на которой толпилось полдюжины вооруженных людей, рядом с ними были привязаны лошади. Люди выносили из одного здания на улицу и затем грузили в фургоны небольшие тюки.
— Это кто? — отвернувшись от ярко освещенной знойным солнцем площади, поинтересовался Батлер, глядя в глаза Сильвиниту.
Тот спокойно, как будто говорил о чем-то обычном и привычном произнес:
— Как это кто? Бандиты. Разве не видно по их рожам. Бандиты и контрабандисты. Они приезжают сюда из Техаса, переходят границу, привозят оружие, здесь его мало. А потом продают оружие и спиртное индейцам.
Ретт Батлер вновь посмотрел на ярко-освещенную площадь, на которой суетились вооруженные до зубов люди.
— Если город, торгует спиртным и оружием, значит, город должен быть богатым, — заметил Батлер, продолжая наблюдать за происходящим.
— Нет, ты ошибаешься. Богатые здесь только боссы.
Сильвинит тоже оперся на перила балкона и принялся следить за происходящим на площади.
— Это естественное, ведь кто-то же должен руководить в городе. Если есть города, значит должен быть и босс, — затягиваясь сигарой, заметил Батлер.
— Да, это хорошо, если есть босс, но только дело в том, — сказал Сильвинит, — что у нас их целых два.
— Два босса? — обернувшись к Сильвиниту, переспросил Батлер.
— Да, два, — и хозяин салуна показал два пальца.
— Два босса — это очень интересно, — глядя на толстые пальцы хозяина салуна, сказал Батлер.
— Да, интересно, это как раз то слово. Ты правильно, приятель, сказал. Вот эти трое, — хозяин указал на площадь, — братья Рохас. Вот эти, — хозяин посмотрел в другой конец ярко освещенной площади, где тоже стояли вооруженные всадники, — это Бакстеры. Мне кажется, ты с ними уже успел познакомиться.
— Да, вроде бы с этими, — вглядываясь в вооруженных людей, ответил Батлер, — да-да, это они, именно с ними я познакомился.
— Тебе, приятель, повезло. Обычно они издеваются не над лошадью, а… — хозяин замялся, — и тогда ты становишься заказчиком для гроба. А этот старик, я же тебе говорил, он делает гробы, даже не снимая мерки. Так что с этим в нашем городке, в нашем Сан-Мигеле, все в порядке.
— Что, ты хочешь сказать, что у вас еще пока без гробов не хоронят?
— Почему, хоронят по-всякому. Но если человек хороший, то его можно похоронить и в гробу, — хозяин горько улыбнулся. — Они, эти Бакстеры и Рохасы, собирают все дерьмо, которое ошивается по обеим сторонам границы, и платят им доллары.
— Значит, — вновь затянулся сигарой и принялся размышлять Ретт Батлер, — Бакстеры там, — он кивнул головой влево, — а Рохасы там, — он кивнул головой вправо, а я, получается, нахожусь прямо посередине.
— Ну и что из того? — явно не понимая, к чему клонит Батлер, сказал Сильвинит.
— Мне кажется, что этот сумасшедший звонарь скорее всего прав и, наверное, я и создан для такого города, — затягиваясь сигарой и выпуская голубоватый дым, философски произнес Ретт Батлер.
А на площади продолжали суетиться Рохасы, а на другом ее конце — Бакстеры.
— Наверное, ты хочешь сказать, — заметил хозяин, — что я буду отговаривать тебя и скажу, что не стоит даже пробовать?
Ретт Батлер улыбнулся и посмотрел на Сильвинита немного снисходительно, но в то же время с нескрываемым уважением, потому что он явно не ожидал подобной проницательности от хозяина салуна.
— А кто из них сильнее, Бакстеры или Рохасы? — поинтересовался Ретт.
Сильвинит задумался, потом сказал:
— Собственно говоря, скорее всего Рохасы, ведь ими руководит Рамоно.
— Рамоно? — как бы беря на заметку, произнес Батлер.
— Да-да, Рамоно, это самый главный у них.
— Ах, Рамоно… Хорошо, — Ретт Батлер снова вставил в зубы сигару.
Через четверть часа, все так же сжимая в крепких белых зубах сигару, Ретт Батлер распахнул дверь салуна и вышел на ярко освещенную знойным солнцем площадь Сан-Мигеля. Он несколько мгновений постоял на крыльце, потом неторопливо двинулся, пересекая площадь, в ту сторону, где были вооруженные люди.
— Дон Мигель Рохас! — негромко сказал он, — я слышал, что вы нанимаете для работы вооруженных людей. Но хочу предупредить, что я стою очень немало, — и вновь вставив сигару в зубы, он двинулся по площади.
В одной из узких улочек он увидел старика, который строгал доски для гробов. Старик что-то распевал, явно довольный жизнью, ведь кому-кому, а ему работы в Сан-Мигеле хватало, он даже не успевал справляться со всеми заказами.
Старик посмотрел на Ретта Батлера, а тот приветливо улыбнулся ему и бросил:
— Приготовь три гроба, они скоро понадобятся.
Старик с недоумением развел руки в сторону.
— Сколько-сколько?
— Три, — и Ретт Батлер показал три пальца.
— Ах, три, — воскликнул старик, — три так три, у меня готова целая дюжина. Только надо будет подобрать, какой кому подходит.
— Вот и подберем, — Ретт Батлер поправил свою широкополую шляпу, надвинул ее поглубже на голову, отряхнул пыль со своего пончо и, звякая шпорами, медленно двинулся по центральной улице.
Хозяин салуна, опираясь на низкую дверь своего заведения, пристально следит за каждым движением Ретта Батлера.
«Господи, что же он задумал, этот незнакомец? У него такое решительное лицо и такие уверенные движения, что сразу видно, это человек бывалый и за себя постоять сможет. Но больно уж он отчаянный и задумал он что-то явно опасное. Жаль мне его, жаль…»
Хозяин салуна даже прикрыл глаза ладонями и сквозь щели между пальцами продолжал пристально следить за тем, куда же движется его гость.
Ретт Батлер, пряча руки под пончо, остановился ярдах в пятнадцати от тех трех мужчин, которые стреляли под ноги его лошади, издевались над ним.
— Привет, амиго, — сказал Ретт Батлер, обращаясь к тому, кто на вид был самым главным среди бандитов.
— Слушай, амиго, нам очень не нравится, что какие-то мерзавцы и негодяи ходят по нашему городу, — сказал мужчина Батлеру.
Батлер никак не реагировал на это замечание, только передвинул сигару из одного угла рта в другой.
— А где твоя лошадь? Она, наверное, со страха сбежала?
— Вот именно об этом я с вами и хотел поговорить, — спокойно и мягко начал разговор Ретт Батлер.
— Что? Ты с нами хочешь поговорить? — мужчины скептично рассмеялись. — Ну-ну, попробуй.
— Знаете, — тихо и спокойно продолжил Ретт Батлер, — мой конь очень пуглив, ему не нравится, когда над ним издеваются и когда стреляют ему под ноги и, наверное, господа, он на вас обиделся.
— Что он несет? — обратился мужчина к другому.
Его приятель пожал плечами и сплюнул себе под ноги.
— Наверное, он шутит.
— Нет, господа, я не шучу. — Ретт Батлер вытащил руку из-под пончо и взяв сигару в пальцы, посмотрел на нее и выбросил. — Я-то, господа, прекрасно понимаю, что вы шутили, но мой конь этого ведь не понимает. Не понимает и все! — Ретт Батлер прикоснулся указательным пальцем к краю шляпы, немного сдвинув ее на затылок. — И поэтому, господа, я бы хотел, чтобы вы извинились перед моей лошадью.
Четверо вооруженных мужчин засмеялись, их смех был наглым и вызывающим, они явно чувствовали свое превосходство над Реттом Батлером и смеялись, глядя прямо ему в глаза.
Ретт Батлер не спеша откинул пончо через плечо и мужчины увидели, что у него, как и у них, на правом боку кобура, из которой торчит массивная рукоятка револьвера.
— По-моему, это нехорошо, что вы смеетесь, — уже совершенно другим, ледяным и злым голосом сказал Ретт Батлер. — Мой конь сдуру может решить, что вы смеетесь не надо мной, а над ним, а он этого очень не любит. Так может, вы все-таки извинитесь? — голос Ретта Батлера звучал хотя и негромко, но очень угрожающе.
Смех сразу же стих. Мужчины напряглись, пытаясь понять, чего же хочет от них этот незнакомец. Ведь они даже не могли подумать, что Ретт Батлер будет с ними драться, силы-то были совершенно неравны, их было четверо, и они все были вооружены, а Ретт Батлер один и стоял прямо перед ними.
— Тогда, господа, я постараюсь и, может быть, смогу убедить своего коня в том, что вы ничего плохого не хотели. Но для этого вы должны обязательно извиниться.
Над площадью воцарилась гнетущая тишина. Все, кто только был, пристально следили за происходящим.
Мужчины не двигались.
Ретт Батлер тоже замер.
Все понимали, что сейчас произойдет что-то ужасное. Но все боялись помешать этому, боялись сдвинуться с места и как загипнотизированные следили за происходящим на пыльной площади. Она сейчас казалась ареной Колизея, на которой должна начаться смертельная схватка. Вернее, даже не начаться, схватка уже началась, все должно было приблизиться к ужасному кровавому финалу.
Все напряженно ждали.
У зрителей по спинам пробегали мурашки. Хозяин салуна вышел на улицу и, прильнув щекой к столбу, приложив руку козырьком к глазам, неотрывно следил за каждым малейшим движением своего гостя и четверых мужчин перед ним.
Мужчины рванулись к револьверам.
Но выстрелы из револьвера Ретта Батлера уже зазвучали, и все четверо рухнули на пыльную землю.
Ретт Батлер провернул свой револьвер вокруг пальца и привычным движением, убедившись, что все четверо бездыханно застыли на земле, вбросил в кожаную кобуру.
Старик-гробовщик, следивший за этой сценой, самодовольно потер руку об руку и улыбнулся:
— Действительно, нужны будут гробы, но, правда, не три, как он заказывал, а целых четыре.
Из двери здания вылетел на улицу мужчина в черном сюртуке и желтой сверкающей жилетке. Он выглядел официально.
— Эй, послушай, что ты сделал? Я все видел, — закричал он, обращаясь к Батлеру, — зачем ты убил четверых людей? Тебя за это вздернут!
Рука Ретта Батлера потянулась к револьверу. Он не спеша вытащил его из кобуры, взвел курок и направил ствол прямо в грудь мужчине в черном сюртуке.
— А кто вы такой? — таким же ледяным голосом, каким Ретт Батлер разговаривал с четырьмя уже неживыми ковбоями, произнес он, обращаясь к мужчине.
— Я Бакстер, я шериф, только не стреляй, — испуганно заговорил мужчина, ощупывая карманы, и наконец, он вытащил шестиконечную звезду шерифа и показал ее Батлеру.
— Ну что ж, коли вы шериф, — спокойно сказал Ретт Батлер, — тогда похороните этих людей.
Он одернул пончо, которое сразу же скрыло кобуру револьвера, развернулся, сунул в рот новую сигару и неспеша двинулся через площадь.
Шериф с недоумением и испугом следил за мужчиной, который вот так спокойно и быстро расправился с четырьмя обидчиками, а потом еще чуть было не всадил пулю ему в лоб.
— Да и откуда такие отчаянные берутся? — шептал он своему помощнику.
Тот испуганно пожимал плечами.
А Ретт Батлер, проходя по площади, заметил гробовщика и поравнявшись с ним, приподнял руку и показал четыре пальца.
— Извини, старик, бывает, иногда и я ошибаюсь. Но ведь ошибка не очень большая, всего на один гроб.
Старик услужливо закивал головой.
Уже через час Ретт Батлер был в доме Рохаса. Он сидел за длинным столом, уставленным питьем и едой. По беленой гостиной расхаживал Рохас, изредка роняя короткие фразы.
— Что ж, ты, конечно, сделал важное дело, спасибо тебе.
— Да нет я, собственно, пока еще ничего не делал, но я же говорил, мои услуги стоят недешево.
— Я согласен, согласен, — ответил Рохас, подходя к невысокому комоду, выдвигая ящик и вытаскивая из него кожаный кошелек. — Здесь сто долларов, сто долларов золотом, — сказал он, закрывая кошелек и бросая на стол к рукам Ретта Батлера.
— Когда я могу приступать? — осведомился Ретт Батлер, отпивая из стакана виски.
— Не спеши, поработать ты еще успеешь.
— Я думаю, — сказал Батлер, — что этих Бакстеров нужно прижать к ногтю именно сейчас.
— Нет-нет, спешить не надо, через несколько дней через наш городок будет проезжать военный отряд, наверное, кавалеристы. А мне не очень хочется, чтобы военные совали свои длинные носы в наши дела.
Ретт Батлер отставил недопитый стакан и встал из-за стола.
— Мне кажется, вы неплохо информированы.
— Да, — самодовольно ухмыльнулся средний Рохас, — дело в том, что в наших краях зачастую жизнь зависит от какой-нибудь маленькой незначительной новости.
Ретт Батлер, пройдя по гостиной, остановился у рыцарских доспехов, стоящих в углу. Вся грудь была в пулевых отверстиях.
— А это что? — поинтересовался Батлер, прикасаясь указательным пальцем к аккуратным отверстиям. — От подобных лат сейчас никакой пользы владельцам, — скептично заметил Батлер, продолжая поглаживать холодный металл.
Рохас рассмеялся.
— Действительно, какой может быть прок от этого железа? Это мой брат Рамоно развлекается подобным способом.
— Кто?
— Мой старший брат Рамоно.
— А, — как бы уже зная, произнес Батлер.
— Он часто развлекается, стреляя в доспехи, конечно, когда ему больше не во что стрелять. Ведь когда карабин в руках Рамоно, то ему нет равных. Он не останавливается ни перед чем.
— Замечательный у вас брат, мне бы очень хотелось с ним познакомиться, — очень вежливо заметил Ретт Батлер.
В это время дверь открылась и на пороге появился плотный мужчина в широкополой шляпе, весь перепоясанный лентами с патронами. На его поясе висело два револьвера.
— Это Чико, один из самых верных моих людей, — сказал средний Рохас. — Иди за ним, он отведет тебя в твою комнату, ведь я хочу, чтобы ты здесь был как у себя дома.
Чико смотрел на Ретта Батлера взглядом, полным недоверия и подозрительности.
— Обрести дом, — это просто здорово, — мечтательным тоном произнес Ретт Батлер, направляясь за Чико.
— Пошли-пошли, — поторопил тот.
Поднимаясь по лестнице, Чико и Батлер услышали негромкий голос женщины, поющей песню.
Поднявшись на галерею, они столкнулись с женщиной, которая пела. Та испуганно замолчала, и ее взгляд встретился со взглядом Ретта Батлера.
Ретт сразу же вспомнил, где он видел эту женщину — она смотрела сквозь зарешеченное окно на улицу, когда этот же Чико бил мужчину и мальчика.
Женщина тоже вспомнила Батлера и тут же, отведя взгляд, заспешила вниз по лестнице.
— Кто это? — поинтересовался Ретт Батлер у Чико.
— А, зовут ее Морисоль, но лучше тебе сразу, приятель, забыть о ее существовании.
Они прошли еще по галерее и Чико, толкнув волосатой рукой дверь, указал:
— Вот это, приятель, будет твоя комната.
Ретт Батлер вошел в помещение с низким потолком.
Кувшин, зеркало, круглое окно, выходящее на балкон. Ретт Батлер огляделся и сразу же, растворив окно, вышел на балкон.
И тут же он услышал голос Чико. Звуки доносились откуда-то снизу.
— Сто долларов! Ты что, Рохас, с ума сошел? Ведь мы еще столько никому не платили, вообще никому! Сто долларов золотом, ты с ума сошел! — кричал Чико возмущаясь. — Как мы себя будем чувствовать вместе с этим грязным гринго в доме?
Но тут Батлер догадался, что этот голос принадлежит уже не Чико, а кому-то другому. Владельца этого голоса он никогда не встречал.
— Ты ничего не понимаешь, — кричал Рохас-средний, — ничего! Лучше, когда он будет на службе у нас, нежели у Бакстеров. Я хочу, чтобы он держался за свое место и ценил его, поэтому и дал ему сто долларов.
— Но для этого ведь есть более дешевый способ — просто взять и укокошить.
Ретт Батлер прижался к стене.
— И кто же это сделает? — послышался голос Рохаса-среднего. — Ты, что ли? — и Рохас расхохотался.
— А почему бы и нет? Выстрел в спину — и он тебе никогда не будет помехой. Я могу это сделать хоть сейчас, тем более, что он этого не ждет и сотня вернется к нам.
— Ты глуп, Эстебан, хоть и являешься мне братом! Глуп! Глуп! — кричал Рохас-средний. — А что будет, Эстебан, если ты немножко промахнешься, и он будет просто ранен? Тогда приедет сюда мексиканская кавалерия, янки и что будет тогда, ты представляешь?
— Но я думал…
— Что ты думал? Что ты думал? — кричал Рохас-средний. — Думаю здесь только я! — и он ударил себя кулаком несколько раз в грудь. — На твоем месте, Эстебан, я бы пошел и познакомился с этим американцем, спросил, может чего ему надо, может, нужна какая-нибудь помощь… Я бы вообще постарался с ним подружиться.
— Зачем мне это? — резко выкрикнул Эстебан.
— Зачем? Пока не вернулся Рамон, в этом городе должно быть тихо. Тихо, ты хоть это понимаешь?
Ретт Батлер стоял у самого окна в гостиную, где разговаривали братья Рохасы.
Но как только он услышал приказ и пожелания Рохаса-среднего, тут же бросился к балкону, подтянулся на руках, взобрался на него и оказался в своей комнате.
Он сразу же бросился к своим вещам и принялся складывать их в сумку.
Эстебан Рохас влетел в комнату без стука.
— Я младший брат, меня зовут Эстебан Рохас.
— Ну и что? — сказал Ретт Батлер, едва бросив взгляд на мужчину.
Он сразу же понял, что Эстебан Рохас отъявленный мерзавец, для которого убить человека не составляет никакого труда.
— Что ты собрался делать? — воскликнул Эстебан.
— Я хочу переехать отсюда, мне не нравится здесь, — бросил Ретт Батлер, перебрасывая сумку через плечо.
— Но ведь все наши люди живут здесь.
— Здесь очень уютно и все ваши люди мне очень нравятся. Но ваш брат сказал мне, что пока я ему не нужен, — ответил Ретт Батлер, покидая комнату.
Эстебан Рохас заскрежетал зубами, не зная, что ему делать.
— Грязный янки, — прошептал он.
Но Ретт Батлер не подал виду, что услышал шепот Эстебана Рохаса.
Глава 2
Прошло два дня в ожидании.
Ретт Батлер устроился жить в салуне. Он целыми днями сидел на крыльце салуна в кресле-качалке, неторопливо покуривая свои сигары, попивая виски…
Хозяин сидел рядом с ним, и они неторопливо разговаривали, обмениваясь кое-какими замечаниями на счет тех, кто проезжал по площади.
Послышался далекий грохот, и Ретт Батлер, приподняв шляпу, посмотрел вдаль. В конце улицы клубилась пыль и мчался довольно большой отряд мексиканской кавалерии. Четыре лошади тащили тяжелый фургон.
Отряд остановился на площади. Ретт Батлер и хозяин салуна слышали, как сержант, подскакав на лошади к капитану, отдал ему честь.
— Я жду ваших приказаний, капитан.
— Скажи всем, что мы будем ночевать здесь, в городке. И обязательно выставить двойную охрану рядом с экипажем, чтобы никто к нему не подходил — никто.
— Слушаюсь! — ответил сержант и тут же принялся отдавать приказания.
— Интересно, что они везут в своем экипаже? — произнес Ретт Батлер, обращаясь к хозяину салуна.
Тот усмехнулся.
— Пойди и посмотри, если вдруг тебе выстрелят в лоб — значит золото, — ехидно заметил хозяин салуна.
— Что ж, неплохая мысль.
Ретт Батлер отхлебнул виски, поставил стакан на стол, поднялся с кресла-качалки и направился через площадь к экипажу, рядом с которым стоял солдат.
Ретт Батлер подошел и остановился рядом, пристально глядя на белую лошадь, потом он склонился к голове лошади и заглянул во влажный бархатистый глаз.
Солдат с удивлением наблюдал за действиями янки.
Когда тот отошел, солдат тут же подошел к лошади и стал заглядывать ей в глаза, а Ретт Батлер в это время отодвинул край ткани, которая затягивала окошко экипажа, и попытался заглянуть внутрь.
Но из экипажа высунулся вороненый ствол револьвера и уперся ему прямо в переносицу.
— А ну пошел вон отсюда, грязный янки! — послышался голос сержанта.
— Здравствуйте, — приподняв шляпу, попытался улыбнуться Ретт Батлер, отвернулся и зашагал опять к салуну.
— Ну что? — поинтересовался хозяин салуна.
— Наверное, ты кое в чем прав, наверное, в экипаже золото.
— Жаль, тебя же могли убить.
— Так чего же тебе жаль?
— Жаль, что я ошибся, — немного иронично рассмеялся хозяин салуна в свои седые усы.
— Мне кажется, вот об этом-то и не стоит горевать. Не убили сейчас, убьют попозже, если, конечно, смогут.
Ретт Батлер опустился в свое кресло и поднял стакан с теплым виски.
Вечером Ретт Батлер лежал в одной комнате с хозяином салуна. Тот поднялся с кровати и стал одеваться.
— Не спишь? — поинтересовался он у Батлера.
— Нет, не спится, что-то.
— Наверное, тебя что-нибудь волнует?
— Да, меня занимает одна мысль.
— Интересно, какая? — осведомился хозяин салуна.
— Мне интересно знать, что же хранится в этом экипаже.
— Знаешь, приятель, я задал пару вопросов капитану, так меня за это чуть не арестовали, — натягивая рубаху, сказал Сильвинит.
— А кто такая Морисоль, — после довольно длинной паузы поинтересовался Ретт Батлер.
— Морисоль? — Сильвинит криво усмехнулся.
— Мне кажется, тебе не стоит даже об этом думать, потому что это слишком опасное дело даже для тебя, — явно догадываясь о том, что задумал Ретт Батлер, предостерег его хозяин салуна.
— Я же просто спросил, кто она такая.
Хозяин салуна улыбнулся.
— Она просто женщина, если ты хочешь простой ответ. Рамон безумно влюблен в нее, просто безумно.
— Странно, все в этом городе только и говорят о Рамоне. Кто же он такой, этот Рамон? — затягиваясь уже начинавшей угасать сигарой, произнес Ретт Батлер. — Интересно было бы познакомиться с ним.
Хозяин поднял с пола кувшин, плеснул воды в таз и принялся умываться.
— Приятель, если ты умный человек, тогда ты будешь держаться как можно дальше от Рамона. Как можно дальше, — отфыркиваясь сказал он, предостерегая Ретта Батлера от опрометчивых шагов.
И вдруг в комнате послышался какой-то едва слышный стук.
— Что это такое? — глянув в потолок спросил Батлер.
Сильвинит подошел к окну, отодвинул штору и выглянул на улицу. Там медленно двигался экипаж, охраняемый эскортом всадников.
— Что-то слишком тихо они уезжают, — заметил Сильвинит.
— Так это все-таки экипаж? — сразу догадался Батлер, вскакивая с кровати.
— Странно, странно… они направились в сторону границы, — рассуждая сам с собой, произнес Сильвинит.
Ретт Батлер в это время уже натягивал на голову шляпу и, ничего не говоря, направился из спальни вниз.
— Эй, погоди, приятель!
— Я даже простыни не испачкал, — ухмыльнулся Батлер.
— Погоди-погоди, я не о том. Я хочу поехать вместе с тобой.
— Что, и тебя заинтересовало это дело?
— Да нет, я просто хочу посмотреть, как ты попадешь в беду, — и Сильвинит, схватив пончо, бросился вслед за Батлером.
Через несколько минут, Сильвинит и Ретт Батлер уже мчались по пыльной дороге, пытаясь обогнать экипаж и всадников, сопровождавший его. Они, конечно же не могли помчаться по той дороге, по которой ехал экипаж, и поэтому им пришлось пробираться узкими горными тропами через перевалы, по скалам под палящими лучами солнца.
Через несколько часов они увидели внизу экипаж и солдат. Те остановились на берегу мелкой, но довольно широкой реки.
С другой стороны реки к ним мчались, поднимая тысячи сверкающих брызг, два экипажа и дюжина всадников.
Мексиканские кавалеристы размахивали руками, офицер на своем вороном жеребце подъехал к самой воде, приложил руку к глазам, пристально вглядываясь в лица приближающихся всадников.
— Такое впечатление, будто они в ковбоев и в индейцев играют, — сказал Сильвинит, указывая пальцем на маневры, происходящие на берегу реки.
Мексиканские солдаты открыли дверь своего экипажа и вытащили два тяжелых ящика.
К капитану подскакал офицер, но на нем была форма американской армии. Они поприветствовали друг друга.
— Лейтенант, надеюсь, что оружие, которое вы нам привезли, сгодится, ведь мы в нем так нуждаемся.
— А как золото? — осведомился лейтенант, гарцуя на белой лошади прямо перед капитаном.
— С золотом все в порядке. Доставлено как и договаривались, — солдаты поставили на землю два тяжелых ящика.
— Что ж, тогда, наверное, мы вначале проверим вооружение, а потом вы пересчитаете золото.
— Хорошо, — сказал лейтенант американской армии и взмахнул рукой.
И тут же из фургонов выскочили вооруженные люди и принялись буквально расстреливать ничего не ожидавших мексиканских кавалеристов.
Те пытались убегать, но пули настигали их, и они один за другим падали — кто в воду, кто на каменистый берег.
Побоище длилось не очень долго.
Мексиканские кавалеристы даже не успели выхватить свои револьверы, они все были убиты в считанные мгновения. Никому не удалось уйти.
Ретт Батлер и Сильвинит с изумлением наблюдали за этой бессмысленной кровавой бойней.
Потом они увидели, как люди, вооруженные револьверами, расхаживали среди раненых мексиканских кавалеристов и добивали их выстрелами в голову и в грудь.
— Что же это может быть? — спрашивал Салутас, боясь смотреть на бойню.
— Как это что? Просто одни люди решили заработать, а другие не смогли, — ответил Ретт Батлер, он уже все понял.
Наконец, из фургона выскочил мужчина в мундире лейтенанта.
— Эй, быстро наведите здесь полный порядок, — приказал он своим людям, — и можете переодеться. Только сделать все надо так, будто они погибли от междоусобицы. Вам понятно?
— Конечно, все сейчас будет выглядеть в лучшем виде.
Мужчины, только что стрелявшие в мексиканских кавалеристов, стягивали и сбрасывали на землю мундиры американской армии. Они растаскивали в разные стороны трупы, добивали тех, кто еще подавал признаки жизни.
А мужчина из фургона расхаживал среди этого побоища так, как будто бы он и был его автором и хозяином всего, что здесь происходит.
Вдруг один из раненых резко поднялся на ноги и прижимая руку к боку, бросился бежать с места бойни. Казалось, еще несколько мгновений, и кавалерист сможет взобраться на скалу и сразу же сделается недосягаемым для бандитов.
А то, что это были бандиты, Ретт Батлер и Сильвинит поняли сразу же.
— Карабин! — закричал мужчина из фургона. — Карабин мне, свиньи!
Тут же услужливо ему бросили карабин.
Когда оружие оказалось в руках мужчины из фургона, он сразу же вскинул его на плечо и почти не целясь выстрелил.
Мужчина, карабкавшийся на скалу, замер на месте и с истошным криком рухнул вниз.
— Вот сейчас, Хулио, полный порядок, — сказал мужчина и бросил карабин своему напарнику.
— Вот это и есть Рамон, — сказал Сильвинит.
Ретт Батлер кивнул.
— Спасибо, Сильвинит, я догадался об этом еще раньше.
В полдень того же дня Ретт Батлер стоял у высокого крыльца дома, где жили братья Рохасы и где размещалась вся их банда.
Рамон вышел на высокое крыльцо, взглянул на Ретта Батлера.
— Вот это он, — сказал средний Рохас.
— Этот? — глянув на своего брата и получив утвердительный кивок, Рамон быстро сбежал по ступенькам. — Так это ты? — он остановился в нескольких шагах от Батлера.
— Да, это я, — сказал Батлер, глядя в глаза Рамону.
— А это мой брат Рамон, о котором так много говорят, — сказал Рохас-средний.
— Много слышал о вас, — сказал Ретт Батлер.
— Да и о тебе много говорят.
— Надеюсь, хорошо? — улыбнулся Ретт Батлер. — Как вы съездили? Дорога была не слишком утомительной? — спросил Ретт Батлер.
— Да, дорога была не очень, а дилижансы, по-моему, не лучшее средство для передвижения.
— Но я надеюсь, вы быстро придете в себя, — улыбнулся Ретт Батлер, следуя за Рамоном Рохасом.
— Хотелось бы надеяться на это, — ответил Рамон, поднимаясь на террасу дома, где стоял стол, уставленный едой и выпивкой.
За столом уже сидели знакомые Ретту бандиты, которых он видел на берегу реки.
А в углу стола сидел Эстебан Рохас, который тут же поднялся со своего места, завидев Рамона.
— Я пригласил этих Бакстеров сегодня на ужин. И самое интересное, Рамон, они приняли приглашение.
— Кто просил это делать? — воскликнул Рамон.
— Я, — сказал Эстебан.
Рамон напрягся, оглядел всех собравшихся потом криво и недовольно улыбнулся.
— Знаешь, Эстебан, я долго думал о нашей жизни, пока трясся в этом чертовом дилижансе. И знаешь, к какому выводу я пришел?
Эстебан пожал плечами.
— Откуда же, Рамон, мне знать, какие мысли бродят у тебя в голове.
— Так вот, я пришел к мысли, что мы очень плохо живем. Все время стреляем, убиваем друг друга. Не нравится мне все это, не нравится.
— Что, тебе хочется жить вместе с этими Бакстерами? — закричал Рохас-младший.
— Да нет, не то, чтобы мне с ними хотелось бы жить вместе, но мне не хочется никого из них убивать.
— Но ведь я же уже пригласил их на ужин. Чико, они придут? — Эстебан обратился к одному из людей.
Чико осклабился.
— Да, сказали, что непременно будут.
— Понимаешь, Эстебан, я хочу, чтобы ты сообразил, что жизнь — это штука бесценная, совершенно бесценная, — расхаживая вокруг стола, говорил Рамон. — А места в этом городе довольно много и его хватит на всех. На всех без исключения — и он хлопнул по плечу одного из своих людей. — Я правду говорю, Хулио?
Тот согласно закивал, но, правда, чуть не подавился куском мяса.
— И именно по этой причине я решил повесить свой карабин на стену. Жизнь — действительно прекрасная вещь.
— По-моему, у Рамона здравая идея, — воскликнул Рохас-средний, — по-моему, убийств и так хватает, и с ними надо кончать, — говорил Рохас-средний.
— А по-моему, все это очень трогательно, — каким-то мягким и задушевным голосом произнес Ретт Батлер, глядя в лицо Рамона.
— Ты что, не сторонник мира? — немного недоверчиво посмотрел в глаза Ретту Батлеру Рамон.
— Трудно любить то, о чем ты ничего не знаешь, — потер щетинистый подбородок Батлер, но свой взгляд не отвел.
— Останься, приятель, в Сан-Мигеле и, может быть, тогда у тебя появится этот опыт и ты будешь знать, что такое жизнь без убийств, без войны, без гонок, без всей этой дряни и крови.
— Нет, спасибо, — Ретт Батлер сунул сигару в угол рта, — спасибо, Рамон. Наверное, мне все же с вами не по дороге, я поеду, — он развернулся, но проходя мимо Рохаса-среднего остановился, вытащил из кармана кожаный кошелек, завязанный шнурком, и подал его Рохасу.
— Вот ваши деньги, Дон Мигель. Правда, немного я истратил, но только немного.
Рохас-средний посмотрел на Ретта Батлера с нескрываемым изумлением. Подобного он никогда еще не видел, чтобы деньги отдавали вот так легко.
— Дон Мигель, я не тот человек, который берет деньги, которые не заработал. А эти деньги, — Ретт Батлер пожал плечами, — я их не заработал, так что извините.
Мигель сжимал в руках увесистый кошелек, а Ретт Батлер спокойно шел через площадь.
— Эй, погоди, приятель! — окликнул его Рамон, поднимая стакан с вином. — А куда ты так спешишь? Куда ты все-таки так спешишь? — вновь окрикнул Батлера Рамон. — Останься хотя бы пообедать с нами, — и он приподнял свой стакан.
— По-моему, это не нужно делать, ведь у Бакстеров, — и Батлер кивнул в другую сторону площади, — четыре человека из-за меня на кладбище, и они будут не очень рады меня видеть за праздничным столом.
— Что ж, может быть, он и прав, — Рамон пожал плечами, но в его глазах было явное недоверие.
— Не нравится мне этот американец, слишком уж он умен, чтобы быть наемным убийцей, — сказал Рамон, обращаясь к Мигелю. — Он очень быстро обращается с револьвером, но и соображает очень быстро.
— Братья мои, вот поэтому он вам и не по зубам, — с каким-то остервенелым выражением на лице подбежал к Рамону и Мигелю Эстебан, — он вам не по зубам. Что это ты там, Рамон, за глупости говорил, о том, что собираешься свой карабин на стену вешать, мол, больше не будем стрелять, не будем никого убивать…
— Эстебан, — Рамон обнял младшего брата за плечи, — идем, немного отойдем. Ты вообще, когда-нибудь научишься делать самостоятельные выводы? Когда-нибудь я от тебя этого добьюсь? — он говорил, глядя в глаза Эстебану.
А тот морщил лоб, явно пытаясь вникнуть в то, что ему говорит Рамон. Но у него, судя по выражению его лица, это явно не получалось.
— Понимаешь, Эстебан, скоро появятся американцы, они найдут отряд мексиканских кавалеристов на берегу реки, и начнется следствие и тогда оно может прийти к нам. А я разложил этих солдат на берегу так, как будто бы они погибли в перестрелке между собой.
— И что, Рамон, ты думаешь, в это поверят? — Эстебан почесал свою волосатую грудь.
— Конечно. Следствие начнется, но если виновных не найдут, оно закончится.
— А как же Бакстеры, ведь они же о нас могут все рассказать.
— Эстебан, по-моему, больше всего на свете они хотят жить в мире и какое-то время мы будем идти им навстречу. Какое-то время… — Рамон подошел к лошади, сунул ногу в стремя и легко вскочил в седло. — И мы с тобой, мой дорогой брат, займемся нашими непримиримыми врагами — я имею в виду Бакстеров — сразу же, как только закончится следствие. Сразу же, но не сейчас. Не дай Бог, чтобы кто-нибудь подумал, что мы можем стрелять и чтобы на нас пало хоть малейшее подозрение. Мы чисты и невинны — и никто о нас в Сан-Мигеле не должен сказать ни одного плохого слова. Ты меня понял?

0

4

Глава 3
Поздним вечером Сильвинит и Батлер сидели в пустом салуне у стойки.
Сильвинит громко хохотал, доставая из-под стойки оплетенную бутыль с вином и подливая вино в кувшин. Продолжая хохотать, он бросал короткие фразы.
— Хорошая, хорошая у тебя была идея, очень хорошая.
Батлер потягивал сигару и рассматривал ногти на пальцах. Его лицо было непроницаемо, только изредка губы кривились в странной, не очень доброжелательной усмешке.
Но она, конечно, не относилась к Сильвиниту.
А хозяин хохотал, подливая вино.
— Идея у тебя, парень, была замечательная: здесь Бакстеры, здесь Рохасы, а ты посередине, вот здесь, — и он опустил бутыль на стойку.
— Да, именно так и будет, — сказал Ретт Батлер, поглаживая рукоять своего револьвера.
— Но в этом, приятель, существует еще одна проблема, — и Сильвинит положил руку на плетеную бутыль и на кувшин. — Если вот эти люди, — то есть Бакстеры и Рохасы — объединятся…
— То что тогда? — Батлер посмотрел в веселые глаза хозяина салуна.
— А тогда я могу сказать, что будет: ты останешься без работы и без денег, и у тебя даже не найдется, чем рассчитаться, со мной. Ты хоть это понимаешь?
— Да, — кивнул Батлер, вытащил и вновь вставил в кобуру свой тяжелый револьвер.
— Тебе, приятель, стоит, наверное, сразу же собрать свои вещички и быстренько уехать из Сан-Мигеля, быстренько обо всем забыв. А долг… ладно, я тебе его прощаю, — улыбнулся Сильвинит.
В это время дверь распахнулась, и на пороге появился старик-гробовщик. На его губах блуждала лукавая улыбка, он подобострастно снял шляпу, переступив порог.
— Я приготовил два гроба, — сказал старик, — и повозку, как ты просил, — обратился он к Батлеру.
Тот согласно кивнул головой и провернул барабан, проверяя, заряжен ли револьвер.
— Что ты задумал? — изумленно воскликнул Сильвинит.
А Ретт Батлер поднял стакан с вином и отхлебнул.
— Ты что, наверное, приятель, решил сменить профессию?
— Действительно, мысль отнюдь не худшая.
— Если хочешь жить дальше, от твоей профессии стоит отказаться.
Но Батлер уже не слушал его.
Он поднял со стойки свою шляпу и водрузил ее на голову.
Хозяин салуна, явно не понимая, что задумал Батлер, смотрел на его чеканный профиль, ожидая пояснений.
Но Ретт Батлер выдерживал паузу. Он не любил распространяться без нужды.
— Вообще-то, приятель, из тебя бы мог получиться прекрасный отпевальщик.
— Ладно, Сильвинит, хватит разговаривать. Закрой лучше таверну и поехали со мной.
— Закрыть таверну — дело нехитрое, — и по движениям Сильвинита было понятно, что он согласен действовать с Батлером.
Но в его движениях была и некоторая нерешительность, ведь он еще не представлял, что же конкретно придется ему делать этой ночью.
— Так все-таки, может, ты скажешь, куда мы поедем?
— По дороге ты все узнаешь, — коротко бросил Ретт Батлер.
— Так куда же мы едем? — продолжал настаивать на своем Сильвинит.
— Наверное, мы поедем к реке.
— К реке? Какого черта там делать, да еще ночью? — воскликнул Сильвинит.
— Нет, в этом есть смысл, надо посмотреть кое-какие трупы.
— Господи, к чему они тебе?
— Как это к чему, у нас есть гробы, значит нужны трупы, — ответил Батлер.
Сильвинит криво усмехнулся, так и не поняв, что же задумал его постоялец.
Бричка гробовщика медленно тарахтела по площади. Во всех домах, кроме дома Бакстеров и Рохасов, были погашены огни.
А вот дом Рохасов был ярко освещен — там ждали гостей. Ведь действительно, в этот вечер Бакстеры были приглашены на ужин к Рохасам.
В доме у заклятых врагов Рохасов царило смятение. Все нервно расхаживали на террасе у дома, поглядывая на ярко освещенные окна дома напротив.
— Я понимаю, — сказала хозяйка и жена Бакстера, — нам необходимо пойти на этот обед, но я не верю Рохасам, не верю ни одному их слову, — и ее лицо приняло хищное выражение, — даже если они и дадут нам какие угодно гарантии. Не верю и все.
Сам Бакстер, стоя на крыльце, поглаживал рукоятку своего револьвера. Он молчал.
Действительно, предстояло принять решение — и довольно сложное для Бакстеров. Ведь не было никаких гарантий, кроме слов Рохаса, и в этот вечер их могли запросто убить. Они могли погибнуть прямо за обеденным столом.
Но самое страшное не то, что они могли погибнуть, а то, что они могли остаться неотомщенными, и Рохасы захватили бы власть в Сан-Мигеле.
А этого никому из Бакстеров не хотелось, ведь они привыкли властвовать над всеми.
— Конечно, мы пойдем, — вдруг резко бросила сеньора Бакстер. — Но вы не должны ничего ни есть, ни пить, потому что пища может быть отравлена. А самое главное — вы должны всегда быть начеку, всегда наготове. Ваши глаза должны быть начеку, всегда наготове. Ваши глаза должны быть открытыми, а револьверы взведенными и готовыми к бою. Понятно?
Никто ничего не ответил, но на лицах мужчин заходили желваки…
Мужчины, наконец, двинулись с места и неспеша направились через площадь к дому Рохасов.
Шестеро мужчин и одна женщина пересекли площадь, каждый момент готовые выхватить револьверы и открыть стрельбу.
Но все обошлось спокойно, и они неторопливо вошли в распахнутую дверь дома Рохасов.
А Ретт Батлер, старый гробовщик и хозяин салуна уже ехали к реке на своей бричке.
У реки Батлер показал Сильвиниту, какие трупы следует взять, и они вдвоем положили их в свежесколоченные гробы, которые еще пахли смолой, закрыли крышки, и бричка неторопливо покатилась от реки к городку.
Дорогу освещала своим призрачным синеватым светом луна. Звезд в небе почти не было видно. Легкие облака мчались где-то очень высоко по небу, изредка они закрывали луну, и тогда вся земля погружалась в глубокий бархатисто-синий мрак.
— А ты уверен, что нас никто не увидел? — поинтересовался Сильвинит.
— Может, кто и видел, но это были, скорее всего, привидения.
— Эй, парень, так не надо шутить, привидения — вещь серьезная. Если хочешь, я могу тебе кое-что рассказать о привидениях, которыми населены здешние скалистые горы и ущелья.
— Да ну их к черту, — бросил Батлер, — я не боюсь никаких привидений. Самые страшные привидения на этой земле — люди. Даже если они и не вооружены, все равно они всегда вынашивают какие-то идиотские замыслы, все время хотят убивать друг друга.
— А разве у тебя нет подобных мыслей?
Вместо ответа Батлер пожал плечами.
В это мгновение прозрачная туча закрыла луну, и земля вновь погрузилась во мрак.
Лошадь тяжело тащила в гору бричку с двумя гробами.
Сильвинит и Батлер молчали.
Первым не выдержал Сильвинит.
— Так что же ты решил делать, все-таки? — уже подъезжая к городскому кладбищу, осведомился хозяин салуна.
— Сейчас все увидишь.
Они въехали в каменные ворота, и Батлер остановил лошадь.
— Давай снимем гробы, — сказал Батлер, и они с Сильвинитом стали опускать свежевыструганные гробы на землю.
Батлер действовал ловко, так, как будто бы всю жизнь этим и занимался.
— Я смотрю, — скептично заметил Сильвинит, — ты прекрасно приспособился к этому занятию, и если твои дела пойдут так и дальше, то ты будешь процветать.
— Не шути на эту тему, — заметил Батлер и Сильвинит осекся.
— Послушай, но мне совершенно непонятно, почему это, если на реке столько трупов, мы хороним только этих двоих?
Батлер крякнул, взвалив на плечи уже одеревенелое тело и вынес его на самую середину кладбища.
Потом присел, опустил покойника на землю и прислонил спиной к каменной плите.
— Ты мне так и не ответил. Почему из множества трупов у реки мы хороним только этих двух несчастных кавалеристов?
— А мы не будем хоронить, — ответил Батлер, стряхивая пыль со своей одежды.
— Как это не будем? Тогда какого черта мы их тащили от реки на кладбище?
— Не будем да и все, — улыбнулся Батлер.
Сильвинит явно не понимал, к чему клонит его постоялец.
— Странный ты какой-то, говоришь одно, делаешь другое. И вообще, мне непонятно все это и, если честно признаться, не нравится.
— Ладно, не надо слишком много задавать вопросов. Отнести этого солдата и посади у того камня, — и он указал Сильвиниту в глубь кладбища.
Тот, понимая, что работу делать все равно придется, взвалил на плечи покойника и, тяжело ступая, понес его к белеющему в сумраке камню. Он опустил его на землю и прислонил спиной рядом с первым.
— Батлер, зачем нам понадобилось столько труда? Какого черта мы их волокли от самой реки?
— Они нам очень даже могут пригодиться, — раскуривая сигару, наконец ответил Ретт Батлер. — Меня в моей жизни трупы выручали много раз, — сказал Батлер, поправляя мундир на одном из покойников. — Во-первых, запомни это, Сильвинит, они никогда ничего не говорят, а это очень важно. Во-вторых, возможно, нам удастся сделать вид, что они живые. А в-третьих, — Ретт Батлер замолчал, а Сильвинит посмотрел на него с нескрываемым восхищением, — а в-третьих, — продолжил Ретт Батлер, — если в них стреляешь, можешь уже ни о чем не переживать, потому что они мертвые.
Услышав эту кощунственную мысль, Сильвинит даже выронил крышку гроба, и она с грохотом упала на бричку. Лошадь испуганно заржала.
— По-моему, Батлер, в этом нет никакого смысла, ведь я живой человек. Живой, ты это понимаешь? Живой, посмотри, — и Сильвинит ущипнул себя за руку, — я совершенно живой и чувствую боль. Я совершенно не хочу находиться среди этих покойников, не хочу, поверь, — его глаза испуганно сверкали, — не хочу, — он ударил себя в грудь. — Не хочу! — вновь прокричал и грохнул кулаком по крышке гроба. — Я должен быть дома, а не здесь, на кладбище. Здесь мне вообще нечего делать.
— Что ты так кипятишься? — воскликнул Батлер. — Поспокойнее, пожалуйста, поспокойнее — и тогда ты все поймешь и сможешь во всем разобраться.
— Да ну тебя к черту! Ты какой-то сумасшедший. Если тебе хочется умереть, так умирай, а какого черта ты и меня тащишь в могилу?
— Ладно, Сильвинит, хватит, — Ретт Батлер положил руку на плечо хозяина салуна, — не надо так сильно горячиться, не надо кричать. Ты сможешь вернуться в свою таверну и сможешь торговать. Правда, люди к тебе не ходят, городок пуст. Ты же не хочешь, чтобы так было всегда, чтобы ты еще несколько лет был безработным?
— Нет, — стряхнув руку Батлера со своего плеча, сказал Сильвинит, — я уже устал от такой жизни, мне хочется работать, мне хочется жить, а эти мерзавцы не дают. Единственное, что они умеют делать — это стрелять, вешать, убивать. А зачем все это? Зачем? Ведь человек должен пить, есть, веселиться, работать. Человек должен радоваться каждому прожитому дню, а не думать о том, что вот сейчас, вот в эту минуту кто-то поднимает свой револьвер, взводит курок и выстрелит. Боже, как мне все это надоело! Мерзавцы! Дрянные негодяи! Убийцы! Бандиты!
Сильвинит не на шутку разошелся, он бегал вокруг брички, потрясал кулаками, выкрикивая проклятья в адрес бандитов, заполонивших и захвативших в свои руки весь Сан-Мигель.
А Ретт Батлер, опираясь о могильную плиту, с интересом наблюдал за этими движениями Сильвинита, за его нервным возбуждением.
— Хватит кипятиться, — вновь попытался он одернуть хозяина салуна, но того было трудно остановить.
— И ты, ты, тебе ведь жизнь недорога, тебя могут ухлопать в любую минуту, ты хоть это понимаешь?
— Пусть попытаются, — заметил Ретт Батлер без всякой злобы.
— Что значит — попытаются? Они просто тебя убьют, потому что ты один, а их… ты видел сколько? Их много, а ты один.
— А ты? — обратился к нему Ретт Батлер.
— А при чем здесь я? Я сам по себе, у меня есть работа, и я знаю, чем должен заниматься.
— Я тоже знаю, чем должен заниматься. Каждый должен заниматься только тем, что он умеет делать очень хорошо, — заметил Батлер, поглаживая рукоять своего револьвера.
— Вот-вот, ты опять про это же самое думаешь, опять об убийствах.
— Да нет, я не думаю об убийствах, я просто хочу, чтобы ты, Сильвинит, мог спокойно работать, зарабатывать деньги, а не трястись по ночам и не думать о том, что тебя кто-нибудь из этих мерзавцев, которые расплодились как тараканы в вашем городе, может прихлопнуть. Мне все-таки тебя будет немного жаль. Но больше всего я расстроюсь знаешь из-за чего?
— Ну из-за чего? — выкрикнул Сильвинит.
— Да из-за того, что не смогу отдать тебе деньги. Ведь я же тебе, черт побери, должен, а я не люблю быть должником.
— О, черт, вспомнил, нашел о чем говорить! Это гроши, я тебе уже давно простил этот долг.
— Ты, Сильвинит, может и простил, но я сам простить себе этого не могу.
— И вообще, мне надоело. Я не хочу находиться ночью на этом проклятом кладбище среди покойников. Я уезжаю, хочешь, поехали со мной. А если тебе здесь так нравится, то оставайся, — и Сильвинит вскочил в бричку, дернул вожжи. — Видишь, — он поднялся в бричке во весь рост, — эту могилу?
— Да, вижу, — сказал Ретт Батлер, глядя на поблескивающую в лунном свете большую плиту.
— Это был единственный человек, который умер в Сан-Мигеле своей смертью.
— Да? — изумился Ретт Батлер.
— Да, да, он единственный, кто умер от воспаления легких, а всех остальных убили, повесили, расстреляли… Боже, какая мерзость, я уезжаю, а ты, если хочешь, оставайся.
Ретт Батлер несколько минут сидел на могильной плите, слушая, как тарахтит, удаляясь, бричка.
«Черт, Сильвинит так ничего и не понял, он так и не поверил, что я хочу, чтобы в городе жизнь шла так, как положено. Ну ладно, возможно, он все еще поймет и поверит мне».
Ретт Батлер поднялся, выбросил окурок сигары, вскочил в седло, тронул поводья и лошадь медленно двинулась с городского кладбища.
Глава 4
В доме Бакстеров, в гостиной, хозяин зажигал лампу, а хозяйка стояла, прислонившись спиной к стене и смотрела на трепещущий язычок пламени.
— Единственное, из-за чего я бы в этом городе начал войну, так это из-за тебя, — сказал Бакстер, обращаясь к своей жене. — Я не думал, что твой муж такой сумасшедший и развяжет эту чертову войну.
— Хватит об этом, — сказала женщина. — Я не верю ни одному его слову обо всем этом мире, обо всей этой чепухе. Я им не доверяю, я не верю ни единому его слову. Я чувствую, как всякая женщина, что здесь что-то не так, что-то скрыто, за этим стоит какая-то странная игра.
— Да брось ты, — попытался успокоить супругу Бакстер, — все это, по-моему, полная ерунда. Хотя и я не во всем верю Рохасам, но все же в их словах есть доля истины. Надоело убивать и, наверное, пришло время остановиться.
— Ты слишком наивен, они обманут и развяжут войну тогда, когда почувствуют, что силы на их стороне.
— Да нет, нет, этого не может быть. Они же буквально клялись в том, что не желают убивать, в том, что хотят жить с нами в мире и хотят, чтобы городок процветал, — Бакстер наполнил стакан виски и жадно отхлебнул.
— Мне кажется, тебе хватит пить, — сказала женщина.
— Ладно, я выпью еще стаканчик и остановлюсь.
— Смотри, только один. А вообще-то, пей сколько влезет, мне это все уже осточертело, я иду спать.
— Спокойной ночи, — ответил мужчина, наполняя стакан.
Женщина неторопливо, с брезгливым выражением на лице, поднялась на второй этаж, распахнула дверь спальни, зажгла свечу и остановилась у зеркала.
«Боже, как он мне осточертел с его пьянством и беспомощностью! Все решения должна принимать я, вся ответственность на мне».
Она начала расстегивать платье, глядя на отражение своего лица в зеркале. Потом посмотрела на себя как-то немного по-другому и улыбнулась. Она была все еще хороша собой: смолистые черные волосы, большие глаза, густые брови, полные алые губы и золотистая кожа.
И в это же мгновение она почувствовала что-то неладное. Ей показалось, что какая-то тень промелькнула у нее за спиной.
Она резко обернулась, но все было на месте.
«Боже, что это такое? Почудилось, что ли? — и женщина перекрестилась. — Не может быть! Здесь никого не должно быть, муж внизу, дом хорошо охраняется».
Она подошла к шкафу, положила руку на дверцу — и в это время крепкие мужские пальцы сжали ее запястья, а ладонь, пропахшая табаком, крепко зажала рот.
— Тихо! Тихо! — услышала она над ухом голос и открыв глаза, увидела Ретта Батлера.
— Я вам ничего плохого не сделаю, поверьте мне, я хочу с вами немного поговорить. Меня занимает одна проблема: почему это Рохасы вдруг так резко решили с вами помириться? Еще меня интересует этот экипаж, который сопровождали мексиканские кавалеристы. Насколько я знаю, в нем было золото, и он бесследно исчез. Вернее, он не исчез… — и Батлер отпустил женщину.
Та с удивлением и восхищением смотрела на него.
А он продолжал ей рассказывать…
Через несколько минут женщина приоткрыла дверь и громко крикнула:
— Джон, а ну-ка поднимись сюда!
Джон испуганно вздрогнул, но тут же бросился наверх в спальню супруги. Он буквально ворвался в дверь.
Но едва он перескочил порог, как Ретт Батлер выхватил револьвер из его кабуры, взвел курок и крутанул оружие вокруг пальца.
— Только спокойно, мистер Бакстер, я хочу, чтобы все было тихо, потому что, когда муж застает незнакомого мужчину в спальне своей жены, неизвестно, как он будет себя вести. Поэтому я и выхватил ваш револьвер. Но вы не волнуйтесь.
— Что здесь произошло? — глядя на полуодетую супругу произнес немного дрогнувшим голосом Бакстер.
— Как это что? — немного брезгливо улыбаясь и продолжая разглядывать себя в зеркало, произнесла женщина. — Ничего не произошло, к сожалению. Дай ему пятьсот долларов.
— Что?! — услышав о деньгах воскликнул Бакстер.
Но его поразило не столько то, что его супруга сказала дать Ретту Батлеру деньги, сколько сумма — пятьсот долларов. Ведь пятьсот долларов — это были очень большие деньги, а она сказала об этом так спокойно, как будто это было пятьдесят центов.
— Сколько ты сказала?
— Пятьсот долларов, — твердым голосом сказала женщина и улыбнулась своему отражению.
— За что? Ты с ума сошла! — воскликнул Бакстер, хватаясь за пустую кобуру.
— Вот я же говорил, что когда муж застает в спальне постороннего мужчину, он всегда может сделать какую-нибудь глупость.
— Не дергайся, Джон, — сказала женщина, — лучше послушай, какую он тебе расскажет историю, но перед этим дай ему деньги.
И Ретт Батлер снова пересказал все, что только что рассказывал, самому Бакстеру.
Тот выслушал его с нескрываемым удивлением, время от времени потирая руки.
Когда Ретт Батлер закончил, он совершенно спокойно отдал револьвер Бакстеру.
Тот равнодушно сунул оружие в кобуру, вытащил из комода пятьсот долларов и передал их Ретту.
Ретт, не считая, сложил деньги в нагрудный карман рубахи.
— Ну что ж, по-моему, я их заработал абсолютно честно.
— Да, — сказала женщина, продолжая любоваться отражением в зеркале.
Через четверть часа Ретт Батлер был уже во внутреннем дворике дома Рохасов.
Первым он увидел Мигеля и тут же рассказал ему. Мигель схватил за плечо первого попавшегося человека и послал его за Рамоном.
Рамон сбежал сверху в расстегнутой рубахе.
— Батлер, а ты не ошибся? — вопросительно глядя на него, спрашивал Мигель, — может быть, тебе померещилось, показалось? Такое в здешних местах бывает.
— Я ошибаюсь только один раз, — глянув на свой револьвер, сказал Ретт Батлер.
— Так что здесь произошло, черт вас подери? — воскликнул Рамон.
Мигель повернулся к брату.
— Тех солдат, что вы постреляли у реки…
— Ну, и что? — немного холодно произнес Рамон.
— Так вот, двое из них остались живы и сейчас скрываются на кладбище.
— Что? — явно не поверив услышанному, воскликнул Рамон.
— Да-да, — подтвердил слова Мигеля Ретт Батлер, — я видел их собственными глазами.
— Этого не может быть!
— Он не мог ошибиться, — поддержал Ретта Батлера Мигель.
— Эй, Чико, собирай людей! — закричал Рамон, глядя на галерею.
Тут же сверху Чико бросил карабин. Рамон ловко поймал его и крепко сжал в руках.
— Скорее! Скорее! Собирай всех людей.
— Послушай, Рамон, Батлер говорит, что Бакстеры сейчас собираются захватить этих солдат.
— Что? — взревел Рамон. — Бакстеры, опять эти чертовы Бакстеры! Если им это удастся, то считай, все погибло! Все погибло! Скорее, скорее по коням! — кричал Рамон, бегая по двору.
Вывели его лошадь, и он вскочил в седло.
Ретт Батлер смотрел на всю эту спешку и суету, покуривал сигару и продолжал улыбаться.
Послушай, — склонившись в седле к Ретту Батлеру, сказал Рамон, — значит, ты уже и это разузнал?
— Да, — кивнул головой Батлер, — в этих краях, как говорит твой брат Мигель, жизнь человеческая часто зависит от какого-нибудь обрывка информации, от какой-нибудь маленькой вот такой новости, — и Ретт Батлер показал обгоревшую спичку.
— Но мне непонятно, зачем ты это делаешь для нас, — еще ниже склонился Рамон к Ретту Батлеру.
Тогда Ретт Батлер разжал руку.
— Пятьсот долларов с вас.
— Всего лишь пятьсот долларов?
— Я делаю это за деньги.
Рамон посмотрел на Мигеля.
— Дай ему пятьсот долларов, быстрее! Он их действительно умудрился заработать, — и натянул поводья своего скакуна.
Бакстер со своими людьми скакал в город, на ходу объясняя одному из своих сыновей.
— Если мы сможем захватить этих двух солдат, то они будут свидетелями против Рамона, а тогда правительство избавит город от Рохаса и всех бандитов, связанных с ним. И тогда только мы будем хозяйничать в нем.
— Неужели? — воскликнул молодой мужчина.
— Да, да, но нам во что бы то ни стало надо заполучить этих кавалеристов. Скорее! Скорее! — закричал Бакстер, пришпоривая свою лошадь, которая и так уже мчалась изо всех сил.
— А ты едешь с нами? — поинтересовался Мигель у Ретта Батлера.
Тот, быстро складывая деньги во внутренний карман, отрицательно покачал головой.
— Нет, Мигель, когда у человека появляются деньги, он начинает слишком ценить одну вещь…
— Какую? — поинтересовался Мигель.
— Он начинает ценить свою жизнь и мир.
Внутренний дворик Рохасов опустел.
Ретт Батлер, проехав сотню метров в сторону кавалькады всадников, задержал свою лошадь, натянул поводья, развернулся и двинулся опять к дому.
«Скорее всего, сейчас там никого нет. Нет, вообще-то, один человек стоит, он охраняет вход в дом. Но с ним, я думаю, разберусь. — Ретт Батлер прикоснулся ладонью к прохладной рукояти револьвера. — Да, с ним я разберусь, это не составит особого труда.»
Он свернул в узкий переулок, остановил лошадь у высокой стены, встал на седло и взобравшись на забор, спрыгнул во дворик. Он, крадучись вдоль стены, пробрался к колонне и замер за ней.
У ворот расхаживал охранник.
Батлер несколько мгновений раздумывал, а потом решился. Он достал из кобуры револьвер, взвел курок и несколько раз выстрелил прямо под ноги часовому.
Тот испуганно бросился сначала в одну сторону, потом в другую и прижался к двери. Ретт Батлер увидел, что над дверью висит огромный чугунный фонарь, в котором теплится огонек. Охранник, испуганно озираясь по сторонам, сжимал двумя руками револьвер.
И вдруг он начал стрелять в темноту.
— Выходи! Выходи, я знаю, что ты где-то здесь! — кричал мужчина.
Ретт Батлер потягивал погасшую сигару.
«Да, так я тебе и вышел, нашел дурака.»
Он поднял револьвер, прицелился и выстрелил в веревку, на которой висел фонарь. Тот качнулся и упал на голову часовому.
Часовой рухнул сначала на колени, а потом уткнулся лицом в пыльную землю.
Ретт Батлер подошел к нему, посмотрел, приоткрыл дверь и вошел в дом.
Он знал, что если Рохас и прячет золото в доме, то оно, скорее всего, не в комнате, а в каком-нибудь служебном помещении, где хранятся продукты и прочие хозяйственные запасы. Ведь спрятать такое большое количество золота в жилых комнатах не так-то легко.
И поэтому он открыл тяжелую, обитую железом дверь, и вошел в склад, который располагался в нижних этажах дома, почти в подвале.
Он даже вздрогнул, увидев, сколько же запасов хранится в доме Рохасов. Весь полуподвал был заставлен огромными бочками с вином, какими-то странными ящиками, сундуками, со стен свешивались вязанки острого перца, лука, у стен стояли мешки, висели окорока.
Ретт Батлер вытащил из кобуры револьвер, взял его за ствол и принялся неторопливо обходить склад, постукивая рукояткой револьвера по бочкам.
— Здесь явно ничего нет, — шептал он, направляясь к другому бочонку. — И здесь ничего нет, — простучав дно, произносил Ретт Батлер, переходя дальше.
«Для того, чтобы мне отыскать золото, понадобится не менее трех часов, так много здесь всякой посуды, пригодной для того, чтобы спрятать золото.»
Он уже устал обходить этот подвал, но пока еще ни на что не наткнулся.
Наконец, облокотившись на бочку, он осмотрелся. Он понял, что так просто ему найти золото не удастся. Скорее всего, Рохасы не такие глупые и если спрятали свое сокровище, то спрятали наверняка, надежно, может быть, даже закопали в землю.
Он посмотрел себе под ноги. Прямо у его сапог была небольшая горка зерна.
Ретт Батлер наклонился, поднял несколько зернышек, внимательно посмотрел на них. И тут же его осенила догадка. Он сбросил мешок лука с бочки, о которую опирался, поднял крышку и заглянул внутрь.
— Так я и знал, — произнес он, вытаскивая тяжелые кожаные мешки, полные золота.
Он взял в руки два мешочка и ударил ими друг о друга: послышался специфический звук.
Ретт Батлер улыбнулся.
«Оказывается, все было куда проще, чем я думал. Золото стояло прямо посреди склада, а я обошел весь склад, пытаясь его найти. Значит, звезда удачи еще не погасла и ее лучи согревают мою душу», — подумал Ретт Батлер и тут же услышал торопливые шаги в коридоре.
Он схватил револьвер, взвел курок, бросился за колонну, которая была у двери.
Дверь со скрипом распахнулась и вначале в складе появилась рука с фонарем. Ретт Батлер крепко схватил ее за запястье, фонарь упал на землю, Ретт Батлер рванул на себя и нанес удар в голову.
Каково же было его изумление, когда соперник от этого, не очень сильного удара, осев, потерял сознание и упал к его ногам.
Мужчина наклонился и увидев, что это женщина, приподнял ее голову, заглянув в лицо.
«Боже, да это же Морисоль! — промолвил Батлер. — Какого черта она делала здесь ночью? Что ей нужно в складе? Ну ладно, потом разберемся.»
Он взял женщину на руки и вынес ее из дома.
А в это время Бакстеры уже приблизились к кладбищу. Небо подернулось едва заметной предрассветной пеленой. Тусклые звезды погасли, только луна все еще бледно сверкала на небе.
— Всем остановиться! — приказал Бакстер. — Скорее! Скорее! — торопил он своих людей. — Обходите кладбище вот с этой стороны. Скорее!
Бакстер и его люди приблизились к ограде, держа наготове револьверы и винтовки. И действительно, они заметили в глубине кладбища двух солдат, сидящих, привалясь к надмогильной плите.
— Вот они, — сказал Бакстер, указывая стволом револьвера одному из своих людей. — Понимаешь, их надо во что бы то ни стало взять живыми, только живыми, мертвыми они нам не нужны.
— Почему? — спросил его помощник.
— А что мертвые могут сказать? Мертвые будут молчать — и тогда мы не сможем доказать, что фургон захватили Рохасы.
— А-а, — задумчиво произнес помощник, взводя курок револьвера, — тогда надо попытаться захватить их живьем.
— Да-да, только живьем, скажи всем, чтобы в солдат не стреляли.
— А если они начнут стрелять? — поинтересовался помощник.
— Ну и что, если они начнут стрелять, в них все равно стрелять ни в коем случае нельзя.
— Понял, — предупредительно кивнул головой помощник, указывая другим людям, с какой стороны обойти сидящих у надмогильной плиты солдат, чтобы проще было взять их живьем.
Люди тут же бросились исполнять приказание, а сам Джон Бакстер, взведя курок, осмотрелся по сторонам.
И тут он услышал приближающийся топот. Это мчались к кладбищу Рохасы, они приехали по другой дороге.
И Джон Бакстер увидел невдалеке всадников, которые, осадив лошадей, спрыгивали на землю.
— У, дьявол! Эти Рохасы уже здесь, их, наверное, кто-то предупредил.
А Рохасы и их люди медлить не собирались, они тоже взводили курки револьверов, передергивали затворы ружей.
— Скорее! Скорее! — командовал Рамон. — Всем залечь и двигаться цепью! Солдат обязательно надо уничтожить! Обязательно! Во что бы то ни стало! Кто застрелит, тот получит награду лично от меня.
Все обрадованно закивали головами, бросившись врассыпную, прячась за серыми надмогильными камнями, за полуразвалившимися оградами. Мужчины, вооруженные револьверами, крадучись ползли к середине кладбища туда, где у плиты виднелись в темноте два солдата.
— Послушай, — сказал Бакстер одному из своих сыновей, — что-то мне они очень не нравятся.
— А что такое, отец?
— Какие-то они неестественные.
— А какие же они, по-твоему, должны быть? Наверное, они спят.
— Да нет, они какие-то как куклы, — сказал Бакстер, разглядывая неподвижных солдат, которые сидели, сжимая в руках револьверы, прижавшись спинами к плите.
— Какого черта они сидят и не двигаются? — сказал Джон Бакстер, — что-то здесь не так.
Но тут раздался первый выстрел. Это стреляли люди Рохаса. За первым последовал второй, третий и вот уже все кладбище заполнили раскатистые звуки револьверных и оружейных выстрелов. Палили с двух сторон.
А солдаты продолжали оставаться неподвижными.
— Дьявол! — шептал Джон Бакстер, нажимая на курок.
Один из людей Рохаса пошатнулся, схватился за простреленную грудь и навзничь рухнул на серый надмогильный камень.
— Есть! — произнес Джон.
А с другой стороны, Рамон Рохас, передернув затвор своего карабина, внимательно прицелясь, нажал на спусковой крючок, и один из людей Бакстера, крутнувшись на месте, уткнулся головой в могилу.
— Есть один из моих заклятых врагов, — произнес Рохас.
Но тут же пуля ударила в камень, за которым он прятался.
Рохас зло выругался.
— Мерзавцы! Ведь так в темноте могут и подстрелить. Проклятые Бакстеры! Эй, Чико и Алехандро, идите сюда, прикройте меня, а я постараюсь пробраться поближе и пристрелить этих двух недобитых кавалеристов.
— Хорошо, хорошо, — ответили люди, взводя курки револьверов.
Рамон, сжимая свой карабин, бросился на землю и пополз. Потом вскочил, пробежал несколько шагов и вновь растянулся на земле, прячась за невысокими холмиками. Над ним свистели пули. Ударяясь в камни, они высекали искры.
— Дьявол! В темноте хуже нет воевать, плохо видно, плохо целиться, иначе я бы уже давно пристрелил этих двух недобитых.
В это время пуля ударилась в плиту прямо у самого виска Рамона и он почувствовал, как по его щеке горячей струйкой побежала кровь.
— Дьявол! Проклятый Бакстер! Ну я вам покажу. Алехандро, Чико, прикрывайте!
Раздались беспорядочные револьверные выстрелы, Рамон Рохас вскочил со своего места и, пригнувшись, бросился за следующий могильный холм, приближаясь все ближе и ближе к солдатам.
А Бакстер руководил захватом свидетелей с другой стороны.
— Скорее-скорее! Цепью, цепью, — командовал он. — Вы двое пойдете справа, а вы двое — слева, а ты пойдешь прямо, старайся подобраться к ним как можно ближе. Может быть, они еще живы, — явно не различая в предрассветных сумерках, прокричал Бакстер. — Только скорее, иначе Рохасы успеют их прикончить. Скорее, ребята. Вам будет награда.
Все бандиты и с одной и с другой стороны стремились как можно скорее заполучить в свои руки раненных кавалеристов, совсем не подозревая, что те уже двое суток, как мертвы.
Но предрассветные сумерки делали свое дело — рассмотреть что-либо было невозможно.
Роман Рохас вновь вскочил со своего места и с криком: «Чико, Алехандро!» бросился вперед.
Пули так и свистели над ним, но он не обращал на них внимания.
Действительно, Рамон был настоящим бойцом, закаленным и пули его не брали, хотя они пролетали у самой его головы.
Наконец, он понял, что уже достаточно близко подобрался к солдатам. Встав за невысоким серым камнем, он взвел свой карабин и, почти не целясь, выстрелил. Один из солдат вздрогнул и медленно завалился на бок.
— Есть! Так ему и надо, — воскликнул Рамон, передергивая затвор карабина.
Бакстер выругался, когда увидел, что фигура одного из солдат упала.
— Черт! Одного уже убили. Но, может быть, тот второй жив.
Сам Джон Бакстер лезть под пули не собирался. Он приказал своим людям, надеясь на то, что они успеют выполнить его приказ и успеют захватить такого необходимого свидетеля.
Если этот солдат окажется в его руках и заговорит, то тогда всем Рохасам конец.
Как страстно Джон Бакстер этого желал! Тогда он, шериф этого маленького городка, Сан-Мигеля, будет здесь полновластным хозяином, будет творить все, что захочет. Тогда вся контрабанда будет идти только через его руки, и все деньги будут принадлежать только ему, Джону Бакстеру. И ему ни с кем не придется делиться, он один будет управлять всеми этими людьми.
Рамон же, выглядывая из-за серого камня, вновь напряженно целился в затылок сидящего солдата. Он нажал на курок, из камня у самой головы солдата брызнули искры.
— Дьявол! Чертовы сумерки. Невозможно прицелиться, — Рамон бросился на землю и несколько мгновений выжидал, потом вновь приподнялся на колено, тщательно прицелился и нажал на спусковой курок. Второй солдат вздрогнул и тоже завалился на бок. Рамон Рохас спрятался за камнем и громко закричал:
— Эй, Бакстер! Ты меня слышишь?! Это говорю я, Рамон.
— Слышу, — ответил Бакстер и выстрелил в камень, за которым прятался Рохас.
— Так вот, можешь теперь их забрать! Мне они не нужны. Надеюсь, они много чего смогут тебе рассказать! Очень много! Поздравляю тебя, Джон!
И Рамон, бросившись на землю, как кошка, крадучись, двинулся в сторону от серого камня.
А Джон Бакстер продолжал стрелять туда, где по его расчетам должен был прятаться Рамон.
— Мерзавец! Мерзавец! — выкрикивал Джон Бакстер. — Я тебя, грязная свинья, достану и продырявлю твою башку. И тогда ты будешь беспомощным и бессильным и ничего не сможешь мне сделать.
А Рамон, уже благополучно выбравшись к ограде, тяжело перевалился через нее и громко расхохотался.
— Молодец, молодец, Рамон, — Мигель хлопал по плечу своего брата. — Я знал, что ты и твой карабин выручат нас.
— Ха! Мой карабин без меня ничто.
— Конечно, Рамон, ты просто молодчина! — кричал Эстебан, стреляя в ту сторону, где прятались люди Бакстера.
— Чертовы Бакстеры! Чуть не успели, чуть не захватили этих недобитков. Скорее по коням! — скомандовал Рамон, и все Рохасы бросились к лошадям.
Двое из людей Рохаса были убиты, один серьезно ранен. Трупы перебросили через седла, и вся кавалькада помчалась к Сан-Мигелю.
Бакстер, убедившись, что солдаты мертвы и, поняв, что здесь им больше делать нечего, тоже направился к городку, но другой дорогой, той, которая не пересекалась с дорогой Рохасов.
А в это время Ретт Батлер выносил на руках потерявшую сознание от его удара Морисоль. Увидев небольшой фонтанчик посреди двор, Ретт поднес женщину к нему, опустил на землю и, зачерпнув пригоршню воды, плеснул ей в лицо.
Вдруг своим чутким ухом он уловил приближающийся топот лошадей.
— Дьявол! Они уже здесь. Я слишком долго возился в этом складе, слишком долго искал золото. Теперь надо уносить ноги. Это единственное, что я обязательно должен успеть сделать.
И он с женщиной на руках бросился туда, где был привязан его конь. Через несколько мгновений разгоряченная толпа вооруженных мужчин влетала во двор. Они, возбужденные и радостные, соскакивали с лошадей, хохотали, пожимали друг другу руки, зло ругались на Бакстеров и на всех тех, кто когда-нибудь еще осмелится пойти против Рохасов.
Пока мужчины вспоминали перестрелку, двое притащили полуживого Чика с залитым кровью лицом. Тот находился в полуобморочном состоянии, его подволокли к тому же фонтанчику, у которого еще несколько минут назад стоял Ретт Батлер с Морисоль. Чико плеснули в лицо воды, и он открыл глаза.
— Меня кто-то обстрелял, — произнес он и вновь потерял сознание.
— Дьявол! — закричал Мигель Рохас. — Что такое? Обыскать весь дом! Обыскать!
Но Рамон уже и так обо всем догадался, он метался по дому, заглядывая из одной комнаты в другую.
— Морисоль! Морисоль! — разносился его дикий крик. — Где ты, Морисоль? Где ты? Отзовись. Я же ищу тебя, где ты?
Он заглядывал в кладовки, даже взбежал по лестнице, ведущей на чердак. Но люк был плотно задраен.
Эстебан хлопал по плечу младшего Рохаса.
— Ты вообще отлично поработал.
— Да я и сам знаю, уж я постарался.
— Пока Антонио будет у нас в руках, Бакстеры будут беспомощны и мы будем полновластными хозяевами городка.
— Да, брат, — злорадно усмехаясь улыбкой отъявленного мерзавца, ответил ему Эстебан. — Уж я бы этого мальчишку из своих рук ни за что не выпустил.
— Не могу взять в толк, как это ты смог его захватить?
— А, Мигель, как-нибудь потом я тебе расскажу.
В это время наверху, на галерею выскочил Рамон. Он разъяренно сжимал над головой сжатые кулаки.
— Дьявол! Дьявол! Где Морисоль? Срочно найдите ее, переверните вверх дном весь этот чертов городок и найдите Морисоль! Иначе я всех перестреляю!
Он хватался за свой карабин, все люди во дворе испуганно шарахались в разные стороны.
— Морисоль! — разносился дикий крик Рамона.
— Чего ты кричишь, Рамон? Может быть, она куда-нибудь ушла? — прокричал, стоя посреди двора Эстебан.
— К черту, ушла! К черту! Ее украли, я даже догадываюсь, кто во всем этом замешан.
А Морисоль в это время уже лежала на кровати в доме Джона Бакстера. Супруга Бакстера приподняла ей веки, приложила ухо к ее груди, послушала.
Ретт Батлер стоял в двери положив руку на рукоятку револьвера.
— По-моему, ничего страшного, — немного ехидно заметила супруга Бакстера, — это просто обморок, наверное, она просто сильно ушиблась. Поболит голова и все пройдет.
— Что ж, тогда все нормально, — заметил Батлер.
— Да-да, все будет нормально.
Женщина вышла из комнаты и еще раз довольно враждебно взглянула на Морисоль, ведь та была удивительно хороша собой. И даже сейчас, бесчувственная, она выглядела просто восхитительно.
— А она хороша, у Рамона неплохой вкус, — заметил Ретт Батлер.
— Да, ничего, — холодно ответила миссис Бакстер. — Я в ее годы была не хуже.
— Вполне вам верю, — заметил Ретт Батлер и улыбнулся.
Женщина немного снисходительно посмотрела на Ретта, но он в ответ ей улыбнулся той своей обезоруживающей улыбкой, которая могла пленить любую женщину.
И супруга мистера Бакстера смутилась.
— Ты, — подозвала она одного из людей, который сидел с револьвером на коленях на галерее.
— Слушаюсь! — сказал тот, вскакивая.
— Я хочу, чтобы ты открыл свои глаза пошире и следил, чтобы пташка не упорхнула из этой комнаты. Ты меня понял?
— Понял, — ответил парень, взводя курок револьвера.
Ретт Батлер перехватил руку с револьвером и медленно перевел курок на прежнее положение.
— Я думаю, что она еще не скоро придет в себя, а револьвер, приятель, может случайно выстрелить и тогда…
Парень смутился.
Хозяйка дома посмотрела на него довольно зло, и он смутился еще больше.
— Мне жаль всегда вот таких молоденьких парней, — заметил Ретт Батлер.
— К черту! — произнесла супруга мистера Бакстера. — Пойдемте вниз.
Женщина вдруг остановилась и пристально посмотрела в глаза Ретту Батлеру.
— Мне странно…
— Что вам странно?
— Странно, что вы всегда ухитряетесь попасть в нужное место и в нужное время.
— Талант… — Батлер развел руками.
— Да, несомненно, у вас есть талант.
— Что ж поделаешь, с этим приходится жить, — Ретт Батлер улыбнулся и почесал плечо.
— А за нее вы можете не волноваться, — женщина кивнула головой вверх, — у нее все пройдет. Головная боль успокоится, она придет в себя. Не переживайте за эту женщину.
— Нет-нет, по-моему, за ее здоровье я должен поволноваться.
— Ну что ж, дело ваше, — заметила женщина.
— Знаете, — довольно тихо сказал Ретт Батлер, — мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь в городке узнал, что Морисоль в ваш дом доставил именно я.
— Это еще почему?
— Мне не хотелось бы, чтобы Дон Рохас подумал, что я на вашей стороне.
— А, понятно, думаю, об этом никто не догадается, есть тысячи других способов, какими я могла заполучить Морисоль. И к тому же я достаточно богата, чтобы ценить мужчин, которых я могу купить за свои деньги.
Жена мистера Бакстера подошла к конторке, открыла ее и достала толстую пачку долларовых банкнот.
В это время в гостиную вбежал Джон Бакстер. Он был явно возбужден, по лицу катились крупные капли пота.
Его супруга оглянулась на мужа, всем своим видом показывая, что он ей неприятен.
— Я только что поговорил с Рохасом, и он согласен обменять Морисоль на нашего сына. Обмен произойдет утром.
— Что ж, прекрасно, — бросила женщина, передавая деньги Батлеру.
Тот взял их, как бы взвесив в руке.
— Мне кажется, что очень скоро ты станешь очень богатым, — лукаво произнесла женщина, и Батлер вновь заметил, что она все еще очень хороша собой, кожа у нее нежна, губы яркие, глаза сверкают, а крылья тонкого носа трепещут.
Он улыбнулся ей в ответ такой же признательной улыбкой.
Возможно, я и стану очень богатым, но знаете что, сердце мое от этого не разобьется, — сказал Батлер и приложил палец к полям своей шляпы.
Женщина немного растерянно улыбнулась.
А Батлер улыбнулся ей, глядя прямо в глаза, своей самой обезоруживающей улыбкой.
Джон Бакстер от этого диалога и от этих взглядов своей супруги и Ретта Батлера, явно смутился. Но он чувствовал, что ему не потягаться с таким ловким, удачливым и сильным мужчиной, как Ретт Батлер. Поэтому он сокрушенно покачал головой, отгоняя ненужные тяжелые мысли и плюнул себе под ноги.
Жена, заметив это движение супруга, недовольно скривилась, выражение ее лица вновь стало напоминать красивую хищную птицу.
Ретт Батлер покинул дом Бакстеров и направился в таверну, где хозяин уже поджидал своего постояльца.
На стойке уже стояла пара высоких бутылей, оплетенных лозой. Хозяин что-то крошил на большое блюдо.
Увидев Батлера, он засмеялся.
— Ты жив еще, приятель? Ты не на том свете?
— Как видишь, — заметил Батлер, всовывая в рот сигару и прикуривая ее.
— А я-то уже думал, что мне придется завтра везти на бричке гроб, в котором будешь лежать ты.
— Что ж, можно представить и подобное, но мне, честно сказать, еще не хочется умирать. Я люблю выпить, вкусно поесть, да и долг я тебе должен отдать.
— А, забудь о долге, Батлер, я просто рад, что познакомился с тобой. Что там произошло?
— Где? — спросил Батлер.
— Ну как это где — на кладбище, говорят, там была большая стрельба.
— Интересно, кто это говорит? — произнес Батлер, глядя в глаза хозяина таверны.
— Да в общем-то никто не говорит, я сам слышал, стрельба была изрядная, палили почти четверть часа.
— Честно говоря, я не знаю, меня там не было, да и тебя там не было.
— Да, слава Богу, нас там с тобой не было. Так кто же там стрелял все-таки? — поинтересовался хозяин таверны у своего постояльца.
— Наверное, те солдаты, которых мы с тобой привезли от реки на кладбище.
— Что, солдаты стреляли друг в друга?
— Нет, они, наверное, отбивались вначале от Бакстеров, потом от Рохасов. Они оказались посредине между Бакстерами и Рохасами, помнишь?
— Да-да, я это помню, — хозяин расхохотался и наполнил две глиняные кружки вином. — Это самое лучшее, какое у меня есть?
— Самое? — сказал Батлер, поднял кружку и сделал большой глоток. — Действительно хорошее вино.
— Хорошее-хорошее, я хранил эти бутылки для очень важного события.
— И ты считаешь, это событие пришло?
— Кажется, да. И вдруг завтра нас с тобой не станет, и мы не сможем выпить это вино.
— Правильно говоришь, — заметил Батлер и допил свою кружку до конца.
А хозяин тут же услужливо наполнил ее вновь.
— Так все же, из-за чего они там подрались, эти Бакстеры и Рохасы? Что не поделили?
Батлер пожал плечами.
— Наверное, два трупа. Хотя можно было прекрасно разойтись — Бакстеры взяли бы один, а Рохасы второй. И все могли бы решить полюбовно без стрельбы и пальбы.
— Батлер, я знаю, что Рохасы захватили сына Бак-стеров.
— Действительно, я тоже об этом слышал.
— А зато Бакстеры захватили Морисоль и завтра утром будет обмен.
— Наверное, будет, если ты говоришь.
— Точно будет, — сказал хозяин таверны, делая большой глоток.
— Приятель, — хозяин таверны поднял свою кружку с вином, — а откуда ты такой взялся интересный в наших местах? Судя по всему, ты чистокровный янки, как ты оказался на границе с Мексикой?
— О, это длинная история, — задумчиво произнес Ретт Батлер, глубоко затягиваясь дымом сигары, потом он выпустил его и следил, как дым поднимается к потолку и там, растворяясь, исчезает.
— У нас ведь целая ночь, можешь рассказать.
— Честно говоря, мне не хочется вспоминать. Но если ты так хочешь, расскажу. Я действительно издалека, с другой стороны континента.
— Что, прямо-таки с другой стороны? — хозяин таверны с недоверием посмотрел на Ретта Батлера.
Но тот говорил серьезно, без всякой тени шутки, и хозяин участливо закивал головой.
— Ну и забросила же тебя судьба так далеко от дома! У тебя, наверное, родители есть.
Ретт Батлер напрягся и три горизонтальные морщины пролегли по его лбу.
— Да, есть у меня родители: мать, отец.
— Наверное, они очень переживают, не зная, что происходит с тобой?
— Наверное.
— Батлер, почему молодежи совершенно не сидится дома? Все им надо куда-то ехать, испытывать судьбу… Ведь у тебя, наверное, родители не бедные, судя по твоим манерам.
— Да, они у меня довольно богатые, они живут в Чарльстоне.
— А где это?
— Черт подери, это дьявольски далеко и мне пришлось пересечь весь континент, чтобы попасть в ваши края.
— А что ты ищешь? Зачем ты мечешься по земле? Почему не сидишь дома?
— Если бы я знал, — Ретт Батлер пожал плечами, — что ищу, тогда бы я рассказал тебе, но я и сам не знаю. Мне просто не сидится на одном месте.
— Как это не сидится? Вот я, если бы мне не мешали, развернул бы здесь такую торговлю! У меня было бы полно гостей, я всех бы угощал, развлекал, жизнь бы кипела, было бы весело и интересно, и мне никогда бы никуда не хотелось отсюда уехать.
— А что, если хочется? — Ретт Батлер взглянул на хозяина и отхлебнул из своей кружки.
— Да, к черту этот Сан-Мигель, хотя я здесь родился и вырос. Мне дьявольски все это надоело. Надоело слышать каждую ночь выстрелы, крики, грохот фургонов с оружием, бряцанье железа, визг, вой, пожары… Надоело. Тем более, что всех моих друзей, которые были более-менее порядочными людьми, убили.
— А почему ты жив? — вскинул глаза на хозяина таверны Батлер.
— Я? Черт его знает, просто, наверное, смерть как-то обходит меня стороной. Но чувствую, недолго мне осталось ходить на этом свете, ох, недолго.
— Ладно, не надо заводить эту заунывную песню, может, всем нам недолго осталось жить на этой земле.
— Ты-то, Батлер, совсем еще молод, к чему тебе все это? Чего ты хочешь добиться? Кому ты хочешь доказать?
— Никому и ничего, кроме одного человека.
— Кто же этот человек? — хозяин таверны посмотрел на Батлера с нескрываемым интересом.
А Батлер вновь затянулся сигарой и ткнул пальцем себя в грудь.
— Я этот человек. Понимаешь, я хочу доказать самому себе, что я настоящий, что я чего-то стою в этом мире.
— Самому себе? Зачем это доказывать? Ты же и так уверен, что ты хороший человек.
— Нет, если бы я не доказывал, то не был бы уверен. А так мне приходится рисковать, побеждать самого себя и доказывать, что я еще жив, что я не мерзавец.
— Откуда в тебе это? Для чего все это? Наверное, ты не самому себе пытаешься доказать, а кому-то еще, наверное, когда-то тебя очень сильно обидели?
— Да, ты прав, обидели и очень сильно.
— Кто же этот человек?
— Мне не хочется о нем говорить и вспоминать, если быть честным, не хочется…
— А ты расскажи, тебе сразу же станет легче, — хозяин таверны взял бутыль, оплетенную лозой и наполнил кружки.
— Нет, не надо, как-нибудь в другой раз. Может быть, мы встретимся, и я тебе расскажу.
— Навряд ли, уже много хороших людей появлялось у меня в таверне, они сидели, говорили со мной, обещали появиться еще когда-нибудь, но не появились. Кое-кто из них лежит на кладбище, на котором мы с тобой были, где похоронен только один человек, умерший от воспаления легких, а все остальные покойники — это жертвы.
— Да, городок у вас хоть куда, — посмотрев на хозяина таверны, заметил Батлер.
По площади кто-то проскакал.
— Как ты думаешь, — сказал Батлер, — это Бакстеры или Рохасы?
Хозяин задумался, почесал пальцем висок.
— Наверное, это Бакстеры. Ведь они переживают за сына, Рохасам и переживать нечего, только этот сумасшедший Рамон мечется из-за Морисоль.
— Красивая женщина, эта Морисоль, — улыбнулся Батлер.
— Тебе понравилась?
— Да, очень красивая женщина, я давно не встречал подобных. Она мне удивительно напоминает одну мою знакомую.
— И что же ты решил предпринять? — поинтересовался хозяин таверны.
— Предпринять? А почему я должен что-то предпринимать? А если серьезно, то я сейчас предприму, смотри, — Батлер поднял кружку и выпил ее до дна. — Видишь, я уже предпринял.
— Я не об этом у тебя спрашивал, хотя я уверен, что ты бы мне не сказал.
— Если бы я знал, что предприму сегодня или завтра, то наверняка рассказал бы тебе. Но поверь, я еще и сам не знаю.
— Ладно, давай, Батлер, пойдем ляжем спать. Ведь завтра наступит утро, и бандиты будут обмениваться захваченными людьми. Так что, думаю, зрелище нас ждет довольно интересное.
— Да, думаю, там обязательно произойдет что-нибудь запоминающееся, обязательно.
— А я боюсь, — сказал хозяин таверны, — как бы они не начали стрельбу, ведь и Бакстеры и Рохасы, особенно последний — сумасшедшие. Они могут из-за одного слова, из-за одного взгляда развязать настоящую бойню — и тогда в этом городке никому несдобровать.
— Думаю, до этого дело не дойдет, — сказал Батлер, — обменяются захваченными и все. Я считаю, еще не пришло время для открытой войны, но оно наверняка близко, я это чувствую, поверь.
— Даже если бы ты мне этого и не сказал, то я сам знаю, близится скорая бойня и к ней надо подготовиться.
— Вот и готовься заранее, — расхохотался Батлер.
Встав из-за стола и тяжело ступая, он направился вверх по лестнице в спальню.
Хозяин таверны тоже поднялся в спальню.
Батлер слышал, как тот долго не мог уснуть, нервно ворочался, вскрикивал во сне. Наконец, Батлер и сам не заметил, как уснул.

0

5

Глава 5
Колокол на выбеленной часовне начал раскачиваться, и весь городок заполнил его звон; он плыл над низкими домами, висел над всем притихшим, молчаливым городком.
Казалось, что все его жители знают, что на площади рядом с таверной должно произойти какое-то очень важное событие.
Многие из жителей выглядывали в щели, окна, смотрели на площадь, пытаясь рассмотреть, что же все-таки там происходит.
Но покидать свои дома, появляться на улице жители боялись, опасаясь выстрела, окрика, опасаясь того, что на выжженной солнцем площади их подстерегает смерть.
Казалось, что звон колокола на часовне разбудил немногих, а именно семейство Рохасов и семейство Бакстеров, которые должны были обменяться захваченными вчера пленниками.
Колокол продолжал раскачиваться, когда от дома Рохасов отделились четыре всадника и от дома Бакстеров тоже отъехали четыре всадника.
Остальные зрители этого странного спектакля стояли вокруг выжженной солнцем белесой площади, сжимая в руках револьверы и ружья.
Все были готовы к любым неожиданностям, каждый ожидал, что начнется пальба, и пуля может угодить именно ему в голову или в сердце, поэтому все были настороже, следили за движениями своих противников, опасаясь, что вот-вот у кого-то сдадут нервы, и он нажмет на курок.
Ретт Батлер проснулся задолго до того, как начал звонить колокол. Он обменялся с хозяином таверны несколькими несложными предложениями насчет погоды, насчет каких-то мелочей совершенно незначащих в этот день.
Он взял в полутемном помещении таверны стул с высокой спинкой и вынес его на крыльцо, поставил и сел. В руках Ретта Батлера была бутыль с вином, оплетенная тростником. Он пристально следил за малейшим движением на площади, он знал, что, кто и как приготовил сегодня.
Но и ему было очень интересно, чем же закончится все это представление, которое не было предназначено для посторонних зрителей.
Он сидел, раскачиваясь на своем стуле, доски крыльца скрипели, его рука крепко сжимала горлышко бутылки. В другой руке он держал небольшой стаканчик, который время от времени наполнял и подносил к губам, поправлял полы своей шляпы, чтобы солнце не так сильно било в глаза.
Он видел, как от дома Рохасов отделилось четыре всадника. В середине кавалькады ехал сын Бакстера, он был безоружен, на белом жеребце. Мужчины, сопровождавшие его, держали руки на поясах с револьверами, каждое мгновение готовые выхватить свое оружие и открыть стрельбу.
Батлер, наверное, был единственным человеком, который воспринимал все это зрелище спокойно. Он совершенно не волновался, как будто бы чувствовал, что все пройдет, как и должно было быть.
Всадники остановились ярдах в сорока от центра площади. От дома Бакстеров подъехала такая же кавалькада — четыре человека, трое из которых были вооружены. В центре на лошади сидела Морисоль. На ней был темный платок, она неторопливо оглядывалась по сторонам. Ее взгляд как бы искал защиты, просил помощи.
Только один раз Ретт Батлер встретился со взглядом женщины, его сердце дрогнуло, ему захотелось рвануться со своего удобного места, выхватить револьвер и начать стрельбу. Но он сдержал это свое мимолетное желание.
Ведь он прекрасно понимал, что только в том случае, если он будет соблюдать все правила этой игры, он сможет выиграть.
Хотя, на первый взгляд, казалось, что единственный, кто в этой игре ничего не понимает, так это он, Ретт Батлер.
На его лице блуждала загадочная улыбка. Он то и дело наполнял свой небольшой стаканчик, подносил его ко рту и опустошал, стряхивая капли на пыльные доски крыльца.
Всадники застыли ярдах в двадцати друг от друга, как будто бы они были конными памятниками, так и не решаясь сделать последние шаги.
От дома Бакстеров отделились муж и жена. Джон Бакстер поддерживал свою супругу под локоть, но та то и дело отталкивала руку мужа, дескать, не надо — не время. Сейчас все должно пройти чинно и важно.
И Джон Бакстер, казалось, понял всю эту сложную ситуацию. Его правая рука застыла над кобурой с револьвером, готовая молниеносно рвануться к рукоятке, выдернуть револьвер, взвести курок и начать стрельбу.
Но жена время от времени бросала на него такие взгляды, что у него сразу же пропадало желание хвататься за оружие. Они медленно шествовали по пыльной площади, и маленькие тени плыли у ног.
Все это напоминало Ретту Батлеру, сидящему на крыльце таверны, какой-то странный танец с перехватами рук, с обменами, со странным кружением в центре зала.
Он ожидал финала.
Как же все произойдет? Ведь он был одним из участников спектакля, он играл немаловажную роль. Правда, ни с той, ни с другой стороны никто об этом не догадывался или, возможно, догадывались, но не хотели подать виду.
Сын Бакстера, сидевший на белом жеребце, казался мрачным, его тонкие губы кривились в едкой усмешке. Время от времени он смотрел на тех, кто его захватил, но потом его взгляд останавливался на скорбной фигуре матери, на фигуре отца, на тех людях, которые были ему близки.
Зоркий взгляд Ретта Батлера отметил, как Рамон передернул затвор своего карабина, едва встретившись с голубоглазым взглядом Морисоль.
Женщина, казалось, не обращала внимания на происходящее, казалось, что ее мысли блуждают где-то очень далеко от этой выжженой солнцем площади.
«Скорее всего, она думает о своем сыне, может быть о муже, возможно даже, она проклинает свою долю, проклинает Рамона Рохаса, проклинает всех тех, кто живет в этом странном городке Сан-Мигель», — подумал Ретт Батлер и выпил следующий стаканчик вина.
Тут раздался пронзительный крик ребенка. Оглянувшись, Ретт Батлер увидел его ноги в белых штанишках.
Ребенок стоял за дверью таверны и пронзительно кричал.
— Где же она? Где же? Где моя мамочка? Почему я не могу ее увидеть?
Ретт Батлер отвернулся, не в силах выдержать крик этого ребенка. Он услышал громкий голос хозяина таверны, который уговаривал мальчика отойти от двери и не выходить на улицу.
«Боже, — подумал Ретт Батлер, — как же он хочет быть вместе со своей мамой. Такой малыш и такой несчастный».
— Я хочу ее увидеть, хочу увидеть! — кричал ребенок.
— А ну-ка, вернись! — послышался грозный окрик хозяина таверны, и Ретт Батлер увидел, как тот, подойдя к двери, поднял ребенка на руки и внес назад в помещение.
Ретт Батлер вскочил со своего стула и вошел в полутемную таверну. Там посредине зала ребенок спорил с хозяином таверны. Мальчик упрашивал, уговаривал пожилого мужчину, чтобы тот отпустил его к матери. Хозяин таверны был неумолим и удерживал ребенка в руках.
— Я хочу ее увидеть, я хочу ее увидеть, — упрашивал малыш. — Почему мне нельзя увидеть маму? Ну, почему? Скажи, скажи…
Ретт Батлер, заглянув в глубину таверны, понял, что рядом с малышом стоит не хозяин, а стоит его отец. Мужчина склонился на колени рядом с мальчиком, обнял его за хрупкие плечики, прижал к себе и исступленно гладил по темным курчавым волосам.
— Не надо, успокойся, малыш. Мы ее увидим. Успокойся. Побудь пока со мной, малыш.
— Нет-нет, — кричал ребенок, колотя кулачками в грудь мужчины, — я хочу ее увидеть, она моя мама. Она там, на площади!
— Туда нельзя, ты видишь, там злые люди, они все вооружены.
— Нет, я хочу ее увидеть, — не унимался малыш.
Ретт Батлер не в силах больше слышать таких слов, вышел.
А на площади все участники странного спектакля, казалось, замерли. Никто не решался сделать первое движение навстречу друг другу.
Губы Морисоль дрогнули:
— Будь ты проклят, — прошептала женщина.
Но Рамон, который находился ярдах в сорока от нее, крепко сжимая свой карабин, не расслышал ее шепота. Ему показалось, что женщина говорит: «Я люблю тебя, Рамон». И он, дернув поводья лошади, подался вперед, его рука еще крепче сжала карабин. Он приподнял левую руку и взмахнул «Пошли».
На площади началось странное шествие. Пленники вместе со своей охраной двинулись друг на друга. Казалось, что сейчас, когда они поравняются, должно что-то произойти — стрельба, а может, и еще что-то худшее.
Лошади неслышно ступали по выжженой солнцем пыльной площади. Всадники держали правые руки над рукоятками револьверов, готовые спрыгнуть с лошади, затаиться и начать стрельбу.
Один из охранников Антонио ткнул его стволом револьвера в бок.
— А ну-ка, поезжай к Морисоль. Только неспешно, спокойно, не гони свою лошадь.
То же самое сказал один из охранников Морисоль.
— Поезжай навстречу Антонио.
Женщина согласно кивнула головой и натянула поводья. Лошадь пошла мерным шагом.
На крыльцо таверны вышел хозяин таверны, на этот раз наряженный в пончо и вывел, крепко держа за руку, мальчика, откуда тот мог наблюдать спектакль.
Ребенок, увидев, как лошадь мерно везет его мать, вдруг заплакал:
— Мама, мама, — но его голос был настолько тих, что женщина даже не услышала.
Она смотрела вперед, туда, где сидел Рамон Рохас, сжимая в руках карабин, готовый тут же нажать на спусковой крючок.
И Морисоль понимала, что никому не будет пощады от его пули, что даже ей, Морисоль, которую Рамон Рохас так безоглядно любит, в случае чего уготована та же доля — пуля может впиться в ее сердце.
Вдруг женщина вздрогнула — она, наконец, услышала слабый крик своего ребенка.
— Хесус! — воскликнула она и резко повернула голову.
Увидев мальчика на крыльце, она отпустила поводья.
— Хесус, Хесус, — негромко повторила она.
Все, кто стоял на площади, тоже вздрогнули, мужчины положили руки на свои револьверы, крепко сжав их.
А мальчик снова крикнул:
— Мама, мамочка!
Голубые миндалевидные глаза Морисоль наполнились слезами. Казалось, что безоблачное небо отражается в них.
Только лицо Романа Рохаса осталось непроницаемым и спокойным. На его голове на этот раз было сомбреро и глубокая тень скрывала его глаза. Только изредка его губы вздрагивали, на скулах ходили желваки.
И только пристальный взгляд мог заметить, насколько крепко и цепко, стальной хваткой сжимает его правая рука ложе карабина, и как подрагивает указательный палец на отполированном курке.
А на лице Морисоль отражались всевозможные чувства. Ей хотелось спрыгнуть с лошади, броситься к ребенку. Но она опасалась, что как только она сделает хоть одно опрометчивое движение, палец Рамона Рохаса нажмет на спусковой крючок и пуля остановит ее жизнь, не позволит прикоснуться ее рукам к лицу любимого сына, не позволит погладить его темные курчавые волосы, не позволит поцеловать его в щечку и услышать дыхание родного сына.
Чувства боролись в женщине — ей хотелось одновременно и броситься к ребенку и остаться невозмутимой.
Ее полные яркие губы дрогнули. Казалось, что вот-вот сорвется с них душераздирающий крик. Но женщина подавила его в себе, он остался в ее душе, разрывая сердце на части.
Женщина собралась и вновь крепко сжала поводья.
А ребенок, ни о чем не задумываясь, воскликнул:
— Мама, мамочка!
И на этот раз сердце женщины не выдержало, она бросила поводья, соскользнула с седла и, уже не думая о том, что ее ожидает, бросилась через пыльную выжженную солнцем площадь к сыну.
Хозяин таверны тоже разжал свои крепкие пальцы, и мальчик стремглав бросился навстречу матери.
Они встретились посреди площади — женщина и ребенок…
Морисоль упала на колени и прижала сына к своей груди, а он обнял ее за шею, уткнулся в плечо и зарыдал.
— Хосе, Хосе! — вскрикивала женщина.
— Мама! Мамочка! — отвечал ей сын.
Женщина чувствовала, как горячие слезы ребенка текут по ее плечу. А ребенок слышал, как бьется сердце его матери рядом с ним.
Морисоль зарыдала.
Ретт Батлер смотрел, сощурив глаза на эту сцену. Его пальцы подрагивали, но сам он оставался спокойным. Слегка повернув голову, Ретт скосил взор и увидел мужа Морисоль.
Тот стоял в дверях таверны. На его лице была злость, растерянность и негодование одновременно.
Но Батлер сразу же понял, что этот мужчина слаб, слаб, чтобы бороться за свое счастье, слаб, чтобы победить такого, как Рамон Рохас. И Ретт Батлер в душе пожалел этого несчастного. Он всегда не любил слабых людей потому, что сам был совсем иным.
Ретт Батлер никого и ничего не боялся. Он был всегда готов умереть, но при всем этом он не хотел задешево отдавать свою жизнь.
Казалось, что его лицо окаменело от того, что он увидел на площади.
А Морисоль, как будто сбросив со своих плеч какую-то тяжелую ношу, целовала своего сына:
— Мой мальчик! Хосе! Малыш мой! Как я тебя люблю. Ты помнишь меня?
— Да-да, — отвечал ребенок, — Мама, мамочка!
Его крохотные ладошки гладили женщину по мокрым от слез щекам, а та вздрагивала, рыдала, целовала своего ребенка. Казалось, что это единственное, что есть у нее в жизни, что это единственное сокровище, за которое она готова отдать жизнь.
Ее глаза были полны слез, слезы катились по щекам, руки дрожали, она прижимала к себе ребенка, готовая броситься на всякого, кто посмеет прикоснуться к нему.
Вся эта странная сцена посередине пыльной площади что-то напоминала Ретту Батлеру, но как он ни напрягал свою память, не мог вспомнить, что именно.
Сын Бакстера проехал на своей лошади рядом с Морисоль, склонившейся над ребенком, и его конь замер рядом с Джоном Бакстером и супругой.
Антонио освободил ногу от стремени и спрыгнул на выжженную солнцем площадь.
— Мама, вот и я, — обратился он к женщине, склонившись к ее плечу.
Та тоже вначале склонила голову на плечо сыну, но потом отстранилась на полшага, правая рука взметнулась в воздух и над площадью разлетелся звук звонкой оплеухи.
Антонио вздрогнул.
— Мерзавец, — прошептала женщина.
А над Сан-Мигелем в безоблачном ярко-синем небе висел слепящий диск солнца. Солнце взирало на все, что происходит под его горячими лучами, абсолютно равнодушно.
Будут на этой земле люди убивать друг друга или целовать и обнимать, будет кто-нибудь страдать или радоваться — солнцу все равно.
Короткие тени лежали у ног участников всего этого странного спектакля.
Хулио, муж Морисоль, не выдержал, он распахнул дверь таверны и бросился через всю площадь к своей жене и своему ребенку.
— Хулио! — воскликнула женщина, увидев своего мужа, тот упал на колени рядом со своей женой и ребенком и, крепко обняв их, прижал к своей груди.
Мальчик обрадованно воскликнул:
— Отец! Отец! Мама, мамочка! Мы вместе!
Хулио прижимал женщину к своей груди и слышал, как бьется ее сердце, слышал, как горячие слезы падают ему на шею.
А ребенок, вздрагивая, повторял:
— Отец, мамочка, мы все вместе.
Он своими крохотными детскими ручонками обнимал за шею одновременно мужчину и женщину, пытаясь связать в единое целое.
Рамон Рохас, увидев эту сцену, негромко приказал:
— Взять Хулио!
Его приказ разнесся над молчаливой площадью. И один из его людей, дернув поводья лошади, направился к Морисоль, Хулио и их сыну, стоящим посредине площади.
— Хулио, мы предупреждали тебя, — произнес всадник абсолютно бесстрастным голосом, — чтобы ты убрался из этого города раз и навсегда. А теперь тебе придется за это заплатить.
Но ни всадник, ни Рамон, ни даже Ретт Батлер не заметили, как хозяин таверны бросился в помещение и выскочил на крыльцо с карабином в руке. Он взвел курок и направил ствол своего оружия на всадника, склонившегося над Хулио, Хесусом и Морисоль.
— Ты заплатишь, — повторил всадник и его рука легла на рукоятку револьвера.
— Если ты сделаешь хотя бы еще одно движение, то я выстрелю. Оставь его в покое! — срывающимся голосом проговорил седоусый хозяин таверны. — Оставь, я тебя прошу.
Мужчина и без того понял, что еще одно движение, и палец хозяина таверны мягко нажмет на курок, и в его грудь вопьется пуля. Он поднял правую руку, показывая, что не собирается выхватывать из кобуры свой револьвер.
Все люди на площади, казавшиеся до этого парализованными, вздрогнули и повернулись к крыльцу таверны, все взоры устремились на оружие седоусого мужчины.
Глаза Рамона Рохаса налились кровью, страшно засверкали. Он уже готов был вскинуть свой карабин и выстрелить в хозяина таверны, но заметил, как Ретт Батлер спиной оттолкнувшись от шершавой стены, широко расставив ноги, замер на месте, он заметил, как правая рука Ретта Батлера зависла над рукояткой револьвера, и понял, что американец шутить не будет. Янки раньше успеет выхватить свой револьвер, чем он поднимет ствол карабина, рисковать Рамон не хотел, умирать ему совсем не хотелось.
И в этот момент глаза Ретта Батлера встретились с голубым взглядом Морисоль. В ее взгляде была благодарность.
Она как бы обещала Ретту Батлеру все, что он пожелает. Она молила и благодарила за помощь.
Ретт Батлер едва заметно кивнул головой, но взгляд его остался таким же бесстрастным и проницательным.
Он ловил малейшее движение любого участника этого спектакля на площади Сан-Мигель.
Женщина в последний раз склонилась над своим сыном, крепко прижала его к себе и зашептала:
— Хесус, Хесус, мальчик мой, не волнуйся. Мы еще с тобой обязательно встретимся, мы будем жить с тобой вместе. А сейчас иди, иди от меня.
Но ребенок никак не хотел отпускать свою мать. Он гладил ее по лицу, обнимал за шею.
— Иди, иди, — легонько отталкивая от себя ребенка, произнесла женщина и встала с колен.
Ретт Батлер видел, как площадь пересек Рамон Рохас. Ретт видел, как крепко его пальцы сжимают ложе карабина.
— Морисоль, иди к Рамону, он тебя ждет, — каким-то странным отчужденным и холодным голосом сказал Ретт Батлер.
И женщина поняла, что сейчас она должна покориться, сейчас она должна поступить именно так, как сказал этот янки, этот странный человек, неожиданный в их городке, богом и всеми забытом.
Она отряхнула пыль со своей юбки и неспешно отошла на несколько шагов от своего ребенка.
— А ты, — обратился Ретт Батлер к Хулио, — увези мальчишку домой. Его место там.
Он говорил негромко, и Рамон Рохас не мог услышать этих слов.
Мужчина вздрогнул, обернулся к Ретту Батлеру, встретился с ним взглядом и тоже понял, что приказ этого странного человека он должен выполнить.
Он обнял мальчишку, взял его на руки и, тяжело ступая по выжженной солнцем площади, побрел к таверне.
А Рамон, гарцуя на лошади посреди площади, смотрел то на Ретта Батлера, то на хозяина таверны, то на Морисоль, которая стояла, опустив голову.
Ретт Батлер неспешно вытащил из нагрудного кармана сигару, сунул ее в рот, потом языком сдвинул ее уголок и криво улыбнулся.
Но его взгляд остался таким же уверенным и холодным, таким же расчетливым и твердым.
А посреди площади Рамон Рохас, склонившись в седле, протянул руки к Морисоль, приглашая ее сесть в седло.
Женщина на мгновение вскинула голову, взглянула в глаза Рамону, потом опустила голову и, тяжело ступая, также как и ее муж, побрела по пыльной площади в сторону дома Рохаса, туда, где стояли до зубов вооруженные мужчины, туда, где ее уже ждали.
Весь этот спектакль был затеян ради того, чтобы обменять Морисоль на неудачника Антонио, на незадачливого бандита, который решил потягаться силами с братьями Рохасами.
Морисоль тяжело брела по площади, а рядом с ней гарцевал Рамон на пегом в яблоках жеребце. Жеребец дергал головой, косил налитым кровью глазом на медленно бредущую Морисоль, грыз удила и, вскидывая точеную ногу, ступал на песок, поднимая фонтанчики пыли.
Ретт Батлер понял, что спектакль окончен.
Он развернулся и подался в таверну, туда, куда за несколько минут до него вошел хозяин.
Ретт Батлер вошел в полутемное помещение и остановился, потому что после яркого света таверна показалась ему мрачной и темной.
Но наконец, его глаза привыкли к сумраку, и он разглядел седоусого хозяина, который стоял за стойкой, откупоривая бутыль с виски.
Ретт Батлер подошел и, облокотившись локтями на стойку, посмотрел на улицу, туда, где еще продолжался спектакль, финал которого был абсолютно ясен.
— Свинья, этот Рамон, — выдернув пробку и наполнив стакан, произнес хозяин таверны, — свинья.
Ретт Батлер ничего не ответил, только повернул голову, скосил взгляд на наполненный стакан и, глубоко затянувшись сигарой, выдохнул голубоватую струйку дыма, которая тут же растворилась в полумраке таверны.
— А при чем тут Рамон? — спросил Ретт, не вытаскивая сигары изо рта.
Хозяин быстро поднял стаканчик с виски и осушил его.
— Так я у тебя спросил, при чем здесь Рамон?
Хозяин опустил стакан на стойку и принялся вертеть его в руках.
— Знаешь, Батлер, эта история стара в наших краях, как мир.
— Но если она такая старая, то, наверное, я ее знаю.
— А может быть, нет, — воскликнул хозяин, ударяя донышком стакана о дубовую стойку.
— Может и не знаю, тогда расскажи.
— Рассказать? Слушай. Была счастливая семья, муж, жена и ребенок. И пришла беда…
— Ты говоришь, пришла беда? — вполоборота взглянув на хозяина, произнес Батлер и перебросил сигару из одного угла рта в другой.
— Да-да, пришла беда и зовут ее Рамон. Муж Морисоль сел играть в карты с Рамоном и обыграл его, но при этом Рамон сказал, что Хулио шулер и обманывает…
— Ну и что? Действительно, эта история стара как мир.
— Дело в том, — продолжал хозяин таверны, — что после того, как Рамон обвинил Хулио, что тот мошенник и что нечестно его обыграл, он умудрился забрать у него жену, забрать Морисоль в заложницы.
— Что? — на этот раз вздрогнул Ретт Батлер.
— Да, да, он забрал Морисоль в заложницы и сказал, что если Хулио что-нибудь предпримет, то люди Рамона убьют ребенка, убьют Хесуса.
— Да, страшная история, — покачал головой Ретт Батлер, так и не дав понять хозяину таверны своего отношения ко всему услышанному.
— Получается, что этот Рамон дьявольски умный человек, — сказал Ретт Батлер, вытащил сигару изо рта и, не оглядываясь, отправился к двери.
— Батлер, куда ты идешь?
Тот замер в двери и, обернувшись, бросил:
— Иду к Рохасам. Искать работу.
И вышел за дверь.
Хозяин таверны резко поднял свой стаканчик, выпил его и плюнул вслед Ретту Батлеру.
— Будь ты проклят, сумасшедший.
Но Ретт не слышал проклятия, посланного пожилым мужчиной, он пересекал площадь, направляясь к дому Рохасов.
Ретт Батлер знал, что предложат братья Рохасы, знал, о чем будет разговаривать с ними, он даже предугадал выражения их лиц.
И действительно, в доме Рохасов его встретили с распростертыми объятиями. Все были рады, что американец пришел к ним, к Рохасам, а не пошел к заклятым врагам, к Бакстерам.
Значит, силы Рохасов приумножатся, коли с ними будет сражаться Ретт Батлер.
А ведь все в Сан-Мигеле уже знали, что в искусстве метко стрелять потягаться с Реттом Батлером мог только Рамон Рохас, да и то многие просто побаивались Рамона, а вот Ретта уважали, особенно после того, как он лихо расправился с четырьмя людьми Бакстера. Один сразу с четырьмя.
Люди Рохаса переговариваясь и показывая пальцем на Батлера, говорили:
— Этот парень уложил сразу четверых, представляешь?
— Да что тут говорить, такого я никогда не видел. И наверное, никогда бы не поверил, если бы кто-нибудь рассказал, но я сам видел четыре трупа. Никто даже револьвер не успел выхватить из кобуры.
— Да, этот парень не промах. Он кого хочешь уложит в могилу.
— Но самое главное, что он теперь с нами.
Люди Рохаса бросали короткие довольные взгляды на Батлера.
А тот чувствовал себя довольно непринужденно, он спокойно расхаживал среди братьев, обменивался с ними предложениями, похваливал то Рамона, то Мигеля, то Эстебана.
И братья улыбались, им была приятна похвала этого немногословного янки. Хотя они все, как настоящие мексиканцы, недолюбливали людей с белой кожей. Но этот янки им был по нраву.
Здесь в Сан-Мигеле больше всего ценилось только одно искусство — искусство быстро выхватывать из кобуры тяжелый револьвер и нажимать на курок. Но самое главное, чтобы пуля попадала в цель.
А все в Сан-Мигеле видели, что все четыре пули, выпущенные янки, попали в цель. И никто после его выстрелов даже не шелохнулся, не двинул рукой.
Единственный, кто обрадовался четырем удачным выстрелам Батлера — это седобородый старик-гробовщик. Ведь ему прибавилось работы, и он смог заработать несколько долларов.
Дон Мигель подошел к Ретту Батлеру, положил ему руку на плечо и, дыша ему в лицо перегаром виски, тихим голосом произнес:
— Хорошо, парень, что ты с нами. У меня сразу как-то на душе стало спокойнее. Если бы ты перекинулся к Бакстерам…
— Что вы, дон Мигель? — воскликнул Ретт Батлер, явно польстив своими словами среднему Рохасу, — разве я могу пойти к этим идиотам, Бакстерам? Ведь я уложил четверых людей Бакстера и теперь мне, по-моему, там не место.
— Конечно, конечно, янки, твое место только с нами. Такой человек должен быть в нашей компании и тогда мы будем непобедимы.
— Насчет этого я не знаю, — резко заметил Ретт Батлер, дернул плечом, и рука Мигеля Рохаса упала, — мне кажется, вы немного преувеличиваете, дон Мигель, мои возможности.
— Нет-нет, Батлер, ваши возможности просто замечательные. Тем более, если мы будем все вместе, все вместе против Бакстеров
— Ну что ж, вместе так вместе, — сказал Ретт Батлер, отходя в сторону, явно заскучав от бесполезных разговоров и комплиментов.

0

6

Глава 6
Через час внизу в гостиной дома Рохасов уже было настоящее пиршество. Все радовались, упивались победой над Бакстером. Вооруженные до зубов мужчины наполняли стаканы и пили виски.
В огромном, в полстены, камине, обложенном диким камнем, жарились свинья и теленок.
Эстебан Рохас подошел к туше, медленно вращающейся на вертеле, движением руки приказал подручным остановить и, отрезав большой кусок мяса, подошел к среднему Рохасу.
— Мигель, по-моему, хорошо, что этот янки с нами.
— Да, — Мигель согласно закивал головой, — хуже было бы, если б он был на стороне Бакстера. А то, что он с нами — гораздо лучше. Ведь возможно, вскоре появятся солдаты. Они начнут разбираться, куда и как исчез фургон с золотом. А американец поможет нам победить.
— Да, Мигель, — сказал Эстебан, жуя сочное мясо, — нам придется мобилизовать всех людей, мы должны выиграть эту схватку, и тогда Бакстеры будут вынуждены покинуть Сан-Мигель.
— Ты правильно говоришь, Эстебан. Если мы победим в этой схватке, тогда только мы будем царствовать в этом городке и его окрестностях. И вся контрабанда, вино, оружие, золото пойдет только через нас. И мы, действительно, сможем разбогатеть.
— Брат, как я хочу разбогатеть, — Эстебан вытер жирные руки о свой сюртук, — я хочу, чтобы у нас было много золота, очень много. И чтобы только мы были хозяева на этой земле.
— Что ж, брат, так оно и будет, — сказал дон Мигель, пряча свою ехидную улыбку в черные усы.
Двое подручных поднялись в кабинет дона Мигеля и приволокли средневековые доспехи.
— Куда нам его? — обратился один из людей.
— Да ставьте вон туда, — и Эстебан швырнул кусок недоеденного мяса в угол гостиной.
Мужчины потащили доспехи в то место, которое указал Эстебан Рохас. Они опустили доспехи рыцаря на пол и разбежались в разные стороны.
Вся присутствующая публика оживилась.
— Ха, смотрите, какой рыцарь!
— Смотрите, ведь он весь из железа. Он, наверное, думает, что его невозможно достать револьверной пулей.
Ретт Батлер, который делал вид, что он куда более пьян, чем на самом деле, неспешно вытащил из кобуры свой кольт сорок пятого калибра, взвел курок и, почти не целясь, трижды выстрелил. Кусок лат с грохотом отвалился на каменный пол.
Публика радостно заржала и принялась аплодировать.
— О, этот янки классно стреляет. Наверное, среди нас ему нет равных! — кричал один чернобородый мужчина, все время бросая взгляды на кольт Ретта Батлера.
Ретт Батлер встал со своего места, сунул револьвер в кобуру и, держа недопитый стакан виски в руках, направился к доспехам посмотреть результат своей стрельбы.
Когда до лат осталось шагов шесть, сзади прозвучало четыре выстрела карабина.
Ретт Батлер замер на месте, пули просвистели у самого его виска. Он даже немного втянул голову в плечи, но обернулся Ретт медленно и посмотрел на стреляющего.
На ступеньках, которые вели к галерее, стоял Рамон Рохас, сжимая в руках свой неизменный карабин. Он передергивал затвор и нажимал на спусковой курок. Пули одна за другой впивались в доспехи, как раз в то место, где должно было быть сердце человека, закованного в латы.
Уже четыре маленьких аккуратных отверстия были одно рядом с другим. Еще одно нажатие указательного пальца, и пуля впилась в металл, разрывая его. Все пули легли как раз в сердце, нарисовав незамысловатую фигуру, похожую на те, что художники изображают на картах и рисуют девушки, воображая, что она похожа на сердце, а юноши рисуют эту же фигуру, проткнутую стрелой.
Рамон Рохас несколько мгновений помедлил, потом сошел на несколько ступенек вниз, вскинул карабин, прижав приклад к плечу, прицелился и выстрелил последний раз.
Последний выстрел абсолютно точно дорисовал фигуру сердца на груди латника.
— Вы хорошо стреляете, вы очень хорошо стреляете, — вежливо заметил Ретт Батлер, обращаясь к Рамону Рохасу.
— Знаешь, приятель, когда хочешь убить человека, то нужно стрелять в сердце, только в сердце. И тогда считай, что твоя жертва мертва.
Рохас помедлил и сказал.
— И еще. Самое лучшее оружие — карабин.
— Возможно, — ответил ему Ретт Батлер, — но я предпочитаю кольт сорок пятого калибра.
И он положил ладонь на рукоятку своего револьвера.
Рамон Рохас подошел к рыцарю, провел пальцем по отверстиям, сделанным пулями его карабина и удовлетворенно хмыкнул.
Ретт Батлер поднял недопитый стакан и сделал маленький глоток виски.
— Знаешь, друг, когда человек с кольтом сорок пять встретится с человеком, в руках у которого винтовка, то тот, который с кольтом — труп. Так гласит мексиканская пословица.
— Возможно и так, — пожал плечами Ретт Батлер, не снимая руку с рукоятки своего револьвера.
Рамон Рохас бросил свой карабин подручному. Тот ловко поймал его, прижал к груди, как ребенка и направился наверх на галерею.
А сверху в гостиную спустилась Морисоль. Ее лицо было грустным, но взгляд оставался каким-то непримиримым.
Она посмотрела на Батлера, но тот еще раз пожала плечами, сделав вид, что первый раз в жизни видит Морисоль.
Рамон Рохас обратился к одному из своих людей.
— Хулио, возьми пять человек и проводи Морисоль в маленький дом. И смотри, чтобы все было в порядке, иначе тебе несдобровать.
— Слушаюсь, — ответил подручный.
Рохас подошел к женщине, схватил ее за голову, крепко сжал подбородок, повернул к себе и буквально впился своими крепкими зубами в ее губы.
Морисоль стояла с опущенными руками, абсолютно неподвижная, бесстрастная, как мраморная колонна.
Наконец, Рамон оторвался от ее губ и несильно оттолкнул Морисоль.
— Ступай в маленький дом. А мне нужно будет сделать кое-что. Как там, экипаж готов? — крикнул он безадресно.
— Да, готов, — тут же ответили ему.
— Тогда отправляйтесь! Всем приятного аппетита, — крикнул Рамон, пересекая зал и выходя через черный ход.
Вся толпа пьянствующих и обжирающихся радостно загалдела, приветствуя Рамона Рохаса.
Один Ретт Батлер остался спокойным. Он посмотрел на то, как медленно удаляется женщина в сопровождении вооруженных мужчин, и на его губах мелькнула едва заметная злорадная улыбка.
Но никто из присутствующих, даже из тех, кто наблюдал за Реттом Батлером, так и не понял, что означает эта его едва заметная улыбка.
А лицо Ретта Батлера снова сделалось непроницаемым. Он развернулся, направился к столу и наполнил почти до краев бокал виски. Он поднял бокал, посмотрел на Мигеля Рохаса и подмигнул:
— Вы слышали, что сказал Рамон?
— Да, да, — радостно загалдели сидящие за столом.
— Тогда будем веселиться, — и Ретт Батлер выпил половину бокала.
А через час мертвецки пьяного Ретта Батлера двое подручных Рамона Рохаса, взвалив на плечи, волокли наверх в ту комнату, куда когда-то его поселил один из братьев Рохаса.
Мужчины тяжело дышали.
— Фу, чертовски тяжелый этот янки! Весит не меньше центнера, как свинья, — говорил небритый широкоскулый мужчина с длинными сальными волосами.
— Тащи, тащи. Это наш напарник. Один из самых надежных людей Рохасов, как говорит дон Мигель.
— Надежный? Кто его знает, какой он там надежный, — проворчал небритый. — Придет время, и мы посмотрим, какой он верный.
— Слушай, ты слишком много рассуждаешь. Тащи, тебе приказали — и тащи.
— Дьявол, как этот янки напился. Он совсем не умеет этого делать, а еще собирался посостязаться с доном Мигелем.
— Дон Мигель это еще что. Вот Рамона, наверное, никто никогда не сможет перепить. Вот это уж точно, он пьет лучше всех в округе и не пьянеет.
— Видал я людей, которые пьют получше Рамона.
— Ну-ну, ты попридержи язык. Лучше Рамона вообще пить невозможно.
— Не-е, есть люди, которые умеют пить.
— Ты еще скажи, что кто-нибудь стреляет лучше Рамона.
— А вот этого я не скажу, потому что не видел. Разве что вот этот янки, — и мужчина похлопал беспомощно обмякшее тело Ретта Батлера по плечу, — да и то после такой дозы навряд ли он сможет уверенно нажать на курок и выстрелить, не целясь.
— Этот, наверное, завтра вообще едва будет стоять на ногах, — сказал второй мужчина, помогая внести Ретта Батлера в комнатку.
Подручные Рамона Рохаса бросили Ретта на широкую постель.
— Уж и нализался этот янки. А весит, наверное, целую тонну.
— Да, ладно тебе, сам-то он ходить не может, ноги-то не держат. Вот пришлось его нести.
— Точно уж, пришлось, — вытирая вспотевшее небритое лицо, ответил мужчина, и они неторопливо покинули комнату Ретта Батлера.
Едва захлопнулась дверь и смолкли шаги на деревянных ступенях лестницы, Ретт Батлер открыл глаза. Его взор был ясным и спокойным, а на лбу образовалась вертикальная складка, которая показывала, что Ретт Батлер сосредоточенно о чем-то думает.
Через несколько минут бесцельного созерцания облупленного потолка Ретт Батлер вздрогнул, сжал кулаки и резко поднялся с кровати.
Он помассировал себе затылок, потряс головой, приходя в себя, потом подошел к тазу с кувшином, налил воды, плеснул себе в лицо и удовлетворенно крякнул.
— Наконец-то, я один, не надо притворяться.
Он растер лицо и шею белым чистым полотенцем, сел на кровать, вытащил из кобуры револьвер и быстро зарядил барабан патронами.
Сжав в руках оружие, Ретт Батлер почувствовал себя настоящим человеком, абсолютно трезвым, спокойным и уверенным в своих силах.
— Ты со мной, — погладил мужчина рукоятку кольта сорок пятого калибра, — значит, все будет в порядке.
Он приложил холодный ствол к своему горячему лбу, блаженно улыбнулся, потом прокрутил револьвер вокруг указательного пальца и опустил в кожаную кобуру.
Подойдя к окну, Ретт распахнул его и глянул в темное ночное небо.
Тускло светили звезды, плыли прозрачные белесые облака, а луна казалась начищенным медным тазом.
«Господи, как она сияет, — подумал Ретт Батлер, — вот бы взять и выстрелить в нее».
Но он прекрасно понимал, что никакая пуля не в силах долететь до этого сияющего диска и причинить ему хоть малейшее беспокойство.
«Да, какие-то странные мысли приходят мне в голову», — Ретт Батлер накинул пончо на плечи, встал на подоконник и тихонько опустился на руках во внутренний дворик.
Потом выбрался из двора, нашел свою лошадь, привязанную к коновязи, и та сразу же заржала, застригла ушами, узнав хозяина.
Ретт Батлер нежно похлопал ее по шее, погладил гриву.
— Спокойно, спокойно, родная. Сейчас мы с тобой поскачем. Только веди себя тихо.
Он стремительно вскочил в седло, натянул поводья и лошадь, покорная каждому движению рук хозяина, помчалась по темным безлюдным улочкам Сан-Мигеля, туда, куда направляла ее рука Ретта Батлера.
Хозяин лошади прекрасно знал, куда им надо попасть. Он спешил на окраину городка, но ехал безлюдными местами к маленькому белому домику. К тому домику, у которого он проезжал, когда впервые появился в Сан-Мигеле.
Единственный, кто услышал, как проскакала лошадь Ретта Батлера — был маленький Хесус, сын Морисоль. Он подбежал к двери и посмотрел на белый дом, который находился на другой стороне в конце улицы.
Дом, где была его мать, которую он не мог видеть.
— Папа, папа, — воскликнул мальчик, — обращаясь к Хулио, — а почему я не могу увидеть мою маму? Почему, ответь.
— Не можешь и все. Нельзя.
Но мальчик стоял у распахнутой двери и смотрел на улицу, залитую лунным светом.
— А почему тот человек может видеть маму, а я не могу.
Хулио подошел к сыну, поднял его на руки.
— Тот человек? Не знаю, — Хулио пожал плечами. — Пойдем в дом, на улице холодно, ты можешь заболеть, а это совсем ни к чему. Да ты еще и не ужинал. Садись за стол. Еда остывает.
Мальчик покорно согласился и, взобравшись на высокий стул, уселся к столу и начал есть.
А Ретт Батлер стоя на другой стороне улицы, всматривался в щель, пытаясь разобрать, что происходит в гостиной дома, где Рамон Рохас спрятал Морисоль.
Он видел мужчин, сидящих за столом, те играли в кости. Радостно вскрикивали, когда кости выпадали, огорченно кривились и грязно ругались, когда игра не шла.
Ребенок вновь соскочил с высокого стула.
— Отец, я хочу к маме.
— Нет, Хесус, вернись на место. Нам нельзя даже показывать, что мы здесь. Никто не должен знать, что мы прячемся в этом доме. Абсолютно никто.
Ретт Батлер вытащил из нагрудного кармана сигару, привычным движением вставил ее в рот, сдвинул из одного угла рта в другой.
Потом зажег спичку, поднес яркий язычок пламени к сигаре, раскурил, жадно затянулся и взглянул в ночное небо.
Над ним была россыпь тускло поблескивающих, недосягаемых звезд. А в самой середине неба висел тяжелый диск луны.
«Господи, он действительно похож на медный начищенный таз, — вновь подумал Ретт Батлер, — И как жаль, что нельзя вот сейчас выхватить револьвер и выстрелить в этот медный таз и сбить его с неба. Мне ведь так надо, чтобы все вокруг погрузилось в темноту. И чтобы эта чертова луна не заливала весь Сан-Мигель своим призрачным светом».
Он жадно затягивался горьковатым дымом, выдыхал его, смотрел на то, как дым растворяется в прохладном вечернем воздухе.
Наконец, он решился.
Его правая рука опустилась на рукоятку револьвера, а большой палец медленно взвел курок. Механизм едва слышно щелкнул.
Ударом ноги Ретт Батлер распахнул дверь и переступил через порог ярко освещенной комнаты.
— Привет! — произнес он.
Все мужчины вздрогнули и замерли, а их в комнате было пятеро. Один, который стоял ближе всех к Ретту Батлеру, резко повернувшись на месте, потянулся к своему револьверу.
Но Ретт Батлер успел нажать на курок раньше, и мужчина, судорожно взмахнув руками, перекрутился на одной ноге и рухнул на пол.
Остальные вскочили со своих мест и потянулись к оружию.
Но Ретт Батлер стрелял без промаха. И все четверо остались на своих местах. Пороховой дым заполнил небольшую гостиную.
Один из мужчин, лежащий у самой стены, вздрогнул и попытался приподняться. Но Ретт нажал на курок и мужчина замер, растянувшись на полу.
В доме Рохасов, услышав шесть выстрелов, выскочили на балкон.
— Где это стреляют? — спросил дон Мигель, обращаясь к одному из своих подручных.
— По-моему, в той стороне, — сказал небритый мужчина и указал в ту сторону, где располагался маленький белый дом.
— Черт! Надо сказать Рамону.
— Но ведь Рамона нет, — ответил Эстебан, выскакивая на балкон. — Он поехал с экипажем.
— О, дьявол! — воскликнул дон Мигель и, перегнувшись через перила, закричал. — А ну, быстро седлайте лошадей. Едем к маленькому дому. Скорее!
Эстебан Рохас уже поправлял пояс с револьвером, сбегая вниз по ступенькам.
Все мужчины в доме уже вскочили в седла и кавалькада помчалась в направлении к маленькому дому на окраине Сан-Мигеля.
А Ретт Батлер расхаживал по комнате, смотрел на застреленных им людей и не чувствовал ни малейшего угрызения совести. Казалось, что души всех убитых отправились в иной мир.
Взгляд Ретта упал на мачете, воткнутое в деревянную лавку. Он вытащил его, взвесил в руке и перевернул стол.
«Надо сделать в этом маленьком доме беспорядок. Пусть Рамон Рохас, когда появится здесь, подумает, что мужчины перестреляли друг друга, не поделив деньги при игре в кости».
Ретт сбросил на пол посуду, разбросал одежду. Он так был поглощен этим занятием, что не заметил, как один из мужчин шевельнулся и, тяжело приподнявшись, потянулся к револьверу, который лежал в нескольких дюймах от его руки.
А Ретт Батлер сбрасывал с полок посуду, перерубал вязанки перца и лука, сбрасывал бутылки, переворачивал мебель.
Дверь с соседнюю комнату распахнулась и на пороге появилась Морисоль, она была в белой ночной рубашке, на плечах — черная вязаная шаль. Она с изумлением смотрела на Ретта Батлера. На ее лице было недоумение.
И вдруг Морисоль увидела, что мужчина в черном плаще и белом сомбреро медленно встал, с трудом поднял револьвер и нацелился в спину Ретту Батлеру.
Женщина иступленно прижала руки к груди и закричала:
— Берегись!
Ретт Батлер, вполоборота скосив взгляд, заметил нацеленный на него вороненый ствол револьвера и, не разгибаясь, швырнул тяжелое мачете.
Лезвие ножа вошло в грудь мужчины, револьвер выпал, мужчина схватился за мачете, пытаясь вырвать его из своей груди, но ноги его подкосились и он грудью рухнул на пол. Лезвие мачете, пробив тело мужчины, вышло со спины.
«Странно, что лезвие так сверкает и на нем совсем нет крови», — равнодушно подумал Ретт Батлер, глядя на неподвижно лежащий труп.
Ретт подбежал к Морисоль, схватил ее за руку. Та непонимающе смотрела на мужчину, ее взгляд выражал полное недоумение. Она никак не могла сообразить, чего же хочет от нее этот странный американец. Чего добивается?
— Пошли, — едва слышно прошептал Ретт Батлер, выплюнув на пол окурок сигары. — Пошли скорее.
Морисоль одновременно упиралась и покорно следовала за ним.
По пути Ретт Батлер опрокинул еще полку с посудой.
А в это время к маленькому домику на окраине Сан-Мигеля уже спешила кавалькада всадников. Эстебан Рохас мчался, размахивая над своей головой револьвером, рядом с ним скакал дон Мигель.
Лошади вздымали пыль, люди мчались туда, откуда услышали выстрелы, туда, где Рамон Рохас спрятал свою возлюбленную Морисоль.
— Неужели это чертовы Бакстеры решились напасть на маленький дом и выкрасть Морисоль? — шептал себе под нос в черные усы дон Мигель. — Нет, они бы на это не отчаялись… но если это они, то тогда… всем Бакстерам смерть. Всем до единого!
— Скорее, скорее! — кричал Эстебан, — Надо спешить! Иначе Бакстеры уйдут.
И он пришпорил своего скакуна.
Его лошадь помчалась во весь опор.
И Эстебан Рохас вырвался из всей кавалькады и понесся впереди, вздымая клубы желтоватой пыли, которая почему-то светилась в лунном свете.
Ретт Батлер тащил упирающуюся Морисоль через улицу. Наконец, не дойдя несколько шагов до дома, где скрывались Хулио и Хесус, он остановился, бросил Морисоль на улице, а сам ударом ноги распахнул дверь и вошел в дом.
Оттуда он вышел через несколько мгновений, на руках у него был Хесус.
— Мой ребенок, — воскликнула Морисоль и бросилась к Ретту.
Тот передал мальчика ей в руки.
— Бери, это действительно твой сын. А вот деньгу — он вытащил из нагрудного кармана толстую пачку банкнот и передал их женщине. — На первое время здесь хватит. И быстро, как можно быстрее убегайте отсюда. Спрячьтесь на той стороне границы. Скорее!
— Как мы тебя сможем отблагодарить? — спросил Хулио, глядя в глаза Ретта Батлера.
— Меня не надо благодарить, — ответил Ретт. — Это совершенно ни к чему.
Мужчина растерялся, не ожидая такого ответа. Зато женщина смотрела на него взглядом, полным благодарности.
— Идите, идите скорее, пока Рохасы сюда не примчались, — и Ретт Батлер подтолкнул мужчину и женщину в спину, показывая им направление к мексиканской границе.
Женщина, пройдя несколько шагов, вдруг замерла на месте, медленно обернулась и посмотрела на Ретта Батлера.
— Скажите, а зачем вы это делаете?
Но от ее слов и оттого, каким тоном она спросила, Ретт Батлер вздрогнул. Его взгляд стал холодным и отчужденным, на лбу появилась вертикальная складка.
— Когда-то несколько лет назад я знал такую женщину, как ты, Морисоль, — сказал он. — Я знал такую женщину, но, к сожалению, ей некому было помочь. Идите, бегите!
Словами Ретт Батлер буквально подталкивал мужчину и женщину, заставлял их действовать, двигаться и уходить от опасности, которая подстерегала их на каждом шагу.
— Скорее!
Но мужчина и женщина уже бежали, они убегали из Сан-Мигеля, прячась от Рамона Рохаса и его людей.
— Возможно, вы когда-нибудь и будете счастливы, — глядя им вслед, произнес Ретт Батлер, — возможно, будете. Жаль, что я не смогу увидеть вашего счастья и не смогу быть рядом с вами. Бог вам в помощь!
Ретт Батлер резко обернулся, потому что услышал далекий топот лошадей. Топот стремительно приближался.
Ретт подбежал к своей лошади, которая, почувствовав приближение хозяина, тихо заржала, он потрепал ее шелковистую гриву, сунул ногу в стремя, вскочил в седло и натянул поводья. Лошадь, покорная движениям руки хозяина, понесла его прочь.
Немного отъехав, Ретт Батлер остановил лошадь и приблизился к каменной стене, которая скрывала его от глаз людей Рохаса.
Те, вскочив в дом, все оглядели.
— Что там? — спросил дон Мигель человека, выскочившего из дому.
— Там все мертвы, все пятеро. А Морисоль похитили.
— Черт! Это дело рук Бакстеров. Скорее в город, пока они не напали на наш дом.
Все люди Рохасов вскочили в седла и устремились назад в Сан-Мигель.
«Все нормально. Пусть они и продолжают так думать. Мне это на руку», — Ретт Батлер вонзил шпоры в бока своего скакуна и тот помчался другой, более короткой дорогой к городку.
Ведь Ретту Батлеру надо было попасть в дом и притвориться спящим еще до того, как вернуться Эстебан и дон Мигель.
И хотя Люди Рамона Рохаса нещадно стегали своих лошадей и мчались во весь опор, Ретт Батлер смог оказаться в Сан-Мигеле на несколько минут раньше. Его дорога была посложнее, но покороче — пастушьи тропы через скалы.
У самого входа в дом дон Мигель остановил лошадей. Навстречу ему из ворот выскочили верные люди.
— Скорее, всех поднять! Всем с оружием спуститься во двор! Ты, Чико, будешь стоять с другой стороны дома, вы двое — у ворот, а вы все во двор. Дом надо охранять, — отдавал распоряжения дон Мигель, — Эстебан, ты с балкона следи за площадью, за домом Бакстеров.
— Хорошо, Мигель.
— Хорошо, господин, — отвечали подручные, разбегаясь в разные стороны и клацая затворами своего оружия, взводя курки револьверов.
Все были напуганы. Все ожидали нападения Бакстеров на городской дом Рохасов.
Лицо дона Мигеля подергивалось. Он был совершенно уверен, что это именно Бакстеры напали на маленький белый домик и перестреляли людей Рамона, никого не оставив в живых. Да еще увели Морисоль.
Ведь вчера они смогли это сделать, что же могло помешать им сделать это сегодня.
Но на этот раз у Рохасов не было равноценного выкупа, чтобы обменять на Морисоль. Сейчас в их руках не было никого из Бакстеров, и поэтому дон Мигель решил, что Рохасам Бакстеры объявили непримиримую войну.
«Раз все убиты в нашем маленьком доме, наверное, Бакстеров собралось чертовски много. Наверное, эти мерзавцы не пожалели долларов и наняли еще десятка два убийц, которыми кишат эти земли».
— Дон Мигель, я видел, как сегодня с утра у дома Бакстеров крутились какие-то странные люди.
— Видел? — взревел дон Мигель, — а почему ты не сказал об этом мне?
— Я говорил дону Рамону.
— А-а, — немного смягчился дон Мигель и потрепал по щеке молодого парня, вооруженного двумя револьверами. — Тогда молодец. Иди вот к той дальней двери и охраняй ее. Если что — стреляй!
— Хорошо, дон Мигель, — ответил парень и помчался выполнять приказание.
За всем этим из-за угла наблюдал Ретт Батлер. На его лице блуждала одобрительная улыбка, как будто все то, что происходило здесь, делалось по его велению и с его ведома.
— Отлично, — потер ладонь об ладонь Ретт Батлер, — все идет, как положено.
Он поднял голову и взглянул на темное ночное небо, на тусклые звезды и самодовольно хмыкнул.
— Все в порядке. Моя звезда еще светит мне и согревает своими лучами, счастье еще не покинуло меня.

0

7

Глава 7
Ретт Батлер успешно перелез через беленый известкой высокий забор, оказался во внутреннем дворике и огляделся по сторонам. Здесь было тихо, а вокруг дома бегали люди Рохаса, занимая удобные позиции, перебрасываясь командами, короткими фразами.
Все Рохасы сейчас ожидали нападения людей Бакстеров. Они были уверены, что Бакстеры наверняка нападут на их городской дом, раз совершили набег на маленький домик.
Ретт Батлер самодовольно усмехался. Вся эта заваруха была подстроена им. Это он так сильно напугал Рохасов, заставив их поверить, что это именно Бакстеры увели Морисоль, перестреляв людей.
Ретт Батлер, осторожно крадучись, перешел дворик и прижался спиной к шершавой стене дома. Он взглянул на балкон, подпрыгнул, вцепился руками, подтянулся и перевалился через перила. Вокруг царила тишина. Он раскрыл окно и ступил в комнату.
В комнате было темно, только окно светилось призрачным голубоватым светом. Ведь в небе среди тускло мерцающих звезд плыл желтый отполированный диск луны. На пол комнаты легли темные перекрестия рамы.
— Все в порядке, — прошептал Батлер и в это время он почувствовал, что холодный ствол револьвера уперся ему в затылок.
— Тебя там и ждали, приятель, — послышался за спиной спокойный и уверенный голос.
Ретт Батлер неторопливо обернулся.
В его комнате было полно людей Рохаса. Когда он внимательнее присмотрелся, то увидел, что на его кровати лежит в сапогах сам Рамон Рохас и самодовольно ухмыляется.
В его зубах красной точкой тлел окурок сигары. Рамон вытащил сигару изо рта и негромко сказал, глядя в белеющий потолок.
— В одном из наших экипажей сломалось колесо, и нам пришлось вернуться. Экая незадача. Один из моих людей сказал, что Бакстеры осмелились напасть на наш маленький дом на окраине городка и умудрились похитить Морисоль.
Рохас говорил это совершенно спокойным и бесстрастным голосом. Но оттого, как Рамон произносил эти слова, Ретту Батлеру сделалось не по себе, он понял, что теперь он попал в западню и выхода из нее нет. Ведь вся комната была полна вооруженными людьми.
А револьвер, который болтался в кобуре Батлера, один из подручных Рохаса уже успел выхватить и бросить на кровать хозяину.
— Я хотел бы поговорить с тобой, гринго. Я хотел бы, чтобы ты рассказал обо всем, что тебе известно. Ведь ты смышленый парень и соображаешь куда быстрее, чем многие из моих людей. Да, стреляешь ты хорошо, соображаешь быстро, но не так быстро, как соображает Рамон Рохас, так что ты попался.
— Возможно, — пожал плечами Ретт Батлер.
— Схватить его, — приказал Рамон таким же бесстрастным холодным голосом.
Люди Рохаса заломали Ретту Батлеру руки и потащили вниз, туда, где в одном из полуподвалов располагались складские помещения.
— Отсюда ты, приятель, не убежишь, — сказал один из подручных и нанес резкий сокрушительный удар в живот Батлеру.
Тот пригнулся, но не упал.
— Ах, так ты еще, свинья, держишься на ногах! — и на Ретта Батлера посыпались удары со всех сторон.
Его били кулаками, поднимали с холодного каменного пола, ставили на ноги и снова били. Били в голову, в грудь, в плечи, в спину, в живот, били кулаками, прикладами карабинов, рукоятками револьверов.
Но Ретт Батлер отплевывался кровью, не произнося ни единого слова.
— Ты крепкий парень, — ухмыльнулся Рамон Рохас. — Но мои люди умеют убивать. Они вытянут из тебя все, если только тебе хоть что-нибудь известно, ты обязательно развяжешь язык и скажешь.
— Нет, — сплюнув кровью, выдавил Ретт Батлер.
Тут Рамон Рохас ударил его сапогом в грудь. Ретт, вскинув руки, рухнул на каменный пол, уже залитый кровью. Голова страшно гудела, правый глаз заплыл и почти ничего не видел, из носа, из рассеченных губ сочилась кровь. Все тело, казалось, разрывают на куски.
Ретт Батлер подумал, что сейчас ему, наверное, придется распроститься с жизнью. Ведь шестеро подручных Рамона не собирались останавливаться.
Они подняли с пола Батлера, поставили на ноги и двое удерживали его за руки, а третий продолжал бить. Трое других отдыхали у стены, подбадривая своих приятелей.
— Так его, Чико, врежь этому грязному янки. Пусть запомнит крутых ребят из Сан-Мигеля.
Ретт Батлер потерял на несколько минут сознание…
Когда он очнулся, то понял, что лежит на холодном каменном полу. Он, с трудом опираясь ослабевшими руками о каменные плиты, попытался подняться, но правая рука заскользила в луже крови и он тяжело рухнул снова.
— Он еще пытается подняться, — сказал Рамон Рохас. — А ну-ка, Чико, приведи его в чувство, врежь еще пару раз.
Чико с готовностью бросился к Ретту Батлеру. Он приостановился в одном шаге от избитого Ретта, пытающегося изо всех сил встать на ноги, и нанес сокрушительный удар тяжелым сапогом в грудь. Ретт Батлер вскрикнул и, перевернувшись на спину от удара, ударился головой о шершавую каменную стену.
В глазах поплыли желтые и красные круги, и Ретт Батлер лишился чувств…
— Эй, облейте его водой, — приказал Рамон и тут же услужливые подручные выплеснули кувшин воды на окровавленную голову Батлера.
Тот сразу пришел в себя, медленно и тяжело повертел головой и сел спиной к стене. Рамон склонился над ним, запрокинул голову, схватив за волосы и прошептал в самое ухо:
— Где ты спрятал Морисоль? Где? Отвечай!
В полуподвал вошел дон Мигель, средний Рохас. Он подбежал к старшему брату, положил ему руку на плечо:
— Рамон, перестань, иначе ты его вообще укокошишь. И он ничего не скажет.
Рамон выругался и отошел от Батлера. Тот тяжело осунулся на пол.
— Поднимите его, — приказал дон Мигель. И двое подручных подняли Ретта Батлера и уложили на длинный дубовый стол, на котором обычно в этом подвале разделывали мясо.
Дон Мигель склонился над ним.
— Послушай, американец. Скажи, где ты спрятал Морисоль. Скажи только это и тогда мы прекратим тебя истязать.
— Пошел к черту! — прошептал, давясь кровью, Батлер.
— Ах ты, скотина! Значит, не хочешь говорить? Тогда продолжим. А ну, ребята!
И люди Рохаса, поставив Батлера на ноги, принялись избивать снова. Но Ретт уже почти не чувствовал боли, он обессилел настолько, что даже не мог пошевелить руками и прикрыть лицо. А мексиканцы продолжали бить, удары сыпались со всех сторон, но Ретт Батлер чудом стоял на ногах.
— Этот янки довольно крепкий орешек. Но язык ему все равно придется развязать. Шутки с Рамоном всегда кончаются очень плохо. Где Морисоль? Где Морисоль?! — вдруг утратив выдержку, заревел Рамон Рохас. — Если ты мне не скажешь, где она, я тебя пристрелю, как бешеную собаку. Карабин!
Один из подручных протянул карабин хозяину. Тот схватил оружие и прикладом ударил Ретта Батлера в живот. Это был последний удар, который почувствовал Ретт, он согнулся, ноги подкосились и он упал лицом на пол.
Вновь на голову вылилась вода, и Ретт Батлер с трудом открыл свой единственный еще видящий глаз. Он увидел над собой звериный оскал Чико:
— Если ты скажешь, скотина, то тогда сможешь отсюда уехать, собрать свои вещички и смотаться. Поверь, Рамон никогда не нарушает своих обещаний.
— К черту — выдохнул Ретт Батлер и плюнул в лицо Чико.
Тот вытер рукавом щеку, грязно выругался, посмотрел на хозяина.
— Чико, на сегодня, кажется хватит. Не сегодня так завтра, он заговорит.
Но Чико все-таки каблуком наступил на левую руку Батлера, навалившись всей своей тяжестью на ногу. Все услышали, как хрустнули под каблуком Чико суставы.
— Эй, осторожнее, — остановил Чико дон Мигель, — осторожнее.
— Хорошо, хозяин, — Чико отошел в сторону и вытер испачканные кровью волосатые руки.
— Чико, — обратился Рамон Рохас к своему подручному, — хватит его избивать. Он уже ничего не чувствует и все твои удары бесполезны.
— Как знаешь, хозяин, — Чико повертел головой, ему явно еще хотелось продолжать избиение, но ослушаться хозяина он не смел.
— Он заговорит, — сказал дон Мигель, — а нам пора заняться серьезными делами. Чико, охраняй его и смотри, чтобы он не смылся.
— Куда? — Чико самодовольно хмыкнул, глянув на бесчувственно распластавшееся тело Ретта Батлера в луже крови.
— Пошли, — бросил старший Рохас и махнул рукой.
Все неохотно потянулись к выходу. В дверях дон Рамон обернулся и смерил взглядом Батлера.
Тот вновь пришел в себя и пытался поднять голову. Рохас-старший криво усмехнулся.
— Если ты будешь таким упрямым, то недолго тебе осталось жить.
Ретт Батлер попытался что-то ответить, но захлебнулся кровью и бессильно опустил голову на каменные плиты пола.
От прикосновения к холодному камню ему полегчало.
Все тело болело, даже невозможно было понять, где болит больше. Ретт Батлер простонал и ощупал языком зубы. На удивление, все они были на месте и даже ни один не шатался.
Громко хлопнула дверь и послышались удаляющиеся шаги мексиканцев.
Стало абсолютно тихо, и Ретт услышал, как неровно и судорожно сокращается его сердце. Он вновь опустил голову на плиты и услышал осторожные шаги Чико за дверью, тот пока добросовестно выполнял указание своего хозяина. Он был зол на Ретта и готов был убить его, и если бы Чико не боялся дона Рамона, то сделал бы это не откладывая.
Чико был не из тех людей, которые могут долго сидеть на одном месте. Вскоре ему стало скучно, он выкурил все, что у него было, и ему страшно хотелось поговорить с кем-нибудь, поиграть в карты. Но как назло никто не приходил.
Вот уже битых два часа сидел он перед дверью, за которой, он был в этом уверен, все еще лежит в луже крови бесчувственный Ретт Батлер.
Чико, заслышав, что кто-то проходит поверху, громко крикнул:
— Эй, кто-нибудь! Может будет закурить?
В начале лестничного марша показалось усатое лицо Хосе.
— Что, скучаешь? — бросил он Чико.
— Да, я выкурил все, что у меня было. Спускайся!
Хосе засмеялся и, не торопясь, словно бы дразня Чико, стал спускаться по лестнице. Он ступал очень громко, шпоры на его сапогах звенели.
— Ты не можешь побыстрее?! — бросил Чико.
Хосе протянул Чико недокуренную сигару, тот жадно затянулся.
— Ну, как поживает наш пленник? — осведомился Хосе.
Чико зло скривил губы.
— Да я бы убил его, собаку и тогда бы не было никаких проблем. Не пришлось торчать перед этой чертовой дверью.
— Я бы тоже не прочь, но дон Рамон не разрешит, он позволил делать с ним все, что угодно, но чтобы он оставался жив и мог говорить.
— Мне кажется, этот янки никогда ничего не скажет, — Хосе, приложив ухо к двери, прислушался.
— А может, он уже помер? — озабоченно спросил он.
Такая мысль не приходила в голову Чико до этого. Ведь он видел, насколько живуч Ретт Батлер. Но все-таки прошло два часа, а ни единого звука не донеслось из-за двери.
— Может, и в самом деле помер? Давай посмотрим.
И они, положив руки на рукоятки револьверов со взведенными курками, осторожно приоткрыли дверь и зашли в полутемное подвальное помещение, прикрыв за собой толстые двери, словно бы боясь, что Ретт Батлер может выскользнуть.
Кровь на полу уже запеклась, но Ретта Батлера нигде не было.
Хосе и Чико изумленно переглянулись.
— Куда же он отполз? — настороженно произнес Хосе, поводя револьвером из стороны в сторону.
Оба подручных Рохаса стояли в самом конце пандуса, ведущего к дверям, по которому обычно закатывали бочки с вином и ромом на второй ярус подвала, где они и хранились. Там было самое темное и холодное место.
— Где же он? — тихо проговорил Чико, доставая револьвер из кобуры. — Грязная скотина. Теперь ищи его, возись.
— Да успокойся, Чико. Он все равно без оружия и полумертвый. Сейчас мы его найдем.
В это время наверху, там, где помещались бочки с вином и ромом, послышался какой-то скрип.
Чико свел брови и прислушался.
— Тебе тоже показалось? — взглянул он на Хосе.
Тот пожал плечами.
— Да, наверное, крысы.
И оба нацелили револьверы на второй ярус в темноту, туда, откуда доносился шорох.
— Как я ненавижу этих мерзких тварей. Давай поднимемся и посмотрим.
Осторожно ступая, Хосе и Чико двинулись по пандусу, но тут послышался скрежет и из темноты на пандус выкатилась огромная бочка.
Она на мгновение замерла, замерли и Хосе с Чико.
А Ретт Батлер из последних сил, упираясь спиной в стену, толкнул бочку, та с грохотом, набирая скорость, помчалась по наклонной плоскости вниз.
Хосе и Чико еще успели развернуться, но убежать не успели — бочка настигла их у закрытой двери и расплющила двух мужчин на тяжелой, собранной из дубовых брусков двери.
Клепки бочки разлетелись в разные стороны, один из обручей еще пробежал круг и с лязгом замер на каменном полу. Содержимое бочки — приторно пахнущий ром — растекся по полу.
— Вот так-то, — прошептал Ретт Батлер своими распухшими губами и сплюнул вязкую слюну на пол. Сил подняться у него не было, и он сполз с пандуса.
При каждом движении Ретт морщился и почти терял сознание. Запах рома дурманил его и кружил голову.
Превозмогая нестерпимую боль, Ретт Батлер все же добрался до двух неподвижно лежащих тел и вытащил из кобуры револьвер Чико и деревенеющими пальцами провернул барабан — все патроны были на месте.
И это немного успокоило Батлера и придало ему сил.
Ведь когда он держал в руках оружие, то чувствовал себя совершенно по-другому. Оно вселяло в него уверенность и придавало силы.
Но тут из гулкого коридора послышались торопливые шаги и настороженные голоса.
— Эстебан, Эстебан! Что это было? Ты слышал?
— Нет, а что? — ответил младший Рохас.
— По-моему, я слышал какой-то грохот и удар.
— Дьявол! — закричал Эстебан, — наверное этот грязный гринго ожил и что-нибудь затеял. — Эй, все сюда!
Эстебан грязно выругался. Послышались еще шаги, и Ретт Батлер догадался, что в коридоре находятся не двое, а человек пять или шесть подручных Рохасов.
Он взвел курок револьвера и на четвереньках отполз к стене, притаившись за одной из колонн, поддерживающих тяжелый каменный свод.
А в коридоре за дубовой дверью воцарилась тишина.
— Все сюда! — вдруг послышался голос Рамона Рохаса, и Ретт Батлер услышал, как лязгнул затвор его карабина.
Рамон Рохас опустился на колени, почувствовав какой-то странный сладковатый запах. Прямо к его ногам, через невысокий порог вытекал темный ром.
— Дьявол! — воскликнул Рамон. — Этот гринго что-то затеял.
И он покрепче сжал ложе своего карабина, готовый в любое мгновение нажать на курок.
— Открывайте, — приказал он своим подручным и те торопливо распахнули дверь.
Ром хлынул к ногам бандитов. Мужчины тут же наткнулись на обломки бочки и увидели два безжизненных тела у своих ног.
— Пошли, — приказал Рамон и, поводя стволом карабина, вошел в полутемное помещение подвала, — он должен быть где-то здесь. Да-да, он никуда не мог уйти, весь дом надежно охраняется. Эй, ты где? Выходи! Бесполезно прятаться, я думаю, ты это понимаешь.
Голос Рамона гулко разносился под каменными сводами. А Ретт Батлер покрепче сжал рукоятку револьвера, тоже готовый в любой момент начать стрельбу, хотя и прекрасно понимал, что силы неравны и навряд ли он сможет выбраться из этого подвала живым.
— Хватит разыгрывать из себя умного мальчика! — кричал Рамон. — Посмотри за бочками, — приказал он одному из своих подручных.
Ретт Батлер, тяжело переставляя ноги, двигался вдоль стены, пока не уткнулся в низкую деревянную дверь. Как раз сюда доходила лужа рома. Ретт Батлер криво усмехнулся, сунул непослушные пальцы в нагрудный карман рубашки и нащупал спички. Он вытащил одну из них, посмотрел на белеющий потолок, потом чиркнул спичкой о стену и бросил ее в лужу рома.
Мгновенно вспыхнуло яркое пламя, охватившее весь подвал, послышался треск и шум.
— Дьявол! — заорал Рамон Рохас и принялся стрелять.
А Ретт Батлер ввалился в низенькую дверь.
Рамон Рохас сообразил, что сейчас начнут взрываться остальные бочки с ромом и спиртом. Ведь их здесь было никак не меньше двух дюжин.
— Скорее, скорее все отсюда! Сейчас все здесь сгорит к чертовой матери!
Люди, перепуганные, бросились в коридор и по лестнице наверх. Ведь мог вспыхнуть весь дом.
Никто из людей Рамона Рохаса не ожидал от Ретта Батлера подобной прыти, они были абсолютно уверены, что он полумертвый и бесчувственный валяется в луже собственной крови и даже не может пошевелиться.
Увидев пламя, безумный звонарь принялся раскачивать колокол на часовне, и над Сан-Мигелем поплыл тревожный звон набата.
Ночь разрывали сполохи пламени, слышались взрывы, и тогда языки пламени устремлялись прямо в небо. Тускло мерцающих звезд уже не было видно, только едва различимым желтым пятном качался в темном небе золотистый диск луны. Раздавались выстрелы, перепуганные крики, ржание лошадей. И над всем этим плыл звон набата…
Перепуганные жители городка покрепче закрывали двери, никто из жителей даже не собирался бежать на помощь Рохасам, чтобы бороться с пламенем пожара.
Дон Мигель, держа в руках револьвер, бегал по внутреннему дворику, отдавая направо и налево приказания.
— Ты, — он хватал за плечо одного из подручных, — быстро выводи лошадей! А ты, — он бил в грудь другого, — поднимайся наверх и выводи из дому всех!
А сам он, как будто опомнившись, рванулся по лестнице в свои комнаты, туда, где хранились деньги семьи Рохасов.
Ретт Батлер прекрасно понимал, что ему навряд ли удастся скрыться незамеченным, ведь все люди были подняты на ноги.
— Скорее, скорее! Этого грязного гринго обязательно надо найти. Он где-то здесь, он не мог далеко скрыться, — ревел Рамон Рохас и наносил удары прикладом карабина своим людям. — Скорее, черт бы вас забрал! Что вы двигаетесь, как мертвые? Надо найти его! Ищите! Переверните весь Сан-Мигель вверх дном, но найдите его и, чтоб был живым. Не стрелять в него! Я приказываю!
Ретт Батлер, воспользовавшись суматохой, полз у высокой беленой известкой стены. Он понимал, что ему нужно срочно что-то придумать, где-то надежно спрятаться.
И тут его осенило. Если где-то и можно спрятаться надежно, то это только во дворе.
И он, ползком, превозмогая нестерпимую боль, пробрался к крыльцу дома Рохасов и забрался под него. Он слышал, как скрипят и прогибаются доски крыльца, слышал голоса людей, сбегавших и взбегавших на крыльцо, слышал их крики, отчетливо разбирая каждое слово.
— Этот грязный гринго где-то здесь! — орал Рамон Рохас, — если вы его не найдете, я с вами со всеми разберусь. Он должен быть где-то здесь.
А на лицо Ретту Батлеру сыпалась пыль.
Рамон Рохас исступленно топал ногами, бил в доски крыльца прикладом своего карабина.
— Он где-то здесь! Я в этом уверен. Он настолько слаб, что не мог уйти далеко.
К крыльцу подошел средний Рохас.
— Послушай, Рамон. А если он спрятался в доме Бакстеров?
— Что? — заревел Рамон.
— А что! Теперь это самое надежное для него место в городке. Ведь его нигде больше нет.
— Он должен быть здесь! — крикнул Рамон.
Силы оставили Ретта Батлера. Он почувствовал, что измучен настолько, что подняться на ноги, ему можно будет только ценой неимоверных усилий. Но его убежище было довольно надежным. Никто не догадывался, что Ретт Батлер лежит прямо под ногами Рамона. А ведь Рамон мог от злости выстрелить в доски крыльца и тогда бы пуля прошила Ретта Батлера насквозь.
Ретт видел сапоги людей, суетящихся во дворе, видел копыта коней. Отблески огня заливали весь двор, было довольно светло, дым тянулся над выбеленной оградой.
И Ретт Батлер ощутил, что ему не хватает воздуха.
«Только бы не наступил приступ кашля, — подумал он, — тогда все кончено».
Он устало опустил голову на руки и следил за происходящим во дворе.
Бандиты выносили пожитки, а Рамон, стоя посреди двора, кричал:
— Эстебан, Эстебан!
Младший из Рохасов подбежал.
— Эстебан, — Рамон схватил брата за плечо. — Переверни весь город, найди мне этого гринго. Он должен быть где-то здесь, я это чую.
Эстебан оскалил зубы, они грозно блеснули на его задымленном лице.
— Я обязательно его разыщу, обещаю тебе, брат, и пристрелю собственными руками.
— Только не это, — встряхнул своего младшего брата Рамон, — ведь только он знает, где спрятана Морисоль.
Эстебан повернулся, а Рамон еще раз напомнил:
— Только не убивать. Ищите его повсюду, в конюшнях, на чердаках, ищите в церкви. Он должен быть где-то здесь.
Ретт Батлер увидел, как Эстебан, прихватив с собой четырех бандитов, бросился за ворота.
А Рамон кричал им вслед:
— Прочесать каждый дюйм города, все дома.
И тут же, поняв, что Эстебан уже не слышит его, схватил за руку пробегавшего подручного.
— Рубио, за мной!
И мужчины бросились в горящий дом, чтобы выносить пожитки.
А дон Мигель собирал вторую группу для поисков Ретта Батлера. Он давал указания:
— Если найдете гринго у кого-нибудь в доме, сжигайте этот дом, а хозяев убить, как собак. Ищите его поближе к дому Бакстеров. Скорее всего, он пополз туда, ведь только у них он может надеяться на помощь. Давайте к дому Бакстеров.
Но вот внутренний двор дома Рохасов опустел. Было слышно, как гудит пламя, как потрескивает дерево и перекрытия.
Бандиты покинули дом и двор. Ретт Батлер приподнял голову и прислушался. Нет, никаких посторонних звуков не было слышно. Лишь гул пожара и далекие крики в городе. Оттуда слышались и редкие выстрелы, и удары прикладов в двери.
«Пора», — решил Ретт Батлер и, превозмогая боль, выполз из-под крыльца.
Он прополз вдоль стены дома, жар пожара обжигал его лицо, руки, но Ретт не обращал на это внимания. Он понимал, что, остановившись, уже не найдет в себе силы двигаться дальше. Он упрямо полз к распахнутым воротам.
— Лишь бы никто не успел вернуться, — шептал он, — только бы никто не вернулся.
«Если мне удастся выбраться отсюда, я знаю, что буду делать…», — но даже думать Ретту Батлеру было тяжело.
Скорее всего, это были какие-то несвязные обрывки мыслей. Но интуиция и природная способность выходить из самых сложных ситуаций вела его. Он медленно продвигался к воротам.
За его спиной послышался грохот обрушившихся перекрытий. Но Ретт Батлер даже не вздрогнул и не обернулся. Перед ним была цель — чернеющий в ночи провал ворот. Он упрямо двигался к этой цели. Жар пожара становился слабее, и Ретт уже почувствовал на лице прикосновение ночного прохладного ветра.
Вдруг до слуха Батлера донеслись крики и топот лошадей.
«Неужели меня сейчас поймают?! Неужели увидят?!»
Он прильнул к черной земле, трава щекотала его лицо, впивалась в кровоточащие раны. Но всадники промчались буквально в нескольких шагах от него. Ретт Батлер облегченно вздохнул.
Но надо было ползти дальше, надо убраться, как можно скорее от дома Рохасов.
И он полз, тяжело передвигая руки и ноги.
Наконец, Ретт выбрался за ворота и пополз по высокой траве. Он знал, куда ему надо попасть: только хозяин таверны может его спасти и поможет укрыться. Только он. И больше никто.
Он полз вдоль дощатого забора, к которому были привязаны лошади.
Животные стригли ушами, тихо ржали, стучали копытами в пыльную землю и испуганно косили на полуживого ползущего мужчину своими большими влажными глазами, в которых сверкали отблески пожара.
«Только бы они не испугались меня, — подумал Ретт о лошадях, — только бы не бросились от забора, иначе меня обнаружат».
Но лошади отнеслись к Ретту Батлеру хотя и настороженно, но все же спокойно и не выдали его присутствия.
Ретт на четвереньках пробрался вдоль забора, опираться на левую руку он не мог, так нестерпимо болели раздробленные суставы.
«Куда же теперь?» — немного испугавшись, подумал Ретт Батлер, оглядываясь по сторонам. Он с трудом соображал и не сразу смог представить себе, где находится сейчас.
Пахло почему-то свежеоструганными досками. Это был задний двор таверны, тот, в котором работал старый седобородый гробовщик. Вокруг Ретта Батлера валялись смолистые стружки, стояли готовые и еще недоделанные гробы. В темноте они казались странными белыми изваяниями.
— Черт! — прошептал Ретт Батлер, — может быть, один из этих гробов для меня.
И он прикоснулся правой рукой к оструганным доскам.
— Но нет, мне еще рано умирать. Моя звезда еще не закатилась.
И Ретт Батлер глянул в небо. Но как ни напрягал он свой единственный не заплывший глаз, на темном небе не смог заметить ни одной даже тускло поблескивающей звезды.
— Черт, черт, — прошептал Ретт Батлер, — от этого пожара столько света, что меня могут заметить. Даже звезд на небе не видно.
А дом Рохасов полыхал, рушились стропила, снопы пламени взмывали к черному небу, дым стлался над городком.
И все это время тревожно вздрагивал колокол на часовне и звон набата летел над Сан-Мигелем, парализуя страхом его жителей.
И, действительно, по городку бегали только вооруженные люди Рохасов, слышались выстрелы, грязные ругательства, проклятия.
Они искали Ретта Батлера.
А он, притаившись среди оструганных, пахнущих смолой досок, прижимал к груди револьвер, готовый в любой момент нажать на спусковой крючок. В глазах плавали разноцветные круги, тошнота подступала к горлу. Ретт Батлер распухшим языком облизывал разбитые губы. Правый глаз совсем ничего не видел, плечо и все суставы ныли, и каждое, даже едва заметное движение приносило нестерпимую боль, от которой Ретт Батлер терял сознание.
«Неужели я сейчас потеряю сознание и меня найдут беспомощным. И даже не смогу оказать сопротивление, даже не смогу отправить на тот свет еще парочку бандитов. Нет, Батлер, надо держаться. Держаться до последнего».
Мужчина тряхнул головой, сбрасывая неприятные мысли. Он подобрался к окну, через которое можно было забраться в таверну и, прижавшись щекой к ставням, прислушался.
В таверне раздавались крики людей Рохаса. Ретт Батлер напрягся, когда услышал жесткий голос Рамона:
— Где гринго? — кричал Рамон, — ты знаешь, куда он спрятался? Может быть, даже сам спрятал этого мерзавца.
Ретт понял, что люди Рохаса схватили хозяина таверны и избивают.
— Нет, я ничего не знаю, — слышался голос седоусого хозяина таверны.
— Ты врешь! — ревел Рамон, продолжая избивать немолодого мужчину.
— Я ничего не знаю, поверь, Рамон, ничего. Я не видел гринго уже несколько дней.
— Ах, ты хочешь обмануть меня, Рамона Рохаса, — и вновь послышались звуки ударов, стоны, грязная ругань.
— Если ты не скажешь, где прячется гринго, мы тебя убьем. Можешь быть в этом абсолютно уверен, — кричал дон Мигель.
— Но я не видел его, не видел.
— Ах, не видел. Ну что ж, мы сделаем так, что ты вообще никогда больше ничего не увидишь. Мы выбьем тебе глаза.
— Не надо, — взмолился хозяин таверны.
— Тогда говори.
— Да что с ним чикаться, — послышался голос Рубио, — давайте прикончим и все.
— Погоди, Рубио, — одернул его Рамон Рохас, — он должен признаться, он должен сказать.
— Да, правильно, Рамон, — поддержал брата дон Мигель, — убить его мы всегда успеем. Прикончить — дело нехитрое, а вот выведать, где прячется этот гринго куда важнее.
Ретт Батлер в это время, превозмогая боль, поднялся и попытался заглянуть в щели между ставнями. То, что открылось его взору, конечно, не было для него неожиданностью. Но он, как всякий честный человек не любил, когда избивают невинных людей. Тем более, что хозяин таверны страдал именно из-за него.
Сверху, грохоча тяжелыми сапогами по лестнице, сбежал Эстебан Рохас.
— Я обыскал весь дом, осмотрел все. Был в подвале, на чердаке, даже на крыше.
— А в задних комнатах ты смотрел? — крикнул Рамон своему брату.
— Да, я посмотрел всюду. Видно он прячется в доме Бакстеров.
Ты считаешь, что он именно там? — спросил Рамон, угрюмо уставившись в пол.
— Больше ему быть негде, — ответил Эстебан.
— Что ж, придется его оттуда вытащить, — Рамон резко развернулся и нанес неожиданный удар прикладом вниз живота хозяина таверны.
Тот судорожно дернулся, глаза его закатились, а из уголков рта полилась двумя струйками темная кровь. Капли скатывались на белую рубашку, оставляя алые пятна. Хозяин осунулся к стойке.
— Нам надо вытащить этого мерзавца из дома Бакстеров во что бы то ни стало, — повторил Рамон Рохас и передернул затвор своего карабина.
Все присутствующие бандиты согласно закивали головами.
Когда братья Рохасы и их подручные выбрались из таверны, Ретта Батлера уже не было под окном.
Площадь была пуста. Бандиты, разделившись на две группы, бросились к дому Бакстеров.
Старый гробовщик знал, что он единственный человек в городе, которого не посмеют тронуть ни Рохасы, ни Бакстеры. Ведь поголовно все население зависело от него. Как наплевательски не относились к жизни и Рохасы, и Бакстеры — все равно, каждый из них хотел быть похороненным как подобает христианину.
Поэтому он не волновался, когда в городе поднялась заваруха. Он лишь посчитал за лучшее сидеть в доме, наблюдая за пожаром из окна.
Но когда он услышал, как избивают хозяина таверны, старый гробовщик не выдержал и вышел на улицу. Он хотел остановить братьев Рохасов, но увидев их свирепые лица, промолчал. Гробовщик стал возле ограды своего дома, сжимая в руке старую потрепанную шляпу.
Он также не проронил ни слова, когда старший из Рохасов остановился возле него и пристально посмотрел старику в глаза. Слова словно застряли у него в горле.
— А ты, Билл, случайно не видел американца? — грозно спросил Рамон, сжимая карабин.
Старик лишь отрицательно качнул головой. И Рамон бросил гробовщику:
— Да, Билл, заказов у тебя завтра будет хоть отбавляй. Можешь начинать прямо сейчас. Правда, не знаю, найдется ли кому за них платить.
Старик все понял и закивал головой. Он был единственным в этом городке, кто продолжал свою работу, остальные же или убивали, или грабили, или занимались контрабандой.
И ему уже довелось хоронить не первого человека из дома Бакстеров.
Старик посмотрел вслед бегущим бандитам и перекрестился.
А Рамон Рохас уже кричал и его голос гулким эхом разносился в, казалось, вымершем городке.
— Скорее, за бочками! Подтаскивайте смолу! Грузите бочки со спиртом! На фургоны! Сюда! Мы сейчас им покажем.
Старик тяжело вздохнул, еще раз перекрестился и отворив ворота, вошел во внутренний дворик таверны, где под открытым небом располагалась его мастерская по изготовлению гробов.
Крышки с набитыми из деревянных планок крестами стояли вдоль стены, на земле в сухих стружках лежали днища гробов. Один уже готовый гроб стоял на телеге, которой пользовались все оставшиеся в живых жители Сан-Мигеля, чтобы отвезти своих покойников на недалекое кладбище.
Старик уже собрался войти в таверну через небольшую дверь, проделанную в стене, как вдруг услышал за собой хриплый глухой голос. Казалось, он раздавался откуда-то из-под земли.
— Билл, Билл.
Старик обернулся. Дворик был пуст. Он решил, что ему померещилось и вновь взялся за дверную ручку.
— Билл, Билл, — более настойчиво, но тихо повторил голос.
Было понятно, что человек боится говорить громко и что говоривший находится где-то совсем рядом.
Старик понял, что ему не мерещится. Он всматривался в залитый отблесками пожара и лунным светом дворик, но тот был абсолютно пуст, лишь стружки и пустые гробы.
— Билл, — наконец в третий раз позвал его голос.
— Я здесь, — сказал старик.
— Билл.
— А ты где? Где?
— Подойди к экипажу.
Старик, с опаской оглядываясь по сторонам, направился к телеге. Но даже подойдя вплотную, он не сообразил, что голос исходил из закрытого гроба и поэтому вздрогнул, когда крышка приподнялась и под ней блеснул глаз.
— Билл, я здесь, — раздался хриплый голос и из-под крышки гроба высунулась рука.
Старик сначала отпрянул, но тут крышка приоткрылась больше и он вздохнул с некоторым облегчением. Конечно, тяжело было узнать в этом избитом, искалеченном мужчине бравого и крепкого Ретта Батлера. Но старик сразу обо всем догадался.
— Господи, что они с вами сделали? — воскликнул старик и тут же огляделся по сторонам, не видит ли их кто и не подслушивает ли.
Батлер приложил указательный палец к губам.
— Тише!
Старик вновь повторил, на этот раз уже тише:
— Господи, что они с вами сделали!
— Не время об этом говорить, — прошептал Ретт Батлер.
— А что ты тут делаешь? — наконец-то догадался спросить старый гробовщик.
— Они гонятся за мной, ищут меня повсюду. Вывези меня, Билл, скорее!
— А я-то думал, что ты уже мертвый, — признался Билл и заулыбался беззубым ртом, явно радуясь, что Ретт Батлер еще жив.
— Я могу стать мертвецом, если ты не поможешь мне выбраться отсюда.
— Хорошо, — после долгого раздумья сказал старик, — я помогу тебе, но что я должен делать?
— Запряги лошадь и делай вид, что везешь мертвеца на кладбище.
— Ночью? — изумился старик. — Неужели кто-нибудь поверит?
— Ну тогда сделай вид, что везешь пустой гроб заказчику.
— А как сделать? — недоуменно пожал плечами старик.
— Ну тогда не задавай глупых вопросов, просто вези и все, а Рохасы пусть думают, что угодно. По-моему, в Сан-Мигеле все уже привыкли к виду твоей телеги, груженой гробами.
— О, да, конечно, меня здесь каждый знает, — улыбнулся старик и бросился отворять ворота конюшни, чтобы запрячь свою клячу.
Ретт Батлер тяжело застонав, повернулся на спину, чтобы хоть немного передохнуть. Он прижимал руку к груди, чтобы хоть как-то унять боль в искалеченной каблуком Чико кисти. Во второй руке он сжимал револьвер со взведенным курком.
— Сейчас-сейчас, приятель, — причитал старик, от волнения никак не справляясь с упряжью, — сейчас я тебя вывезу.
Но Ретт Батлер ничего ему не отвечал. Он и так понимал, что Билл делает все возможное, и он, Ретт Батлер, ничем ему не может помочь.

0

8

Глава 8
К нападению на дом Бакстеров все было готово. Дон Рамон стоял с сигарой в зубах и смотрел на темные окна, за которыми мелькали тени вооруженных людей.
Дон Рамон криво усмехался, докуривая свою сигару. Он не спешил начинать нападение, ведь Бакстеры находились в его руках. Дом был окружен и вырваться оттуда никто не мог.
Наконец, Рамон сделал последнюю глубокую затяжку и тлеющую сигару ткнул в дорожку пороха, уже отсыпанную его людьми к самым воротам городского дома Бакстеров.
Порох тут же вспыхнул, задымился и искрящаяся змея потянулась по мостовой к парадному входу дома, где уже стояли небольшие бочонки с порохом.
Рамон и его братья, как завороженные, смотрели за бегущим пламенем. Казалось, оно приближается очень медленно, хотя на самом деле, порох воспламенялся моментально.
Раздался страшный грохот, ярко вспыхнуло пламя. На мгновение все прикрыли глаза, ослепленные вспышкой. А потом, когда дым немного рассеялся, Рамон победоносно закричал. Ворота лежали на земле, но толстая входная дверь еще крепко держалась.
Дон Рамон махнул рукой, давая сигнал к началу наступления. Тут же загремели выстрелы, застучали колеса фургонов, испуганно заржали лошади. Из темноты показались и сами повозки.
Рохасы отдавали приказания, останавливали фургоны, возницы разворачивали их тылом по направлению к дому. По доскам из фургонов люди Рохаса скатывали бочки со спиртом и разгоняя их, катили к дому. Бочки с глухим стуком ударялись о крыльцо, и спирт разливался по мостовой.
Когда уже дюжина бочек была разбита и пустые фургоны вновь скрылись в темноте, Дон Рамон вырвал из рук Эстебана фонарь и широко размахнувшись им, бросил его к крыльцу. Спирт тут же вспыхнул, к небу взвились высокие языки пламени. Стало светло как днем. Неразбившиеся бочки с грохотом раскалывались, выплескивая из себя все новые и новые порции огня.
На лице старшего из Рохасов блуждала сумасшедшая улыбка.
— Сейчас, сейчас мы их оттуда выкурим!
Эстебан лихорадочно шарил глазами по все еще темным окнам дома Бакстеров.
— Что-то я не вижу там признаков жизни. Что они, испугались до смерти?
— Сейчас увидишь, — сквозь зубы процедил Рамон, поводя стволом карабина, как бы выбирая цель.
Огонь уже горел внутри дома, его отблески плясали в неровных стеклах, и в доме послышались истошные женские вопли и мужские проклятия.
— Ну, что я тебе говорил? — сказал Рамон своему брату. — Видишь, зашевелились.
Эстебан тоже направил на дом свой револьвер. Они выжидали, когда кто-нибудь появится на крыльце. Люди Рохаса все приготовили оружие, все стволы, которые только имелись у них в руках, были направлены на дом Бакстеров.
— Я жду не дождусь, пока, наконец, кто-нибудь из них появится.
И тут в огне мелькнула тень. Было видно, как человек, закрывая голову руками от нестерпимого жара, пробирается к выходу.
— Вот-вот, смотри, первый появился, — Рамон вскинул карабин к плечу.
— Не стреляйте! Не стреляйте! — послышался голос. — Мы сдаемся!
И на крыльце появился в дымящейся одежде мужчина с поднятыми вверх руками.
— Не стреляйте! — причитал он. — Мы сдаемся!
— Уже поздно, амиго! — выкрикнул Рамон, нажимая на спусковой крючок.
Громыхнул выстрел, и молодой мужчина, схватившись за простреленную грудь, рухнул спиной в пламя.
— Один готов, — сказал Эстебан, — жаль, что ты выстрелил первым.
— Ничего, следующий будет твоим.
В доме, заполненном криками, все пришло в движение. К выходу сквозь огонь пробирались люди, они кричали уже оттуда, из пламени:
— Не стреляйте, мы сдаемся!
Выбравшись на крыльцо, люди Бакстеров бросали оружие на землю и поднимали вверх руки. Они пытались разглядеть людей Рохаса в темноте, ведь они были ослеплены ярким пламенем.
— Не стреляйте, мы сдаемся!
Но их крики потонули в раскатах частых выстрелов. Казалось, братья Рохасы и их люди стреляют даже не целясь, наугад, и все те, кто смог выбраться из огня, падали и пламя начинало лизать их одежду. Двое замешкавшихся мужчин попытались вновь скрыться в доме, но пули догнали их уже на пороге. Их простреленные тела тоже исчезли в гуле пламени.
— Я даже не посчитал, сколько их было, — признался Эстебан.
— Ничего, после боя всех пересчитаем, — ответил Энрико.
— Но по-моему, самих хозяев еще не было, — заметил Эстебан.
— Ничего, они выйдут, а если и не выйдут, то сгорят живьем, — Рамон сплюнул на уже горячую от пожара мостовую, — это тоже приятное зрелище.
— Нет, — сказал Эстебан, — я хочу сам, собственными руками пристрелить этих Бакстеров.
— Ну что ж, нам остается только ждать.
Люди Рохасов улыбались, перезаряжая оружие.
Никто за гулом пожара не услышал, как на площадь Сан-Мигеля выкатилась телега старого гробовщика. Сам ее хозяин восседал на козлах и довольно равнодушно смотрел на происходящее. Старая кляча еле плелась, но все равно испуганно стригла ушами и вертела головой. В ее больших влажных глазах отражались отблески пламени. На телеге стоял новый гроб.
— Смотри, Энрико, — обратился один из бандитов к своему приятелю, — Билл уже взялся за работу, не дождавшись утра.
— Да, работы ему хватит надолго, — ответил мексиканец в сомбреро, — боюсь, Билл даже не справится, ведь трупы успеют завонять, их будет очень много.
Эстебан, заслышав разговор своих людей, тоже заметил гробовщика и его телегу.
— Эй, Билл! — крикнул он.
Гробовщик испуганно посмотрел на младшего Рохаса.
— Ты смотри, оставь гробы для Бакстеров.
— Черт бы вас побрал! — проворчал старый гробовщик, но не очень громко, так, чтобы никто из Рохасов его не услышал.
А Эстебан уже потерял всякий интерес к телеге, медленно катящейся по площади, и вновь стал всматриваться в огонь, ожидая, когда же из него появится кто-нибудь из Бакстеров.
Старик, довольный тем, что на него уже больше никто не обращает внимания, натянул поводья и причмокнул губами. Кляча послушно засеменила дальше чуть быстрее. Это, наверное, была самая большая скорость, какую она только могла развить. Но старик причмокивал и причмокивал, подгоняя ее, как бы стараясь как можно скорее убраться с этого проклятого места. Ведь он прекрасно понимал, что пуля не станет разбирать, хороший он человек или плохой. Кто-нибудь просто может выстрелить, и тогда старику Биллу некому будет сделать гроб.
Ретт Батлер с трудом приподнял крышку гроба и посмотрел на то, что происходит на площади.
Он видел охваченный дом Бакстеров, видел, как на крыльцо с поднятыми руками выбегают люди, слышал испуганные крики о помощи, злобные проклятья, ругань и отлично видел, как выбегающие из дома судорожно хватаются то за простреленную грудь, то за голову, за живот и падают в бушующее пламя.
— Дьявол! — прошептал Батлер распухшими и растрескавшимися губами. — Билл, придержи лошадь, — негромко сказал он.
Старик от голоса Батлера вздрогнул и мгновенно натянул поводья. Лошадь остановилась как вкопанная и пугливо прижала к голове уши.
Из пламени послышался голос старшего Бакстера:
— Не стреляйте! Мы сдаемся! Мы все сдаемся!
— Выходите! — закричал Рамон Рохас, опуская ствол своего карабина.
Все посмотрели на Рамона и тоже опустили оружие. На крыльцо вышел старший Бакстер со своим сыном Антонио.
— Мы сдаемся и выполним все твои требования, Рамон, мы уедем из этого городка, уедем навсегда. Вы победили.
— Что ж, хорошо, что ты это понял, — процедил сквозь зубы Рамон Рохас и сплюнул себе под ноги.
— А ты ничего не задумал? — крикнул Эстебан.
— Нет, нет! Я клянусь, мы уедем. Бросим все и уедем.
— А ты спросил разрешения у своей жены? Может быть, она не согласна? — немного издевательским тоном выкрикнул Рамон Рохас и передернул затвор карабина.
— Не надо! Не стреляйте! — закричал старший Бакстер, а вслед за ним закричал Антонио.
Его голос дрожал и срывался, было видно, что он смертельно напуган. Даже в отблесках пламени было видно, что его лицо бледное как мел.
— Не стреляйте! — закричал Антонио, прикрывая свое лицо руками, словно бы мог защитить себя от пули.
Но его последние слова уже потонули в раскатах выстрелов. Братья Рохасы стреляли все втроем, никто из их подручных не осмелился стрелять в самих Бакстеров.
Отец и сын рухнули на крыльцо, а Рамон громко расхохотался. Но его смех был каким-то безумным и было непонятно, чему он так радуется — то ли смерти своих заклятых врагов Бакстеров, то ли своей удачливости и меткой стрельбе.
И вдруг из пламени и дыма раздался пронзительный женский крик.
— Антонио! Антонио! — кричала миссис Бакстер и от ее голоса, а скорее всего от того, как она выкрикивала слова, все на площади окаменели.
Из белых клубов дыма выскочила на крыльцо миссис Бакстер.
— Сынок! Антонио! Антонио! — закричала она, бросаясь к безжизненному телу сына.
Рамон опустил ствол своего карабина. Стрелять в женщину было зазорно, пусть даже это была жена самого заклятого врага.
На его лице появилось странное выражение: губы дергались, на скулах ходили желваки, глаза сузились в две кровавые щели.
— Дьявол! — прошептал он, отворачиваясь от сцены, разыгравшейся на крыльце.
Мать, опустившись на колени, вдруг истошно закричала, ведь только теперь она поняла, что ее любимый сын мертв.
Вдруг женщина вздрогнула. Она расправила плечи и поднялась во весь рост, бесстрашно глядя туда, где стояли вооруженные люди.
— Убийцы! — закричала она. — Убийцы! У меня нет револьвера.
Женщине никто не посмел ответить, все отводили взгляды в сторону.
— Вы настоящие убийцы, Рохасы! Чтоб вы заживо сгнили в аду! Будьте вы все прокляты! Чтоб вы захлебнулись всей этой кровью!
Эстебан Рохас истерично вскрикнул и даже не глядя нажал на курок. Прозвучал одинокий выстрел. Женщина качнулась, подняла вверх руки, но еще несколько мгновений держалась на ногах. А потом медленно, как падает подрубленное дерево, медленно рухнула на труп своего сына, прижавшись к нему лицом.
Все смотрели на Эстебана, но никто не проронил ни слова.
А Рамон Рохас, посмотрев на брата, тут же отвернулся и сплюнул. Он явно не одобрял его поступок, ведь ничего геройского не было в том, чтобы выстрелить в беззащитную женщину, в ту, которая совершенно ничего не могла сделать Рохасам.
— Я правильно сделал, — процедил сквозь зубы Эстебан, заталкивая револьвер в кобуру.
Рамон пожал плечами, но не проронил ни слова.
— Вы все трусы, — словно пытаясь оправдаться, сказал Эстебан, — ведь кто-то же должен был сделать это.
— Поехали, — негромко промолвил Ретт Батлер, опуская крышку гроба.
Старый гробовщик натянул поводья и причмокнул губами. Кляча дернулась, с трудом сдвинув повозку с места, и покатила ее в ночь. Последнее, что услышал Батлер, лежа в новеньком гробу, это был крик Рамона Рохаса:
— Ищите! Ищите! Этот грязный гринго должен быть где-то здесь.
— Может быть, он среди трупов? — воскликнул Эстебан.
— Ищите и среди трупов, осмотрите все вокруг дома и в доме. Его надо обязательно найти!
Но дом Бакстеров уже был охвачен пламенем, уже рушились стропила, падали перекрытия, а из окон вырывались снопы огня и искры вздымались в небо. Сыпались разбитые стекла, выпадали обгоревшие рамы.
Никто из подручных Рамона не решился сунуться в охваченный пламенем дом.
— Если он прятался там, — воскликнул Дон Мигель, — то наверняка уже сгорел заживо.
— Жаль, если мы даже не найдем его труп, — ответил брат Эстебан, — я бы с удовольствием посмотрел на грязного гринго.
Уже несколько дней Ретт Батлер скрывался в заброшенных каменоломнях, куда его полуживого доставил старый гробовщик Билл.
Ретт Батлер уже пришел в себя, он даже мог ходить, правда, придерживаясь за неровные стены каменоломни или же опираясь на крючковатую палку.
У него было в достатке еды и питья, ведь гробовщик и хозяин таверны не забывали о нем. Они по очереди привозили ему еду и воду.
А Ретт Батлер пытался скорее встать на ноги. Он каждый день тренировал себя и, превозмогая боль, ходил от одной стены выработки к другой. Ему здесь был уже знаком каждый уголок, каждый поворот. В глубокую выработку попадало немного света, но глаза Ретта Батлера уже привыкли к полумраку, царившему во влажной прохладной каменоломне.
Как-то Ретт Батлер попросил Билла привезти ему как можно больше револьверных патронов. Старик не стал задавать никаких вопросов и с самого утра привез ему десять коробок.
Ретт Батлер поблагодарил Билла, аккуратно завернул упаковки с патронами в плащ и положил в угол.
Гробовщик не задавал лишних вопросов. Он подождал, пока Ретт Батлер поест и отправился в Сан-Мигель.
Лишь тогда Ретт Батлер достал патроны и немного непослушными пальцами зарядил револьвер. Он еще вчера отыскал полудюймовой толщины стальной лист и теперь установил его у противоположной стены.
Ретт долго смотрел на немного проржавевшее железо, сжимая в руке рукоять револьвера. Ему было страшно начать стрелять, ведь после побоев руки почти не слушались его.
Наконец, он заставил себя поднять тяжелый револьвер и прицелился.
Громыхнул первый выстрел, гулко зазвенело железо, пуля, просвистев рикошетом, мягко ушла в известковую стену, отколов от нее несколько камешков. Ретт Батлер повеселел: пуля попала точно в середину стального листа.
Тогда он вновь взвел курок и выстрелил вторично. Вновь гулким эхом по выработке разнесся выстрел. Но вторая пуля легла в трех дюймах от первой, и Ретт Батлер недовольно поморщился. Рука еще не приобрела былой уверенности. Но Ретт Батлер не сдавался, он оттягивал курок левой, перевязанной рукой, стрелял и стрелял. Грохотали выстрелы, свистели, отбиваясь рикошетом от стали пули, и ни одна из них не прошла мимо листа.
Расстреляв весь барабан патронов, Ретт Батлер отложил револьвер и тяжело поднялся. У него ушло много сил на эту стрельбу.
Но ему хотелось убедиться воочию, что все шесть пуль попали в цель.
Наверное, целую минуту добирался он, преодолевая расстояние в двадцать шагов. Он остановился перед стальным листом и внимательно осмотрел вмятины от пуль.
— Все шесть, — проговорил сам себе Батлер, — я не промахнулся ни разу.
Но разброс попаданий был очень большим. Ретт Батлер приложил растопыренную ладонь, накрыв ею все шесть вмятин. Он недовольно скривился, но потом улыбка тронула его губы.
«Для начала неплохо. Если тренироваться, можно восстановить былое умение».
Он вернулся туда, где был разостлан плащ, и зарядил барабан. Вновь загремели выстрелы, вновь звенел стальной лист и раз за разом Ретт Батлер подходил, проверяя точность попаданий.
Теперь он стрелял уже почти не целясь, ощущая оружие продолжением своей руки, а выстрелы — продолжением своего взгляда.
Назавтра он попросил Билла привезти ему молоток и зубило. Гробовщик только пожал плечами, ведь он уже привык к тому, что просьбы Ретта Батлера немного странны. Но он прекрасно понимал, что если Ретт Батлер что-то задумал, то это имеет смысл.
Заполучив молоток, Ретт Батлер принялся ровнять стальной лист, ведь на нем уже не было живого места от вмятин, и он не мог определить, куда же попадают пули.
Эта работа заняла очень много времени, но Ретт Батлер, орудуя молотком, разработал кисть левой руки и теперь владел ею абсолютно уверенно.
Гробовщик каждый раз восхищался тем, как быстро Ретт Батлер идет на поправку. Лишь только потянутые коростой раны на лице говорили о том, что этот молодой человек еще совсем недавно был ужасно избит и никто бы не мог поручиться, на какой свет он отправится.
Упорные тренировки дали свой результат. Ретт Батлер, старательно выпрямив стальной лист, установил его в самом дальнем конце выработки. Теперь расстояние до него было не меньше тридцати шагов.
Ретт, все еще прихрамывая, доковылял до дальней стены и тяжело дыша, остановился, сжимая револьвер в руках. Он взвел курок и резко развернувшись, один за другим выпустил все шесть пуль. Выстрелы слились в один, а когда эхо смолкло, Ретт Батлер, уже не держась за стены, двинулся к куску железа.
Теперь ему было чему порадоваться. Ретт Батлер любовно погладил еще теплый металл — следы всех шести пуль можно было легко накрыть долларовой монетой.
— А теперь за работу, — сам себе сказал Ретт Батлер, поднимая стальной лист.
Он положил его на плоский камень и принялся зубилом обрубать края. Он насвистывал себе под нос, то и дело отмерял расстояние ладонью и ловко орудуя зубилом и молотком, отсекал все, что ему казалось лишним.
Покончив с этим занятием, Ретт Батлер так же ловко принялся орудовать напильником, обрабатывая края листа, срезая зазубрины. Он даже взмок, руки от напряжения дрожали, но Ретт Батлер не прерывал своего занятия, словно бы окончить эту работу нужно было очень спешно, словно бы от нее зависела его жизнь.
Он обработал края с такой тщательностью, что когда провел по ним пальцами, то не ощутил ни малейшего выступа, ни малейшей зазубринки.
Он любовно осмотрел лист железа, как будто это была картина великого художника, а не кусок самого обыкновенного металла. Лист представлял собой прямоугольник высотой около фута и шириной в две ладони. Еще немного подравняв его середину молотком, Ретт Батлер полностью остался доволен самим собой и своим изделием.
Затем он взял толстый кожаный ремень и продев его в заранее вырубленные отверстия, покачал лист на руке. Узлы затянулись намертво.
— Вот так выдержит, — пробормотал себе под нос Ретт Батлер и, устало опустившись на плащ, закурил свою неизменную сигару.
Он вздыхал с облегчением, словно бы совершил главное дело своей жизни. Он следил за тем, как дым поднимается к низкому потолку горной выработки и исчезает там, сливаясь с темнотой. Потом он повернулся к выходу и зажмурился от яркого света, льющегося в каменоломню.
Время уже подоспело, чтобы приехал хозяин таверны. И верно, послышался неторопливый перестук копыт, скрип осей, и в проеме появился силуэт.
Но это был не приземистый хозяин таверны, а высокий и худощавый старый гробовщик.
Ретт вытащил сигару из зубов и поинтересовался у своего гостя:
— А почему приехал ты, Билл, а не он?
Гробовщик, наконец-то поняв, в какой стороне каменоломни находится Ретт Батлер, все еще не ориентируясь в полумраке, по голосу быстро сбежал вниз.
— Ретт, случилось недоброе, — затараторил старик, выставляя перед Батлером еду и питье.
— Что такое? — встревожился Ретт.
— Я должен сообщить тебе печальную новость, — старик словно бы не решался рассказать все сразу, словно бы от того, что он тянул, что-то могло измениться.
— Да говори скорее! — не выдержал Ретт Батлер.
— Сильвенито схватили люди Рохасов, — выдохнул старик и погрустнел.
— А почему? Что он такого сделал?
Старик сокрушенно покачал головой.
— Они схватили его на самой окраине Сан-Мигеля, Сильвенито вез тебе провизию и они, наверное, догадались, что ты остался жив и где-то прячешься.
— Дьявол! — только и ответил Ретт Батлер.
Но старик, не правильно поняв его восклицание, тут же поспешил успокоить Батлера.
— Но Сильвенито ничего им не сказал и ничего им не скажет. Сильвенито упрямый человек и очень верный Друг.
— Я это знаю, — вновь затягиваясь сигарой, произнес Ретт. — Его пытают?
— Да, я сам видел, своими глазами… Но он упрямый, он ничего им не скажет, ни единого слова, даже если жизнь его будет висеть на волоске.
— Жаль, — вздохнул Ретт Батлер, — я надеялся на его помощь.
— Тебе нужно уезжать, — сказал Билл, — ты один против них всех ничего не сделаешь. Сильвенито ничем уже не поможешь. Уезжай, Ретт, я тебе помогу выбраться, снова провезу в гробу, и никто ни о чем не догадается. Ты сделал все что мог, Ретт.
— Нет, Билл, я должен ему помочь.
— Но как? — недоумевал старик. — Что ты сможешь сделать против своры вооруженных людей? Они убьют тебя, каким бы смелым и отважным ты ни был.
— Я знаю, что делать, — вновь сказал Ретт Батлер.
Старик недоверчиво смотрел на него, одновременно не веря в успех и в то же время боясь потерять слабую надежду на спасение Сильвенито.
— А что там еще в городке? — спросил Ретт.
— Рохасы совсем обезумели, они никому не дают покоя, каждый день перерывают Сан-Мигель, пытаясь отыскать тебя.
Ретт Батлер вздохнул.
— Мне жаль, что из-за меня столько беспокойства, но я смогу отплатить своим врагам.
— Они пытаются разузнать, где ты прячешься, но знает об этом только Сильвенито и вот теперь они добрались до него.
Ретт Батлер поморщился, словно от зубной боли, и старик, как ни пытался понять, что же такое задумал Батлер, так и не догадался.
— Я разберусь с Рохасами, покажу этим подонкам, что значит вести нечестную игру.
Старик смотрел на Ретта Батлера так, словно тот был уже мертвецом.
— Ты ничего не сделаешь, Ретт, выбрось это из головы. Я понимаю, тебе тяжело смириться с мыслью, что из-за тебя пытают Сильвенито. Но ведь и он все понимает, он выдержит пытки и ничего не скажет. А братья Рохасы в конце концов отпустят его.
И тут взгляд старого гробовщика упал на кусок металла. Как всякий мастеровой человек он испытывал интерес к чужой работе.
— Ретт…
— Что?
— А чем ты занимался все эти дни? Зачем тебе были нужны молоток, зубило, напильник?
Ретт усмехнулся.
— Да так, разрабатывал кисть, разминал руки.
— Нет, ты что-то от меня скрываешь, — лукаво улыбаясь, произнес старый гробовщик, который уже привык к разным хитростям Ретта Батлера и понимал, что тот готовит для Рохасов новую западню.
— Да нет, — пожал плечами Ретт Батлер, — в самом деле, это всего лишь тренировка.
— Вот уж не думал, — признался гробовщик, — что ты так же отлично как револьвером, умеешь орудовать и инструментами.
— Я многое умею, — засмеявшись, проговорил Ретт Батлер.
— И все-таки признайся, что ты что-то задумал, — не унимался Билл.
— Пройдет еще немного времени и ты все узнаешь.
— А почему ты не хочешь сказать об этом сейчас?
— Тогда тебе будет неинтересно и то, что я задумал, не удивит тебя.
— Ретт, может, все-таки я увезу тебя отсюда? Не связывайся ты с Рохасами, хватит уже того, что ты избавил Сан-Мигель от Бакстеров.
— Нет, я должен довести начатое до конца, — покачал головой Ретт Батлер и погладил рукоять револьвера.
Старый гробовщик в изумлении смотрел на этого решительного молодого мужчину. Он конечно повидал на своем веку всякое, но с подобной смелостью и решительностью сталкивался впервые.
Но тут же старик сам успокоил себя: ведь еще месяц назад он бы никогда не подумал, что найдется хоть один смельчак, готовый в открытую выступить против Бакстеров и Рохасов одновременно. А теперь он уже очень хорошо знал этого человека — им был Ретт Батлер.
Старик тяжело вздохнул и наконец решился.
— У меня, Ретт, есть для тебя еще несколько подарков.
— Да ну, — усмехнулся Ретт Батлер.
Старик запустил руку в полотняный мешок и извлек оттуда две бутылки вина.
— Я перед отъездом подумал, что никто не откажется от подобного угощения.
Ретт Батлер с благодарностью принял бутылки от старого гробовщика, но пить сразу не стал, отложив их на плащ.
— Спасибо, Билл.
Но гробовщик опять хитро подмигнул своему собеседнику.
— А еще у меня есть один подарок, только он не с собой, а дома, я никому не говорил о нем.
— Что же это такое?
Старик осмотрелся по сторонам, словно бы их кто-то мог подслушивать.
— Я припрятал бочонок пороха.
— Бочонок пороха? — изумился Ретт Батлер. — Зачем гробовщику порох?
— Я его не покупал, — подмигнул старик.
— Ты его украл? — с недоверием спросил Ретт Батлер.
— Нет, братья Рохасы как-то потеряли его. Бочонок свалился с фургона, когда его подбросило на выбоине в мостовой напротив моего дома. Они были так пьяны, что не заметили потери. А я припрятал, мало ли что, может пригодиться в хозяйстве. И думаю, Ретт, этот день настал, ведь тебе он пригодится?
Ретт задумался.
— По-моему, это самый хороший подарок, когда-либо полученный мной в жизни. Во всяком случае, самый своевременный.
Старик счастливо засмеялся, показывая Ретту Батлеру свои беззубые десны. Конечно, зрелище это было не из приятных, но Ретт Батлер был так благодарен старику, что ему показалось, более приятной улыбки он никогда в жизни ранее не видел. Он даже тяжело поднялся и похлопал старого Билла по плечу. Тот не отличался сильным телосложением и поэтому чуть не упал, ведь Ретт Батлер явно не рассчитал силы.
— Ого, я смотрю, у тебя, Ретт, рука вновь крепкая.
— А это мы сегодня проверим.
— А что я буду делать? — спросил старый Билл.
— Во-первых, ты подвезешь меня, а во-вторых, тебе предстоит уйма работы.
— Где? — спросил старик.
— Как это, где? В твоей мастерской. Тебе предстоит сделать очень много гробов и для очень хороших людей. Ведь я знаю, Билл, — Ретт подмигнул старому гробовщику, — ты уже давно мечтаешь изготовить для них дюжину гробов.
— Целую дюжину? — с недоверием в голосе воскликнул старик. — Но ведь столько людей осталось у Рохасов вместе с самими братьями.
— Именно это я и имею в виду.
— Я с удовольствием выполню эту работу, — старик радостно потер руки, как будто бы они уже ощущали инструменты. — Они этого не стоят, — сказал старик, — но я изготовлю для них добротные и дорогие гробы.
Ретт Батлер напомнил Биллу.
— Порох — это как раз то, что нужно. Надеюсь, он у тебя не отсырел?
— Да нет, что ты, Ретт, я прекрасно знаю, как хранить такие вещи. Он у меня в сушилке, где сохнут доски для самых лучших гробов.
— Тогда я спокоен, — Ретт Батлер нагнулся, поднял одну из бутылок и одним ударом в дно выбил из нее пробку. — Выпьем за удачу!
— С удовольствием, — согласился гробовщик, — ведь мы с тобой, Ретт Батлер, еще никогда не пили вместе.
— Ничего, Билл, это легко исправить.
Ретт Батлер наполнил глиняную кружку, единственную в этой каменоломне, и подал старику. Тот припал губами к неровному краю и жадно принялся пить. А сам Ретт Батлер пил прямо из горлышка, жадно глотая красное вино.

0

9

Глава 9
Братья Рохасы, после того, как расправились со своими заклятыми врагами Бакстерами, дотла сожгли их дом, всех уничтожили, уже никого не боялись ни в Сан-Мигеле, ни в его округе.
Хотя по одну и по другую сторону мексиканской границы шлялось множество всякого сброда, никто из преступников и контрабандистов не решался в открытую схватиться с Рохасами, все выжидали удобный момент.
А Рохасы чувствовали свою безнаказанность и силу. Они буквально упивались открывшимися возможностями. Ведь городок лежал у их ног, жители трепетали, лишь только слышали голос или видели кого-нибудь из братьев Рохасов или из их подручных.
Сан-Мигель, казалось, вымер.
Люди отваживались только на то, чтобы выглянуть в узкую щель ставни и тут же прятались назад, боясь, что кто-нибудь из бандитов мог заметить тень в окне или за дверью.
Братья Рохасы обнаглели до того, что выволокли беззащитного хозяина таверны на крыльцо его заведения, связали руки, и повесили через перекладину, на которой обычно болтался фонарь.
— Так ты скажешь, где прячется грязный гринго?
— Я не знаю, — едва шевеля окровавленными губами, шептал хозяин таверны.
— Говоришь, не знаешь? — кричал Эстебан, дергая за веревку.
— А мне кажется, что тебе придется признаться во всем, во всех грехах, даже в тех, которых ты не совершал, — сказал Рамон, затягиваясь сигарой.
Эстебан отпускал веревку, и Солутас падал на землю. Он был весь перепачкан в кровь и пыль и его глаза с трудом открывались, из носа текла кровь.
Но все равно он продолжал говорить:
— Я ничего не скажу, я ничего не скажу…
— Ах, ты такой упрямый как и твой приятель гринго? Что ж, нам придется попотеть, мы будем избивать тебя до тех пор, пока ты не признаешься, — сказал Мигель, поглаживая рукоять своего револьвера. — Но ты устанешь и не выдержишь раньше, чем мы, ведь нас видишь сколько, целая дюжина, — Мигель самодовольно осмотрел своих подручных.
На лицах бандитов были ехидные и самодовольные улыбки, им нравилось глумиться над беспомощным человеком.
Рамон взглянул на свой полусгоревший дом. Мигель перехватил взгляд старшего брата.
— Не волнуйся, Рамон, денег у нас теперь хватит, мы отстроим наш дом, он будет лучше прежнего. И вообще, мы можем захватить теперь и дом Бакстеров, ведь он по праву теперь принадлежит нам.
— Конечно, — сказал Рамон, — я думаю, мы отдадим тот дом Эстебану, пусть развлекается в нем. Эстебан, ты согласен?
— Что ж, я не против, — ухмыльнулся Эстебан, но потом, сплюнув себе под ноги, произнес. — А на кой черт он мне нужен, Рамон, мне и с вами неплохо.
— Но ты же должен, в конце концов, Эстебан, стать самостоятельным человеком.
Эстебан Рохас пожал плечами.
— По-моему, я и так самостоятельный, ведь я единственный из всех вас, кто осмелился пристрелить эту стерву Бакстер.
— Для этого большой смелости не надо было, — прошипел сквозь зубы Мигель, обращаясь к Рамону.
Тот утвердительно кивнул в ответ.
— Значит, этот грязный недобитый гринго прячется где-то рядом, а ты, старик, не хочешь сказать?
— Я ничего не скажу… — с трудом ворочая языком, сказал хозяин таверны.
— Я вижу, ты не хочешь жить хорошо, не хочешь, чтобы в твою таверну приходили люди, пили, гуляли, веселились? Наверное, ты хочешь отправиться на кладбище. Но запомни, тебя же в гробу хоронить никто не будет. Мы убьем тебя и бросим посреди площади, чтобы все видели, что бывает с теми, кто идет против нас, — и Рамон ткнул пальцем себе в грудь. — Запомни это. Вообще-то, я был уверен, что ты поумнее, а ты на деле оказался глупцом и упрямцем.
— Я все равно ничего не скажу, — сказал хозяин таверны и по его лицу потекла кровь.
— Это ты так думаешь, что ничего не скажешь, а вот мы с Мигелем и Эстебаном уверены, что ты не сегодня так завтра заговоришь, а поболтавшись на солнцепеке ты очумеешь от боли и сам станешь звать нас. Но мы не придем, ведь ты не желаешь помочь нам, а мы не пожелаем оказать дружескую услугу тебе. Рубио, поднимай его! — приказал Рамон Рохас и подручный, навалясь всей тяжестью своего тела на веревку, принялся медленно поднимать тело хозяина трактира за связанные руки.
Когда ноги Сильвенито оторвались от земли, Рамон подошел к Рубио и помог закрепить веревку. Сейчас хозяин таверны беспомощно болтался в воздухе. Его лицо искривляла гримаса боли, а по телу пробегали судорожные конвульсии.
— Что, не нравится тебе вот так висеть на виду у всего городка? Но ты виноват сам. Глупец, — обратился Рубио к Сильвенито, — скорее развяжи язык и это истязание кончится.
Но хозяин таверны уже был не в состоянии говорить. Единственное, что он смог, так это отрицательно покачать головой.
— Значит, не хочешь? Будешь молчать? Ну что ж, повиси немного, может, поумнеешь.
— Мы не такие страшные, как ты думаешь, Сильвенито, — сказал Рамон, сплюнул на землю и вытащил изо рта окурок сигары.
Он подошел к хозяину таверны, затянулся поглубже, выдохнул в лицо Сильвенито струю едкого дыма, а потом, перевернув в пальцах несколько раз сигару, поинтересовался:
— Может быть, ты хочешь пару раз затянуться или нет?
Сильвенито в ответ не проронил ни звука.
— Ну что ж, я добрый человек, затянись, — и он сунул в распухшие от побоев окровавленные губы хозяина таверны зажженную сигару горящим концом в рот.
Хозяин таверны искривился, но продолжал упорно молчать. Он хотел выплюнуть горящую сигару, но та прилипла к окровавленной губе. Запахло паленым.
Эстебан, глядя на старшего брата, подобострастно заржал, довольный находчивостью Рамона, ведь ему в голову подобное не могло прийти.
И тогда, словно для того, чтобы все смогли видеть унижение хозяина таверны и по достоинству оценить шутку Рамона, Эстебан спрыгнул с крыльца, подошел к хозяину таверны и резко крутанул его. Он завертелся над землей, а из глаз покатились слезы. Но седоусый мужчина не проронил ни звука.
— Рубио, — крикнул Рамон Рохас, обращаясь к своему подручному.
Тот по взгляду догадался, чего от него требует хозяин и, схватив за ложе карабин, стоящий у кресла, бросил Рамону. Тот ловко поймал его и погладил отполированный приклад ладонью.
Все присутствующие с недоумением посмотрели на Рамона. Неужели он сейчас, так и не дав толком поиздеваться и помучить, пристрелит этого упрямого хозяина таверны.
Но Рамону даже и в голову не пришла подобная мысль. Он размахнулся и нанес прикладом резкий удар в низ живота несчастному Сильвенито.
Тот дернулся, его тело закачалось из стороны в сторону, а изо рта хлынула кровь. Все подобострастно заржали.
— Рамон, — сказал Мигель, — зачем ты гробишь карабин, пусть лучше им займется Эстебан.
Рамон посмотрел на младшего брата. Тот сразу понял, чего от него требуется, схватил плетеный из кожи кнут и спрыгнул с крыльца.
— Сейчас я им займусь. Ты, Сильвенито, будешь буйволом, а я буду погонщиком, твоим хозяином.
Рамон кивнул головой, явно одобряя то, что задумал младший брат. Тот развернул кнут и несколько раз щелкнул им в воздухе. Щелчки, подобные на выстрелы, гулко разлетелись по пустынной площади.
И когда Эстебан Рохас поднял кнут, чтобы стегануть беспомощного Сильвенито, произошло что-то уж совершенно невероятное: раздался громкий взрыв, и сноп огня взметнулся к небу.
Все вздрогнули и посмотрели туда, где поднимались густые клубы темного дыма и летели обломки камней и досок.
— Дьявол! — проговорил Рамон Рохас.
Полуобгоревший дом Рохаса исчез в клубах дыма и пыли.
Все замерли, открыв от удивления рты. Никто не решался первым произнести слово, все смотрели туда, где еще совсем недавно стоял дом.
Клубы пыли и дыма медленно оседали, рассеивались. На том месте, где еще несколько мгновений тому возвышались закопченные дымом стены, зияла пустота.
Лицо Рамона окаменело, а пальцы впились в ложе карабина так сильно, что даже суставы побелели. Казалось, еще несколько мгновений такого невероятного напряжения, и из-под ногтей Рамона брызнет кровь.
Пыль и дым медленно рассеивались. Когда порыв ветра, внезапно налетевший на Сан-Мигель, унес последний клок седоватого дыма, все стоящие у крыльца таверны вздрогнули: на краю площади стоял Ретт Батлер.
Он выглядел как всегда: в уголке рта тлела сигара, на его плечах было черное пончо с белыми узорами. Пончо скрывало руки Ретта Батлера.
Все сразу же сдвинулись со своих мест, как будто перед ними стоял воскресший мертвец.
Напряжение, воцарившееся на площади, казалось, достигло своего апогея.
Подручные Рохаса переминались с ноги на ногу, готовые в любой момент броситься врассыпную, ведь они знали, что револьвер Ретта Батлера не дает осечек и стреляет без промаха.
Ведь многие из людей Рохаса были свидетелями того, как Ретт Батлер отправил на тот свет четверых отъявленных головорезов Бакстеров. Все прекрасно еще помнили размозженное тело одного из самых верных людей Рохаса — тело Чико, к смерти которого явно приложил руку гринго.
Но сейчас они находились на площади вместе с Ра-моном Рохасом и его братьями. Они понемногу пришли в себя и на их лицах появились злые улыбки, глаза сузились, а руки дрогнули, готовые тут же рвануться к рукояткам револьвера, ведь их была целая дюжина, а Ретт Батлер был один.
И он стоял перед ними, как на ладони.
Сильвенито, услышав грохот взрыва, приподнял вспухшие веки. Вначале все плыло и качалось перед его взором, но потом он сообразил, что это клубится уносимый ветром дым.
А когда дым рассеялся, то он увидел Ретта Батлера и догадался, что Ретт Батлер не оставил его в беде. Скупые мужские слезы благодарности выкатились из его глаз, а на распухших губах появилась улыбка.
Он облизал языком распухшие обожженные губы и едва слышно прошептал:
— Господи, ты услышал меня, спаси и его…
Никто из бандитов не услышал этого тихого, как шелест листвы в знойный безветренный день, восклицания Сильвенито.
— Говорят, Рамон, ты хотел меня видеть? Так вот он я, — послышался спокойный и уверенный голос Ретта Батлера. — Я перед тобой.
— Дьявол! — выдавил из себя Рамон Рохас и передернул затвор карабина.
Рамон застыл на месте, а все остальные отступили на несколько шагов в сторону, как бы оставляя наедине двух заклятых врагов — этого гринго Батлера и своего хозяина дона Рамона.
Холодный пот выступил на лбу Рамона. Он крепче сжал ложе карабина и как завороженный следил за малейшим движением Ретта Батлера.
А тот сделал еще несколько очень уверенных шагов навстречу. Расстояние между Реттом Батлером и бандитами сократилось.
— Ну вот мы и встретились вновь, — раздался уверенный и абсолютно спокойный, будто бы даже бесстрастный голос Ретта Батлера.
— Считай, что ты мертв, американец! — Рамон Рохас вскинул карабин, крепко прижал его к плечу и нажал на спусковой крючок.
В тишине прозвучал оглушительный выстрел. Ретт Батлер качнулся, рухнул на колени.
На губах Рамона Рохаса появилась самодовольная улыбка, ведь его выстрел достиг цели.
Но здесь вновь произошло что-то невероятное.
Ретт Батлер поднялся с выжженной солнцем земли на ноги и застыл, глядя прямо в лицо убийц.
— Что такое, Рамон? — вновь послышался голос Ретта Батлера. — Рука дрожит или кровь невинных туманит твои глаза?
— Дьявол, ведь я же стрелял ему явно в сердце! Ведь я же не мог промахнуться с такого расстояния! Это просто невероятно, какой он живучий, наверное, у этого грязного гринго девять жизней, как у кошки.
— Ну что ж ты испугался, Рамон? — послышался зычный голос Ретта Батлера, — он стоял, широко расставив ноги, крепко упираясь в землю, как будто она давала ему силы.
Он был прекрасной мишенью — один посреди выжженной и выбеленной солнцем площади, в черных сапогах, черных штанах и черном пончо. Ветер развевал его волосы, окурок сигары тлел в уголке его рта. Единственная деталь, которая отсутствовала в его гардеробе — это широкополая шляпа.
Бандиты, недоумевая, переглянулись друг с другом, ведь подобного они никогда не видели, ведь после выстрела Рамона Рохаса почти никогда жертва не поднималась на ноги.
Но Ретт Батлер был не видением, он был реальностью из плоти и крови. Все даже видели улыбку, которая блуждала на его разбитом лице.
— Наверное, ты боишься меня, Рамон, а я тебя не боюсь. Стреляй, стреляй, только хорошенько целься, в самое сердце, целься, убийца!
И Рамон от этих слов вздрогнул и нажал на спусковой крючок. Вновь взвизгнула пуля. Ретт Батлер качнулся, но на этот раз он устоял на ногах.
Старый гробовщик с замиранием сердца следил за тем, что происходит на площади. Но после второго выстрела он улыбнулся, догадавшись, в чем дело.
— А я-то думал, что это колдовство, что этот Ретт Батлер заговоренный от пуль, — и старик широко улыбнулся, обнажив розовые десны.
Его глаза под кустистыми седыми бровями сияли, а на щеках выступил румянец. Он потирал руку об руку, приговаривая:
— Господи, помоги ему, господи, помоги, не оставь этого смелого человека, не оставь, я буду тебе благодарен всю оставшуюся жизнь, помоги ему, помоги.
Ретт Батлер вновь невозмутимо стоял посреди площади, приблизившись к Рамону еще на несколько шагов. Он всем своим видом глумился и изгалялся над беспомощным стрелком.
Холодный пот заливал глаза Рамону Рохасу, желваки ходили по его скулам, он прикусывал губу, а рубашка прилипла к спине.
Он вновь нажал на спусковой крючок, вновь громыхнул выстрел и взвизгнула пуля. На этот раз Ретт Батлер качнулся и опустился на землю. Но праздновать победу и веселиться было рано. Ретт Батлер, покачиваясь, поднялся на ноги и застыл на месте.
Налитые кровью глаза Рамона Рохаса готовы были выскочить из орбит. Он был напуган, подобного он не испытывал никогда в жизни. Ведь никто после трех выстрелов в сердце не оставался в живых. А то, что пули попадают прямо в сердце Ретту Батлеру, в этом Рамон Рохас был абсолютно убежден.
— В сердце, Рамон, в сердце, целься прямо мне в сердце, — зычно выкрикнул Ретт Батлер, — в самое сердце, только тогда, может быть, ты сможешь лишить меня жизни.
С кончика носа Рамона Рохаса продолжали падать на отполированное дерево крупные капли холодного пота. Рамон безумно вращал глазами, его рот дергался, губы стали белыми как мел.
— Спокойнее, Рамон, спокойнее, — уверенно выкрикнул Ретт Батлер, — иначе ты опять промахнешься.
— Я никогда не промахиваюсь! — срывающимся голосом прокричал Рамон и медленно, дюйм за дюймом стал поднимать карабин к плечу.
А Ретт Батлер сделал еще несколько уверенных шагов, приблизившись к своему убийце.
— Я подойду поближе, чтобы ты, Рамон, не промахнулся, а иначе над тобой все будут смеяться. Ведь все в окрестностях говорят, что ты хороший стрелок, но я пока этого не замечаю.
Рамон Рохас судорожно дернулся, вскинул карабин, тщательно прицелился и нажал на курок.
Ретт Батлер качнулся, как будто кто-то с силой ударил его в грудь, но вновь устоял на ногах.
А Рамон Рохас снова передернул затвор карабина и выстрелил. Свистнула пуля и Ретт Батлер вновь качнулся и упал на колени, но тут же поднялся на ноги.
В карабине оставался последний патрон, а Ретт Батлер стоял, покачиваясь из стороны в сторону, он был виден настолько отчетливо, что, казалось, протяни руку — и можно прикоснуться к шершавой ткани его пончо, ощутив кончиками пальцев выпуклость узоров.
— Получи! — прохрипел Рамон Рохас, выпуская последнюю пулю.
На этот раз Ретт Батлер качнулся и рухнул на выжженную солнцем площадь.
Рамон, еще не веря до конца в удачу, робко улыбнулся и посмотрел на своих братьев. Его взгляд был таким, как у провинившегося ребенка. Но тут же он увидел, как улыбка медленно сползает с лиц бандитов и на них появляется смертельная бледность.
Рамон резко обернулся и увидел, что Ретт Батлер вновь встает на ноги.
В этот момент Рамон Рохас был готов расплакаться от собственного бессилия, от своей беспомощности. Он держал в руках уже ненужный карабин, понимая, что сейчас оружие ему не поможет.
Старый гробовщик поднял голову с клочковатой седой бородой к небу и запрокинув ее, посмотрел прямо в ослепительный сверкающий диск, даже не зажмурив глаза. Его губы шептали благодарность, ведь Ретт Батлер был жив, а гнусный убийца Рамон Рохас был бессилен против него.
— Это колдовство, — прошептал Мигель трясущимися непослушными губами.
— Да, колдовство, — согласился с ним Эстебан.
Остальные Рохасы вообще потеряли дар речи и только переминались с ноги на ногу, готовые броситься врассыпную.
Рамон Рохас, обливаясь холодным потом, был, как пьяный. Короткая тень копошилась у его ног.
Рамон глянул на землю и увидел тень карабина в своей руке. Сейчас этот карабин был уже бесполезен, и он зло отшвырнул его в сторону так, как прозревший слепой отбрасывает свой посох.
Рамон встал, широко расставив ноги и отведя назад плечи, подставив лицо солнцу. Он готовился принять смерть, он знал, что она неизбежна.
А Ретт Батлер левой рукой медленно перебросил край пончо через плечо и на его груди сверкнул стальной лист, в котором было шесть неглубоких вмятин — следов от выстрелов Рамона Рохаса.
Ретт дернул за ремень, узел развязался и железо с грохотом упало к ногам Батлера. Он отбросил его ногой в сторону и все увидели, что на поясе Ретта Батлера в кобурах блестят рукоятки двух револьверов.
Но бандиты так и не пришли в себя после потрясения. Они замерли, стоя на своих местах, как соляные столпы. Было слышно в наступившей тишине, как судорожно они вдыхают горячий воздух, как срывается ветер с карнизов домов, сдувая желтоватую пыль, и как шелестит песок, скользя по пересохшей и растрескавшейся от засухи земле.
Ретт Батлер мерил презрительным взглядом одного бандита за другим и каждый из них холодел под этим пристальным взглядом спокойных глаз американца, каждый чувствовал в этом взгляде неизбежное приближение смерти. Никто из этих людей не привык легко расставаться с жизнью, хоть каждый из них уже отправил на тот свет множество безвинных.
Ретт Батлер опустил руки, остановив их на уровне пояса.
Старый гробовщик ощутил, что наступил самый ответственный момент, он отвел взгляд от одинокой фигуры Ретта Батлера и зажмурил глаза. Ему показалось, что тишина длится уже целую вечность. Добрый старик даже забыл слова молитвы, он стоял неподвижно, ожидая самого худшего.
Первым не выдержал самый нетерпеливый младший Рохас — Эстебан.
Он нервно дернулся, выхватив револьвер из кобуры, но всего лишь успел взвести курок. Ретт Батлер опередил его на какое-то мгновение, но этого было достаточно: один за другим прогремели одиннадцать выстрелов.
И когда Рамон Рохас, не поняв, почему он еще остался жив, оглянулся, за его спиной лежали мертвые братья и все его люди.
Еще даже не успела рассеяться пыль, поднятая от падения тел, как Рамон вновь повернулся к Ретту Батлеру, ожидая последнего, двенадцатого выстрела.
Но Ретт Батлер не спешил, его револьверы были опущены вниз.
Старый гробовщик, наконец-то, нашел в себе силы открыть глаза. Он посмотрел на площадь, готовый к самому худшему, но тут же улыбка появилась на устах старика: он вновь увидел Ретта Батлера живым и невредимым. Из стволов его револьверов голубоватыми струйками стекал голубоватый дым.
Ретт Батлер медленно приподнял один из револьверов, направив его ствол в сторону Рамона. Тот вздрогнул, готовый принять смерть.
Но Ретт Батлер не оправдал его ожиданий. Вместо того, чтобы выстрелить, он произнес ровным спокойным голосом любимую фразу Рамона Рохаса, которую тот любил повторять при каждом удобном случае:
— Когда человек с револьвером встречается с человеком, у которого в руках карабин, то тот, у которого револьвер — труп, — ведь кажется так ты говорил, Рамон, мне? Давай-ка проверим. У тебя был в руках карабин, а у меня в руках револьвер. Ведь ты же свято веришь в правильность своих слов? Ты сам говорил мне, что эта поговорка никогда тебя не подводила.
Рамон молчал.
— Но так будет нечестно, — скривил губы Ретт Батлер, — ведь у тебя в руках нет сейчас карабина, а у меня есть револьвер, — и он медленно отвел ствол в сторону.
Ретт посмотрел на хозяина таверны, подвешенного за связанные руки к перекладине.
— Я сделаю по-другому, — сказал Ретт и нажал на спусковой крючок револьвера.
Прогремел выстрел и пуля перебила веревку. Хозяин таверны упал на пыльную землю, а гробовщик тут же бросился ему помогать. Он присел возле хозяина таверны на корточки и стал развязывать ему руки. Тот едва нашел в себе силы, чтобы улыбнуться и приоткрыть глаза.
— Спокойнее, — приговаривал Билл, дрожащими пальцами развязывая узел на веревке.
Наконец, ему это удалось и он принялся растирать затекшие кисти своего приятеля. А потом, чтобы тот лучше видел, приподнял ему голову.
— Смотри, смотри, — говорил Билл, — сейчас этому мерзавцу Рохасу конец, не пропусти такой случай, ведь об этом ты мечтал, но никогда не верил, что этот день придет.
Ретт Батлер отбросил револьвер на несколько шагов от себя и показал старшему Рохасу свои пустые руки.
— Рамон, теперь и я, и ты безоружные. Давай проверим, правду ли ты говорил. Но у нас обоих есть патроны, заряжай!
Рамон Рохас, еще не веря тому, что развязка откладывается, а Ретт Батлер дает ему шанс остаться в живых, сжал в кулаке патроны. Он все время ожидал какого-то подвоха, но Ретт Батлер смотрел на него спокойно и невозмутимо.
Они оба подошли к своему оружию, лежащему на земле, и застыли. Напряженное ожидание длилось несколько мгновений.
Первым не выдержал Рамон. Он схватил свой карабин и молниеносно зарядил его. Но когда он, передергивая затвор, поднял глаза, то Ретт Батлер уже стоял с нацеленным на него револьвером, он успел быстрее.
Казалось, Ретт Батлер смотрит не на Рамона Рохаса, а куда-то совершенно в другое место. Указательный палец Рамона Рохаса дернулся, нажимая на спусковой крючок, но выстрел Ретта Батлера уже прозвучал и отбросил Рамона Рохаса.
Карабин Рамона выстрелил и пуля умчалась в безоблачное голубое небо.
Еще не веря, что он смертельно ранен, Рамон Рохас попытался приподняться с земли, но руки ослабели, пальцы разжались и карабин упал в горячую пыль, туда же упало несколько капель крови.
Рамон Рохас смотрел на то, как блестящие капли превращаются в грязь. Потом он запрокинул голову, тяжело качнулся, и весь мир перед его глазами поплыл.
Но где-то там, на самом краю этого зыбкого мира, безвозвратно уходящего от него, он видел застывшую как восклицательный знак на чистом листе бумаги, фигуру Ретта Батлера. Ветер шевелил его волосы, а край пончо взлетал как черное крыло.
И Рамон уже бескровными губами прошептал:
— Это крыло смерти.
Его голова безвольно упала на грудь, глаза закрылись, и черное крыло смерти погасило его сознание, задув, словно свечу.
Прошло несколько тягостных мгновений. Старик-гробовщик расхаживал по площади, глядя на распластанные в пыли тела убийц.
— Ой, Ретт, что ты наделал? — радостно восклицал старик, на глаз снимая мерки с трупов.
И вдруг городок ожил.
Первым очнулся колокол на часовне. Он закачался.
Ретт Батлер повернул голову и увидел безумного звонаря, который раскачивал колокол, дергая веревку.
Над Сан-Мигелем плыл радостный звон, оповещавший, что мрачные дни кончились. Люди покидали свои убежища, выходили на пыльные, выжженные солнцем улицы, пока еще не веря своему счастью.
А уже через час Ретт Батлер вышел на крыльцо таверны, собираясь в дорогу. Лошадь самого Рамона Рохаса стояла у крыльца, нетерпеливо стуча точеным копытом о выжженную землю. Она косилась влажным бархатистым взглядом на своего нового хозяина, словно бы подгоняла и звала его в дорогу.
Ретт Батлер подошел к лошади и нежно погладил ее по шелковистой шее, подмигнул хозяину таверны, который стоял, опершись плечом о косяк двери и вскочил в седло. Лошадь радостно заржала и понесла своего седока по пыльной улице приграничного городка.
— Как ты думаешь, Билл, — обратился хозяин таверны к старому гробовщику, — куда поедет Ретт Батлер?
Тот развел руками.
— Для таких молодцев все дороги открыты.
А фигура всадника уже исчезала в клубах пыли.

0

10

Часть III
Скарлетт O'Xapa
Глава 1
Год проходил за годом, похожие один на другой.
Дети росли.
Джеральд О’Хара и его жена Эллин не успели оглянуться, как старшей дочери Скарлетт исполнилось восемь лет.
Климат Джорджии, благоприятный во всех отношениях, способствовал урожаю, а неутомимая работа тоже приносила свои плоды.
Состояние Джеральда О’Хара увеличивалось не очень быстро, но неуклонно.
Он мог позволить себе смотреть на многих своих соседей свысока. Даже гордые и надменные Макинтоши относились к нему с неизменным уважением и восхищением.
Правда, Джеральд О’Хара, прожив столько лет в Таре, ни на йоту не изменил своих привычек. Он был также груб в разговоре, мог оборвать на полуслове своего собеседника. Но теперь многое ему прощалось.
Ведь тут уважали человека не столько за его благородное происхождение, сколько за умение делать деньги.
Он был так же шумен, так же любил играть в карты, а, выпив иногда, любил попеть песни своей родины.
И тогда над холмами Джорджии разносились гортанные звуки ирландских песен.
Но счастье и удача никогда не бывают вечными. И в жизни Джеральда О’Хара случались черные дни.
Однажды вечером Скарлетт, воспользовавшись тем, что Мамушка ушла на кухню распекать новых кухарок и совсем молодого поваренка, спустилась в гостиную.
Еще на пороге она услышала возбужденные голоса своего отца и управляющего поместьем Джонаса Уилкерсона. Скарлетт была сообразительной девочкой и сразу же поняла, что отец отошлет ее, чтобы она не слушала разговоры взрослых, а ей было чрезвычайно любопытно, хотелось послушать, о чем же говорит отец с управляющим.
Она остановилась на пороге возле дверей и опустилась на маленький пуфик, который использовал Джеральд О’Хара, когда Порк снимал ему сапоги.
Джеральд и Джонас сидели за столом, между ними стояла бутылка виски, два стакана и ваза с уже засохшими цукатами, которыми мужчины закусывали крепкий напиток.
Лицо отца уже покраснело от выпитого, но в глазах не читалось обычное для таких случаев веселье.
Джеральд выглядел уставшим и озабоченным.
Управляющий поместьем Джонас Уилкерсон тоже не лучился счастьем, он то и дело подливал себе виски, нервно пил спиртное мелкими глотками, а потом, откашлявшись, говорил:
— Мистер О’Хара, я знаю, это настоящая напасть.
Джеральд согласно кивнул головой и отпил виски из своего стакана.
Скарлетт не поняла, о чем идет разговор. Она думала, что в здешних краях появилась какая-нибудь болезнь скота, завелся какой-нибудь вредный жучок. Взрослые часто говорят о такой ерунде и при этом еще спорят, пытаются друг другу что-то доказать.
Она не понимала, почему так серьезен отец и почему так озабочен управляющий.
— Да, мистер О’Хара, — продолжал управляющий, — это настоящая напасть. Уж можете мне поверить, я не впервые вижу подобное.
Джеральд почесал затылок и вновь приложился к стакану с виски.
— Да, Джонас, но в наших краях такое случается не часто. За то время, что я здесь, они никогда не прилетали. В соседнем графстве, я слышал, случалось подобное. Они съели двести, акров хлопка.
Ну, двести акров это немного, мистер О’Хара. Это, почитай, что капля в море. Ведь урожай остался цел.
И Джонас Уилкерсон подпер голову руками.
Скарлетт никак не могла взять в толк, о ком же говорят взрослые. Кто-то съел двести акров хлопка. Что же это за чудовище такое? Ей вспомнились сказки Мамушки о страшных людоедах, о черных пауках, о всякой чертовщине и нечисти.
Она уже представляла себе огромное крылатое страшилище, которое прилетело ночью на плантацию и сожрало на корню весь хлопок.
От таких мыслей у девочки побежали мурашки по спине. И она с еще большим интересом стала прислушиваться к разговору отца и управляющего поместьем.
Управляющий глубоко вздохнул и, словно бы решившись, ударил кулаком по столу.
— Мистер О’Хара, последний раз саранча в Джорджии появлялась двадцать лет тому назад.
— Двадцать лет, — покачал головой О’Хара, — живя на побережье, мы ничего не слышали об этом.
— Вот именно, двадцать лет, благодатные места, — задумчиво и мечтательно произнес управляющий, — а там, где приходилось бывать мне, саранча появлялась каждые четыре года с завидной регулярностью. Даже случалось, стаи налетали по два раза на год. Как раз тогда появились новые переселенцы из Европы. Цены на хлопок сильно поднялись, и они все мечтали сколотить огромное состояние.
Управляющий громко засмеялся, вспоминая свое далекое прошлое.
— Но ведь Аргентина, это черт знает где, — не церемонясь в подборе выражений, сказал подвыпивший Джеральд О’Хара.
— Ну, не только черт, но и я знаю, где это. И в конце концов, мистер О’Хара это в Америке, а не в Европе.
И вот, когда все уже подсчитывали барыши от проданного урожая, когда были заключены выгодные контракты и даже выплачены деньги вперед, появилась эта нечисть. Она сожрала весь урожай на корню. На полях остались лишь нераскрывшиеся коробочки с хлопком и стояли голые черные стебли, как после пожара. Это ужасно, сэр.
Мой хозяин, у которого я служил, просто плакал. Он упал на колени и рыдал посредине поля, словно бы у него кто-то из родственников умер. А ведь он взял огромный кредит под свой урожай и часть его успел потратить на новый инвентарь, на рабов. И достался ему этот кредит чрезвычайно легко, ведь урожай обещал быть просто фантастическим.
И вот представьте себе, мистер О’Хара, что случилось с этими европейцами. Они все убежали домой, бросив землю, продав ее за бесценок. Остались лишь крепкие люди.
— А твой хозяин? — спросил Джеральд О’Хара, глядя куда-то поверх головы своего управляющего.
— Он тоже уехал куда-то в Европу со своими сыновьями.
— Слабак, — сказал Джеральд О’Хара с явным осуждением в голосе и сделал большой глоток, давая понять, что он сам никогда бы не бросил землю.
Джонас Уилкерсон тяжело вздохнул.
— И мне пришлось перебраться в эти края. Но, слава богу, это моя родина.
— Ну, давай выпьем за нашу милую родину, — и Джеральд О’Хара поднял стакан, посмотрел сквозь стекло на своего управляющего.
Тот морщил лоб, то и дело прикрывал глаза руками, словно бы из них вот-вот готовы были политься скупые мужские слезы.
— Как вспомню, мистер О’Хара, то делается страшно. Я никогда ничего более жуткого не видел. Хотя пережить мне пришлось, поверьте, достаточно.
— Расскажи, Джонас, и тебе станет легче.
— Это было в середине июля после уборки, — довольно спокойно начал управляющий, словно бы рассказывал о том, что произошло с кем-нибудь, а не с ним. — Хуже всего, если саранча появляется между октябрем и январем, когда хлопчатник уже отцвел, а для нового сева уже поздно.
— Говоришь, когда хлопчатник уже отцвел? — изумился Джеральд О’Хара.
— Да, это самое страшное время, если случается нападение саранчи, в это время в Аргентине она устремляется на юг, на пшеницу и на апельсины. Одно насекомое, их называют лангоста, откладывает от девяноста до сотни яиц, и каждое величиной с рисовое зернышко. Такое маленькое яичко, но их жутко много, и из каждого вылупится прыгунчик.
Джеральд О’Хара задумчиво покачал головой. Он явно пытался вообразить, как выглядит молодая саранча.
Скарлетт смотрела сквозь застекленные двери на своего отца и ей было страшно, что он вот-вот обернется, и тогда ей не удастся дослушать про страшных попрыгунчиков.
Но отец был так озабочен рассказом управляющего, что даже и не думал оборачиваться.
— И вот, сэр, — продолжал Джонас Уилкерсон, — через восемнадцать дней, после того, как отложены яйца, появляется молодняк, попрыгунчики. Их не берет, ничто, мистер О’Хара. Был случай, когда земля была полностью покрыта этой дрянью — и настали морозы. Мы с хозяином обрадовались, что мороз нас спасет. Однако в полдень все равно весь этот поток выступил в поход. Их не погубил даже мороз, а ведь вода ночью заледенела.
— Представляю, — покачал головой Джеральд О’Хара, — это в самом деле, мерзость.
— Когда они молодые, то зеленого цвета, — продолжил управляющий, — в это время у них еще нет крыльев и поэтому с ними еще можно бороться.
— А что вы делали? — поинтересовался плантатор.
— Мы строили против них плотные заборы, ставили сплошные барьеры по несколько миль в длину. Работали все, все, кто был на ногах. Вдоль забора мы выкапывали ямы, и саранча молодая, которая еще не умела летать, падала в эти ямы, заполняла их. Мы тут же сжигали их или заполняли землей.
— Сколько же их было? — спросил Джеральд О’Хара.
— А разве можно посчитать звезды на небе? А саранчи еще больше. Их целые полчища, миллионы. Мы копали ямы днем и ночью, все, у кого были руки, даже дети. Мы выкапывали ямы шириной в три ярда и в длину столько же, а в глубину почти в человеческий рост, ярда два. В такой яме, сэр, человек может стоять, совершенно свободно выпрямившись. А через час ямы были полны, а саранча все еще ползла.
— В это трудно поверить, Джонас, — сказал Джеральд О’Хара.
— Конечно, поверить трудно. Но если видишь ее своими глазами, вот этими руками сгребаешь ее с поля, то забыть это невозможно.
— Говорят, ее можно пугнуть, даже тогда, когда она сядет на хлопок.
— Да, сэр, иногда это помогает. В поле выгоняют тогда все живое, лошадей, собак, рогатый скот. Саранча иногда поднимается и опускается рядом на поле соседа.
Джонас Уилкерсон засмеялся, но взглянув на лицо хозяина, смолк. Джеральд сидел, прикусив губу и думал.
— Я понимаю, это смешно, если саранча съела поле твоего соседа, — сказал он, — но представь, прилетит саранча, сядет на поля Макинтошей, они выгонят всех своих лошадей, рабов, собак. Саранча поднимется и опустится на мои поля, а, Джонас? Что ты тогда будешь делать?
— Мне, наверное, придется вернуться в Аргентину, — горько пошутил управляющий.
Но Джеральду О’Хара не понравилась его шутка. Он молча налил стакан себе и Джонасу Уилкерсону. Ведь он считал своего управляющего толковым и расторопным. А потерять такого, можно сказать, товарища было бы непростительной оплошностью.
— Так говоришь, ее уже видели в Джорджии? — с раздражением в голосе спросил Джеральд О’Хара, так, словно бы это его управляющий был виноват в появлении насекомых.
— Да, она идет с юга, — заметил Джонас Уилкерсон.
Тут неожиданно рассмеялся сам Джеральд О’Хара.
— Наверное, эта саранча — это единственное, в чем нельзя обвинить янки. Может, она все-таки пролетит мимо?
— Сэр, я думаю, лучше приготовиться к ее нашествию, хотя это мало что изменит.
Скарлетт уже невмоготу было сидеть, скорчившись под дверью, и девочка встала.
Отец, услышав шорох, обернулся. Но Скарлетт прижалась спиной к стене и замерла.
Джеральд недоуменно пожал плечами и вновь поднял стакан с виски.
— Так ты говоришь, Джонас, что это очень страшно?
— Да, сэр, большего страха я не испытывал. Однажды мы с двумя работниками поехали в один небольшой поселок. Это было там, в Аргентине. Поселок, как сейчас помню, назывался Токураль.
— А зачем вы туда поехали? — осведомился Джеральд О’Хара, прикладываясь к стакану.
— Я уже, честно говоря, не помню зачем. Были какие-то дела. Но вот когда мы ехали туда, то на горизонте появилась темная туча. Было почти безветренно, солнце уже давно перешло в зенит. На дороге были длинные тени от деревьев. И где-то через час стало понятно, что это не простая туча. Я тогда видел саранчу впервые. А вокруг, самое интересное, небо было совершенно ясное, и я еще тогда подумал: какой величины должно быть стадо животных, если оно подняло столько пыли, чтобы закрыть половину горизонта? Солнце вдруг исчезло и сейчас же раздались какие-то странные звуки, странный скрежет. От этого сухого шелеста, жужжащего треска и гудящего шума, мгновенно заполнившего все вокруг, у меня мороз пробежал по коже. В одну секунду вокруг вся земля была покрыта темно-зелено-коричневой массой крылатых насекомых. Деревья исчезли под их покровом. Саранча окутала все.
— Что, действительно это было, как дождь? — спросил Джеральд О’Хара.
— Да, можно назвать это дождем, но это страшный дождь, смертельный. Знаете, сэр, некоторые люди смертельно боятся мышей. Я знаю женщин, которым стоит показать маленькую мышь, и она тут же упадет в обморок, свалится как подкошенная. Представляю, как бы бедняжек женщин пугал во сне вид этой марширующей мерзости! Куда ни глянешь, все в движении, какой-то саранчовый генерал дал приказ выступить в поход — и все двинулось, не считаясь с препятствиями, через горы, реки, долины… Все эти маленькие насекомые полезли друг через друга, наступая на головы товарищей, неуклонно двигаясь вперед, покрывая дюймы пути. Как ни странно, сэр, в этом увлечении маршем животные не думают об обеде. Если на мгновение остановишься, то все это лезет по твоим ногам, падает со штанин, а потом продолжает двигаться. Сделаешь шаг — зелено-коричневая каша крыльев и тонких ног расступится на метр от тебя, но в тот же момент пустота снова заполняется, смыкается вокруг.
Скарлетт, стоя за дверью, уже представляла себе, как движется копошащаяся шелестящая масса насекомых. Саранча ей казалась огромной, величиной с ладонь, а с растопыренными крыльями еще больше.
— Какая же это мерзость! — сама себе сказала девочка.
Но в то же время ей хотелось увидеть хотя бы одно насекомое. Ей очень не терпелось расспросить отца о том, как же конкретно выглядит саранча. Но она пока еще не решалась войти в гостиную и прервать мужчин. Ведь теперь она уже понимала, что для того, чтобы ее считали воспитанной и умной девочкой, ни в коем случае нельзя перебивать взрослых, даже если тебе очень хочется и очень не терпится задать вопрос.
— А потом, где-то через полчаса саранча вдруг медленно поднялась и полетела. И самое интересное, что все осталось таким, как и было до ее прилета: нетронутой была трава, кусты, деревья, камни — все осталось абсолютно целым.
— Неужели, такое бывает? — воскликнул Джеральд О’Хара.
— Да, если бы я не видел это своими глазами, то, возможно, и не поверил бы. Но я все это пережил. Но знаете, сэр, такое чудо случается редко. Иногда она после продолжительного полета нуждается в отдыхе. Но если бы вы только видели, что она оставляет после себя, когда голодна! Настоящее пожарище!
— Представить мне это, Джонас, тяжело, ведь я никогда не видел нашествия саранчи. И слава богу, — сказал Джеральд О’Хара, подливая виски своему управляющему.
— Потом, где-то через неделю, я побывал в соседней провинции, как раз там, куда опустилось это облако саранчи. Боже, что там было! Казалось, саранча уничтожила все, что только возможно. Было съедено все — трава, кусты, листья на деревьях, весь урожай. Она съела тысячи акров хлопка.
— Это ужасно! Упаси нас бог от этой нечисти! — сказал Джеральд О’Хара.
Скарлетт сделалось невтерпеж. Она зашла в гостиную.
Но тут же, обернувшись, Джеральд замолчал. Ему не хотелось пугать дочь разговорами о страшной саранче и поэтому он, улыбнувшись, спросил:
— Ну, как дела, Скарлетт? Чем занимаются твои сестренки?
Скарлетт немного виновато улыбнулась, потому что оставила своих сестер одних. А ведь те всегда любили играть с ней и рассказывать ей свои секреты.
— Они заняты куклами, отец, — ответила Скарлетт.
— Ну что ж, это хорошо.
Джеральд О’Хара вытащил часы, щелкнул крышкой и долго всматривался в циферблат, словно бы не мог сообразить, который сейчас час.
Тогда ему на помощь пришел управляющий. Он тоже вытащил часы и посмотрел на них. Правда, часы у него были куда попроще, чем у хозяина, не золотые, а серебряные.
Джеральд О’Хара рассмеялся.
— Мы выглядим с тобой, как дураки. Оба смотрим на часы — и никто не может сказать, который час, а ведь времени, дорогая, уже достаточно, чтобы ты была в постели.
— Извини, отец, но подходя к гостиной, я слышала, вы говорили о саранче.
Джеральд О’Хара тут же сделался мрачным.
— Лучше тебе, дочь, о ней совсем ничего не знать, дай бог, стая пролетит мимо.
— А мне бы хотелось посмотреть на нее, — призналась Скарлетт.
И мужчины рассмеялись, понимая любопытство девочки.
— Она такая же, как кузнечик, — сказал Джонас Уилкерсон, — только немного больше и куда прожорливей.
— Но ведь кузнечики совсем не страшные, их тоже много скачет в траве, и они не приносят никакого вреда.
— Каждый из них что-то ест, — сказал управляющий, — а когда их миллионы, они сжирают все.
Джеральд О’Хара вновь напомнил дочери, что ей пора спать.
— Где это Мамушка? — разозлился он. — Почему я должен думать о распорядке в доме?
И тут же, схватив колокольчик с каминной полки, Джеральд принялся отчаянно звонить так, словно собирался разбудить спящих.
И буквально тут же на пороге гостиной возникла Мамушка, хотя она прямо-таки бежала по всему дому, чтобы поспеть на вызов своего хозяина. Но за несколько шагов до двери, она перешла на степенный шаг.
— Слушаю вас, сэр, — сказала негритянка.
— По-моему, Мамушка, Скарлетт уже давно пора спать, — язвительно сказал Джеральд О’Хара.
Но служанка и не собиралась извиняться и просить прощения.
— Да, сэр, — просто ответила она.
А Скарлетт не дала отцу дальше делать замечания своей воспитательнице. Она хоть и была уже довольно большой девочкой, схватила Мамушку за руку и потащила ее из гостиной.
Уже на лестнице, не утерпев, Скарлетт спросила у Мамушки:
— А это правда, что к нам летит саранча?
— Не дай бог, милая, — ответила негритянка, — не дай бог, чтобы она прилетела в наши края.
— А это очень страшно? — спросила Скарлетт.
— Страшнее и не бывает.
Девочка и женщина медленно поднимались по лестнице.
Скарлетт остановилась на повороте лестничного марша у окна и посмотрела за залитое чернотой стекло. Лишь слегка угадывались силуэты холмов и ровные ряды на хлопковом поле. Скарлетт казалось, что в этой темноте таится какая-то скрытая угроза, готовая вот-вот вырваться наружу.
Она вся сжалась и прильнула к Мамушке.
— А с нами ничего не случится?
— Нет, дорогая, с нами будет все в порядке, но урожай может погибнуть, — голос Мамушки задрожал.
Ведь все благополучие в Таре держалось урожаем хлопка и табака. И Мамушка прекрасно понимала, что, не дай бог случится какое-нибудь несчастье, всем рабам придется голодать и ждать следующего урожая.
Но женщина также понимала, что как бы плохо ни пошли дела, мистер О’Хара все равно не позволит себе продать ни одного раба. Ведь сколько она уже жила в Таре, а ни один раб не был продан с торгов. Только однажды хозяин, разозлившись, приказал выпороть нерадивого раба за то, что тот не досмотрел как следует лошадь после того, как он вернулся с охоты, и лошадь заболела. Да и то это случилось лет шесть тому назад, и это оказалось хорошим уроком для всех остальных рабов и слуг в поместье Тара.
Мамушка обняла Скарлетт и повела ее наверх, где располагалась ее спальня.
— Идем-идем, дорогая, а то твой отец будет сердиться.
— Он меня любит и не будет сердиться.
— Да, дорогая, но он будет сердиться на меня, ведь ты этого не хочешь?
— Тогда пошли, — и Скарлетт сама уже повела Мамушку в свою спальню.
Когда Мамушка раздела Скарлетт, а та устроилась в постели, девочка посмотрела на свою служанку и попросила ее:
— Мамушка, расскажи мне сказку, как раньше. Ведь ты же мне всегда рассказывала сказки.
— Хорошо, Скарлетт, — старая негритянка явно обрадовалась. — Ложись-ложись поскорее, а я расскажу тебе сказку про черного паука.
— О, про черного паука? Я очень люблю сказки про пауков. Мамушка, а кто страшнее — черный паук или саранча?
— Ну, саранчи-то я в общем, не видела, только слышала о ней.
— А пауков ты видела?
— Конечно, — очень весомо призналась служанка, хотя по ее лицу было не трудно догадаться, что пауков она тоже не видела, тем более, легендарных пауков, о которых она любила рассказывать сказки своей воспитаннице.
— Ну давай же, я жду, — наставительным тоном произнесла девочка.
— Ладно, я расскажу тебе сказку про черного паука и его детей.
— Хорошо, — кивнула головой Скарлетт, удобнее устраиваясь в постели.
«Это было очень давно. И случился тогда на всей земле большой голод».
— А что значит большой голод, Мамушка?
— Это значит, что людям совсем нечего было есть.
«А у паука в то время было очень много пищи. У него, и у его соседа по участку все хорошо уродилось».
— Это как у нас и Макинтошей?
— Ну да, можно сказать и так.
«Но паук был очень жадным до денег и не хотел заботиться о своих детях. А их народилось у него так много, что невозможно было всех сосчитать. И когда он продал то, что собрал на своем поле, у него оказалось очень много денег.
Но в это время голод уже подкрадывался к его семье».
— Мамушка, а как это голод может подкрадываться?
— Просто наступил голод, есть становилось нечего.
«Тогда взял паук деньги и пошел к своему соседу, чтобы купить у него еду. Но тот отказался продавать ему. Паук очень опечалился и стал размышлять, как бы раздобыть пищу. А детям своим он сказал, чтобы они похоронили его, когда он умрет, на старом поле, в таком большом гробу, чтобы в нем можно было стоять во весь рост, и чтобы в гроб положили огонь, воду, соль, жир, горшок для варки пищи, деревянную ложку, ступку и пестик».
— Зачем ему все это, Мамушка?
— Скарлетт, я тебя просила никогда не перебивать старших. Скоро ты все поймешь.
— Ладно, — согласилась девочка, с еще большим вниманием и восхищением глядя на свою служанку.
«И вот, через несколько дней, паук притворился мертвым, и дети похоронили его как он приказал им. Когда наступила ночь, паук выбрался из гроба, пошел на поле своего соседа, накопал ямса, вернулся в гроб, сварил еду и съел. Так он делал много раз, пока не съел все, что было на поле у его соседа. Не съел он только семь стеблей ямса».
— Мамушка, что такое ямс? Я у тебя уже спрашивала, но забыла.
— Ямс — это такие корни, их можно есть.
— Они вкусные? — воскликнула девочка.
— Конечно, они очень сладкие.
— Хорошо, рассказывай дальше.
«Опечалился хозяин поля, стал думать, кто же все-таки сделал это. Думал он думал, потом вырезал фигурку человека, обмазал ее клеем, поставил на поле и велел бить в барабан. Вот пришел паук снова на поле, выбравшись из гроба, увидел барабанщика и начал плясать, пока не приблизился к нему».
— А зачем он плясал? — спросила Скарлетт.
— Как зачем, услышал музыку и начал танцевать. Вот как наши работники — как только услышат музыку, сразу же танцуют, песни поют. Так и черный паук.
— А-а, — произнесла Скарлетт, потерла кулачком щеку и с вниманием посмотрела на рассказчицу.
А Мамушка тоже оперлась на подлокотники кресла и начала рассказывать дальше:
«Захотел паук поздороваться с этим человеком, который так хорошо гремит в барабан. Протянул руку, а рука и приклеилась к ладони барабанщика. Хотел паук освободиться, но клей держал очень крепко. До самого утра паук пробыл на поле, а утром пришел владелец, увидел паука и спросил, не его ли это проделки. А паук заплакал и попросил освободить его. И как только его освободили, паук тут же убежал и спрятался у своего соседа под самой крышей. Там он сидел и нюхал запах супа, которые варила жена хозяина дома. И это так понравилось пауку, что он сидит там до сих пор».
— Как сидит до сих пор? — воскликнула Скарлетт.
— Сидит, — ответила Мамушка, — больше не ходит на поле и не ворует чужой ямс. Сидит себе под крышей, живет.
— А-а, вот почему пауки живут в старых сараях, — обрадованно произнесла Скарлетт.
— Да, именно поэтому, — сказала Мамушка.
— А если бы к нам на плантацию пришло много-много больших черных пауков, что бы мы с ними делали?
Мамушка задумалась, но потом засмеялась.
— Наверное, мы бы вышли и начали бить в барабан и танцевать. И все пауки, испугавшись, спрятались бы под крыши.
— Значит, так надо будет сделать и с саранчой. Все мы выедем на поле, когда она будет прилетать, и начнем громко-громко петь песни, кричать… Саранча испугается и улетит от нас.
— А теперь спи, — как обычно сказала Мамушка.
Она погладила Скарлетт по голове, и та прикрыла глаза. Но старую служанку было трудно обмануть. Она прекрасно себе представляла, что девочка и не собирается спать, и лишь только она выйдет из комнаты, тут же сядет, зажжет свечу и примется читать.
И Мамушка пошла на уловку. Сделав вид, что уходит, она, не прикрыв за собой дверь, остановилась за порогом.
Лишь только она услышала, как Скарлетт садится на кровати, она вошла в спальню.
— Зачем ты меня обманываешь, милая? — спросила Мамушка, но в ее голосе не было и тени упрека.
Скарлетт растерянно смотрела на Мамушку, она не ожидала от нее такой хитрости.
— Ты почему не спишь? — строго спросила Мамушка.
Скарлетт пожала плечами.
— Не знаю, мне не хочется спать, вот и все. Я все время думаю про эту саранчу, прилетит она или нет.
— Нашла, о чем думать. Сколько ни думай, это все равно ничего не изменит. Лучше удобней укладывайся, закрывай глаза и спи.
— Я могу закрыть глаза, — сказала Скарлетт, — но все равно не засну.
— А вот если не будешь спать, — наставительно сказала Мамушка, — то не будешь и расти.
— Как это? — изумилась Скарлетт.
— Человек растет только во сне.
— Я этого не знала, — растерялась девочка, — ты меня не обманываешь?
— Нет, — абсолютно серьезно сказала Мамушка, ведь и она сама свято была уверена в том, что человек растет только во сне.
Но Скарлетт боялась, что ее пытаются провести. Она сперва задумчиво терла лоб, а потом все-таки сказала.
— Ты меня обманываешь.
— Я никогда и никого не обманываю, — сказала Мамушка.
— А вот и обманываешь, — рассмеялась Скарлетт, — ведь взрослые тоже спят, но они же не растут?
Мамушка растерялась. Она никогда не задумывалась над подобными вещами. Но ее трудно было сбить с толку.
— Если бы они не спали, когда были маленькими, то никогда бы не выросли.
— Так что, если все время спать, то и будешь расти? И я смогу вырасти выше всех? Но ведь ты же, Мамушка, не растешь, когда спишь? И мама не растет, отец и Порк… Никто-никто не растет, только я расту.
Негритянка заулыбалась.
— Конечно, милая, но тебе все равно надо спать, иначе не вырастешь.
— Так я уже и так большая.
— Но ты же, милая, хочешь носить такие платья, как носит твоя мать? А на маленьких девочек таких платьев не шьют.
— Конечно же хочу, и я обязательно вырасту большой и буду такая же красивая, как моя мама.
— Ты будешь еще красивее, — тихо сказала Мамушка и было непонятно, к кому она обращается — то ли к Скарлетт, то ли к самой себе.
— Мамушка, а ты тоже была красивой?
— Я всегда была такой, — ответила негритянка.
Она и в самом деле, казалось, не могла вспомнить себя молодой. Она уже так привыкла находиться в услужении, что не могла представить себе другой жизни.
— А почему у тебя нет мужа, нет детей? — спросила Скарлетт.
— Потому что у меня есть ты, твои сестры, есть твоя мама. Неужели мне кто-нибудь еще нужен?
— Вообще-то да, — сказала Скарлетт, — ты у меня самая любимая.
Растрогавшись от этих слов девочки, негритянка приложила край передника к глазам, чтобы промокнуть слезы.
— Что ты плачешь, Мамушка, разве я тебя обидела?
— Нет, ты очень хорошая девочка, — сказала служанка, — и самая умная и послушная.
— Но ведь ты сама говоришь мне, что я плохо себя веду.
— Но ты же не со зла, Скарлетт, ты же не специально это делаешь?
— Да, я сама не знаю иногда, что со мной происходит, — призналась девочка. — Посиди со мной еще немного, Мамушка, пока я ни усну.
— Но ведь ты уже большая, ты должна засыпать одна.
— А мне хочется.
— Ну что ж, только ты не говори, а то меня будут ругать, — сказала негритянка, устраиваясь возле кровати Скарлетт.
Та закрыла глаза и изо всех сил попыталась заснуть.
Но невозможно уснуть специально. Сколько ни старалась девочка, сон так к ней и не шел. Она ворочалась с боку на бок.
— Не можешь заснуть? — сочувственно спросила Мамушка.
Скарлетт кивнула.
— Тогда я спою тебе, и ты заснешь, — и Мамушка принялась петь какую-то совсем незнакомую Скарлетт песню.
Она не понимала слов, но мелодия убаюкивала ее. Протяжная, немного заунывная, она казалась очень грустной, но в то же время спокойной. Девочка забыла все свои страхи и опасения.
А Мамушка сидела возле своей воспитанницы, положив ей свою горячую ладонь на голову. Она ощущала своими загрубевшими пальцами шелковистую мягкость волос девочки и спокойно пела. Она пела песню, услышанную ею от матери. Мамушка редко вспоминала, что у нее когда-то были родители, что и она сама когда-то была маленькой девочкой, впервые познавала мир.
А Скарлетт, убаюканная колыбельной, постепенно засыпала. Звуки песни доносились до нее, словно издалека. Казалось, кровать под ней слегка раскачивается…
Наконец, уверившись, что Скарлетт заснула, Мамушка убрала ладонь с ее головы. Она еще долго сидела возле кровати девочки, глядя на ее темные волосы, рассыпавшиеся по высокой подушке.
— Спи, моя милая, — шептала Мамушка, — спи, и пусть тебе снятся хорошие сны — будь счастлива, пусть все у тебя будет хорошо.
Нежность захлестнула старую служанку, и она даже заплакала. Ей было хорошо, что она сидит в темной комнате и никто не видит ее слез. Она желала своей воспитаннице всего, что только можно пожелать дочери богатых родителей. Она желала ей хорошего мужа, здоровых детей, как будто уже завтра Скарлетт предстояло выйти замуж и одеть белое подвенечное платье.
Мамушка даже заулыбалась, представив себе Скарлетт в белом подвенечном платье, стоящую перед алтарем. Но как ни старалась Мамушка, она не могла представить себе лица жениха своей воспитанницы. Она не знала ни одного человека, достойного стать мужем Скарлетт.
Но, наконец, Мамушка тяжело поднялась.
— Это будет еще так не скоро, — вздохнула женщина, — и неизвестно, доживу ли я до этого дня…

0

11

Глава 2
Слухи, доходившие до Тары, были один ужаснее другого.
В соседнем графстве саранча на корню съела все посевы хлопка. Правда, кое-кому из плантаторов повезло, ведь главная стая пронеслась мимо, и пострадали лишь отдельные участки плантаций. У кого-то саранча сожрала двести акров, а у кого-то десять.
Но все равно, все в Таре и в соседних поместьях надеялись на лучшее, все верили в то, что прожорливая туча не опустится на их землю.
А дожди в тот год были хорошие и шли как раз тогда, когда было нужно для урожая. Об этом говорили все, и урожай обещал быть отличным. Правда, его могла сожрать саранча, но ведь человеку свойственно надеяться на лучшее даже в самых безвыходных ситуациях.
И поэтому все плантаторы каждый день смотрели на небо, откуда дует ветер. А ветер в это время дул с юга, как раз оттуда, где хозяйничала саранча.
И постепенно известия стали приходить со все более и более ближних мест.
Эллин, которая выросла в городе, мало понимала в сельском хозяйстве. Она больше полагалась на интуицию, чем на свои знания. Она толком и не разбиралась в погоде, какая пригодна для урожая, какая нет. Она даже плохо ориентировалась, где юг, где север, и если бы не подсказки Джеральда, то она бы и не знала, с какой стороны надвигается саранча.
Она всегда полагалась в сельском хозяйстве на слова мужчин, говоривших, что погода стоит хорошая для урожая и можно начинать сеять. Или же наоборот, начинается засуха, и семена сгорят в раскаленной почве. У нее никогда не было своего мнения о погоде. Ведь для того, чтобы судить о такой, казалось бы простой вещи, как погода, нужен немалый опыт. А его-то у Эллин не было. Ведь ее муж Джеральд и управляющий Джонас Уилкерсон уже издавна хозяйничали на земле, знали здешний климат и могли часами спорить, разорят ли их дожди в этом году или же принесут богатство.
Эллин прожила в усадьбе уже без малого девять лет. Она никак не могла понять, почему это мужчины ни разу добрым словом не помянули ни погоду, ни землю, ни правительство.
Но Эллин за это время уже прекрасно изучила язык земледельцев.
Ведь люди, хозяйничающие на земле, как правило, не разорялись и не слишком-то богатели, если не считать ее мужа Джеральда.
А тот основное свое богатство получил благодаря выгодной торговле. Остальные же земледельцы и мелкие арендаторы тянули лямку и жили довольно сносно, довольные тем, что смогли выручить за проданный урожай.
Усадьба Тара и прилегающие к ней земли располагались среди холмов, которые тянулись к западу, в довольно низкой местности, обдуваемой ветрами. Сейчас их окутывала горячая дымка, поднимавшаяся над пожелтевшими полями. Тара была на удивление красива: вверху сверкающий голубой простор, внизу яркие зеленые и желтые складки, впадины, а вдали за рекой холмы, выжженные солнцем, с редкими деревьями.
От голубизны неба ломило глаза, и Эллин, как ни старалась, не сумела привыкнуть к пронзительной голубизне неба. В Саване, откуда она приехала, так часто не смотрели на небо. Все жители города были заняты торговлей, приемами, у них просто не хватало времени, чтобы просто так постоять и посмотреть вверх.
А Скарлетт, наоборот, родилась и выросла в Таре, поэтому все ей здесь было родным и близким, знакомым и понятным. Ее не удивляли ни зелень, ни голубизна неба, ни блеск далекой реки. Она чувствовала природу своей душой, прекрасно понимала, какая будет завтра погода, откуда подует ветер. Ее никто специально не учил этому, разве что отец иногда по вечерам, сидя с ней в гостиной, рассказывал, как идут дела в поместье.
Но больше всего она узнавала из разговоров, ненароком подслушанных у дверей гостиной, когда ее отец приглашал к себе в гости соседей, и они пускались в пространные рассуждения о видах на урожай, о погоде и о ценах на хлопок…
…И вот, страшный день нашествия саранчи приблизился. Джеральд однажды вечером, вернувшись с дальних плантаций, сказал:
— Она уже появилась в нашем графстве.
Эллин, заслышав его слова, невольно оглянулась вокруг, словно саранча могла появиться здесь в гостиной.
Вздрогнула и Скарлетт. Это страшное слово могло стать реальностью.
— Саранча, тучи саранчи, это ужасно! — говорил Джеральд.
Ему вторил управляющий Джонас Уилкерсон.
Хоть и было уже поздно, но хозяин и управляющий вышли на крыльцо. Джонас Уилкерсон смотрел на покачивающиеся верхушки деревьев.
— Да, мистер О’Хара, ветер дует с юга.
Джеральд, задрав голову, посмотрел на лениво плывущие облака.
— Да, двадцать лет, не было саранчи, — задумчиво произнес мистер Уилкерсон. — А она появляется периодами. Наверное, пропал ваш урожай в этом году, сэр.
Но Джеральд О’Хара не был настроен так пессимистически.
— Может, пронесет? — сказал он не очень-то уверенно.
Управляющий покачал головой.
— Если только изменится ветер и ее понесет в другую сторону.
— Дай-то Бог, — вздохнул Джеральд и вновь принялся смотреть на небо, как будто от его взгляда облака могли поплыть в другую сторону.
Скарлетт тоже вышла на крыльцо. Она смотрела на глубоко-черное небо, по которому лениво плыли облака, освещенные луной.
Ночь дышала спокойствием и запахами растений. Казалось, ничто не предвещает беды, но та дрожь в голосе, с которой говорил отец, приводила Скарлетт в содрогание.
— Да, наш урожай может пропасть, — говорил сам себе Джеральд О’Хара.
— Но будем надеяться, — возражал ему Джонас Уилкерсон, — мы сделаем все необходимое, чтобы отпугнуть саранчу.
— Я уже распорядился подготовить все железо, которое только есть в имении.
Скарлетт подбежала к отцу и дернула его за рукав.
— А можно и я буду чем-нибудь махать, отпугивая саранчу?
— Нет, дочка, — ласково сказал Джеральд, — тебе придется остаться дома.
Джеральд О’Хара этой ночью даже не лег спать. Он сидел вместе с управляющим в гостиной. Мужчины пили виски, не пьянея, курили и через каждые четверть часа выходили на крыльцо взглянуть на небо, не изменился ли ветер.
Но флюгер на крыше дома застыл, показывая южный ветер.
Утро в Таре началось как обычно. Рабы были на плантациях, Джеральд уехал осматривать поля. Но вернувшись в полдень домой завтракать, он вдруг остановился и замер. Потом подозвал к себе управляющего и показал пальцем в сторону горизонта.
— Смотри, Джонас, смотри, вот она.
Тот, сощурив глаза, попытался рассмотреть на горизонте то, что видел его хозяин.
Но Джонас Уилкерсон словно бы отказывался верить увиденному.
— Может, это просто пыль? — недоверчиво спросил он. — Может, через наши земли прогоняют скот?
— Нет, — покачал головой Джеральд, — наверное, это она. Никакое стадо не поднимет столько пыли, чтобы она закрыла полгоризонта.
Эллин, услышав разговор мужчин, выбежала из дома и тоже стала смотреть на холмы.
Выбежала и прислуга из кухни.
И так все стояли, пристально всматриваясь.
Над пологими склонами холмов повисло ржавое облако.
— Вот она и прилетела, — мрачно сказал Джеральд.
— Это саранча? — спросила Скарлетт, указывая на ржавое облако, разраставшееся над холмами.
Но ей никто не ответил. Девочка и сама поняла, что настал страшный день, когда их поместье может быть опустошено полчищами прожорливых насекомых.
Джонас Уилкерсон тут же закричал на поваренка.
И оцепенение слетело с людей.
Поваренок бросился к старому лемеху, висевшему на дереве для того, чтобы созывать работников, и стал изо всех сил колотить по нему. Дребезжащий звук железа откликнулся эхом, отразившись от холмов.
Работники быстро подтягивались к дому.
А мальчишка из последних сил колотил по старому лемеху. Другой негритенок побежал в сарай за кусками жести и старым железом. Сбегались рабы, и по всей Таре уже разносились удары гонга.
Люди бегали, возбужденно крича и показывая руками на холмы.
Вскоре все собрались у дома. Джеральд и Джонас начали отдавать приказания.
— Быстрее! Быстрее! — поторапливал рабов управляющий. — Скорее всем рассыпаться по полям и колотить в железо, что есть силы, кричать, петь, отпугивать саранчу, не давать ей опуститься на наши поля.
— Слушаемся, сэр, — отвечали рабы и группами разбегались каждый к своему участку.
Скарлетт испуганно жалась к матери. Она понимала, что ничего не может помочь в этой страшной беде.
Когда все разбежались, а вместе с ними ушли и мистер О’Хара и мистер Уилкерсон, женщины остались одни.
И тогда Скарлетт увидела, как со всех концов плантации поднимаются вверх дым костров. Джеральд О’Хара приказал всем слугам тоже идти на плантации.
В доме остались только Эллин, Скарлетт, Сьюлен, Кэрин и Мамушка.
Старая служанка с ужасом смотрела на происходящее. Она сложила перед собой ладони и принялась молиться.
Скарлетт показалось, что ничто не сможет вывести старую негритянку из оцепенения. Та словно дождалась пришествия страшного суда и только ожидала, когда затрубят судные трубы. Она мерно покачивалась, стоя на коленях, и шептала слова молитвы.
Повсюду на плантациях уже давно были приготовлены охапки хвороста и влажной травы. Все было поделено на семь расчищенных участков — желтых, темно-бурых и зеленых, там, где зеленел хлопок, и нежно-зеленых, где рос табак. И над каждым участком поднимались густые клубы дыма.
Рабы теперь уже бросали в огонь сырые листья и дым становился черным и едким.
— Мама, — спросила Скарлетт.
— Что, дорогая?
— А саранча может съесть наш дом?
— Нет, дом она не съест, там мы спрячемся. Не бойся, маленькая.
— Я боюсь, мама.
Эллин прижала дочку к себе.
А из-за холмов двигалась продолговатая низкая туча, по-прежнему ржавая. Она на глазах разрасталась и приближалась.
Из дому выбежали Сьюлен и Кэрин. Они тоже с ужасом смотрели на приближающуюся ржавую тучу.
— Что это? — спрашивали они у мамы.
Мамушка, заслышав детские голоса, тут же нашла в себе силы подняться, схватить девочек и увести их обратно в дом.
Только Эллин и Скарлетт оставались на крыльце.
В этот момент раздался бешеный топот на аллее, и к самому крыльцу подлетел верхом мальчишка-негритенок из поместья Макинтошей.
— Миссис О’Хара! — кричал он. — У наших хозяев она все сожрала дотла! Скорее зажигайте костры! — кричал он, хотя и так к небу тянулись уже черные шлейфы дыма.
— Боже мой! — всплеснула руками Эллин.
А негритенок, развернув коня, скакал уже дальше, чтобы предупредить других соседей.
Конечно, каждый надеялся, что саранча минует его плантацию и направится дальше. Но честность требовала предупредить соседа.
Теперь по всей округе поднимался дым, и десятки всадников мчались в разные концы, чтобы предупредить других землевладельцев.
Эллин и Скарлетт, как завороженные, стояли на крыльце и наблюдали за саранчой.
Воздух темнел. И странная это была темнота, ведь солнце ярко светило, темнота же была такая, какая бывает во время пожара, когда воздух густеет от дыма, и солнце сквозь него проглядывает, как раскаленный апельсин.
И было в этой темноте что-то страшно-гнетущее, будто надвигалась буря.
Саранча быстро приближалась. За красноватой завесой, которую образовывали передовые отряды, тяжелой черной тучей двигалась главная стая и казалось, эта туча поднимается к самому солнцу.
— Как страшно! — воскликнула Скарлетт.
— Давай пойдем в дом, — заторопила ее Эллин.
— Нет, мама, я не буду бояться.
— Пойдем в дом, закроем дверь, окна, ставни, Мамушка, закрывай все окна! — отдала приказ Эллин.
И старая служанка заспешила опускать рамы, закрывать ставни. Она даже задергивала шторы, словно это могло помочь беде.
Сама Эллин тоже хотела чем-нибудь помочь, но понимала, что бессильна. Она не знала, что может сделать.
Но вот вновь заслышался цокот копыт, и Джеральд на взмыленной лошади остановился возле крыльца.
— Дьявол! — закричал он.
— Что? Что? — спрашивала его Эллин, а Скарлетт даже боялась задавать вопросы.
Она смотрела на измученное задымленное лицо отца, на его всклокоченые волосы, на трясущиеся руки. Ей казалось, что пришел конец света.
— Что? Что? — спрашивала Эллин.
— Мы пропали, — спокойно сказал Джеральд, привязывая коня.
— Она уже опустилась на наши поля?
— Нет, пока еще нет, — вздохнул Джеральд, — но все наши усилия, наверное, бесполезны. Эти гады за полчаса могут сожрать все до последнего листика, до последней былинки на плантации.
— Мне рассказали, что случилось у Макинтошей, — сказала Эллин, — там саранча сожрала все.
— Я уже знаю, — сказал Джеральд, — там как после пожара, и теперь саранча направляется к нам.
— Боже! — воскликнула Эллин.
— А ведь день только начинается, — вздохнул Джеральд. — Если нам удастся вот так дымить и шуметь до захода солнца, то стая, может быть, опустится где-нибудь в другом месте.
И он добавил:
— Скажи Мамушке, чтобы поставила много воды. После такой работы ужасно хочется пить, нужно напоить рабов.
— А где Джонас Уилкерсон, — спросила Эллин.
— Он в поле, руководит работами.
Скарлетт хотелось зажать уши — такой грохот стоял над всей их землей. Звенело железо, слышались крики, тяжелые столбы черного дыма вздымались в небо и уносились на север. А с юга небо стало уже совсем черно-рыжим.
Эллин и Мамушка бросились на кухню ставить на плиту воду. А Джеральд О’Хара подошел к буфету, достал бутылку виски и, даже не наливая спиртное в стакан, принялся пить из горлышка.
Скарлетт впервые видела своего отца растерянным и настолько расстроенным.
Страх передался и ей. Она подбежала к нему и сказала:
— Папа, папа, я боюсь.
Джеральд О’Хара опустился на колени рядом с дочкой и крепко прижал ее к себе.
— Ничего не бойся, Скарлетт, они не тронут дом, они набросятся только на поля. Я найду выход, даже если она сожрет весь наш урожай.
— Хорошо, отец, я постараюсь не бояться. Но ее так много!
— Да, ее дьявольски много, — и Джеральд вновь отправился на крыльцо.
Эллин и Мамушка уже затопили плиту и кипятили воду.
И тут Скарлетт услышала, как о крышу дома ударяется и с гулким шумом падает саранча, царапаясь и скатываясь вниз. Это напоминало грохот ливня, только еще при этом слышался какой-то мерзкий шорох, от которого мурашки бежали по спине девочки.
— Вот и первые вестники, — спокойно сказала Эллин Мамушке.
С полей доносились грохот и лязг железа. Приехал на двуколке Джонас Уилкерсон с двумя неграми. Он нетерпеливо ждал, пока рабы перельют оранжевый чай в баки.
Появился и Джеральд О’Хара. Он, не говоря ни слова, протянул бутылку с виски управляющему. Тот жадно сделал несколько глотков и вытер рот рукавом.
— Это дьявольское наваждение, — сказал управляющий.
— Да, я такого никогда не видел, — согласился с ним Джеральд О’Хара.
— Я видел подобное и знаю, чем это кончается.
Пока рабы носили чай в двуколку, он принялся рассказывать Эллин и Мамушке, как во время его работы в Аргентине, полчища саранчи сжирали все посевы и тем разорили его хозяев.
И, не переставая рассказывать, он нервно отпивал из бутылки, даже не замечая этого.
Когда баки были установлены в двуколки, управляющий поехал к мучимым жаждой людям.
Теперь уже саранча сыпалась градом на крышу дома. Казалось, что там снаружи бушует буря.
Скарлетт осторожно отодвинула штору в своей спальне и выглянула через щелочку между ставнями наружу. Она увидела, что воздух потемнел от сновавшей во все стороны саранчи.
Эллин тоже смотрела в окно. Ей были отвратительны эти страшные насекомые, бьющиеся в стекло кухни.
А Мамушка не переставая крестилась и шептала слова молитвы.
Эллин поняла, что не сможет усидеть в доме. Она обязательно должна помочь мужчинам. И мужественная женщина, стиснув зубы, выбежала на крыльцо.
— То, что могут делать мужчины, смогу делать и я! — воскликнула Эллин.
Над ее головой воздух был густой. Повсюду сновала саранча. Насекомые налетали на нее, она сбрасывала с себя тяжелые красновато-коричневые комочки, смотревшие на нее бусинками глаз и цеплявшиеся за ее платье, за кожу своими жесткими зазубренными лапками.
Вся решимость Эллин тут же улетучилась. С отвращением сдерживая дыхание, потому что несколько насекомых ударилось ей прямо в губы, она забежала в дом.
Крыша содрогалась, а грохот железа на полях напоминал гром.
Скарлетт, не выдержав испуга, сбежала вниз к матери. Они на кухне уселись рядом на низенькую скамеечку и смотрели в окно.
Все деревья стояли какие-то странные, не шелохнувшись, хоть и дул ветер. Покрытые темно-рыжими сгустками, ветки пригнулись к земле. А сама земля, казалось, шевелилась, повсюду кишела саранча. Полей совсем не было видно — такой плотной была стая. Холмы вдали виднелись, будто сквозь завесу проливного дождя.
— Сколько же ее, мама?
— Не спрашивай, — еле слышно ответила Эллин, обнимая дочь.
— А она не съест отца? Ведь он на поле…
— Нет, не бойся, он победит саранчу.
— А мне все равно очень страшно. Хоть я себе и говорю «Скарлетт, не бойся», мне все равно страшно, — девочка сжала ладони матери и та ощутила, что она вся дрожит.
— Успокойся, — просила Эллин и тут же ловила себя на мысли, что сама вся дрожит от страха и отвращения и сама готова расплакаться от собственного бессилия.
И тут новая туча заслонила солнце. Стало темно как ночью, все заволокла какая-то неестественная чернота.
Вдруг раздался громкий треск — это сломалась ветка.
Эллин вскочила и отпрянула от окна. Было просто ужасно видеть, как под тяжестью саранчи ломается дерево.
Скарлетт заплакала.
За первой веткой сломалась вторая, и дерево возле самого дома накренилось и тяжело рухнуло на землю.
Сквозь сплошной град насекомых прибежал негр.
— Мистер О’Хара просил прислать еще чая, еще воды.
Мамушка и Эллин принялись наливать воду и чай в кувшины — это единственное, чем они могли помочь мужчинам. Мамушка поддерживала огонь в плите и разливала кипяток. Было уже четыре часа дня, два часа над Тарой бесновалась саранча.
И вновь пришел управляющий Джонас Уилкерсон. На каждом шагу его сапоги давили саранчу. Он сам весь был облеплен насекомыми. Джонас ругался, клял ее, отмахивался от саранчи своей шляпой. На пороге он остановился, торопливо срывая и стряхивая с себя насекомых, а затем прошел в кухню.
— Урожай погиб, мэм, — коротко сказал он, — ничего не осталось.
Но железо все еще грохотало, и люди продолжали кричать.
Эллин, изумившись, спросила:
— А почему же мы тогда продолжаем воевать с ней? Ведь если урожай погиб, то все напрасно.
— Главная стая еще не села, — ответил управляющий, — она собирается откладывать яйца и ищет, где бы ей сесть. Если мы сможем помешать главной стае опуститься на наших плантациях — дело будет в шляпе. А если ей удастся отложить яйца, то позже у нас все сожрут попрыгунчики.
Он снял насекомое, прицепившееся к его рубашке и раздавил ногтем: внутри оно было полно яиц.
В кухню вошел Джеральд. Он тоже с омерзением смахивал с себя цепляющихся за одежду насекомых.
Он с ужасом посмотрел на раздавленное насекомое в руках управляющего.
— Видите, сэр, сколько яиц? Если их еще увеличить в миллион раз? Вы когда-нибудь видели, как движется стадо попрыгунчиков? Тогда она обоснуется здесь на несколько лет. Я, конечно, точно не знаю, — сказал управляющий, но они могут обосноваться, отложив яйца. Главное — не дать сесть основной стае, иначе будет еще хуже.
«Куда же уже хуже?» — подумала Эллин.
За окном теперь земля была освещена бледно-желтым рассеянным светом, в котором мелькали тени. Тучи саранчи то густели, то редели, подобно ливню.
Управляющий сказал:
— Их подгоняет ветер, это хорошо. Если бы ветер стал еще сильнее, возможно, он перенес бы саранчу дальше.
— Да? — невесело усмехнулся Джеральд О’Хара. — И она попала бы на поля соседей? В этом тоже мало радости.
— Что, это очень сильный налет, бывало и хуже? — со страхом спросила Эллин.
Управляющий ответил ей.
— Дело пропащее. Эта стая может пролететь мимо, но уж если они начали лететь, то теперь будут появляться с юга одна за другой. А еще попрыгунчики… от них не избавишься и в два, и в три года.
Эллин в отчаянии опустилась на стул и смотрела, как Джеральд и Джонас пьют виски. Мужчины передавали бутылку из рук в руки, пока не прикончили ее.
«Ну что ж, конец так конец, а что будет дальше — только Богу известно».
И тут она взглянула на мужа. Джеральд был бледен, а между его бровями пролегла глубокая вертикальная складка. Он напряженно думал, и Эллин поняла, что ее муж никогда не покинет землю, даже если эта саранча разорит их. Ведь он вложил столько сил и умения в эту землю! Он уже сроднился с ней — и ничто не заставит его оставить здешние края. Больше он никогда не вернется в контору, ведь он уже почувствовал свободу землевладельца, ведь он уже стал настоящим плантатором.
У Эллин сжалось сердце. Лицо мужа было таким усталым, заботы проложили еще вдобавок и глубокие складки у рта.
«Бедный Джеральд!» — подумала Эллин.
Мужчина почувствовал на себе взгляд жены и попытался улыбнуться. Но эта улыбка получилась какой-то вымученной и даже страшной, потому что лицо Джеральда было перепачкано сажей, как будто он вернулся с большого пожара.
Внезапно мистер О’Хара сунул руку в карман и вытащил оттуда насекомое. Он держал его перед собой за лапку.
Эллин отшатнулась.
Но Джеральд вдруг обратился к саранче:
— Твои лапы сильные, как стальная пружина, — проговорил он вполне добродушно.
И это простое обращение и нехитрые слова словно образумило Эллин. Она вдруг поняла, что саранча — тоже божья тварь, которая тоже хочет есть, жить, которой тоже нужно плодиться.
А потом Джеральд О’Хара, хоть он вот уже четыре часа воевал с саранчой, давил, кричал на нее, сметал в большие кучи и сжигал, подошел к двери осторожно выпустил саранчу к другим, как будто боялся сделать ей больно.
И это внезапно успокоило и Эллин, и Скарлетт. Они обе внезапно приободрились.
— А зачем отец выпустил саранчу? — шепотом спросила Скарлетт у Эллин.
Мать пожала плечами.
— Отец добрый, — сама ответила на свой вопрос Скарлетт.
— Дай-ка мне еще виски, — обратился Джеральд к Эллин и устало опустился на трехногий табурет.
Та бросилась к буфету и поставила перед ним бутылку.
А в это время там, за домом, среди урагана беснующейся саранчи, рабы колотили в гонг, подбрасывали в костры сырые листья, все с ног до головы облепленные насекомыми.
Видя это в окно, Эллин содрогнулась от отвращения.
— И как только им не противно, когда они садятся на тело? — спросила она мужа.
Джеральд осуждающе посмотрел на нее.
— А что остается делать? Человек ко всему может привыкнуть, даже к этой гадости.
И Эллин внезапно оробела точно так же, как и тогда, когда впервые приехала в Тару. И муж тогда словно бы впервые увидел ее в другом свете. Ее, горожанку, с завитыми волосами, с отполированными острыми ногтями…
«Может, и мне не будет со временем противно, когда саранча сядет на меня?» — подумала Эллин.
Пропустив стаканчик-другой, Джеральд О’Хара вернулся к месту боя, пробираясь среди сверкающих коричневых полчищ саранчи.
Уже прошло пять часов с того времени, как стая опустилась на земли Тары. Через час должно было сесть солнце. Тогда опустится на землю и вся стая. Она висела над головами людей все такая же плотная, деревья сплошь были покрыты сверкающими коричневыми наростами.
Эллин плакала. Никакого просвета. Саранча, саранча, саранча, словно пожар. И Сьюлен и Кэрин плакали наверху, прижавшись к Мамушке. А та пыталась их успокоить.
Но шелест полчищ саранчи напоминал шум большого леса в бурю. По крыше словно дождь барабанил, земли не было видно, по ней текли блестящие коричневые потоки. Того и гляди, людей проглотит отвратительный коричневый водоворот.
А Скарлетт, сидевшей с матерью на кухне, казалось, что крыша может провалиться под тяжестью саранчи, дверь не выдержит ее напора, и насекомые наводнят дом. Они ворвутся, и заполнят собой все — кухню, гостиную, спальню, коридоры. Весь дом будет полон шуршащими насекомыми.
Становилось совсем темно.
Эллин взглянула в окно на небо. Воздух стал прозрачнее, среди темных быстрых туч показались просветы. Эти голубые кусочки неба были прохладные и хрупкие. Солнце, должно быть, садилось.
Сквозь саранчовую завесу она увидела приближающиеся фигуры.
Впереди группы рабов бодро шагал Джеральд. За ним управляющий, измученный и осунувшийся. Позади шли негры. Все они с ног до головы были покрыты саранчой. Грохот уже прекратился и женщины слышали только шелест неисчислимого множества крылышек.
Джеральд и Джонас стряхнули с себя на крыльце насекомых и вошли в дом. Джеральд, немного поколебавшись, подозвал к себе двух рабов и отдал им приказание выкатить из подвала всем работникам бочку рома. Негры, уже не обращая внимания на саранчу, бросились выполнять указание.
— Ну вот, — сказал Джеральд, целуя Эллин в щеку, — главная стая все-таки пролетела мимо, мы своего добились.
— Боже мой! — воскликнула Эллин, не в силах сдержать слезы. — Хватит и того, что они натворили здесь.
Но муж был настроен радостно.
— Ты не можешь себе представить, Эллин, какое это счастье, что главная стая пролетела мимо. Они не отложат здесь яиц, и это больше здесь не повторится, во всяком случае, в ближайшие годы.
— А куда же они полетели? — спросила Эллин.
Джеральд пожал плечами.
— Трудно сказать. Не дай Бог, чтобы они опустились на плантации кого-нибудь из наших соседей.
Вечерний воздух больше уже не был черным и густым, а стал чистым и голубым. Только отдельные стайки со свистом носились туда и обратно.
Все вокруг — деревья, постройки, кусты, земля — все было покрыто густой коричневой массой.
Джеральд посмотрел в окно и тяжело вздохнул.
— Если ночью не пойдет дождь, и они не отяжелеют от воды, то на заре вся стая улетит.
В разговор вмешался Джонас Уилкерсон.
— Но попрыгунчики-то у нас, конечно, будут. Однако, главная стая пролетела мимо нас — и то слава Богу.
Эллин поднялась, вытерла глаза, сделав вид, что вовсе и не плакала. Поваренок и кухарка уже вернулись на кухню и принялись готовить ужин. Все рабы буквально валились с ног от усталости, и Джеральд сказал, что все они могут отдыхать до утра.
Подкрепившись ромом, негры разбрелись по своим хижинам.
Когда на столе стоял ужин, Эллин стала слушать, что же говорит Джеральд. Скарлетт тоже было интересно, что же уцелело на полях.
И женщины узнали, что не уцелело ни одного ростка табака, ни одного ростка хлопка — ни одного. И придется сеять все заново, как только улетит саранча.
— Ты не можешь представить, — обращаясь к Эллин говорил Джеральд, — коробочки хлопка, еще не раскрытые, валяются на земле, а все вокруг выглядит, словно после пожара.
«Но какой смысл сеять заново? — подумала Эллин. — Ведь если земля будет наполнена попрыгунчиками, они все сожрут».
Но она не стала спрашивать об этом мужа, и так ему довелось тяжело, а продолжала слушать, что советовал для борьбы с саранчой Джонас Уилкерсон.
— Говорят, нужно дождаться, когда они выведутся, и шарить в траве, следить, не зашевелится ли в ней что-нибудь. А когда нападешь на выводок попрыгунчиков — малюсеньких, юрких, похожих на сверчков, надо окопать это место канавой или же сжечь их живьем. Саранчу нужно уничтожать в зародыше, только так ее можно победить.
Джеральд тоже делал кое-какие замечания. Мужчины говорили так, словно разрабатывали план боевых действий, а Эллин, пораженная, слушала их.
Ночью же все было спокойно, снаружи не доносилось никаких звуков, только изредка трещала ветка или падало дерево под тяжестью насевшей на него саранчи.
Скарлетт не могла заснуть. Она беспокойно ворочалась с боку на бок, она все еще боялась, что саранча, улучив момент, заберется в дом. И сколько ни успокаивала ее Мамушка, отдыхавшая рядом с ней в кресле, девочка никак не могла заснуть.
Но потом, изнуренная тяжелым днем и бессонным началом ночи, она забылась беспокойным сном.
Утром Скарлетт проснулась от яркого солнечного света, заливавшего кровать, яркого света, изредка омрачавшегося промелькнувшей тенью.
Мамушка спала, запрокинув голову, в кресле. Скарлетт вскочила с кровати и подбежала к окну.
Она увидела своего отца, который стоял в начале аллеи и не отрываясь смотрел на деревья. Скарлетт поняла, что он даже не ложился спать. На нем была та же задымленная одежда, и девочка засмотрелась, пораженная видом своего отца, и в то же время восхищенная им.
Эллин вышла на крыльцо и замерла. Каждое дерево, каждый кустик, вся земля, казалось, были объяты бледным пламенем. Саранча махала крылышками, стряхивая ночную росу. Все было залито красновато-золотистым мерцающим светом.
Она стала рядом со своим мужем, стараясь не наступать на саранчу. Так они стояли и смотрели. Над их головами небо было голубым-голубым и ясным.
— Красиво, — внезапно сказал Джеральд О’Хара. — Пусть погиб весь урожай, — сказал он, вздохнув, — но не всякому случается видеть, как полчища саранчи машут крылышками на заре.
Эллин удивилась, услышав подобное от мужа. Она всегда считала его слишком прагматичным для таких высказываний.
Вдалеке, над склонами холмов, в небе показалось бледно-красноватое пятно. Оно густело и растекалось.
— Вон она летит, главная стая полетела на север.
Теперь с деревьев, с земли, отовсюду поднималась саранча. Казалось, в воздух взлетают стрекозы. Саранча проверяла, высохли ли ее крылышки.
Она снова пускалась в путь. На много миль вокруг над кустами, над полями, над землей поднимался красновато-коричневый туман. Снова померкло солнце. Покрытые наростами ветки расправлялись, облегченные. Они были совершенно голыми, остались лишь черные остовы стволов и веток.
Все утро хозяева усадьбы и рабы наблюдали как коричневые наросты редели, распадались и исчезали. Саранча устремлялась к главной стае — красновато-коричневому пятну на севере.
Поля, еще недавно зеленевшие хлопком и табаком, стояли мертвые. Все деревья были обнажены — полное опустошение, нигде ни былинки, ни листика.
К полудню красноватое облако исчезло. Лишь изредка падало отставшее насекомое. На земле валялась дохлая саранча. Рабы-негры сметали ее ветками и собирали в мешки.
Эллин удивилась, зачем они это делают, ведь можно сжечь саранчу прямо на месте. С этим вопросом она и обратилась к управляющему поместьем Джонасу Уилкерсону.
Тот криво улыбнулся. Его глаза покраснели от бессонницы, и ему не хотелось объяснять такой утонченной женщине как Эллин, зачем негры сметают саранчу в мешки.
Но Эллин тут же все объяснил большой Сэм, который руководил уборкой саранчи. Его толстые африканские губы расползлись в улыбке.
— Я понимаю, мэм, вам никогда не доводилось есть сушеной саранчи, — сказал большой Сэм.
— Как есть? — изумилась Эллин.
— Это было двадцать лет назад, — улыбнулся негр. — Тогда я жил на юге, и у нас тоже появилась саранча. Целых три месяца всем рабам пришлось жить на одной кукурузе и сушеной саранче. Недурная еда, мэм, похожа на копченую рыбу.
Но Эллин даже тошно было слушать об этом. Она заспешила в дом, прикрыв рот рукой.
После завтрака все мужчины отправились в поле, ведь все нужно было сеять заново.
«Если повезет, — думала Эллин, — то следующая стая не полетит тем же путем».
Она надеялась, что скоро пойдет дождь и зазеленеет новая трава, ведь иначе нечем будет кормить скот. А ведь на земле не осталось ни единой травинки.
Скарлетт подошла к матери.
— Мама, а она не вернется больше?
Эллин пожала плечами.
— Надеюсь, что нет. Но если и вернется, то мы знаем уже как с ней бороться.
— Мы опять будем стучать в железо и жечь костры?
— Да, наверное, — вздохнула Эллин, ведь она уже примирилась с мыслью, что саранча может прилететь через несколько лет, ведь саранча как засуха, она неизбежна время от времени.
И Эллин, и все остальные в Таре чувствовали себя как люди, уцелевшие после разорительной войны.
А вернувшись с поля, Джеральд на удивление ел с аппетитом.
— Могло быть и хуже, — говорил он, — могло быть гораздо хуже.
И Эллин и Скарлетт изумленно смотрели на него.
«Что же может быть хуже? — думала Эллин. — Неужели может быть что-нибудь хуже этой выжженной, потерявшей зеленый цвет земли?»
А Скарлетт боялась выходить на улицу. Правда, это не помешало ей поднять с земли одну еле живую саранчу и принести ее в свою спальню. Она посадила насекомое на столик и подталкивала его пальцами. То нехотя перебирало своими ножками с зазубринками, цепляясь за выступы, и пробовало расправить крылья.
Скарлетт подняла раму и, посадив саранчу на ладонь, выпустила ее. Она смотрела, как насекомое, расправив в полете крылья, подхваченное ветром, устремилось на север, туда, где исчезла главная стая.
«Может быть, она еще догонит своих», — подумала Скарлетт удивляясь тому, что она может думать о саранче с сожалением.
Мамушка зашла в комнату.
— Скарлетт, ты зачем подняла раму? — служанка бросилась к окну закрывать его.
— Мамушка, а я выпустила одну саранчу на свободу.
— Ну и правильно сделала, — сказала старая служанка и погладила девочку по голове.

0

12

Глава 3
Скарлетт была всеобщей любимицей в Таре. Это началось еще давно, когда она родилась.
Впервые, когда Эллин смогла выйти с маленькой Скарлетт на крыльцо дома, собрались все рабы в усадьбе, чтобы полюбоваться на новорожденную.
Они приносили свои незамысловатые подарки — птиц, яйца, цветы — и восторженно изумлялись мягким волосикам девочки и ее большим глазам. Они так поздравляли миссис О’Хара, словно она совершила какой-то подвиг.
А та чувствовала себя героиней и с благодарной улыбкой посматривала на восхищенных, неловко переминавшихся с ноги на ногу рабов.
Конечно же, самым большим другом Скарлетт от самого ее рождения была Мамушка. Эта грузная негритянка отдавала ей всю свою душу. Но кроме нее у Скарлетт был и еще один друг — повар, высокий, немного нескладный гигант-Геркулес, служивший на кухне в усадьбе.
Часто, закончив работу, Геркулес сажал Скарлетт себе на плечи, относил в тень большого дерева и играл с ней.
Мамушка, хоть и ревновала Скарлетт, но Геркулеса побаивались все рабы. Ведь он слыл врачевателем, и негры говорили, что он знает множество заклятий, и если с ним поссориться, то он может наслать на тебя порчу.
Геркулес мастерил для маленькой Скарлетт забавные игрушки из веток, листьев, травы или лепил из глины фигурки зверей. В этом он был непревзойденным мастером.
И маленькая Скарлетт любила его незамысловатые игрушки больше других, ведь каждый раз они были разными.
Геркулес мог слепить коня или корову, иногда он выстраивал перед Скарлетт целую отару маленьких овечек, слепленных из глины, и щепочкой наносил на их круглые бока завитки шерсти.
Мамушка, доверяя Скарлетт Геркулесу, никогда не волновалась. Ведь даже когда та еще делала только первые шаги, Геркулес умело направлял их. Присев на корточки, он подбадривал девочку и манил ее к себе, всегда вовремя подхватывая, когда малютка готова была упасть, а потом подбрасывал над головой высоко вверх, и оба они заливались веселым смехом — ребенок и взрослый негр.
Миссис О’Хара тоже любила Геркулеса за его покладистый нрав и за привязанность к Скарлетт. Однажды, наблюдая за тем, как Геркулес играет с девочкой, миссис О’Хара испугалась.
— Геркулес, не подбрасывай ее так высоко, она же испугается!
— Что вы, мэм, — ответил повар, — ведь Скарлетт — это самое дорогое, что у нас есть.
И это «у нас» наполнило миссис О’Хара теплым чувством к старому повару.
Он служил в усадьбе уже несколько лет, его жена и младшие дети были когда-то проданы отдельно от него, скорее всего, за какую-нибудь провинность. Ведь тут, на юге, хозяева часто отличались жестокостью.
Но сколько не расспрашивали Геркулеса, в чем же состояла эта провинность, он всегда отмалчивался.
В Таре с ним был только младший сын, мальчик восьми лет. В его обязанности входило прогонять со двора забредших сюда индюков и гусей. Это была не очень сложная работа, с которой мальчик великолепно справлялся. И иногда, когда Скарлетт была еще маленькая, негритенок из кустов смотрел на белую девочку. Он благоговейно взирал на ее мягкие волосы, белую кожу и светлые глаза.
Скарлетт, а тогда ей было три года, заметив негритенка, очень долго присматривалась к нему и однажды, движимая любопытством, потрогала щеки и волосы чернокожего мальчика.
А наблюдавший за ними Геркулес задумчиво покачал головой и обратился к Мамушке:
— Вот, один вырастет слугой, а другая будет госпожой.
— Да, — вздохнула Мамушка, — я тоже часто об этом думаю.
— Такова воля Божья, — наставительно сказал тогда Геркулес, ведь он был очень набожным человеком.
Когда Скарлетт было уже девять лет, однажды Джеральд О’Хара привез ей из Саваны обруч и каталку, Скарлетт быстро обучилась этому нехитрому занятию, она бегала по двору, грациозно подгоняя перед собой подскакивающий на мелких камешках обруч. Она могла заниматься этим целыми днями. Первое время с утра до вечера она носилась по двору, налетая на цветочные клумбы и даже увлекшись, забегала на хозяйственный двор, разгоняя кудахчущих кур и лающих собак и, делая головокружительный разворот, снова подбегала к двери кухни.
— Геркулес, посмотри на меня! — кричала девочка, потому что Мамушка не могла по достоинству оценить ее умение.
И Геркулес, смеясь, говорил:
— Очень хорошо, Скарлетт.
Однажды младший сын Геркулеса, в ту пору работавший уже пастушонком, специально пришел посмотреть на обруч Скарлетт, ведь отец столько говорил ему об этой великолепной вещи. Он боялся подойти к девочке слишком близко, но Скарлетт в этом возрасте была уже чрезвычайно кокетлива и поэтому решила продемонстрировать свое умение перед пастушонком. Она сама принялась играть с обручем прямо перед носом негритенка. Тот делал вид, что рассматривает что-то совсем другое, сторонился, уступая ей дорогу, а сам в это время косил глазом на ярко-желтый деревянный обруч.
Скарлетт в это время не отличалась хорошими манерами. И, разогнавшись с обручем, она чуть не налетела на мальчика.
— Черномазый, — закричала она, — а ну-ка уступи мне дорогу!
В ее голосе, правда, не было злости, но рабам в Таре не так часто приходилось слышать в свой адрес подобное.
А Скарлетт принялась так быстро кружить вокруг чернокожего мальчика, что тот от страха убежал в кусты.
— Зачем ты напугала его? — грустно и укоризненно сказал Геркулес.
— Но ведь это чернокожий, — вызывающе смеясь, ответила Скарлетт.
Она была так горда и счастлива, что даже не представляла себе, что ее слова могут кого-нибудь обидеть.
Геркулес молча отвернулся от девочки и вернулся в кухню.
Скарлетт помрачнела, она поняла, что поступила плохо, но извиняться перед негром она, конечно же, не собиралась.
Но все-таки Геркулес был ее другом и поэтому Скарлетт глубоко задумалась как бы исправить свою ошибку.
Она проскользнула в дом, взяла из вазы, стоявшей на столе в столовой, апельсин и принесла его повару.
— Это тебе, Геркулес.
Скарлетт так и не смогла заставить себя извиниться, но в то же время ей не хотелось потерять расположение Геркулеса.
Вздохнув, повар неохотно взял апельсин.
— Скоро ты станешь взрослой, — наставительно сказал старый негр и добавил, слегка покачав головой, — вот так и идет наша жизнь.
— Ты не очень сердишься на меня, Геркулес? — все-таки промолвила Скарлетт, на большее ее не хватило.
— Нет, я не сержусь на тебя, — отвечал Геркулес, качая головой, — но я и не ждал, что ты так поступишь.
Скарлетт стояла перед ним, поджав губы, в ее руке дрожал поводок обруча. Она готова была расплакаться, но извиниться перед негром… Нет, на такое Скарлетт не была способна. Ведь только Мамушку из всех чернокожих она признавала почти равной себе. Все остальные находились ниже ее, обязаны были ей прислуживать, повиноваться.
Она не хотела обижать Геркулеса, обижать других рабов, но если уж так получилось, Скарлетт все равно не могла себя заставить снизойти до них.
А Геркулес смотрел на девочку и, казалось, всем своим видом подчеркивал расстояние между собой и ею. Но он делал это не из чувства обиды, а как человек, готовый покорно принять неизбежное.
Если раньше Геркулес часами мог держать Скарлетт на руках, играть с ней, подбрасывать в воздух или катать у себя на спине, и их игры длились часами, то теперь старый повар уже не позволил бы себе дотронуться до белой девочки. Он по-прежнему был добр к Скарлетт, но в его голосе уже проскальзывали нотки почтительности, а это немного злило Скарлетт, она сердилась и надувала губы. Но вместе с тем это и радовало Скарлетт, ведь она теперь ощущала себя немного взрослой.
И девочка теперь обращалась с Геркулесом не так, как со старым другом. Она научилась временами говорить вежливо, холодно и если временами приходила за чем-нибудь на кухню, то отдавала распоряжения тоном белого человека, знающего, что раб должен ему повиноваться.
В них не было издевки и презрения, это, скорее всего, было понимание своего превосходства, данного Богом и поэтому им нельзя было кичиться.
Да и сами рабы на юге не представляли себе другого устройства мира, кроме как общества, разделенного на белых и черных. Первые должны быть хозяевами, а вторые повиноваться им.
Поэтому негры работали усердно, во всем стараясь угодить своим хозяевам. А те заботились о них по мере своих возможностей. Такие отношения, казалось, вполне устраивали рабов, ведь они имели почти все, что нужно человеку — крышу над головой, еду, одежду. Никто из них, казалось, и не помышлял о свободе.
Они умели хранить достоинство, даже находясь в услужении, и часто между хозяйскими детьми и слугами завязывалась настоящая неподдельная дружба.
Скарлетт после этого случая забросила свой обруч в темную кладовку и больше старалась о нем не вспоминать. Изредка отец напоминал дочери о своем подарке, но та сразу же старалась перевести разговор на другую тему.
После этого случая Скарлетт несколько дней ни с кем не разговаривала. Она гуляла одна по небольшому парку усадьбы, состоявшему из аллеи и небольшой рощицы.
Может быть, девочка вспоминала как играла с Геркулесом под одним из больших деревьев, а может, она начисто забыла об этом, ведь прошло несколько лет, а для ребенка год — это почти целая жизнь, почти бесконечность.
Скарлетт была смелой девочкой и не боялась, как другие ее сверстницы, ни мышей, ни крыс, ни всяких насекомых. Часто она приводила в ужас Мамушку, притащив в дом какую-нибудь жабу или большого жука. Негритянка, не в силах справиться со своим испугом, звала тогда на помощь кого-либо из мужчин и приказывала выбросить эту дрянь куда-нибудь подальше, а потом часами распекала Скарлетт, говорила ей о том, чем должна заниматься белая девочка в ее возрасте.
Скарлетт терпеливо слушала свою служанку, даже иногда соглашалась с ней, но все равно, подобное повторялось не один раз.
Как-то раз Скарлетт, гулявшей одной в парке, показалось, что на ветке, низко нависшей над землей, что-то шевелится. Она уже давно хотела поймать какую-нибудь ящерицу и абсолютно не предвидев плохого, приблизилась к дереву. Змея — единственное, что могло напугать девочку.
И Скарлетт замерла: прямо перед ней висело то, что сперва она приняла за засохший сучок. Змея, зацепившись хвостом за тонкий прутик, слегка раскачивалась, обратив к Скарлетт свою сплющенную пеструю голову.
Девочка оцепенела от ужаса, она не могла сделать ни шагу, словно бы завороженная взглядом маленьких бусинок глаз пресмыкающегося.
Скарлетт уже доводилось слышать рассказы взрослых об ужасных случаях, происшедших с кем-нибудь из соседей или рабов. Она слышала, что от укуса змеи часто умирают.
Она уже не владела своим телом, руки ее бессильно опустились, и она с ужасом смотрела на раскачивающуюся перед ней змею. Из раскрытой пасти змеи то и дело показывался раздвоенный язык.
Девочка до боли сжимала кулаки, но это единственное движение, которое она могла совершить.
Внезапно у нее прорезался голос, она закричала так пронзительно, что казалось, сама оглохнет от своего крика.
И тут змея сжалась и прямо в глаза Скарлетт из ее пасти брызнуло несколько капель мутноватой жидкости. Девочка ощутила страшное жжение в обоих глазах. Мир тут же поплыл перед ней, сделался размазанным, словно она смотрела на него сквозь грязное стекло.
Прижав ладони к лицу, Скарлетт, не переставая кричать, опрометью бросилась к дому. Она бежала не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, не обращая внимания на клумбы. Она еще различала дорогу, но мир уже потерял для нее свои прежние очертания, все расплывалось, делалось призрачным, свет меркнул.
Она, шатаясь, добралась до двери кухни и опустилась на пол, крича от боли.
Геркулес, заслышав крик Скарлетт, тут же выронил из рук кастрюлю с горячим супом, бросился к девочке и силой отвел ее руки от глаз.
— Что с тобой случилось? — кричал он, пытаясь привести Скарлетт в чувство.
Та продолжала кричать. На крик прибежала и Мамушка. Она сразу же бросилась к Скарлетт, но девочка толком ничего не могла объяснить, она только плакала и кричала.
Мамушка подхватила Скарлетт на руки, но Геркулес понял, что сейчас жалость ничего не даст и нужно узнать причину несчастья.
Он вырвал Скарлетт из рук старой служанки и сильно встряхнул. От испуга Скарлетт перестала кричать и посмотрела на Геркулеса своими покрасневшими невидящими глазами.
— Что? Что случилось? — спрашивал Геркулес, его голос звучал грозно и настолько убедительно, что не ответить ему было невозможно.
— Змея… змея… — пролепетала Скарлетт и вновь залилась плачем.
Мамушка с ужасом смотрела на Скарлетт. Она понимала, что нужно бежать рассказать обо всем Эллин и Джеральду, но не могла найти в себе сил двинуться с места.
— Что? — закричал Геркулес.
— Она плюнула, плюнула мне в глаза, — и девочка зашлась в безудержных рыданиях.
— Она ослепнет, — зарыдала Мамушка и принялась гладить Скарлетт по голове, но конечно же это ничем не могло помочь.
Боль в глазах девочки становилась все более пронзительной, и она уже даже не плакала, только кричала и била Геркулеса кулаками по мощной груди, пытаясь хоть этим немного ослабить свою боль.
На крик прибежала миссис О’Хара. Она бросилась к Скарлетт и с ужасом посмотрела ей в лицо. Глаза девочки уже вздулись и вышли из орбит. Это было страшное зрелище.
Через полчаса она могла полностью ослепнуть. Ее белое личико было обезображено слезящимися багровыми опухолями. Веки тоже распухли и покрылись волдырями.
— Сделайте же кто-нибудь что-нибудь! — воскликнула Эллин.
Джеральда в это время не было дома, он уехал на дальние плантации и единственный, к кому можно было обратиться за помощью, был Порк. Он быстро сообразил в чем дело и бросился на конюшню, чтобы ехать за доктором.
Тот жил довольно далеко от усадьбы и мог приехать самое раннее через час, и то если бы Порк застал его дома. Ведь у доктора Фонтейна было множество дел, и он вполне мог оказаться где-нибудь у соседей и тогда бы Порку пришлось вновь скакать до следующей усадьбы, чтобы там разыскать доктора.
А промедление могло стоить Скарлетт зрения, к тому же Эллин, а тем более Мамушка понимали, что и доктор Фонтейн вряд ли что-нибудь сумеет сделать. Ведь это был в здешних краях уже не первый случай, когда древесная змея выжигала своим ядом глаза людям.
— Подождите минуту, мэм, подождите, я сейчас принесу лекарство.
Женщина машинально приняла из рук гиганта Скарлетт и с надеждой посмотрела на повара.
А Геркулес выбежал из кухни и скрылся в кустарнике.
Эллин бросилась к ведру с водой и принялась промывать Скарлетт глаза. Она даже не расслышала, что сказал ей Геркулес, настолько была застигнута врасплох несчастьем. Она тоже плакала, промывая Скарлетт глаза. А та кричала от боли и вырывалась, почти не соображая, что делает.
Но когда стало ясно, что вода не помогает, мать с ужасом вспомнила, что сама видела раба, ослепшего от плевка древесной змеи.
Мамушка стояла подле своей госпожи и в отчаянии заламывала руки. Старая служанка ничем не могла помочь своей воспитаннице.
Обе женщины были бессильны перед вредоносным ядом змеи.
Не находя себе места, Эллин и Мамушка ждали возвращения Геркулеса. А Эллин смутно припоминала все, что слышала когда-нибудь о целебных свойствах трав. Она стояла у окна, держа на руках испуганную плачущую Скарлетт и беспомощно прижимала девочку к себе. Она смотрела на кустарник.
Прошло пять минут, десять и наконец, появился бегущий со всех ног Геркулес. В руке у него было какое-то растение — белые цветы и длинный изогнутый корень, немного перепачканный землей.
— Не бойтесь, мэм, — проговорил, задыхаясь, Геркулес, — вот это вылечит глаза Скарлетт.
Женщина с надеждой смотрела на своего раба. Она мало верила в успех, но надежда умирает последней и ничего больше сейчас невозможно было поделать.
Порк уже скакал во весь опор к дому доктора Фонтейна, но до его возвращения было так долго, а тут появлялась хоть слабая, хоть иллюзорная, но надежда спасти Скарлетт.
Геркулес лихорадочно обрывал листья, сдирал кожу с корня, и наконец, остался только маленький белый мясистый корешок. Он, даже не помыв его, положил корень себе в рот и стал жевать его. А потом, вырвав Скарлетт из рук миссис О’Хара, присел на скамью и, зажав девочку между колен, так сильно нажал большими пальцами на ее глаза, что та закричала от боли.
— Геркулес! — ужаснулась миссис О’Хара, ей показалось, что старый повар сошел с ума от несчастья, приключившегося с девочкой. — Что ты делаешь?
Она попыталась забрать Скарлетт, но Геркулес оттолкнул свою госпожу.
— Не мешайте, мэм, — проговорил он, продолжая жевать корень.
Эллин и Мамушка уже вдвоем бросились отнимать Скарлетт, но Геркулес грозно прикрикнул на них и женщины в испуге остановились.
Лицо Геркулеса приобрело какое-то странное выражение. Он был абсолютно спокоен, первое волнение улеглось.
Негр пристально вглядывался в невидящие глаза девочки. Он что-то шептал, продолжая жевать корень. Казалось, что Геркулес больше никого не видит, кроме Скарлетт.
Он склонился над корчившейся от боли девочкой и попытался раздвинуть пальцами опухшие веки. Скарлетт вновь закричала, боль прямо пронзила ее детское тело. Она мотнула головой и вцепилась зубами в руку Геркулеса, тут же из-под зубов потекла кровь, но негр не обратил на это никакого внимания. Он сильно зажал голову девочки между ладонями и та, почувствовав его уверенность, затихла.
Тогда Геркулес осторожно, двумя пальцами раздвинул веки одного глаза и лишь блеснул покрасневший белок, он с силой плюнул прямо в глаз. Потом принялся за второй глаз.
Скарлетт кричала, извивалась, брыкалась, кусалась. Кровь от укусов текла по темной коже повара, но он все-таки изловчился и плюнул во второй глаз. Потом повторил эту операцию дважды.
Наконец, он ослабил свою хватку, поднял Скарлетт, усадил ее на колени и прикрыл ей глаза ладонями.
Эллин вздохнула.
— Скоро все пройдет, мэм, — поспешил успокоить ее Геркулес.
Эллин, не веря своим глазам, смотрела на Скарлетт и видела, что девочка постепенно успокаивается. Конечно, она еще плакала, вздрагивала, немного постанывала, но было видно, что ей становится легче.
— Скоро все пройдет, мэм, — повторил Геркулес.
Он медленно поднялся и, не говоря больше ни слова, вышел из кухни.
На полу возле плиты уже застывала, покрываясь пленкой жира, лужа разлитого супа, валялась перевернутая кастрюля.
Геркулес шел, прихрамывая, он ведь обварил себе кипятком ногу и только сейчас вспомнил об этом.
Он присел под большим деревом, где когда-то играл с маленькой Скарлетт и задумчиво посмотрел на небо. Может быть, старый негр молился, прося у бога исцеления для девочки.
А Эллин сидела на кухне, прижимая к себе дочку и шептала:
— Геркулес сказал, что все пройдет. Слышишь, дорогая?
Скарлетт всхлипывала, то и дело прикладывая свои ладошки к глазам. Мать пристально смотрела на опухшие веки, на вздутые глазные яблоки. Она заметила, что опухоль немного спала, да и выглядела Скарлетт уже не так ужасно.
Ни Мамушка, ни Эллин до конца еще не верили, что Скарлетт удалось спасти.
Но через час опухоль спала совсем, зрение вернулось. Правда, глаза все еще были воспалены и болели.
Вскоре появился и Джеральд О’Хара. Оказывается, его встретил Порк по дороге к доктору Фонтейну, и Джеральд, бросив все дела, помчался к дому.
Он приехал как раз тогда, когда к Скарлетт вернулось зрение и дочь слабо улыбнулась ему.
И Джеральд, став возле кровати на колени, стал целовать ее заплаканное лицо.
Когда же он узнал, что это Геркулес вылечил Скарлетт, то не знал, как благодарить своего повара, как выразить ему свою признательность.
Через полтора часа появился доктор Фонтейн, его двуколка была покрыта пылью, с губ коня падали в пыль крупные хлопья пены.
Он, не слушая никого, бросился в спальню Скарлетт и остановился в недоумении. Девочка сидела на кровати и улыбалась вошедшему.
Доктор Фонтейн прекрасно знал симптомы действия яда древесной змеи и никак не мог поверить, что яд попал в глаза Скарлетт. Конечно, глаза были красными, но доктор Фонтейн не мог поверить, что действие яда мог остановить какой-то неграмотный негр. Но и промывать глаза девочки он не стал, потому что не знал действия снадобья Геркулеса.
Правда, долго побыть в доме Джеральда О’Хара ему не пришлось, его ждала роженица в соседнем поместье.
Назавтра Эллин сама спустилась в кухню и поблагодарила Геркулеса.
— Геркулес, наверное, сам Бог послал тебя совершить добро, — говорила Эллин.
— Да, мэм, на все воля божья, — отвечал старый повар.
После обеда к благодарности Эллин присоединились и подарки Джеральда О’Хара. Он давал Геркулесу деньги, предлагал отпустить его на волю. Но заслышав о вольной, Геркулес расстроился:
— Сэр, что я вам такое сделал? Почему вы хотите меня прогнать?
И Джеральд понял, что про освобождение старого негра лучше не говорить — он настолько привык к своим господам, что не мыслил своей жизни вне их дома, отдельно от них. Отказался Геркулес и от денег.
— На все воля божья. Это он, — Геркулес показал пальцем в небо, — вел меня.
Единственное, что мог сделать Джеральд для своего верного слуги, так это дать его сыну лучшую работу. Тот был переведен в мастерскую, где ремонтировали повозки и экипажи.

0

13

Глава 4
Когда в какой-нибудь из усадеб случается что-нибудь, то об этом вскоре узнают все соседи. Супруги О’Хара рассказывали эту историю всем, лишь только предоставлялся удобный случай.
Вскоре о них заговорили по всей округе.
На землях северной Джорджии еще не так давно было совсем мало белых людей, а черные рабы, привезенные из далекой Африки, знали свои тайны, привезенные ими из далеких краев. Это были тайны, известные им одним, наследство древних шаманов и колдунов. И по всей округе ходили рассказы о случаях, происшедших с кем-нибудь из жителей.
— Я видел это собственными глазами. Это был укус змеи. Рука негра вздулась до самого локтя, словно большой черный пузырь. Через минуту он уже едва стоял на ногах, он уже умирал. Но тут к нему подбежал другой негр, в руках у него был пучок травы. Он помазал чем-то больное место, и на другой день парень уже работал. А на руке у него кроме двух маленьких царапин, ничего не было видно.
Такую историю рассказал мистер Макинтош Джеральду О’Хара, когда тот поделился с ним несчастьем, которое случилось с дочерью и рассказал о ее чудесном выздоровлении.
О таких случаях белые люди всегда говорили с некоторым раздражением, потому что они знали, что существует очень много ценных пород деревьев или растений, в коре или в корнях которых или даже в обыкновенных на вид листьях содержатся целебные соки.
Но узнать об этих растениях белые не могли, ведь индейцев тут уже давно не было. Черные же рабы, лишенные дорогих лекарств и врачей, смогли применить свои таинственные знания, унаследованные от предков и разобрались, какое растение или дерево для чего годится, но они свято хранили свои тайны. И узнать об этих растениях у них было абсолютно невозможно.
Когда их расспрашивали о чудесном выздоровлении кого-либо из их соплеменников, те недоуменно пожимали плечами и отвечали, как повар Геркулес:
— На все воля божья, он — выздоровление.
В конце концов, история, происшедшая со Скарлетт, стала известна во всей северной Джорджии. Она не давала покоя доктору Фонтейну. Теперь ему не так легко было отмахиваться, говоря:
— Наверное, яд змеи не попал в глаза девочки. И лишь испарения этого яда стали причиной вздутия глазных яблок.
Он понимал, что его репутация врача серьезно подорвана, и он должен ее исправить. К тому же, если он сам свято верил раньше, что яд не попал в глаза Скарлетт, то после того как ему на каждом шагу рассказывали о чудесном исцелении девочки, он и сам стал сомневаться.
Правда, гордость не позволяла ему это делать публично. И он почти всегда отвечал:
— Ерунда, такие вещи всегда преувеличивают. Сколько раз я ни проверял подобные истории, всегда они оказывались пустым вымыслом.
Но как бы то ни было, однажды у дома Джеральда О’Хара остановилась двуколка доктора Фонтейна. У него были с собой ящички с пробирками и химическими препаратами.
Эллин и Джеральд радостно встретили доктора, слуги засуетились.
И господа, и их прислуга были довольны и польщены тем, что доктор Фонтейн проявляет к их дому такое внимание. Его пригласили к завтраку и снова уже в сотый, должно быть раз, рассказали, как было дело.
Скарлетт сидела тут же за столом и ее большие глаза, как бы в подтверждение достоверности рассказанного, искрились весельем.
Доктор Фонтейн говорил о пользе, которую могло бы принести человечеству новое лекарство, если бы его могли выделить из корня, найденного Геркулесом, и пустить в продажу.
Джеральд и Эллин радовались еще больше. Они были добрыми, отзывчивыми людьми. Им было приятно осознавать, что благодаря им человечеству может быть принесена большая польза.
Но когда доктор Фонтейн заговорил о деньгах, которые Джеральд может получить, если поможет отыскать этот корень, то мистеру О’Хара стало немного не по себе — он ведь относился к происшедшему, как к чуду. Иначе об этом ни он, ни его жена и не думали.
У Джеральда О’Хара возникло глубокое, почти религиозное чувство, и мысль о деньгах была ему неприятна.
— Это же сущий клад, — восклицал доктор Фонтейн, — вы обязательно должны помочь мне отыскать этот корень.
— Но, доктор Фонтейн, я не понимаю, почему вы говорите о деньгах, ведь нам это ничего не будет стоить.
— Мистер О’Хара, все должно оплачиваться.
— Но это чудо! — восклицал Джеральд.
— Чудес в мире не бывает, — резонно замечал доктор Фонтейн, — все имеет свое реальное объяснение. Я, конечно же, хочу надеяться, что в самом деле существует чудодейственный корень, который вылечил глаза вашей Скарлетт, но у меня есть и сомнения, яд змеи мог и не попасть в глаза девочки, а воспаление вызвали его пары.
— Я все-таки не понимаю, почему вы говорите о деньгах? — недоумевал Джеральд.
Он хоть и был удачливым торговцем, хорошо знал цену деньгам, но все равно не мог смириться с мыслью, что за чудесное выздоровление, ниспосланное им небом, он еще может и получить деньги.
Заметив выражение лиц Джеральда и Эллин, доктор Фонтейн поспешил вернуться к первоначальной теме разговора — к пользе на благо человечества.
Возможно, он относился ко всему этому слегка иронически. Ведь он не впервые охотился за тайными знаниями чернокожих рабов. Но почти никогда ему не удавалось достичь успеха, и он привык к разочарованиям.
— Вы даже не можете себе представить, мистер О’Хара, какие перспективы сулит это лекарство, конечно, если оно существует, — с ироничной улыбкой замечал доктор.
Джеральд же, который относился к исцелению своей старшей дочери, как к чуду, не мог разделять восторгов доктора Фонтейна. Он верил, что чудеса невозможно повторить, что исцеление ниспосылается небесами только тому, кто его достоин.
Когда завтрак был окончен, Джеральд О’Хара позвал Геркулеса в столовую и сказал ему, что доктор Фонтейн приехал специально, чтобы увидеть его.
Услышав это, повар испугался и никак не мог взять в толк, чего от него хочет доктор Фонтейн.
— Я не понимаю, сэр, — качал головой гигант, — чего вы от меня хотите. Я всего лишь повар.
Этот негр-гигант казался настолько растерявшимся, что скорее напоминал маленького ребенка, чем человека, способного взвалить на плечи лошадь.
Он так искусно притворялся ничего не понимающим, что это начинало злить доктора Фонтейна, а Эллин поспешила объяснить своему повару, что доктор Фонтейн приехал расспросить его о чуде, которое он совершил с глазами Скарлетт.
Эллин не узнавала своего слугу, он стал каким-то непонятливым и растерянным. Она не могла понять, почему Геркулес не хочет сказать, что за корень он употребил для лечения глаз Скарлетт. А тот все повторял и повторял, что он ничего не знает, кроме кухонных рецептов.
Геркулес переводил взгляд с хозяйки на хозяина, потом на Скарлетт, а та сидела, переполненная важностью, чувствуя себя героиней дня.
Наконец, Геркулес с неохотой проговорил:
— Вы, сэр, хотите знать, какое лекарство я употребил?
Доктор Фонтейн смотрел на него сузив глаза. Его раздражало, что какой-то негр отнимает у него столько драгоценного времени вместо того, чтобы сразу назвать растение.
А Геркулес вновь растерянно переводил взгляд с хозяйки на хозяина, потом на Скарлетт, словно не верил, что его господа, которых он так любит, могли предать его.
Тогда Джеральд принялся втолковывать Геркулесу о том, какое полезное лекарство можно сделать из этого корня, как его можно будет пустить в продажу и как тысячи людей белых и черных, повсюду можно будет спасать этим лекарством, если яд змеи попадет в глаза.
Доктор Фонтейн терял терпение, он-то прекрасно знал повадки негров. Если они решили о чем-то не говорить, то будут держаться до конца. Он уже понял, что все его попытки разузнать секреты негра — бесплодны.
Среди негров было поверье, что если рассказать кому-либо из белых о чудодейственной силе растения, то те утратят свою способность лечить.
Негры никогда не отказываются помочь белому или любому другому человеку, но выдать секреты?! На это они не пойдут никогда.
Геркулес слушал, опустив голову и недовольно наморщив лоб.
Наконец, красноречие Джеральда О’Хара было исчерпано, и в разговор вступил доктор Фонтейн. Он говорил еще красноречивее, даже принялся жестикулировать, что для благовоспитанного джентльмена было недопустимо.
Но злость уже поднималась в душе доктора Фонтейна. Ведь он, дипломированный доктор, ничего не мог сделать против яда древесной змеи. А какой-то неграмотный негр, пожевав корень, трижды плюнул в глаза девочки — и та исцелилась в течение часа.
Но какие аргументы ни приводил доктор Фонтейн, что ни сулил Геркулесу, тот все равно молчал, не выдавая свой секрет, он не произнес ни слова.
Когда мужчины замолчали, Эллин решила подействовать на лучшие чувства своего повара.
Она говорила:
— Геркулес, ты пойми, ты спас Скарлетт, потому что оказался рядом. А сколько детей потеряли зрение из-за того, что рядом с ними не оказалось знахаря. И ты, рассказав свой секрет, поможешь всем, кто окажется в такой беде.
Доктор Фонтейн уже потеряв надежду, сидел, откинувшись на спинку большого кресла и со скептичной улыбкой потягивал кофе.
Когда уговоры Эллин не поимели действия, он вновь начал объяснять Геркулесу, но уже в других словах.
Доктор Фонтейн говорил так, словно обращался к своему коллеге, а не к темнокожему рабу. Он рассказывал, какое можно сделать из корня лекарство и как важно это будет для науки. А в заключение он пообещал Геркулесу подарок — золотые часы на золотой цепочке. Такие часы мог позволить себе далеко не каждый белый человек. Конечно, соблазн был велик, но Геркулес был хранителем тайны и мог расстаться с ней только вместе с жизнью.
Наступило молчание. Доктор Фонтейн уже внутренне ликовал, уверенный, что Геркулес не сможет устоять против такого соблазна, но негр угрюмо пробурчал, что не помнит, какой это был корень.
Доктор Фонтейн разочарованно вздохнул, Скарлетт набросилась на Геркулеса с упреками.
— Как ты можешь так поступать? Сколько людей страдают из-за яда этой проклятой древесной змеи, — пыталась она воззвать к лучшим чувствам повара.
Но достигнуть каких-либо результатов было чрезвычайно трудно. Геркулес предпочитал хранить молчание, а если что и отвечал, то это была полнейшая чушь.
— Мэм, — говорил он, — это моя слюна вылечила глаза вашей дочери.
— Но я же видела все своими глазами, — возражала Эллин.
— Говорю вам, мэм, — стоял на своем Геркулес, — это моя слюна и больше ничего.
— Но я видела корень в твоих руках, видела, как ты жевал его. Почему, Геркулес, ты не хочешь помочь другим людям?
— Я бы с удовольствием им помог, — отвечал повар, — но, в самом деле, это всего лишь слюна.
Доктор Фонтейн не мог скрыть улыбки. Ему уже не раз приходилось сталкиваться с подобным упорством чернокожих знахарей и он понимал, что все уговоры бесполезны. Если не подействовало обещание подарить золотые часы на золотой цепочке, то значит дело пропащее.
К тому же Геркулес был настроен довольно враждебно ко всем расспрашивающим его, как будто они хотели у него что-то отнять. Выражение его лица было сердитым и враждебным даже тогда, когда он смотрел на своих господ, к которым всегда относился с большим почтением.
Джеральд, не выдержав, ударил кулаком по столу.
— Геркулес, я приказываю тебе показать доктору Фонтейну этот корень!
Геркулес недоуменно пожал плечами и посмотрел на своего господина.
— Я не понимаю, сэр, о чем вы говорите? Это всего лишь моя слюна. Если доктор хочет, я могу плюнуть в одну из его пробирок, но это Всевышний хотел, чтобы Скарлетт излечилась.
Джеральд устыдился своего поступка. Ведь стольким был обязан Геркулесу, а отплатил ему криком и руганью.
Но Джеральд был упрям и поэтому не терпел упрямства в других. Он подавил в себе жалость и воскликнул:
— Геркулес, если ты не послушаешься, я велю продать тебя с торгов.
Эллин в изумлении посмотрела на мужа, она никак не ожидала от него подобного.
— Джеральд, что ты говоришь? — вскричала она, хватая мужа за руку, — ведь Геркулес спас Скарлетт зрение! Как ты можешь?
— Не надо, Эллин, — руки Джеральда дрожали от негодования, — не сдерживай меня. Неужели ты не видишь, он издевается над нами.
— Геркулес, — голос Эллин звучал умоляюще, — ну скажи, пожалуйста, где растет этот корень. Это так важно.
— Если бы я знал, мэм, я бы показал вам его, но я не привык обманывать, — и Геркулес с деланной открытостью посмотрел в глаза доктору Фонтейну.
Тот уже устал от этого бесконечного бессмысленного разговора и мечтал только об одном, как бы поскорее уехать домой. Он понимал, что этот Геркулес — хитрая бестия, и прекрасно знает, что такой корень существует.
Но желание прославиться изобретением нового лекарства придало доктору Фонтейну новые силы.
— Геркулес, — вкрадчивым голосом сказал он, — а что бы ты хотел в обмен на свою тайну?
Негр пожал плечами.
— Никакой тайны нет. Это все слюна, сэр.
И Эллин, и Джеральда начинало раздражать поведение повара. И от этого раздражения уже исчезло неясное чувство вины, которое они испытывали под укоризненным взглядом Геркулеса. Им стало казаться, что он ведет себя чрезвычайно глупо и даже нагло.
В то же время они понимали, что чернокожий раб ни за что не уступит.
А значит, чудодейственное средство так и останется без применения, никому неизвестным, за исключением немногих негритянских знахарей, обладающих этой тайной.
А с таким положением вещей никак не мог смириться доктор Фонтейн.
«Эти черномазые, — рассуждал доктор Фонтейн, — знают больше, чем я. Они ходят в изодранных рубахах, в залатанных штанах и копаются в земле, обрабатывая плантации. А мы, белые люди, властелины мира, должны унижаться пред ними, выспрашивая секреты, случайно доставшиеся им в руки».
Доктор Фонтейн чувствовал свою ущербность перед сыновьями и внуками старых знахарей. Он прекрасно понимал, что под безобразными масками, ожерельями из костей и прочими нелепыми атрибутами их магии, у предков Геркулеса пряталась какая-то настоящая сила и мудрость, недоступная белому человеку.
Но как каждый ученый он не признавал существование тайн. Он считал, что все поддается анализу и расчету и что каждого человека можно склонить на свою сторону. Не посулами, так угрозами.
А больше всего раздражало доктора Фонтейна то, что, возможно, он и хозяева Тары, пытающиеся сейчас уговорить Геркулеса показать чудодейственный корень, по сто раз на день наступают на это невзрачное с виду растение, проходя из дому в парк или же навещая скотный двор. Может, это растение простой сорняк на хлопковой плантации. Но наступая на него ни он, ни мистер О’Хара, ни Эллин, не догадываются о его силе.
Доктор Фонтейн посмотрел в окно. Оттуда было далеко видно и он почувствовал, что взгляд его скользит среди безбрежного моря растений и лекарственных свойств половины из них он не знает.
«А этот неразговорчивый негр прекрасно представляет себе, какое из них чему может служить. А ведь они белые люди, — думал доктор переведя взгляд на хозяев Тары, — обосновались на этих землях, куда раньше чернокожих рабов. И все равно не смогли постичь тайны здешней природы. Все-таки эти негры — дикари. Они как звери, чувствуют, какое растение нужно есть во время болезни».
Думать можно было что угодно, от этого не становилось легче.
И супруги О’Хара, и доктор Фонтейн продолжали безрезультатно уговаривать Геркулеса. Они уже даже не понимали, чего в них больше — усталости, раздражения или отчаяния.
А Геркулес все твердил, что не может вспомнить, что такого корня вообще не существует в природе, то он начинал уверять, что это растение не растет в это время года, а то вновь принимался повторять, что вовсе не корень, а его слюна возымела лечебное действие, посланное Всевышним. Он говорил все это подряд, явно не смущаясь того, что одно его утверждение противоречило другому.
Всегда ласковый и сдержанный, Геркулес был теперь груб и упрям.
Эллин и Джеральд, а главное, Скарлетт не узнавали в нем своего доброго, любящего, старого слугу. Сейчас перед ними стоял невежественный, тупой и упрямый черномазый, который, опустив глаза и теребя фартук, приводил все новые и новые отговорки, одну нелепее другой.
Наконец, уже боясь сорваться, доктор Фонтейн попросил мистера О’Хара выйти в коридор.
— Мистер О’Хара, — обратился он, — я прошу прощения за свою настойчивость.
— Что вы, доктор Фонтейн, это я должен просить у вас прощения за нахальность моего слуги. Я все-таки вытрясу из него то, что вам нужно. Он расскажет нам, где растет корень.
— Я думаю, не стоит этого делать, — попытался урезонить Джеральда доктор Фонтейн.
— Это еще почему? — изумился Джеральд, — ведь я понимаю, как важно вам узнать целебные свойства растения.
— Да, это очень важно, — согласился доктор Фонтейн, — но я думаю, если мы будем настаивать, то Геркулес вообще откажется нам помогать.
— Но я могу его заставить.
— Как видите, мистер О’Хара, этого нам еще не удалось, — доктор Фонтейн специально употребил вместо слова «вам», довольно расплывчатое «нам». Он пощадил самолюбие Джеральда О’Хара.
— Тут нужно действовать хитрее, — предупредил он хозяина Тары.
— С ними нельзя быть ласковыми, — заметил Джеральд О’Хара, имея в виду своих рабов.
— Я с вами абсолютно согласен, мистер О’Хара. Но эти черномазые — продувные бестии. Они так хитры, что от них невозможно ничего добиться. И мы тоже должны действовать хитростью.
— Я с вами согласен, — подхватил Джеральд.
Но с какой стороны подступиться к Геркулесу он еще не представлял.
А тот все это время, теребя край передника, стоял в гостиной и невинным взглядом смотрел в глаза своей хозяйки Эллин. Та, уже отчаявшись уговорить Геркулеса, лишь горестно качала головой.
А Скарлетт задумчиво смотрела на негра. Ей было жаль этого могучего мужчину, к которому взрослые пристают с расспросами.
«Ну не хочет человек отвечать и не нужно, — думала девочка, — придет время, и он все расскажет сам. Дался же им этот корень».
Скарлетт конечно же, помнила боль, пронзившую ей глаза, помнила размытый мир, увиденный ею сквозь туман змеиного яда.
Но детская память коротка, она уже не помнила своего испуга, да вряд ли тогда девочка понимала, что может ослепнуть. Ей было достаточно сейчас и того, что она здорова, прекрасно видит.
А Геркулеса, которому приходится выслушивать угрозы и упреки, ей было жаль.
Ноги Скарлетт еще не доставали пола, когда она сидела на высоком стуле и от нечего делать, девочка принялась болтать ими.
Внимание Эллин тут же переключилось на дочь.
— Скарлетт, сейчас же перестань болтать ногами. Неужели ты не понимаешь, это неприлично.
«Ну вот, — подумала Скарлетт, — теперь мама будет учить меня, как нужно себя вести».
Она поставила ноги на перекладину и примерно сложила руки на коленях.
Геркулес сочувственно посмотрел на девочку, словно бы говоря, вот видишь, и тебе досталось.
А доктор Фонтейн в это время в коридоре уже втолковывал Джеральду О’Хара свой новый план.
— Мистер О’Хара, попросите дочь, пусть она выведает у Геркулеса его тайну.
— Я не знаю, получится ли у нее? — засомневался Джеральд.
— Но ведь он ее очень любит. И вряд ли откажет ребенку.
— Не знаю, пойдет ли это на пользу Скарлетт? — сказал Джеральд О’Хара, явно готовый согласиться с предложением доктора Фонтейна.
А тот, почувствовав слабину в хозяине, становился все более настойчивым.
— Но вы понимаете, мистер О’Хара, у нас нет другого выхода. Я просто не имею права упускать из рук такой случай. Это будет огромным открытием в медицине. Насколько мне известно, подобных препаратов в природе не существует.
Джеральд, не любивший втягивать детей в дела взрослых, нехотя согласился.
Когда он и доктор Фонтейн вернулись в гостиную, там, казалось, ничего не изменилось. Геркулес все также стоял, понуро опустив голову.
Эллин извелась в нетерпении. Она чувствовала себя не очень-то уютно, оставшись вместе со Скарлетт и Геркулесом. Она облегченно вздохнула, увидев приветливую улыбку мужа.
Джеральд уселся за стол и с полминуты молчал, словно бы раздумывая, стоит ли говорить при девочке. Потом негромко позвал:
— Геркулес.
Гигант медленно поднял голову и посмотрел в глаза своему хозяину.
— Я слушаю вас, сэр.
— Хорошо, я даю тебе два часа на размышления. А после этого ты расскажешь мне и доктору Фонтейну, где растет корень. Иначе…, — Джеральд запнулся, понимая, что угроза прозвучит не к месту.
— Хорошо, сэр, — сказал Геркулес и посмотрел долгим, полным злобы взглядом на белых людей, которые окружили его, как свора собак, и набрасывались на него с громким лаем.
— Можешь идти, — не выдержав взгляда своего раба, бросил Джеральд и махнул рукой.
— Слушаю, сэр, — бесстрастным голосом повторил Геркулес и покинул гостиную.
Скарлетт удовлетворила свое самолюбие сполна. Ведь ей уделяли сегодня столько внимания. Конечно, конкретно никто не обращался к ней с вопросами. Но девочка понимала, что все, происходящее сейчас в усадьбе, связано с ней. И теперь она, пресыщенная впечатлениями, уже хотела бы побыть одна.
Она вопросительно посмотрела на отца, как бы спрашивая, может ли она пойти.
Но Джеральд подманил ее пальцем. Эллин, почуяв неладное, спросила:
— Что ты хочешь, дорогой?
— У меня есть к Скарлетт пара вопросов.
Джеральд взял дочь за руку и вывел из гостиной.
Эллин не решилась последовать за ними, на юге послушание считалось одной из самых больших добродетелей женщины.
Джеральд привел Скарлетт в свой кабинет, куда ей редко доводилось попадать. Последний раз Скарлетт была здесь месяца два тому назад, когда отец распекал ее за очередную шалость.
Сейчас Джеральд держался с дочерью ласково. Он усадил ее в глубокое кресло, а сам устроился за письменным столом.
Скарлетт всегда приходила в восхищение от одного вида письменного прибора своего отца. Больше всего ей нравилось тяжелое мраморное пресс-папье с блестящей бронзовой ручкой наверху. Оно было отлито в форме дракона, который сжимал своими когтистыми лапами края верхней мраморной плитки.
Тут же на столе Джеральда стояла и томпаковая дырчатая коробочка — старинная песочница, подлинная вещица восемнадцатого века. Из таких в былые времена посыпали песком чернила для просушки. Это была довольно бесполезная вещь в век промокашек, но Джеральд очень дорожил ею и не упускал случая похвалиться своей реликвией перед гостями.
А Скарлетт больше привлекало сверкающее бронзовой ручкой пресс-папье. Джеральд, улыбнувшись, протянул его девочке.
— Хочешь подержать?
Обычно отец никогда не позволял ей прикасаться к его вещам. Скарлетт осторожно приняла в свои руки тяжелый, прохладный предмет. Она погладила дракона, словно он был маленькой живой ящерицей. Она задерживала указательный пальчик на зазубринах его хребта, вкладывала мизинец в раскрытую пасть.
Но вот девочка уловила сходство раздвоенного языка дракончика с жалом змеи и ей сделалось не по себе. Она поставила пресс-папье на край стола и осторожно отвела руки.
Дело было сделано. Скарлетт уже чувствовала себя обязанной отцу. И тот не упустил случая воспользоваться этим.
— Скарлетт, ты должна мне помочь.
— Тебе? — удивилась девочка.
— Да, мне и доктору Фонтейну.
Скарлетт сразу поняла, о чем пойдет разговор. Но больше всего в жизни она не терпела обман и поэтому, ей совсем не хотелось выведывать у Геркулеса с помощью какой-нибудь хитрости его секрет.
— Так ты поможешь нам? — спросил Джеральд, слегка нахмурив брови.
— Я боюсь, у меня ничего не получится, — сказала Скарлетт.
— Но ты понимаешь, как это важно?
— Конечно, понимаю, — согласилась девочка.
— Я могу пойти на кухню и спросить у Геркулеса, где растет этот корень, но он мне все равно не ответит. Ведь не сказал же он ни тебе, ни доктору Фонтейну…
— Я думаю, если ты попросишь хорошенько, то тебе он расскажет.
— Да-а, — протяжно сказала девочка, — он мне расскажет, но только в одном случае.
— Когда же?
— Взяв с меня обещание никому не говорить об этой страшной тайне. Ведь иначе, Геркулес в это верит, корень потеряет свою чудодейственную силу. И тогда уже больше никого не спасут от страшного яда этой змеи.
— Это все чепуха, — сказал Джеральд.
Но Скарлетт оказалась рассудительнее своего отца.
— Это все колдовство. Ведь Геркулес колдун, так говорят все негры, а колдовство может потерять свою силу.
— Это все ерунда, — уже не так уверенно повторил Джеральд, — и ты должна узнать у Геркулеса, где растет этот корень. А потом покажешь доктору Фонтейну. А тот сможет приготовить из растения лекарство, которое сможет помочь очень многим людям. Ведь ты хочешь помочь больным? — пытаясь задеть чувствительные струны в душе дочери, продолжал Джеральд О’Хара.
Скарлетт все еще сомневалась.
Она-то знала, что сможет выпытать у Геркулеса секрет корня в обмен на обещание никому ничего не рассказывать.
Она могла уговорить старого негра научить ее капельку колдовать. Но колдовство, девочка свято верила в это, всегда теряет свою силу, если о нем будут знать многие. Колдун должен быть один на округу.
— Значит, ты поможешь? — не дождавшись ответа дочери, подытожил Джеральд О’Хара.
Скарлетт опустила голову. Ей не хотелось никого обманывать, но и противоречить отцу она тоже не хотела. Она знала, что тот вспыльчив и может ее наказать.
— Хорошо, — тихо проговорила она, — я помогу. Но Геркулес может мне и не сказать.
— Тебе он скажет, — Джеральд поднялся из-за стола и протянул руку дочери.
Та, взявшись за его горячую ладонь, поднялась из кресла.
— Иди и все разузнай.
Скарлетт нехотя покинула отцовский кабинет. Она шла по дому так медленно, словно бы следовала на казнь, пытаясь отсрочить ее исполнение. Но как медленно ни идешь по немилой дороге, она всегда кончается.
Скарлетт остановилась возле дверей кухни. Она оглянулась назад, словно бы ища спасения, но в дверях гостиной стояла, скрестив руки на груди, Мамушка. В душе старая негритянка была, конечно же, на стороне Геркулеса, но противоречить хозяевам она не решалась. Ведь желание белого человека, каким бы сумбурным и несправедливым оно ни казалось чернокожему, всегда должно было быть выполнено.
Скарлетт передернула плечами, словно показывая Мамушке, что она совсем не хочет принимать участие в несправедливости, взялась за дверную ручку и медленно приоткрыла кухонную дверь.
Геркулес в это время орудовал возле плиты, он заготавливал топором из полена тонкие лучины, собираясь развести огонь. Он посмотрел на Скарлетт и не проронил ни слова, словно не заметил ее.
Топор скользил по полену, откалывая тонкие полоски древесины. Они были ровные, почти одинаковые, и Геркулес складывал их возле печной дверцы одну подле другой.
Скарлетт не решалась начать разговор. Она стояла возле приоткрытой двери и ждала, пока Геркулес окончит свою работу.
А он не спешил, неспешно откалывал одну щепку за другой и складывал их, хотя для того, чтобы развести огонь, их было уже предостаточно.
Наконец, он отколол последнюю лучинку, положил ее и оставшуюся в руках тонкую щепочку у дверцы. И руки его сжимали только один топор.
— Я знаю, зачем ты пришла, Скарлетт, — грустно сказал Геркулес, — тебя послали разузнать о волшебном корне.
— Да, — тихо проговорила девочка, — ты скажешь мне?
— Но тогда волшебство потеряет свою силу. А это секрет моего отца. Это он рассказал мне о силе, заключенной в растениях, и если я не сохраню этот секрет, то Бог проклянет меня.
Геркулес хоть и был очень набожным человеком, но имел явно искаженное представление о том, как Бог поступает с грешниками.
Скарлетт подошла к повару и опустилась на низенькую скамеечку возле плиты.
Геркулес принялся складывать щепки в топку, и девочка, как завороженная, следила за его движениями. В них не было ничего лишнего, каждая щепка ложилась на свое место, сверху Геркулес пристроил дрова. Потом принялся раздувать еще теплящийся в углях жар.
Вспыхнула тонко расколотая сухая древесина, огонь взобрался по щепкам выше и вот уже в топке загудел огонь. Его оранжевые отблески заиграли на блестящем от пота лице Геркулеса. Он вытер рукавом вспотевший лоб и устроился на такой низенькой скамеечке напротив Скарлетт.
— Я понимаю, — вздохнула Скарлетт, — что колдовство пропадет, если ты о нем расскажешь. Но ни мой отец, ни доктор Фонтейн этого не понимают.
Геркулес сжал кулаки, на его шее вздулись жилы. Скарлетт было страшно смотреть на этого гиганта, ведь он выглядел сейчас таким беспомощным.
— Это мистер Джеральд прислал тебя? — спросил Геркулес.
Но Скарлетт не была намерена обсуждать дела своего отца со слугой.
— Я сама пришла, — сказала она, — доктору Фонтейну очень важно знать, где растет этот корень.
Геркулес глубоко вздохнул, прекрасно представляя, что и у Скарлетт он не найдет понимания. Понять его мог только негр.
— Неужели тебе не жалко людей, которым больше нельзя будет помочь? — спросил Геркулес.
— Мне будет их жалко, — девочка опустила голову, — но доктор Фонтейн должен знать, где растет корень.
— Но колдовство потеряет силу, — напомнил Геркулес.
— Ты можешь получить за это золотые часы, — негромко произнесла Скарлетт, — такие же, как у моего отца.
Геркулес рассмеялся. Он представил себя в заплатанных полотняных штанах, из драного кармана которых тянется золотая цепочка.
— Да я и не разбираюсь в часах. Я все равно не смогу понять по ним который час. Я определяю время по солнцу.
— Но ведь у тебя всегда обед приготовлен вовремя! — изумилась Скарлетт.
— Часы могут остановиться, — заметил Геркулес, — а солнце никогда.
— Но ведь на небе бывают тучи, и тогда солнца не видно.
— А я вижу его и сквозь тучи, ведь я колдун.
— Ты добрый колдун, — сказала девочка.
— Колдуны, Скарлетт, не бывают добрыми или злыми. К добрым людям они добрые, а к злым относятся по злобному. Вот поэтому я и не хочу говорить секрет корня.
— Но доктор Фонтейн не оставит тебя в покое, — шепотом сказала Скарлетт, — он все равно придумает способ, как выведать у тебя про этот корень.
— Я знаю еще много секретов, — сказал Геркулес, — но если я нарушу обещание, данное моему отцу, вся моя колдовская сила исчезнет. И я больше не смогу никому помочь. А ведь стольким людям нужно мое умение.
— Я не смогу их уговорить, — вздохнула Скарлетт.
В глазах Геркулеса вновь вспыхнул огонь злобы, но тут же погас. Его сменила искорка смеха.
— Я покажу доктору Фонтейну, где растет корень.
Скарлетт изумилась.
— Но ведь ты нарушишь обещание!
— Тише, — сказал Геркулес, прикладывая указательный палец к своим влажным, очень красным на фоне темного лица губам, — я покажу, где растет этот корень.
Больше, как ни допытывалась Скарлетт, Геркулес ей ничего не сказал. Она понимала, что тот задумал какую-то хитрость, но девочке все-таки стало легче.
Вся ответственность теперь перекладывалась с нее на Геркулеса.
Когда настал назначенный мистером О’Хара час, Геркулес поднялся в гостиную.
За столом сидели доктор Фонтейн и хозяин Тары.
— Я покажу вам корень, сэр, — бесстрастным голосом сказал Геркулес.
Мистер О’Хара и доктор Фонтейн переглянулись, на лице мужчин появились довольные улыбки. Джеральд словно бы говорил доктору, «я же с самого начала знал, что все сложится хорошо». А доктор Фонтейн беззвучно взглядом отвечал ему: «Но эти черномазые такие хитрые».
— Идем, — сказал Джеральд О’Хара, — поднимаясь из-за стола. — Это далеко?
— Не знаю, я буду искать, сэр, как только увижу корень, сразу же покажу его вам.
От дома все трое двинулись гуськом. Впереди шагал Геркулес. Он напряженно шарил взглядом по сторонам, словно бы и впрямь отыскивал цветы чудодейственного корня. За ним шел доктор Фонтейн, сжимая в руках саквояж, уже готовый принять таинственное растение, а за доктором Фонтейном шествовал Джеральд О’Хара.
В конце аллеи их догнала Скарлетт, и Джеральд посчитал себя не вправе отправить дочь домой, ведь это ей удалось уговорить Геркулеса показать корень.
Стоял знойный день, по небу проплывали редкие облака, такие маленькие, что их мимолетная тень не давала возможности перевести дыхание после знойного солнца. Все вокруг было накалено, а само солнце было похоже на сверкающий медный поднос.
Во всяком случае таким оно казалось Геркулесу, большую часть своей жизни проведшему на кухне.
Этот сверкающий медный поднос висел над головой, над полями колыхался горячий воздух, земля, пересохшая без дождей, растрескивалась под ногами, а горячий ветер поднимал песок, пыль и дул в лицо.
Это был ужасный день. В такое время лучше всего лежать на террасе и пить принесенный из погреба напиток, прохладный и хорошо утоляющий жажду. А в спешке ни Джеральд, ни доктор Фонтейн, ни даже предусмотрительный Геркулес не прихватили с собой ни глотка воды.
Время от времени кто-нибудь из мужчин вспоминал, что в тот день, когда со Скарлетт случилась беда, потребовалось всего несколько минут, чтобы найти корень. И тогда попеременно то Джеральд О’Хара, то доктор Фонтейн спрашивали:
— Далеко еще?
А повар, едва сдерживая злость, отвечал через плечо.
— Я ищу корень, сэр.
И действительно, он часто наклонялся то в одну, то в другую сторону, раздвигал рукой траву и злил своих спутников небрежностью, с которой он это делал. Он водил их среди кустов, по невидным тропинкам добрых два часа под нестерпимо палящим солнцем.
Первой изнемогла Скарлетт. Пот ручьями струился по ее телу, у девочки разболелась голова. Но она боялась сказать об этом отцу, ведь тот начнет злиться на нее, что она увязалась за ними.
Джеральд и доктор Фонтейн испытывали страшную жажду. Но все молчали, каждый по своей причине.
Джеральд О’Хара потому что был зол, доктор Фонтейн — потому что еще раз убедился, что таинственного растения не существует в природе и молчал лишь из приличия, поскольку сам настоял на этой бессмысленной экспедиции. Ему не хотелось признаваться перед хозяином Тары в том, что он поверил в небылицы, которые рассказывают негры о колдунах. А Скарлетт боялась разозлить отца. У Геркулеса же тоже были свои причины, чтобы молчать и вести процессию все дальше под нестерпимо палящим солнцем.
Наконец, когда они отошли от дома на пару миль, Геркулес решил, что для доктора Фонтейна уже достаточно мучений, а, может быть его гнев прошел, потому что страдала и ни в чем не повинная Скарлетт и его, в целом, хороший и справедливый хозяин.
Мельком взглянув на траву, Геркулес сорвал пучок голубых цветов, которые попадались им на всем пути. Это был один из многочисленных сорняков, которые работники вырывали на хлопковых плантациях на каждом шагу.
Геркулес протянул эти цветы с маленькими корешками доктору Фонтейну и, не глядя на него, повернулся и пошел по направлению к дому, предоставив всем остальным следовать за ним, если они этого захотят.
Когда все вернулись домой, доктор Фонтейн пожал руку Джеральду О’Хара.
— Я благодарен вам за содействие, надеюсь, что это будет иметь хоть какой-то смысл.
Джеральд О’Хара неопределенно пожал плечами.
— Я помог вам чем мог. Но мне кажется, что это не то растение. Боюсь, как бы Геркулес не обманул нас.
— Не важно, даже отрицательный результат имеет смысл, — сказал доктор Фонтейн и отправился на кухню поблагодарить Геркулеса.
Он был очень вежлив, хотя во взгляде сквозила насмешливость. Но Геркулеса там не было.
Небрежно бросив цветы на сиденье своей двуколки, доктор Фонтейн отбыл обратно к себе домой.
А Геркулес вернулся на кухню готовить еду. Он был все еще в мрачном настроении и разговаривал с миссис О’Хара тоном непокорного слуги.
И прошло довольно много времени, прежде чем вернулось их взаиморасположение друг к другу.
Конечно же в корнях голубых цветов не оказалось никаких чудодейственных свойств, как старательно не исследовал их доктор Фонтейн.
Но на это у Геркулеса было убедительное объяснение: колдовство, рассказанное другим людям, теряет силу.
Мистер О’Хара, конечно же считал, что Геркулес обманул и его, и доктора, но признаваться ему не хотелось. Время от времени он и миссис О’Хара тайком расспрашивали своих рабов по одному о корне. Те отвечали недоверчивыми взглядами, некоторые говорили, что не знают, другие отвечали, что никогда не слышали о таком корне.
Рабы говорили так, словно бы вся округа не знала о несчастье, случившемся со Скарлетт и о ее чудодейственном выздоровлении. И только один из рабов, большой Сэм, привыкший относиться к своим хозяевам с доверием и знавший, что тоже безгранично доверяют ему, ответил:
— Спросите у Геркулеса, ведь он врачеватель. Он сын знаменитого колдуна, нет такой болезни, которую он не мог бы вылечить.
И потом большой Сэм добавил:
— Конечно, он не такой хороший доктор, как белые, но нас он лечит хорошо.
Через некоторое время, когда чувство обиды у супругов О’Хара и у Геркулеса прошло, хозяин в добром расположении подшучивал:
— Геркулес, когда же ты покажешь мне настоящий змеиный корень?
А тот смеялся в ответ, качал головой и смущенно отвечал:
— Но ведь я показал его вам, сэр. Разве вы забыли?
Мистер О’Хара тоже смеялся в ответ, смеялась и Эллин, вспоминая о том, как она настойчиво пыталась добиться у Геркулеса признания, где же растет чудодейственный корень.
Скарлетт тоже не была в обиде за Геркулеса за то, что ей пришлось под палящим солнцем рыскать по кустам и плантациям. Хотя тот, конечно, и не был в этом виноват, она сама увязалась за ними.
Как-то зайдя на кухню, Скарлетт завидев лукавую улыбку Геркулеса, принялась его шутливо укорять:
— А ты, Геркулес, старый плут. Помнишь, как ты обманул нас, заставил ходить столько миль по кустарникам, по полям — и все зря. Мы зашли так далеко, что отцу пришлось нести меня на руках.
Геркулес засмеялся, делая вид, что это очень смешно, когда девочка падает от усталости, изнуренная жарой и его господин, ее отец, вынужден нести свою дочь на руках.
Потом повар выпрямился, вытер свои уставшие глаза рукавом и с грустью посмотрел на Скарлетт:
— Запомни, милая колдовство никогда не продается, ни за какие блага. Ведь человек, продавший его, уже сам не колдун.
Эти слова Геркулеса запомнились Скарлетт на всю жизнь. Она сама не знала, почему они врезались в ее память. Но всегда, когда ей хотелось открыть какой-нибудь свой секрет, все равно кому — отцу, матери, Мамушке или же подруге, она вспоминала старого Геркулеса, его слова «Колдовство не продается».
Эта была спасительная фраза на все случаи жизни, которую Скарлетт любила повторять. Ведь в самом деле, колдовство перестает быть таковым, когда о нем знают все.
А доктор Фонтейн, как ни охотился за секретами неграмотных чернокожих врачевателей, так и не сумел открыть ни одного из них. Да в этом не было большой надобности — всегда, когда случалась беда, неважно с кем, с белым или с черным, на помощь приходил местный колдун, знавший силу всех местных растений.
И тогда снова по всей округе, по всему графству только и было разговоров, что какой-то негр, пожевав стебель, лист или корень поплевал на больное место и несчастный страдалец уже назавтра мог самостоятельно ходить.
К счастью, Скарлетт больше не приходилось прибегать к услугам старого повара.
Она росла здоровой девочкой, а легкие ссадины или ушибы не требовали вмешательства колдуна.
Но каждый раз, лишь только Скарлетт видела Геркулеса, она тут же вспоминала палящее солнце, горячий ветер, пыль, песок и помнила о том, как она сама с надеждой вглядывалась в траву, пытаясь сама первой найти колдовской корень.
Даже доктор Фонтейн, и тот со временем перестал злиться на Геркулеса и с улыбкой вспоминал, как пытался узнать секрет колдовства.
А Мамушка теперь боялась отпускать от себя Скарлетт даже на шаг. И когда та обижалась, всегда напоминала своей воспитаннице о змеином яде, словно бы Скарлетт и в самом деле, на каждом шагу, поджидали опасности.
Изредка по ночам Скарлетт снилась низко нависшая над землей ветка и раскачивающаяся на ней серая змея с пестрой головкой. Ей снился раздвоенный язычок, почти касающийся ее лица. И вновь во сне девочка переживала страшную боль, вновь мир расплывался в ее глазах, и она с криком в отчаянии бежала к кухне, словно бы понимала, что только старый Геркулес может спасти ей зрение.
Такие сны приходили нечасто, но всегда это был один и тот же сон. И всегда Скарлетт просыпалась после него больной.

0

14

Часть IV
Ретт Батлер
Глава 1
За время своих странствий по дикому западу, Ретт Батлер много раз держал в руках большие деньги, но они так же легко уходили от него, как и приходили, просачиваясь, словно вода, сквозь пальцы.
И Ретт Батлер не жалел этих денег, потому что верил, что его счастливая звезда еще не закатилась, а ее яркие лучи еще согревают ему душу.
Он перепробовал много занятий, если можно считать занятием карточные игры, поиски сокровищ, схватки с бандитами по одну и другую сторону мексиканской границы.
И само собой получилось так, что он остановил свой выбор на довольно редком занятии: он ловил преступников, за голову которых власти обещали награду. Награды всегда были довольно внушительными, но и риск, подстерегавший ловца, был тоже велик.
Ведь этим отъявленным негодяям уже нечего было терять, и они цеплялись за свою жизнь как могли. Они шли на всяческие ухищрения, на самые кровавые преступления и подлости.
Это была изнурительная работа — идти по следу из одного городка в другой, следить, а потом вступать в схватку. И хорошо, если бандит оказывался один, но чаще всего его окружала свора приспешников, но и тогда Ретт Батлер выходил победителем.
И уже в здешних местах Ретта Батлера знали многие шерифы и мировые судьи, ведь он справлялся с теми бандитами и разбойниками, против которых была бессильна власть.
Но не один Ретт Батлер занимался подобным промыслом.
На диком Западе находились еще немногие смельчаки, готовые рисковать головой за пару тысяч долларов. Казалось, это будет вечным занятием, ведь плакаты с портретами преступников пестрели на заборах и всех зданиях здешних городков.
Милях в сорока от мексиканской границы, в каменистой пустыне располагался небольшой городок, а в здешних краях чем меньше был городок, тем звучнее и длиннее название он носил.
На фронтоне почтовой станции, расположенной на въезде, красовалась длинная надпись, на которую еле хватило места — Блэк-Хилз-Сити. Тут не существовало даже зала для ожидания дилижансов, хоть и проходили они здесь раза три в день. Места для пассажиров были расположены под дырявым навесом, а кассир сидел в небольшой дощатой будочке и скучающим взглядом смотрел на безжизненный пейзаж, простиравшийся за городом.
Это был молодой клерк, на удивление крепко сложенный. Ему бы скакать на коне, стрелять из револьвера, но этот молодой человек предпочел более спокойную жизнь, хотя и на этом месте могли случиться всякие неожиданности.
Здешние места кишели бандитами и довольно часто кое-кого из них приводила к искушению небогатая касса почтовой станции. Но продавец билетов отлично знал, что если вести себя правильно, не упираться и сразу отдать выручку, то в общем-то, ничего плохого с тобой не случится. Ведь и грабителям бывает жалко патронов и они избегают лишнего шума.
Горячий ветер, налетавший на дощатую будку продавца билетов, трепал, но никак не мог оторвать от выгоревшей стены большой плакат с карикатурно изображенным портретом очередного преступника, с которым не мог справиться местный шериф и его помощники. И единственной запоминающейся деталью портрета были немного подкрученные черные усы, которых, скорее всего, в настоящее время на лице преступника уже не было.
Награда за его голову, живого или мертвого, была объявлена в тысячу долларов.
Продавец билетов услышал цокот копыт и выглянул из своего окошка. Прямо к его почтовой станции неторопливо шел высокий крепко сложенный мужчина, одетый в черный отутюженный сюртук, высокие начищенные кожаные сапоги, атласную жилетку, черную широкополую шляпу. На груди у него был ярко-красный галстук. Как ни всматривался продавец билетов, но лица незнакомца он рассмотреть пока еще не мог.
«Интересно, кого это занесло в наши края? Чтобы кто-нибудь из местных вот так богато вызывающе одевался, я даже и не припомню. Скорее всего, это все же гость».
В каждом движении незнакомца чувствовалась уверенность в своих силах. Он вел под уздцы вороного жеребца.
Мужчина шагал неторопливо, крепко ставя ноги в подкованных сапогах на землю, и продавец билетов слышал цокот подкованных копыт лошади и металлический звон сверкающих шпор на сапогах незнакомца. Мужчина остановился шагах в пяти от окошка кассы.
И теперь продавец билетов смог рассмотреть лицо незнакомца. Парень даже вздрогнул, встретившись взглядом с глазами мужчины.
Мужчина хоть и смотрел на мир, казалось, равнодушным взглядом, но от его цепкого настороженного взора не ускользало ничто. Продавец билетов даже поежился, столкнувшись с крепким, как будто стальным взглядом незнакомца.
Тот скривил тонкие губы под аккуратно подстриженной щеточкой коротких усов и пальцем немного приподнял шляпу. По выражению его лица было трудно догадаться, о чем незнакомец думает. Единственное, о чем смог догадаться продавец билетов — незнакомец явно был когда-то военным. Ведь даже теперь, когда на нем было гражданское платье, чувствовалась выправка кадрового служаки.
Незнакомец скользнул взглядом по лицу продавца билетов, тут же принялся рассматривать плакат, висевший рядом с окошком. И по выражению лица продавец билетов догадался, что мужчина в черном сюртуке явно заинтересовался плакатом.
— О, кто только не пытался поймать Хуана Мочадо, никому это не удалось.
— Что, он такой неуловимый и ловкий?
Парень пожал плечами.
— Да, шериф со своими парнями уже целый год пытаются его настигнуть, но все это кончается только тем, что Мочадо успевает кого-нибудь подстрелить и скрыться.
— И ты тоже уверен, что его невозможно поймать?
— Наверное, можно, но я не видел и не встречал человека, который отважился бы на подобный шаг, хоть тысяча долларов — довольно приличные деньги.
— Но я вижу, там написано не тысяча, а сто тысяч, — и незнакомец указал на два больших нуля, пририсованных карандашом.
На этот раз продавец билетов оживился. Его небритое лицо расплылось в улыбке.
— Это Хуан Мочадо дорисовал два нуля сам. Он как-то остановился напротив моего окошка, посмотрел на свой портрет и захохотал: «Что-то очень мало за меня платят» и взвел курок револьвера. Я, сэр, испугался, думал, он выстрелит мне в голову и заберет всю выручку. Но он протянул левую руку и попросил карандаш. Вот этим карандашом, — и продавец билетов показал огрызок карандаша, — он и дорисовал два нуля, а потом расхохотался, пришпорил лошадь и ускакал. А я остался сидеть, довольный тем, что головорез не тронул меня.
— Да, смелости, приятель, тебе не занимать, — скривив губы, сказал незнакомец.
— Я думаю и вы, сэр, изрядно бы струхнули, встретившись с этим бандитом один на один.
И тут взгляд незнакомца вновь стал холодным, а брови сдвинулись над переносицей, и продавец билетов поежился. Было во взгляде незнакомца что-то угрожающее, и продавец билетов почувствовал, как его рубашка прилипает к спине.
— Жаль, но никто, наверное, не сможет поймать этого убийцу.
Незнакомец поставил свой большой коричневый саквояж на подоконник кассы — и саквояж закрыл окошко. А продавец билетов даже не осмелился его сдвинуть. Он только напряженно прислушивался.
— Я возьму этот плакат на память, — сказал незнакомец и аккуратно сняв лист бумаги со стены, свернул его в трубку, щелкнул замками саквояжа и опустил плакат на дно. — Так ты говоришь, что никто не сможет его поймать?
— По крайней мере, сэр, никто еще не смог этого сделать, — немного исправился продавец билетов, проявляя к незнакомцу уже куда больше уважения, чем в начале разговора.
— Посмотрим-посмотрим, — процедил сквозь зубы мужчина и вновь надвинул шляпу на глаза.
Незнакомец, даже не попрощавшись, подошел к своему коню, привязал саквояж возле седла и вставил ногу в стремя.
Продавец билетов изумился. Ведь этот человек в черном прошел по пустыне пешком, а его сапоги сверкали, как будто их только что надраил чистильщик обуви. Да и лицо мужчины было идеально выбритым и только глаза сверкали как два куска голубого льда.
— Салун находится в конце улицы, — крикнул вслед отъезжающему незнакомцу продавец билетов и вновь, подперев голову, стал смотреть на пустынную дорогу, ожидая, когда на ней появится дилижанс.
Стоял жаркий полдень, и городок как будто вымер. Все предпочитали прятаться от зноя в своих домах.
Мужчина в черном остановил своего жеребца напротив дверей салуна. Оттуда доносились звуки немного дребезжащего расстроенного фортепиано.
Мужчина поморщился, чувствуя, что музыкант фальшивит. Он быстро, одним движением, привязал лошадь к коновязи, прихватил саквояж и, толкнув рукой дверь, вошел в прохладное прокуренное помещение.
За пианино со снятой верхней декой сидел старый хромой музыкант. Он тут же повернулся к вошедшему, но не прервал музыки, только пальцы его пробежали по клавишам чуть быстрее, словно бы этим он приветствовал гостя.
Хозяин салуна стоял за сверкающей полированной стойкой бара, протирая стаканы. В зубах он сжимал наполовину скуренную толстую сигару. Он даже не удосуживался сбивать пепел, и тот висел на кончике сигары, как мохнатая личинка гусеницы свисает с кончика сучка.
Хозяин салуна выпускал дым, сжимая кончик сигары желтыми прокуренными зубами.
Он тут же отставил в сторону стакан и сложил тряпку. По виду незнакомца в черном хозяин салуна тут же сообразил, что ему можно предложить, и на стойке бара тут же появилась бутылка дорогого виски и стакан.
Но незнакомец не оправдал ожиданий хозяина салуна. Он молча отодвинул бутылку и стакан в сторону, поставил на стойку свой немного запыленный саквояж и, щелкнув замками, извлек из него скрученный в трубку плакат.
Хозяин выжидающе смотрел на незнакомца в черном, а тот, не отрывая взгляда от его лица, развернул плакат и указал на портрет Хуана Мочадо.
— Где он? — процедил сквозь зубы мужчина в черном.
Хозяин салуна пожал плечами и потянулся рукой к тряпке и стакану, поняв, что гость ничего не собирается заказывать.
Но по лицу хозяина салуна можно было догадаться, что он знает многое, во всяком случае, ему известно, где можно отыскать Хуана Мочадо.
Вновь заскрипела тряпка, протирая сухое стекло. Глаза хозяина салуна напоминали две маленькие щелочки на жирном поблескивающем от пота лице.
В чем-в чем, а в искренности и правдивости заподозрить хозяина салуна было невозможно. Да тот и не собирался ни на кого производить благоприятное впечатление. Его вполне устраивало прозвище, данное ему жителями городка — Хитрый Джо, хотя и звали его Билл.
Хозяин салуна скользил взглядом по портрету, явно давая понять, что ничего говорить он не собирается.
Хитрый Джо даже не успел заметить, как взметнулась рука незнакомца, и его пальцы схватили за воротник рубашки так крепко, что хозяин салуна стал задыхаться. На его покрасневшем лице проступили жилы.
Мужчина в черном притянул к себе хозяина салуна так, что ноги его оторвались от пола, а в большой живот больно врезалась крышка стойки.
— Где он? — ледяным голосом спросил незнакомец, и его взгляд стал еще более холодным и жестким, не предвещая для хозяина салуна ничего хорошего, если он и дальше будет молчать.
И Хитрый Джо понял, что лучше будет сразу сказать, потому что, черт его знает, что это за человек и что у него на уме.
Незнакомец словно бы прочитав мысли хозяина салуна в его узких заплывших жиром глазах, разжал пальцы. Хитрый Джо оправил рубашку и вынул сигару изо рта.
— Где он? — повторил незнакомец в черном и его рука легла на рукоять револьвера.
Хитрый Джо вначале зажмурил глаза, а потом широко раскрыл и закатил их к потолку, показывая направление, в котором надо искать Мочадо. А потом громко, чтобы слышал хромой пианист, сказал:
— Я понятия не имею, где его искать, сэр.
На губах незнакомца появилась холодная, не предвещающая ничего хорошего улыбка, а его седоватые усы надменно шевельнулись.
Заулыбался и Хитрый Джо, явно довольный своей находчивостью.
Незнакомец убрал одну руку с портрета, и тот сам свернулся в трубку. Немного подумав, мужчина расправил портрет прямо на стойке, а потом, оставив свой саквояж на попечение Хитрого Джо, неспеша принялся подниматься по лестнице на второй этаж, куда указал своим взглядом хозяин салуна, туда, где располагались номера постояльцев. Поднявшись на второй этаж, мужчина в черном застыл в конце коридора, прислушиваясь к звукам, доносящимся из комнат.
Наконец, он услышал зычный голос мужчины, говорившего с испанским акцентом и подобострастный женский смех. Так могла смеяться только проститутка, которую купили для развлечения.
Мужчина в черном подошел к двери, из-за которой слышались голоса и смех, еще раз разгладил портрет, приложив его к стене, и подсунул его изображением вверх под дверь.
Едва портрет скрылся в комнате, незнакомец сделал шаг в сторону, укрывшись за стеной. Голос и смех тут же стихли. После недолгого молчания женщина вскрикнула:
— Хуан, смотри, это же ты.
Незнакомец в черном удовлетворенно улыбнулся, три раза ударил костяшками в дверь, и тут же отдернул руку.
Словно продолжение ударов прозвучало четыре выстрела. От дверей откалывались щепки, пули ударяли в противоположную стену коридора.
Хозяин салуна, заслышав выстрелы, зажал ладонями уши и спрятался под стойку, а хромой пианист, захлопнув крышку инструмента, заспешил к стойке, чтобы спрятаться под ее прикрытием.
Наконец, когда пальба стихла, незнакомец в черном прислушался, все еще не выходя из своего укрытия. До него донесся слабый звук открываемого окна, зазвенело разбитое стекло. Он потрогал дверную ручку, но дверь оказалась заперта на задвижку с той стороны.
Нисколько не задумываясь, мужчина в черном резко ударил в дверь ногой. Та тут же распахнулась, и он вошел в комнату. Возле кровати в большом медном тазу сидела голая женщина с мочалкой в руках. Она испуганно взвизгнула, но тут же осеклась, встретившись взглядом с незнакомцем, и через плечо указательным пальцем показала на окно с выбитым стеклом.
Незнакомец сжал в кулаке развевающуюся занавеску и осторожно выглянул за окно. Он увидел, как по галерее балкона убегает мужчина, сжимая в руке револьвер. Из одежды на мужчине были только брюки и сапоги, рубашка и куртка валялись на полу рядом с кроватью.
Добежав до конца балкона галереи, мужчина принялся спускаться по деревянной колонне на крышу навеса. Теперь мужчина в черном мог разглядеть его лицо. Конечно же, усов на нем не было, но узнать Хуана Мочадо оказалось нетрудно: те же курчавые черные волосы, те же оттопыренные большие уши.
Удовлетворенно вздохнув, незнакомец в черном направился к двери. На пороге он обернулся и по-военному приложив ладонь к шляпе, зычно сказал:
— Прошу прощения, мэм, за вторжение.
Женщина вновь взвизгнула, но на этот раз игриво и заискивающе перед красавцем-мужчиной.
Незнакомец захлопнул за собой простреленную дверь и заспешил вниз. Он абсолютно точно знал, куда идти, ведь еще из окна номера он заприметил коня бандита, привязанного под навесом на противоположной стороне улицы.
Но как ни спешил незнакомец, он считал, что бежать — это будет ниже его достоинства. Его движения были быстрыми, но неспешными, в них не было ни малейшей суеты, ни тени испуга, все было выверено до дюйма, до секунды.
Когда мужчина в черном проходил мимо стойки бара, он постучал кулаком по крышке, и Хитрый Джо тут же, как чертик из табакерки, выскочил из-за стойки с заискивающей улыбкой на пухлых губах.
А незнакомец, даже не обратив внимания на хозяина салуна, вышел на крыльцо.
В это время Хуан Мочадо уже вскочил на своего коня и мчался по пустынной площади с диким гиканьем, спеша укрыться в одной из боковых улиц.
Незнакомец в черном, подойдя к своему коню, выдернул из чехла карабин, передернул затвор, вскинул приклад к плечу, быстро прицелился и в тот самый момент, когда Хуан Мочадо уже натягивал поводья, чтобы свернуть в узкую улочку, выстрелил. Незнакомец целился в заднюю ногу лошади и не промахнулся. Животное завалилось на бок, а всадник, кувыркнувшись через голову, покатился по пыльной земле.
Мужчина в черном самодовольно улыбнулся и вернул карабин на место.
Хитрый Джо и пианист, прильнув к стеклу, следили за происходящим.
— Сейчас он его убьет, — непонятно о ком сказал хромой музыкант, но ведь и без его замечания Хитрый Джо понимал, что кто-нибудь из этих двоих обязательно укокошит другого.
Хуан Мочадо вскочил на ноги и бросился к лежащему коню. Он потянул за поводья, но животное даже не попыталось встать. Такого Хуан не мог простить.
Он зло посмотрел на стоящего от него на удалении ста шагов незнакомца. На лице преступника появилась зловещая улыбка.
Он выхватил из кобуры свой револьвер и выстрелил. Но пуля не попала в цель, она только подняла фонтанчик желтой пыли перед незнакомцем, ведь с такого большого расстояния невозможно было выстрелить из обычного револьвера точно в цель.
Тогда незнакомец в черном, улыбнувшись, сделал несколько шагов навстречу преступнику.
Тот выстрелил еще. Пуля вновь не достигла своей цели.
Тогда он сделал еще два шага вперед, встав точно на то место, куда попала пуля.
А Хуан Мочадо шел вперед, стреляя через каждые три шага. Он терял самообладание, удивленный невозмутимостью своего преследователя.
А мужчина в черном спокойно вытащил из кобуры свой длинноствольный револьвер и не обращая внимания на выстрелы Хуана Мочадо, приладил к нему небольшой приклад из вишневого дерева. Он даже не вздрагивал, когда слышал выстрелы и истеричный крик Хуана Мочадо:
— Я убью тебя! Я убью тебя за это!
Приклад револьвера уперся в плечо, незнакомец прищурил один глаз, а второй, казалось, сверкнул удвоенным блеском — и нажал на курок.
Хуан Мочадо упал на спину. В его лбу, точно по середине зияла небольшая аккуратная дырка с окровавленными краями. Широко открытые остановившиеся глаза бандита отражали небо, в котором плыли белые облака.
Хозяин салуна, который с нескрываемым интересом следил за событиями, разворачивающимися на пыльной площади, причмокнул полными губами и трясущимися пальцами принялся зажигать спичку, чтобы раскурить уже погасшую сигару.
— Я как всегда поступил очень осмотрительно, — сам себя похвалил Хитрый Джо и самодовольно хмыкнул.
А пианист вновь уселся на колченогий табурет и его узловатые пальцы ударили по костяшкам клавиш. Помещение салуна вновь заполнили дребезжащие звуки музыки.
Незнакомец подошел к своей лошади и нежно погладил ее по шее. Вороной жеребец в ответ на ласку хозяина застучал точеным копытом о твердую землю.
Звуки музыки вырывались из раскрытой двери салуна прямо на площадь, залитую ослепительным светом.
Незнакомец в черном неторопливо подошел к распластанному в пыли, уже мертвому Хуану Мочадо и внимательно посмотрел на его лицо.
— Даже то, что ты сбрил свои черные усы, тебе, амиго, не помогло. А ведь ты, наверное, так гордился ими, — и подушечкой указательного пальца пригладил щеточку своих усов.
За вознаграждением далеко идти не пришлось. Дом шерифа находился на этой же площади. Труп убитого Хуана Мочадо не спешили убирать с площади, и все горожане удовлетворенно ходили вокруг распластанного тела бандита, радостно потирая руки и удивлялись, как пуля попала точно в лоб с такого большого расстояния.
А незнакомец в это время уже стоял рядом со столом шерифа, пересчитывая стодолларовые банкноты. Его крепкие зубы сжимали янтарный наборный мундштук короткой трубки, ароматный запах дорогого табака наполнял комнату шерифа.
— У вас, полковник Брандергас, хорошая трубка.
— Да, — ответил мужчина в черном, — я ей очень дорожу.
Шериф Блэк-Хилз-Сити уже был наслышан о Чарльзе Брандергасе, ранее служившем в кавалерии, который оставил службу и занялся сложным и рискованным промыслом, став охотником за бандитами.
Полковник Брандергас поднял руку с трубкой и взглянул сквозь янтарь на запыленное, давно не мытое окно. Трубку украшало несколько серебряных колец, что говорило о том, что хозяин очень дорожит этой вещью. Ведь проще было купить новую янтарную трубку, нежели ремонтировать старую.
Шериф, перехватив взгляд полковника Брандергаса, подошел к стене, на которой красовалось два портрета преступников, снял один из них и разорвал на части.
— Слава богу, больше мне не придется гоняться за этим мерзавцем.
— Да, думаю, с Мочадо покончено навсегда, — коротко бросил полковник, затягиваясь ароматным дымом.
Но на стене оставался еще один портрет.
— А что вы знаете о Копало? — не оборачиваясь, спросил полковник Брандергас у шерифа.
— Неделю назад его видели в соседнем городке.
Полковник Брандергас внимательно рассматривал изображение бандита.
— Я, с вашего позволения, шериф, возьму это себе на память, — и полковник, не дождавшись ответа, снял со стены портрет Копало, под которым стояла сумма: «Две тысячи долларов за живого или мертвого».
— Это серьезный соперник, полковник, — предупредил шериф.
— Если за его голову власти обещают две тысячи долларов, думаю, да.
— Тем более, он действует всегда не один.
— Мне все равно, — бросил Брандергас.
Когда полковник Брандергас уже собирался покинуть дом шерифа, тот остановил его.
— Полковник, я не знаю, интересно вам или нет… — Брандергас застыл в двери, сжимая мундштук своей янтарной трубки, — пару дней назад Копало интересовался еще один человек, — и шериф посмотрел на то место на стене, где еще минуту назад висел портрет неустрашимого и неуловимого убийцы.
— Кто он? — глядя прямо в глаза шерифу, спросил полковник.
— Я его никогда не видел, он, наверное, недавно появился в наших краях. Зовут его Батлер.
— Говоришь, Батлер? Что-то я никогда не слышал этого имени.
— Я тоже никогда не слышал, — и шериф, обмакнув перо в чернила, стал записывать в толстую потрепанную книгу сумму, которую выдал полковнику Брандергасу за голову Хуана Мочадо.
Когда полковник Брандергас вернулся в салун, хромой музыкант своими узловатыми негнущимися пальцами барабанил по клавишам. Инструмент дребезжал и все помещение заполняли оглушительные звуки веселой музыки.
Хитрый Джо, едва завидя в двери полковника Брандергаса, заискивающе улыбнулся ему и засуетился. Ведь перед подобным клиентом стоило посуетиться, потому что Хитрый Джо понимал, что этот шутить не будет, к тому же он уже знал имя своего гостя.
В городке все только и говорили о бесстрашном полковнике Брандергасе и о его метком выстреле, остановившем Хуана Мочадо навсегда.
— Полковник, прошу вас сюда, — Хитрый Джо показал на самый лучший столик в углу салуна, подбежал к нему и принялся вытирать стулья и крышку стола.
Потом он щелкнул пальцами, и мальчишка тут же заспешил к столу, неся поднос с бутылкой самого лучшего виски, которое только было в этом салуне.
— Сейчас можно выпить, — проронил полковник Брандергас, снимая шляпу и аккуратно кладя ее на соседний стул.
Хозяин салуна сам откупорил бутылку и наполнил стаканчик.
Полковник кивком головы указал Хитрому Джо, чтобы тот сел напротив него.
И хозяин салуна послушно исполнил просьбу своего гостя.
— Я хочу угостить тебя, если ты, конечно, не против.
— Нет-нет, что вы, полковник, что вы! Это я вас угощаю. Ведь вы избавили наш городок от этого мерзавца.
— По-моему, мерзавцев у вас хватает, — постукивая трубкой о крышку стола, произнес полковник Брандергас.
Седой пепел кучкой высыпался на пол. Полковник сдул несколько пылинок со стола и посмотрел на наполненный стаканчик.
Хитрый Джо перехватил его взор и вновь щелкнул пальцами. Мальчишка тут же принес второй стаканчик и сам полковник Брандергас наполнил его виски. Хозяин, продолжая подобострастно улыбаться, поднял свой стакан, но полковник не стал с ним чокаться. Он сделал несколько маленьких глотков и поставил виски на стол.
А хозяин залпом осушил свой стакан, вытер рукавом несвежей рубашки толстые губы, и его взгляд тут же подернула маслянистая поволока. Казалось, он полностью доволен жизнью.
— Ты мне помог, Билл, и я тебе благодарен.
— Что вы, что вы, полковник, ведь это долг каждого гражданина. Как же я мог вам не помочь?
— Ведь ты же, Билл, знал, кто у тебя наверху, но не сказал шерифу.
— А что толку, полковник, говорить нашему шерифу? — переходя не шепот, быстро заговорил Хитрый Джон. — Ведь они бы ничего не сделали с Хуаном Мочадо, он вновь ускользнул бы от них, а ночью пришел бы и прикончил меня.
— Да, в твоих словах есть доля правды. Думаю, что Мочадо не стал бы с тобой церемониться. Но твои слова — это не слова честного гражданина.
— Что вы, что вы, полковник, я выполнил свой долг и счастлив.
— Да, наверное, теперь ты будешь чувствовать себя поспокойнее.
— Конечно, мы все будем себя чувствовать поспокойнее.
Полковник Брандергас щелкнул замочками своего саквояжа и вытащил свернутый в трубку портрет Копало.
— А этого, Билл, ты не знаешь? — так же как и при первой встрече блеснули глаза полковника, буквально впившись в лицо Хитрого Джо.
— Знать-то я его знаю, но Копало уже месяц не было в наших краях.
— Билл, если вдруг он появится, найди меня и сообщи, я с ним попытаюсь разобраться.
— Тут у нас разное о нем говорят, — и хозяин салуна посмотрел в другой конец зала, где четверо мужчин резались в карты. — Но вы, полковник, не первый, кто о нем спрашивает.
Брандергас насторожился и по выражению его лица Хитрый Джо догадался, что тот ждет продолжения разговора.
— Пару дней назад им интересовался еще один человек.
— Кто он? — коротко спросил полковник.
Хитрый Джо пожал плечами.
— Единственное, что я вам могу сказать, это очень крепкий парень, он ходит в черном пончо с белыми узорами.
— В пончо?
— Да-да, сэр, в черном пончо.
— А как его имя, ты случайно не знаешь?
— Нет, полковник, но если бы я знал, неужели вы думаете, что я стал бы от вас его скрывать?
— Да, смысла в этом никакого. Он молод? — поинтересовался полковник Брандергас.
— Да, полковник, моложе вас.
«Наверное, мне придется с ним встретиться», — подумал полковник Брандергас, набивая свою янтарную трубку табаком из кожаного кисета, расшитого бисером.
— У вас такая хорошая трубка, — вдруг заискивающе улыбнувшись, сказал хозяин салуна.
— Я не люблю сигары, трубка лучше.
Хозяин салуна тут же вытащил изо рта сигару и повертев ее в пальцах, затолкал в нагрудный карман своей несвежей рубашки.
— Да нет, Джо, можешь курить, это я так.
— Нет-нет, сэр, я не хочу курить, мне достаточно нюхать аромат вашего табачка.
— Да, этот табак хорош, он из Джорджии.
— Вы говорите, из Джорджии? Но это же черт знает где!
— Да, далековато, но я курю только его.
— Наверное, вы, полковник, можете себе позволить это, — улыбнулся, обнажив желтые прокуренные зубы, Хитрый Джо.
— Джо, а что это у тебя такой плохой музыкант?
— У меня был хороший, но ему не повезло, его застал с одной из своих девиц Хуан Мочадо.
— И что? — поинтересовался Брандергас.
— Ясное дело, он уже месяц как на кладбище.
— Джо, мне кажется, лучше бы Мочадо застрелил этого, ведь невозможно слушать это бренчание.
Хитрый Джо суетливо замахал руками хромому музыканту, и тот испуганно убрал пальцы с клавиш. Струны еще некоторое мгновение звенели, но потом в салуне воцарилась тишина, только слышались голоса мужчин, резавшихся в карты.
— Давай еще понемногу выпьем, Билл, — и полковник Брандергас наполнил стаканчик хитрого Джо.
— За вашу удачу, полковник! — глядя прямо в рот своему гостю, патетично воскликнул Хитрый Джо.
— Лучше за мой длинноствольный револьвер, — и Брандергас погладил рукоятку своего длинноствольного револьвера.
Потом он неторопливо поднял свой стаканчик и осушил его до дна.

0

15

Глава 2
Если в первые месяцы, занимаясь поимкой преступников, Ретт Батлер считал свой промысел немного зазорным, то теперь он был абсолютно спокоен.
Ведь на диком западе почти никто не интересовался, откуда у человека деньги. А он не крал, не занимался разбоем, его заработок был честным и приносил пользу не только ему, Ретту Батлеру.
Сейчас молодой человек был озабочен поисками опасного убийцы Копало. На его совести было множество страшных преступлений, каждое из которых в отдельности должно было его привести на виселицу.
Но Копало был дерзок, жесток и решителен. К тому же, он никогда не действовал в одиночку.
Поэтому Ретт Батлер решил прибегнуть к посторонней помощи.
Идя по кровавому следу, тянущемуся за преступником, Ретт Батлер очутился в небольшом городишке с названием Голд-Сити.
В это время как раз начались проливные дожди и лучше было отсидеться до наступления ясной погоды в отеле, чем трястись верхом по раскисшей дороге.
В Голд-Сити Ретт Батлер сразу же присмотрел себе человека, который мог бы ему помочь. Это был местный нищий, весь день проводивший у входа в церковь и просивший подаяние, демонстрируя всем прихожанам свою незаживающую на ноге язву.
А по вечерам Хромой Джек — так обычно называли в Голд-Сити нищего — проводил время в салуне, спуская в карты весь свой небольшой заработок.
Хромой Джек знал всех в округе. Ему достаточно было один раз взглянуть на человека, чтобы запомнить его на всю жизнь.
Правда, он ничего и никогда не делал бесплатно. И немного поторговавшись с Реттом Батлером, они сошлись на сумме в десять долларов, которую Хромой Джек должен был получить, лишь только в городе объявится преступник Копало.
Хромой Джек действовал наверняка. Ведь он прекрасно знал, что Копало уже сидит в Голд-Сити третий день. Но он решил дважды продать одно и то же.
К сожалению, портрет на плакате был выполнен не очень искусной рукой и поэтому узнать в моложавом итальянце человека, за голову которого было обещано две тысячи долларов, было трудной задачей.
Ретт Батлер остановился в единственном салуне, не подозревая о том, что его соседом по номеру является сам Копало. Они даже один раз столкнулись в коридоре.
Наметанный глаз Ретта Батлера сразу же определил в итальянце преступника, но ему был нужен не каждый преступник, а только тот, за голову которого была назначена солидная плата. Поэтому Ретт Батлер решил за лучшее положиться на подсказку Хромого Джека.
Он уже целый час ожидал его за стойкой в салуне.
А зал между тем был переполнен посетителями. Проливной дождь всех загнал под крышу. От нечего делать, жители Голд-Сити, во всяком случае, его мужская половина, напивались до чертиков, играли в карты, заигрывали с женщинами.
Ретт Батлер не участвовал в общем веселье. Он попивал виски, стоя возле стойки, а хозяин салуна, глядя на него, удивлялся, как это можно растянуть на целый час стакан виски.
Наконец, появился и Хромой Джек. Он замер возле двери, ища взглядом Ретта Батлера.
Тот еле разглядел его сквозь густой табачный дым и, отставив в сторону недопитый стакан, двинулся к нищему.
Нищий успел уже подобрать где-то окурок сигары и пытался зажечь об отсыревшую стену спичку.
Ретт Батлер вытащил из кармана свою, чиркнул ею о кобуру револьвера и поднес к окурку яркий язычок пламени. Хромой Джек жадно затянулся и долго не выдыхал, словно желая, чтобы дым впитался в него без остатка.
Ретт Батлер терпеливо ждал. В его руке хрустела новенькая десятидолларовая купюра.
— Ну что, ты мне его покажешь? — наконец-то тихо проговорил Ретт Батлер, пытаясь придать своему лицу беззаботное выражение, как будто бы толковал с Хромым Джеком о каких-нибудь мелочах, не стоящих внимания посетителей салуна.
Звучала громкая музыка, доносившаяся из утробы расстроенного фортепиано, звучали пьяные выкрики и ругань, визжали женщины и лишь одни картежники сосредоточенно следили за тем, как сдающий кладет карты.
Но и рядом с ними высились бутылки с виски, пустые и наполненные стаканы, в тарелках громоздились окурки, а перед игроками стояли ровненькие стопки монет и лежали расправленные купюры.
Хромой Джек вновь жадно затянулся, так ничего и не ответив на вопрос Ретта Батлера.
— Ты знаешь, где он? — спросил одними губами охотник за преступниками.
Хромой Джек кивнул и хмыкнул.
— Угу.
— Ты покажешь мне его?
Нищий потер большой палец об указательный, словно бы держал в руках невидимую банкноту.
Ретт Батлер отдал ему деньги, и тогда Хромой Джек, повернувшись к нему боком и делая вид, что всецело поглощен созерцанием того, как толстая проститутка пытается примоститься на коленях худосочного субъекта, проговорил:
— Он за столом для игры в карты, сидит к тебе спиной. Копало никогда не садится лицом к залу, ведь он слишком многим известен.
— Надеюсь, ты не обманул меня? — спросил Ретт Батлер.
— Если я беру деньги, — немного обиженно отвечал Хромой Джек, — значит, говорю правду, — и он тут же покинул салун.
Ретт Батлер не спешил подходить к карточному столу. Он вернулся к стойке и оттуда, стоя со стаканом виски в руках, присматривался к Копало, к тому, как он играет. Ему было важно убедиться, что остальные игроки — не его сообщники.
Но по тому, как Копало беззастенчиво их обыгрывал, Ретт Батлер сообразил, что те, скорее всего, не были знакомы. Никто не отпускал за столом дружеских шуток, никто не называл Копало по имени. Все были сосредоточены и лишь время от времени нервно прикладывались к стаканам.
Ретт Батлер на взгляд прикинул, силен ли Копало. Конечно, тот был внушительных размеров, широк в плечах и даже из-под рубахи проступали его бугристые мышцы.
Ретт всматривался в коротко стриженый затылок итальянца, словно бы сверлил того взглядом.
И Копало почувствовал взгляд незнакомца, но когда обернулся, Ретт Батлер уже, казалось, смотрел в другую сторону. Но, конечно же, краем глаза он следил за итальянцем.
Теперь, когда Ретт Батлер знал наверняка, что это Копало, он даже нашел несколько похожим его на портрет: такой же наглый взгляд небольших глаз, такие же тонкие губы.
На поясе у Копало висела кобура с револьвером.
В Голд-Сити никто не решался выходить из дому без оружия. Ведь городок стоял на большой дороге и множество бандитов, контрабандистов и просто искателей приключений проходили через него, не всегда заботясь о том, какую память о себе оставят у горожан.
Копало пожал плечами и вновь вернулся к карточной игре. Он снова сорвал банк и самодовольно откинулся на спинку стула.
Игрокам пришлось залезть в свои бумажники, чтобы хоть что-то поставить на новый кон. Но прежде, чем успели раздать карты, к столику подошел Ретт Батлер. Он сжимал в руках сигару и сдающий замер, ожидая, что же он скажет.
Но тот, не проронив ни слова, крепко схватил сдающего за запястье. Сдающий попытался вырвать руку, но Ретт Батлер был куда сильнее.
Пальцы сдающего разжались, и колода осталась на столе.
Игроки в карты переглянулись, но никто не решился остановить незнакомца, так нагло прервавшего их игру.
Единственный за столом, кто оставался невозмутимым, был Копало. Он сидел, скрестив на груди руки, и нагло смотрел на Ретта Батлера.
— Сыграем? — спросил Ретт, обращаясь к Копало.
Тот кивнул.
И Ретт одной рукой принялся сдавать карты. Положив по пять перед собой и Копало, Ретт Батлер бросил колоду на середину стола.
Первым поднял свою сдачу Копало. Он раздвинул карты веером. Ему пришла тройка из королей, остальные две карты явно стоило сменить, ведь девятка треф и шестерка пик были ему ни к чему.
Но Копало не спешил, ведь еще и Ретт Батлер должен был посмотреть свои карты.
Тот словно нехотя раздвинул веер. На руках оказалась тройка тузов и тоже ненужная мелочь. Комбинация конечно же была не из лучших, и Ретту Батлеру тоже стоило сменить две карты.
Мужчины переглянулись.
— Две, — процедил сквозь зубы Копало, бросая рубашками вверх две карты и оставляя себе тройку королей.
— Тоже две, — ответил Ретт Батлер, сбрасывая карты.
Но после обмена карт комбинации не улучшились ни у Копало, ни у Ретта Батлера.
— Будем спорить или сразу откроем? — спросил Копало, пристально глядя в глаза незнакомому ему молодому мужчине.
Ретт Батлер открыл свой веер одновременно с Копало: тройка тузов накрыла тройку королей. Выиграл Ретт Батлер.
Это была странная игра, за которой пристально следили другие картежники, ведь играющие не договорились о том, что ставят на кон.
И все их действия казались бы бессмысленными, если бы не та уверенность, с которой держался Ретт Батлер и не та осторожность, с которой вел игру Копало.
— Хорошо, ты выиграл, — бесстрастным голосом произнес бандит, вновь откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.
— Да, выиграл, — ответил Ретт Батлер.
— Но мы не договаривались, на что играем, так что можешь идти, приятель.
— Ты сам знаешь, что поставлено на кон, Копало, — сказал Ретт Батлер.
Услышав свое настоящее имя, преступник сузил глаза.
— И что же? — спросил он.
— Мы играли на твою жизнь, — Ретт Батлер говорил абсолютно спокойно, как будто бы о самых незначительных вещах, словно такие разговоры ему приходилось вести десять раз на день.
Рука Копало медленно потянулась к рукоятке револьвера.
Ретт Батлер даже не шелохнулся, только следил глазами за движением преступника.
Тот, чувствуя, что успеет выстрелить первым, выхватил оружие и взвел курок.
Но Ретт Батлер оказался проворнее. Он схватил Копало за запястье и заломил ему руку за спину. Преступник с размаху ударился лицом о стол и застонал.
— Так-то лучше, — сказал Ретт Батлер, хотя понимал, что первый успех, достигнутый им из-за неожиданности нападения, недолговечен.
Вскоре Копало придет в себя и тогда ему придется не так-то легко.
А Хромой Джек уже успел отыскать двоих приятелей Копало.
Один из них сидел в кресле у парикмахера и блаженствовал, ведь впервые за целую неделю он брился. Обильная мыльная пена укрывала щеки злодея, и парикмахер уже заносил бритву, чтобы побрить клиента.
Второй преступник ждал своей очереди, потирая тыльной стороной руки колючую щеку.
За застекленной дверью парикмахерской возник вымокший до нитки Хромой Джек. Он постучал костяшками пальцев в стекло.
Сидевший в кресле преступник тут же обернулся к двери и остановил руку парикмахера с бритвой.
— Боб, — бросил он своему приятелю, — посмотри, чего хочет от нас Хромой Джек.
Тот открыл дверь и вышел на улицу. Нищий тут же принялся объяснять ему, что к чему. Конечно же, Хромой Джек не выдал себя, рассказав о том, что указал Ретту Батлеру на Копало. Его рассказ выглядел вполне правдоподобным.
— Ваш хозяин в опасности! — тараторил Хромой Джек. — Если вы, ребята, не поспешите ему на помощь, то может быть поздно.
Получив от бандитов еще десять долларов, Хромой Джек отправился за ними в салун, чтобы пропить их.
А Ретт Батлер и Копало в это время оказались в центре внимания. На них были обращены взоры всех посетителей салуна.
Перегнувшись через перила галереи, зрители подбадривали то одного, то другого из дерущихся.
Даже делались ставки. В основном, ставили на Копало, ведь Ретт Батлер явно проигрывал тому в мощности телосложения.
Копало и в самом деле быстро пришел в себя после того, как Ретт Батлер заломил ему руку за спину.
Он уже теснил своего противника к стойке, нанося один удар за другим. Правда, Ретту Батлеру пока удавалось отражать их. Но времени на то, чтобы нанести удар самому, не оставалось.
Пока Ретта Батлера спасало то, что Копало был один, еще не подоспели его люди.
Музыка смолкла и пианист, движимый любопытством, взобрался на крышку инструмента, чтобы получше рассмотреть дерущихся. Посетители расступились, очищая место для драки.
Но беспомощность Ретта Батлера была лишь ловкой игрой. Окрыленный своим успехом Копало потерял бдительность и тут же получил резкий удар в нос. У него даже потемнело в глазах от боли, а Ретт Батлер успел еще два раза ударить преступника в живот и в шею.
Взревев от ярости, Копало набросился на своего противника и тот вынужден был отступить, но успел занять более выгодную позицию, вскочив на лестницу.
Теперь Ретт Батлер находился выше, чем Копало, и тут же не преминул воспользоваться своим преимуществом. Он с размаху заехал ему сапогом прямо в лицо.
Копало попытался ухватиться руками за перила, чтобы устоять, но тут же ребром ладони Ретт Батлер рубанул его по шее.
Копало качнулся и свалился с лестницы.
— Сейчас гигант разозлится, — услышал Ретт Батлер ехидный смешок за своей спиной и резко обернувшись, увидел плюгавого мужчину, державшего под руку девицу, вдвое выше его самого.
— Я тоже зол, — бросил Ретт Батлер и спустился на две ступеньки ниже.
Копало, мотая головой, медленно поднимался с пола. Дождавшись, когда тот выпрямится, Ретт Батлер вновь ударил его в подбородок.
Раскинув руки, Копало упал на спину, но не успел Ретт Батлер нанести второй удар, как итальянец, откатившись в сторону, зацепил его ногу носком сапога и сбил с ног.
Мужчины, сцепившись, покатились по полу.
Посетители услужливо отодвигали столы, отбрасывали стулья, чтобы не мешать дерущимся.
Ведь уже было сделано несколько ставок и поэтому вмешиваться в драку было нельзя.
Наконец, изловчившись, Ретт Батлер схватил Копало за волосы и принялся колотить его головой о пол. Раздался глухой громкий звук, некоторые из зрителей зааплодировали.
Но итальянец рычал, изрыгая проклятия, и умудрился схватить Ретта Батлера за горло. Но не так-то просто Копало было одолеть своего противника.
Ретт Батлер ударил его ногой в пах и тут же вскочил на ноги. Щелкнул взводимый курок револьвера. Ретт стоял спиной к двери, держа на прицеле пытающегося подняться на четвереньки итальянца.
Копало отплевывался кровью и проклинал Ретта Батлера.
— Мне все равно, будешь ли ты, Копало, живым или мертвым — процедил сквозь зубы Ретт Батлер, — мне и так за тебя заплатят в любом виде.
— Дьявол! — выкрикнул Копало и попытался оторвать одну руку от пола, но тут же потеряв равновесие, рухнул.
— Так ты выберешь или нет, живой или мертвый?
— К черту! — вновь выкрикнул Копало, морщась от боли.
Дверь салуна бесшумно отворилась и на пороге возникли двое подручных итальянца. В их руках отливали вороненой сталью револьверы.
— Отвяжись от Копало, — негромко сказал один из них.
Ретт Батлер даже не обернулся и поэтому тому пришлось повторить свою просьбу, но уже более настойчиво.
— Если ты, ублюдок, сейчас же не выбросишь револьвер, я продырявлю тебе голову.
В салуне воцарилась полная тишина. Было слышно, как срываются с навеса за дверью крупные капли и падают на доски крыльца.
За спиной бандитов стоял Хромой Джек.
Ему нетерпелось, чтобы вся эта заваруха кончилась и можно было бы спокойно превратить свои доллары в виски.
Никто даже не успел вздрогнуть, как Ретт Батлер резко обернулся и один за другим сделал два выстрела. Преступники даже не успели нажать на спусковые крючки своих револьверов — и два трупа лежали у ног Хромого Джека.
Нижняя челюсть нищего затряслась от страха.
Ретт Батлер укоризненно покачал головой.
— Ты нечестно играешь, Джек, — вновь щелкнул взводимый курок.
Хромой Джек трясущейся рукой полез за пазуху и вытащил оттуда десять долларов.
— Оставь их себе, — бросил Ретт Батлер, — но в другой раз поступай умнее, ведь не каждый так щедр, как я.
А Копало, думая, что в этот момент Ретт Батлер не видит его, выхватил револьвер из своей кобуры, но тоже даже не успел взвести курок.
Ретт Батлер выстрелил даже не оборачиваясь и итальянец, выронив револьвер, схватился за сердце. Кровь медленно проступала сквозь его плотно прижатые к груди ладони.
— Будь ты проклят! — прошептал Копало и упал на ступеньки лестницы.
Ретт Батлер даже не посчитал нужным ответить ему.
На полу лежало три трупа. Посетители молчали. И Ретт Батлер, гулко ступая по доскам пола, подошел к стойке и заказал себе виски.
Хромой Джек тут же следом попробовал повторить эту нехитрую процедуру, но Ретт Батлер приказал хозяину салуна.
— Ему не отпускать виски целую неделю. Это сказал я.
Хромой Джек посчитал за лучшее не возражать.
— Неделю так неделю, — пробормотал он, направляясь к карточному столу.
Трупы перенесли на конюшню, слуга негр уже смывал кровь, жизнь в салуне возвращалась в свое русло. Вновь визжали женщины, слышались пьяные выкрики. Пианист пробовал играть, но что-то у него не клеилось.
А Ретт Батлер выпил еще немного виски и решил отправиться к шерифу, чтобы получить свое законное вознаграждение.
Конечно же шериф Голд-Сити мог прийти в салун и сам, тем более, что здесь было убито три человека, но Ретт Батлер так и не дождался его появления. Тому было стыдно смотреть в глаза горожанам, ведь это их деньги должен был отдать шериф за голову Копало.
Он, шериф, уважаемый всеми в городе человек, целый год пытался поймать итальянца, а тут какой-то заезжий, никому неизвестный молодой человек за десять минут расправился с убийцей и его подручными.
Такое было тяжело пережить, поэтому шериф сидел в своем кабинете, глядя на пачку банкнот, лежавшую перед ним на столе.
Ровно две тысячи долларов, — говорил сам себе шериф, сжимая от бессильной злобы кулаки. — Ведь столько денег я зарабатываю за год, а я не самый бедный человек в Голд-Сити.
Ретт Батлер под выкрики всеобщего восхищения покидал салун. Одна из проституток, не удержавшись, подбежала к нему и жарко поцеловала в губы.
— Если хочешь, возвращайся ко мне, — прошептала женщина.
Ретт Батлер отрицательно качнул головой, и та немного обиженно поджала губы.
— Я тебе не нравлюсь? — спросила женщина.
— У меня нет времени, — неопределенно ответил Ретт, выходя на крыльцо под проливной дождь.
Он пересек площадь и остановился перед домом шерифа. Ретт Батлер видел за окном сидящего за письменным столом немолодого мужчину с грустным взглядом.
Ему не было жаль шерифа, ведь скольких самоуверенных людей ему уже пришлось повидать, сколько из них уже пытались доказать Ретту Батлеру свое превосходство. «Но доказать что-нибудь можно только делом», — любил говаривать Ретт Батлер.
Он уже прекрасно представлял себе, о чем пойдет речь в кабинете у шерифа, и знал свой ответ наперед.
Он потянул на себя дверь и без приглашения вошел в кабинет.
Шериф тяжело вздохнул и поднялся навстречу гостю.
— Хорошая работа, — проговорил немолодой мужчина, поглаживая усы. — Я уже был на конюшне, прямо в сердце.
— За живого или за мертвого, — напомнил ему Ретт Батлер обещания властей, расписанные в плакате.
— Да, за живого или за мертвого, — пробормотал шериф. — Конечно, лучше было бы его вздернуть публично, чтобы была наука другим мерзавцам, но обещание есть обещание, — развел руками шериф, — две тысячи долларов, — и он подвинул пачку банкнот к краю стола, приглашая Батлера самого взять их.
Ретт Батлер выжидал. Но и шериф не спешил вторично прикасаться к деньгам, чтобы вручить новому владельцу.
— Ну что ж, я могу взять и сам, ведь это теперь мое, — сказал Ретт Батлер, поднимая пачку и даже не пересчитывая, опуская в нагрудный карман рубашки.
— Две тысячи долларов — это большие деньги, — сказал шериф.
— Я и не говорю, что маленькие.
— Две тысячи я зарабатываю за год.
— Ты шериф, зарабатываешь их, не поймав ни одного бандита, так что они мои, — заметил Ретт Батлер, понимая, что шериф намекает ему, чтобы он поделился деньгами.
Но не для того Ретт Батлер рисковал своей жизнью, чтобы часть честно заработанных им денег доставалась бездельникам и трусам.
Он презрительно прищурил глаза и выдохнул табачный дым прямо в лицо шерифу.
— По-моему, шериф должен быть смелым, решительным и, главное, честным человеком.
Шериф недоуменно вскинул брови, ведь до сих пор с ним не случалось подобного. Ведь никто в Голд-Сити не позволял себе сказать ему слово поперек, а тут какой-то пришелец разговаривает так нагло.
«Слава Богу, — подумал шериф, — что у меня в кабинете сейчас нет никого из посторонних и я сейчас смогу высказать этому молодцу все, что только о нем думаю».
И шериф только открыл рот, как тут же встретился с жестким взглядом Ретта Батлера. Тот смотрел на него так, словно бы хотел прожечь своим взглядом насквозь.
Шериф так и остался стоять с открытым ртом, а Ретт Батлер криво улыбнулся, перебросив окурок сигары из одного уголка рта в другой. Потом он надвинул шляпу на самые глаза и повторил:
— Да, шериф, главное быть честным, иначе на этой должности тебе делать нечего. По-моему, жители Голд-Сити сильно ошиблись, выбрав тебя на эту должность.
Шериф и теперь не проронил ни слова. Он смотрел сквозь мутное стекло на площадь, на которой стояли люди.
Ведь Ретту Батлеру было достаточно сейчас выйти к ним и громко объявить о том, что шериф вымогал у него часть денег, заплаченных за голову Копало.
Но Ретт Батлер поступил по-другому. Он терпеть не мог выступать перед людьми, он был человеком, скорее не слова, а дела.
— Ну так что, две тысячи долларов — это большие деньги? — улыбнулся Ретт Батлер.
— Конечно большие, — дрожащим голосом ответил ему шериф.
— Ну так вот, это деньги мои, а ты — не шериф, — и Ретт Батлер протянул руку и сорвал сверкающую звезду с груди блюстителя закона.
Тот даже не попробовал вернуть себе знак своей власти.
Ретт Батлер несколько раз подбросил тяжелую звезду на ладони.
— Она не должна принадлежать тебе, потому что ты трус и бесчестный человек. Ты же прекрасно знал, что Копало находится в городе, и не сделал ничего, чтобы его остановить.
Шериф все-таки не потерял остатки совести, поэтому потупил взгляд.
— Он бы отомстил мне, — прошептал пожилой мужчина, — ведь у меня есть семья, дети…
— Тогда не нужно было соглашаться на эту должность, — процедил Ретт Батлер, — и пусть ее займет кто-нибудь другой, более достойный доверия жителей города.
Ретт Батлер потер звезду шерифа о свое шерстяное пончо, как бы желая счистить с нее ту грязь, которая налипла на совести шерифа.
— Мистер Батлер, — снова произнес шериф, — меня, конечно, можно осуждать, но можно и понять. Копало страшный человек, и я бы с удовольствием повесил его, если бы кто-нибудь другой доставил мне его прямо в руки, а я сам и никто из моих людей не могли рисковать своими семьями.
Ретт Батлер тяжело вздохнул.
— Шериф, сколько раз я уже слышал подобное, когда прикрываются женщинами и детьми. Мужчина должен оставаться мужчиной всегда и тогда он достоин уважения, даже мертвый.
Шериф хотел еще что-то сказать, но Ретт Батлер поднял руку.
— Не нужно оправданий, нужны действия.
И шериф, не найдя, что возразить на это справедливое замечание, тяжело опустился на свое кресло. Руки его дрожали и, чтобы как-то скрыть свое волнение, он взял в руки тяжелое пресс-папье. Он без надобности качал его по столу.
А Ретт Батлер снова перебросил окурок сигары из одного уголка рта в другой.
— Я думаю, ты меня понял, шериф, — сказал Ретт Батлер.
Держа звезду на ладони, Ретт Батлер покинул комнату, где за столом остался сидеть, охватив седую голову руками, шериф.
Ретта Батлера тут же окружили горожане. Ведь всем хотелось увидеть пухлую пачку стодолларовых банкнот в руках ловкого и бесстрашного парня.
Но денег в руках Ретта Батлера не было. На его ладони лежала шестиконечная звезда шерифа.
Хромой Джек, чтобы хоть как-то загладить свою вину, снял с головы потрепанную шляпу и поклонился Батлеру.
А тот, криво улыбнувшись, бросил звезду шерифа в шляпу и обратился к горожанам.
— По-моему, парни, вам нужен новый шериф, бесстрашный и решительный, а самое главное, чтобы он был честный.
В толпе послышался возглас облегчения. Ведь все жители Голд-Сити хорошо знали своего шерифа, знали, что тот не способен ни на какие решительные шаги, поэтому преступники свободно разгуливают по центральным улицам, заходят в салуны, издеваются над горожанами и ведут себя так, как будто над ними нет никакой управы.
Ретт Батлер прошел сквозь толпу. Все расступались перед ним.
Он остановился рядом со своей лошадью, вставил ногу в стремя, ловко вскочил в седло и дернул поводья. Верный конь сразу же перешел на рысь и уже через несколько мгновений жители Голд-Сити видели только клубящуюся пыль и слышали далекий топот.
— Вот бы сейчас пристрелить этого молодца! Сразу две тысячи баксов заработал…
Пожилой мужчина ухмыльнулся:
— Слушай, Джон, ты бы попробовал это, пока он был здесь рядом, и тогда мы бы все посмотрели, кто из вас быстрее стреляет.
— Да я пошутил, — принялся оправдываться небритый парень.
— Шутки у тебя дурацкие, — одернул его пожилой мужчина, — да и сам совершенно непутевый, только и умеешь, что пьянствовать и бездельничать.
— Ничего, может быть, я тоже стану охотником за людьми.
— Ты? — мужчина рассмеялся и похлопал по худой спине своего соседа.
Тот от этого проявления дружеских чувств закашлялся.
— Совсем дохлый, Джон, а мечтаешь охотиться за бандитами. Да тебя пристрелят в первой же переделке.
— Но в меня еще попасть надо, видишь, какой я худой, все пули будут лететь мимо.
— Не волнуйся, Джон, пуля попадет тебе прямо в лоб, и тогда из твоей башки сразу же улетучатся эти дурацкие мысли. Шел бы ты лучше погонщиком скота, хоть бы деньги имел, все был бы при деле.
— Мне это не нравится, я хочу жить красиво.
— Глядя на тебя, нетрудно догадаться, что ты, Джон, даже умереть красиво не сможешь, а будешь корчиться в пыли как червяк, вылезший из-под земли на солнце.
— Если ты не прекратишь надо мной издеваться, то я пристрелю тебя! — голос Джона зазвенел от негодования.
— Эй, хорош! — послышался окрик шерифа, и мужчины сразу же успокоились.
Шериф, наконец-то, вышел на крыльцо.
К огромному его удовольствию, горожане были заняты тем, что слушали пререкания пожилого джентльмена с худосочным Джоном, никто и не вспомнил о звезде шерифа.
Зато Хромой Джек подкрался к шерифу сзади и дернул его за рукав. Тот обернулся.
Подобострастная, но в то же время хитрющая улыбка застыла на губах Хромого Джека.
— Чего тебе? — рявкнул на него шериф. — Убирайся!
— У меня есть кое-что для вас, сэр, — сказал Хромой Джек, вытаскивая из своего дырявого кармана звезду и тут же отвел руку в сторону, боясь, что шериф вырвет ее у него из пальцев.
— Ну-ка дай ее сюда! — приказал шериф голосом, не терпящим возражений.
Но улыбка не исчезла с немытого лица Хромого Джека.
— Я думаю, сэр, не стоит поднимать из-за этого шум, ведь нас могут услышать.
— Что ты хочешь? — уже тихо спросил шериф.
— За стаканчик виски, сэр, я бы охотно уступил вам эту вещицу, ведь она мне, в общем-то, не нужна, — Хромой Джек, поплевав на звезду, протер ее о свою грязную куртку.
Шериф не мог стерпеть такого и глаза его налились кровью. Но кричать он не решился. Он только схватил Хромого Джека за шиворот и прижал к стене.
— Слушай, калека, я тебя так отделаю, что ты вообще больше не сможешь появляться в нашем городке.
— Сэр, я пошутил, — сказал Хромой Джек, разжимая ладонь.
Шериф принял из заскорузлых пальцев нищего свою звезду. Теперь она уже не казалась ему такой блестящей и манящей.
Он тут же приколол ее себе на грудь и, казалось, стал выше ростом. Расправив плечи, и лихо сдвинув шляпу на бок, упер одну руку в бедро, а вторую положил на рукоять своего револьвера.
— Сэр, — напомнил ему Хромой Джек, — а как же стаканчик виски?
— Пошел к черту! — рявкнул шериф на нищего и толкнул его в спину.
Тот свалился с высокого крыльца прямо в пыль лицом. Горожане, заслышав грохот, обернулись и засмеялись.
Ведь так бывает всегда после сильных потрясений — все кончается смехом. Даже Джон и его собеседник забыли о своей размолвке и смотрели, как барахтается на земле Хромой Джек, не в силах подняться.
— Шериф, дай ему еще пинка! — выкрикнул кто-то из толпы.
— С него уже хватит. Он и так сует нос не в свои дела.
Вскоре толпа разошлась, а шериф отправился на конюшню. Он стоял перед телами Копало и двух его подручных. Он всматривался в безжизненное лицо бандита и морщил лоб.
«Ну что такого в этом человеке? Почему он два года был сильнее меня? Ведь по лицу видно, что он тупица и трус».
Площадь уже опустела, когда шериф вышел из конюшни.
На небе среди облаков появились разрывы и солнце, казалось, то и дело вспыхивает над городом, заливая его крыши веселым золотистым светом. А жаркие лучи уже принялись слизывать лужи с площади и улочек. Им помогал ветер. Темные пятна, оставшиеся после луж, прямо на глазах шерифа светлели — и вскоре уже ветер гнал по городу вечную пыль, без которой даже невозможно было себе представить здешние города.
Но тут шериф увидел Хромого Джека, который ковылял по площади к салуну.
— Эй, иди сюда! — крикнул ему шериф.
Джек остановился, как бы решая, послушаться ему или же броситься бежать. Конечно, далеко убежать со своей хромой ногой он не мог, да и незачем ему было убегать, ведь он еще не сделал ничего плохого.
Но шериф уже более дружелюбным голосом прокричал:
— Эй, Джек, я налью тебе стаканчик виски, чтобы ты не думал, будто я жадный.
Хромой Джек радостно заковылял к шерифу. От волочащейся ноги на земле оставался странный след, напоминающий пунктирную линию. Верхний просохший слой почвы ярко оттенял нижний, влажный.
Подойдя к шерифу, Хромой Джек кивнул в сторону салуна.
Шериф отрицательно покачал головой.
— Нет, Джек, мы пойдем в другую сторону, только не вместе. Подожди пять минут и входи, — и шериф скрылся в своем доме.
Джек долго стоял, смотря на остановившиеся часы на церковной колокольне. А потом, наверное, мысленно отсчитав время, двинулся к дому шерифа, оставляя за собой все такой же пунктирный след.
Когда Джек взобрался на высокое крыльцо дома шерифа и вошел в кабинет, его ожидал большой стакан виски, налитый до краев, и начатая бутылка.
Джек остановился на пороге и сглотнул слюну, моментально заполнившую ему весь рот. Острый кадык резко дернулся на худой щетинистой шее так, что шерифу даже показалось, что он разорвет кожу.
Дрожащей рукой Хромой Джек потянулся к стакану, но замер в нерешительности. Он все еще не верил своему счастью, не верил, что такой уважаемый в городе человек сам предлагает ему выпить и угощает.
Наконец, стакан оказался в его руке и боясь, что может расплескать спиртное, Хромой Джек не поднес стакан к губам, а сам наклонился к нему и, как показалось шерифу, всосал в себя крепкую жидкость.
Потом благодарно поклонился к шерифу и его рука потянулась к бутылке.
— Наливай, наливай, Джек, не стесняйся, — и шериф посмотрел на свою сверкающую звезду.

0

16

Глава 3
Но сколько ни лови преступников, сколько их ни отправляй на виселицу, все равно на их месте возникают новые.
Ведь в этих краях многие были падки до легкой наживы.
Но то ли полковник Брандергас, то ли Ретт Батлер перестарались. На какое-то время наступило затишье. Нельзя сказать, что преступники перевелись вовсе, но они как-то измельчали, ни за кого власти не обещали более тысячи долларов.
А рисковать за такие деньги ни Чарльз Брандергас, ни Ретт Батлер уже не хотели, они считали это ниже своего достоинства.
К тому же деньги у них были, правда, их не могло хватить надолго, но в общем-то жить можно было сносно, почти ни в чем себе не отказывая. И оба охотника за людьми решили подождать лучших времен, когда объявится какой-нибудь крупный злодей, за голову которого предложат подходящую сумму.
Правда, полковник Брандергас не мог себе простить, что Копало увели у него из-под носа, ведь он опоздал в Голд-Сити всего на полдня.
Он приехал туда под вечер, когда весь городок шумел, повторяя уже в сотый раз то, как какой-то Ретт Батлер в нелепом пончо с белыми узорами, смог за десять минут покончить с Копало и его подручными.
А шериф, к которому зашел полковник Брандергас, даже не пожелал говорить о Ретте Батлере.
И полковник не солоно хлебавши вынужден был двигаться дальше.
Ни Ретт Батлер, ни полковник Брандергас не подозревали, что в то же самое время, когда они бездельничают со стаканом в руках или за карточным столом, остатки банды грозного убийцы и злодея Альфаро Сикейроса решили вызволить из неволи своего главаря, просидевшего в тюрьме уже полтора года.
Не то, чтобы они его очень любили, но без него они не могли начать крупное дело, а грабить почтовые фургоны им уже надоело. Они, как и ловцы людей, томились, мечтая о больших деньгах.
Утром, пятого сентября, пятеро всадников мчались по направлению к мексиканской границе, где всего лишь в паре миль от самой границы, в каменистом ущелье, располагалась, как считали власти, неприступная тюрьма Лас-Пасос, где содержались самые опасные преступники.
Одним из этих преступников был Альфаро Сикейрос.
До зубов вооруженные люди остановились под прикрытием скал. Двое из них вскарабкались на вершину скалы и долго сверху изучали то, как сменяются караулы, тщательно пересчитали всех солдат-охранников. Только поздним вечером они спустились к своим сообщникам.
— Солдат там ровно двенадцать.
— Многовато, — сказал один из бандитов, возглавлявший временно банду.
— Ну что ж, — вздохнул моложавый Хуан, подсчитывавший солдат, находящихся в тюрьме, — другого выхода у нас нет, но я думаю, стоит рискнуть.
Заменявший главаря Мануэль, согласился со своим молодым товарищем и, вытащив револьвер, покрутил барабан, проверяя, не испортилось ли оружие за время пути. Но механизм работал исправно, щелчки были ровными и отчетливыми.
— Ну что ж, тогда с богом, — сказал Мануэль, подталкивая вперед моложавого Хуана.
Тот поправил свое сомбреро и отцепил от сапог шпоры. Его примеру последовали другие бандиты. Ведь в самом деле, когда идешь на подобное дело, лишние звуки не нужны.
Когда уже смеркалось, бандиты незамеченными подкрались к тюремным стенам. Веревка с крюком была заброшена, и бандиты один за другим беззвучно вскарабкались на тюремные стены.
Собравшись под прикрытием угловой башни, Мигель отдавал приказания, указывая направления стволом револьвера.
— Хуан, бери двоих и снимите вон того охранника. Но только без шума, мы должны расправиться с ними по частям. А ты, Мигель, возьмешь на себя вон того охранника, — ствол револьвера указал на солдата, охранявшего противоположную стену тюрьмы.
Бандиты беззвучно растворились в сумерках.
А сам Мануэль, сжав в руке нож с хищно изогнутым лезвием, спрыгнул со стены во двор.
Прижавшись к стене, он начал красться в сторону входных ворот, где стояли вооруженные карабинами двое часовых. Он приблизился к ним и прижавшись к стене, застыл за углом.
До ушей Мануэля долетали обрывки разговора двух часовых. Мануэль, подцепив носком сапога камень, выкатил его из-за угла.
Разговор часовых тут же оборвался.
— Эй, посмотри-ка, — обратился сержант к солдату, — что там такое.
— Наверное, со стены сорвался камень или кусок штукатурки обвалился.
— Все равно, иди посмотри.
Мануэль вжался в стену, заслышав спокойные шаги солдата. Вскоре из-за угла показался ствол карабина.
— Да ничего здесь нет, — сказал солдат, заходя за угол.
Мигель тут же полоснул своим остро отточенным ножом ему по горлу. Солдат даже не успел вскрикнуть, как лезвие, перерезав горло, проскрежетало по позвоночнику. Солдат качнулся, но Мигель успел схватить его за отвороты мундира и осторожно положил на землю, ведь ему не нужно было, чтобы сержант услышал падение мертвого тела.
— Эй, что ты там делаешь? — послышалось из-за угла, голос сержанта явно звучал настороженно.
Мигель носком сапога выкатил еще один камень. На этот раз послышались уже осторожные шаги. Сержант крался, оттягивая тот момент, когда ему придется зайти за угол.
Мигель ждал, готовый к прыжку. Ему хорошо была видна тень сержанта, скользившая по земле.
И наконец, когда ствол карабина показался из-за угла, Мануэль, ориентируясь по тени, ударил сержанта сапогом в живот.
Тот не успел вскрикнуть, рука бандита закрыла ему рот, а нож вошел в грудь по самую рукоятку.
Сержант еще несколько раз судорожно дернулся и затих.
Мануэль так же осторожно положил его рядом с солдатом к стене.
Через четверть часа бандиты, решившие вызволить своего главаря из неволи, собрались на плоской крыше тюрьмы.
— Ну как? — спросил Мануэль у своих людей.
Хуан показал ему один палец.
Мигель повторил движение своего приятеля. Зато Мануэль молча показал им два пальца. На лицах бандитов появились довольные улыбки.
— Остальных уничтожим, когда будем выходить, — прошептал Мануэль, — никого нельзя оставлять в живых.
Бандиты согласно кивнули.
Хуан вытер окровавленное лезвие о штаны и сталь вновь сверкнула.
Мануэль движением руки приказал своим людям следовать за ним. И бандиты, крадучись, двинулись к лестнице, ведущей в коридор тюрьмы.
Ночью здесь не было охранников, здание тюрьмы запиралось решетчатыми воротами.
— Альфаро в большой камере в центре, это я знаю точно, — сказал Мануэль, — ведь я сам когда-то сидел здесь, правда, не так долго, как Сикейрос.
Бандиты, стараясь не шаркать ногами, двинулись по темному коридору. Не было слышно ни малейшего шороха. Казалось, что это идут не люди, а скользят по стенам бесплотные тени.
Альфаро Сикейрос, который крепко спал, вздрогнул и открыл глаза. Он каким-то шестым чувством понял, что сейчас что-то должно произойти. Он огляделся по сторонам.
Его сокамерник, пожилой плотник, сидел в углу на дощатых нарах и полировал кусочком шерстяной ткани странную игрушку. Его игрушка напоминала маленькую шкатулку. Но если присмотреться и немного подумать, то было несложно догадаться, что это модель шкафа.
Старый плотник так старательно и тщательно полировал плоскости, что на его лбу вздулись жилы, а на крючковатом носу висела капля пота, готовая вот-вот сорваться.
Но старик-плотник почувствовал это, остановил движение руки и клочком шерстяной материи вытер пот, а потом приподнял игрушку над головой, и довольная улыбка появилась на его небритом изможденном лице.
— Эй, — окликнул плотника Альфаро Сикейрос, — подойди-ка к двери, взгляни, что там.
Плотник тут же вскочил на ноги, спрятал свою игрушку за пазуху и почти бегом бросился к толстой решетчатой двери. Он попытался выглянуть сквозь маленькие квадраты кованых полос.
Но то, что он увидел, было таким же как вчера, позавчера, год, а может быть, полстолетия тому назад — белая шершавая стена и серые каменные плиты.
Старый плотник отрицательно покачал головой.
— А мне кажется, что что-то не так, — проворчал Альфаро Сикейрос.
— Да что здесь может быть не так, — тихо ответил плотник, но все еще стоял, прижимаясь щекой к холодным кованым полосам.
И тут до его слуха донесся едва различимый шорох. Казалось, полчища тараканов движутся по коридору, а под их лапками шуршит песок.
— Ты прав, Сикейрос, там что-то есть, — затряс головой старик-плотник.
Альфаро Сикейрос поправил сомбреро и поднялся со своих нар. Он стоял посреди камеры, широко расставив ноги, и смотрел на зарешеченную дверь.
— Отойди от двери! — приказал Сикейрос и плотник семенящими шажками заспешил к своим нарам, где сразу же накинул на плечи какие-то лохмотья, заменявшие ему одеяло.
Шорох постепенно приближался, и Альфаро Сикейрос увидел, как мелькнула у двери одна тень, потом вторая, потом третья.
Он хоть и ждал этого дня уже полтора года, все еще был не в силах поверить, что решающий момент уже наступил.
Альфаро Сикейрос молчал, боясь спугнуть это видение, боясь окликнуть своих людей за решетчатой дверью.
А один из бандитов тихо подошел к тяжелому замку и принялся ковыряться в нем.
Лязгнул металл. Раздался щелчок, и кованый ригель с визгом отошел в сторону. Дверь со скрипом отворилась и в камере появились Мануэль, Хуан и Мигель.
— Я уже слишком давно вас жду, — зло сказал Альфаро Сикейрос и на его небритом лице появилась презрительная улыбка.
— Мы не могли раньше, это не так просто, — спохватившись и испугавшись, принялся оправдываться Мануэль.
— Ну ладно, об этом поговорим потом.
Мануэль вытащил из кобуры револьвер и бросил Альфаро Сикейросу. Тот поймал оружие и тут же проверил барабан: все шесть патронов оказались на месте. Он держал револьвер перед своим лицом так, как священник держит распятие. А потом он поцеловал ствол револьвера и большим пальцем взвел курок.
— А что с ним? — Мануэль кивнул на сокамерника Сикейроса.
— Это мой друг, он очень хороший человек, — обронил Альфаро. — Подойди ко мне, — поманил он указательным пальцем старого плотника, и тот обрадованно вскочил со своих нар и заспешил к главарю бандитов.
— Вот, вот, Альфаро, ведь я не зря делал это, — и старый плотник с радостным выражением на лице подал Альфаро Сикейросу модель шкафа.
Тот ехидно улыбнулся, но подарок принял. А потом, осмотрев своего приятеля по камере с головы до ног прошептал:
— Прощай, амиго.
И не было в его голосе ни сожаления, ни ненависти, ни жалости. Он звучал спокойно и равнодушно, как у священника, привыкшего исполнять каждый день один и тот же обряд.
— Альфаро, так ты меня оставишь здесь? — заплетающимся языком произнес старый плотник.
— Прощай, амиго, — Альфаро Сикейрос прижал ствол револьвера к левой стороне груди старого плотника и его палец нажал на курок.
Раздался приглушенный выстрел, и старик-плотник с дымящимся отверстием в груди распластался на каменных плитах пола.
— Я вижу, ты в форме, — сказал Мануэль, обращаясь к Сикейросу.
— Да, когда у меня в руках вот эта штука, я чувствую себя вполне сносно, — ответил главарь бандитов и резко скомандовал, — вперед!
Хуан и Мигель двинулись впереди своего главаря, Мануэль следовал рядом.
— Что, сразу уходим? — спросил Мануэль у Альфаро Сикейроса.
— Нет, я должен отдать долги.
— Зачем? Это опасно, — сказал Мануэль.
— Теперь я ничего не боюсь, — и Альфаро Сикейрос вытащил из патронташа на груди Мануэля один патрон и втолкнул его в барабан своего револьвера.
Теперь его револьвер был полностью заряжен.
Конечно же, солдаты, охраняющие Лас-Пасос, услышали негромкий выстрел в камере Альфаро Сикейроса, они тут же подняли тревогу, схватили свои карабины и бросились по гулкому коридору.
Но они никак не могли ожидать, что в тюрьме столько много вооруженных бандитов. Ведь силы теперь почти были равны — шестеро на восемь.
И бандиты без особого труда перестреляли всю охрану, кроме одного сержанта, спрятавшегося под лестницу.
Альфаро Сикейрос мысленно пересчитал трупы, потом обернувшись к Мануэлю, крикнул:
— Где-то должен быть еще один, ищите!
И бандиты бросились врассыпную, осматривая все закоулки.
Бандиты не обращали внимания на просьбы заключенных открыть двери и выпустить их на волю, они выполняли приказ своего главаря.
И вскоре сержанта нашли. Трясущегося от страха сержанта подвели к Альфаро Сикейросу и тот, оскалив зубы, нагло расхохотался, глядя прямо ему в лицо. Теперь преимущество было на его стороне, ведь сержант стоял перед ним безоружный, а в руках Сикейроса был револьвер.
Он приставил револьвер ко лбу сержанта и тот рухнул на колени.
— Не убивайте меня, сеньор Сикейрос!
— А кто тебе сказал, гнида, что я собрался тебя убить? — Альфаро Сикейрос за волосы поднял сержанта и поставил его на ноги. — Я тебя не буду убивать, мне это ни к чему.
— Спасибо, спасибо, сеньор Сикейрос, — взмолился сержант.
— Мне твоя благодарность, мерзавец, ни к чему. Я хочу, чтобы ты рассказал всем о том, что произошло в Лас-Пасосе, я хочу, чтобы все знали по ту и по эту сторону границы, что Альфаро Сикейрос вновь на свободе.
— Я все сделаю как прикажете! — клялся сержант, складывая перед грудью руки и шепча слова молитвы.
— Смотри, не забудь, а не то я достану тебя из-под земли и продырявлю твою башку. Ты веришь мне, сержант?
— Да, да, сеньор Сикейрос, я верю вам, верю.
Альфаро Сикейрос рукояткой своего револьвера ударил сержанта по голове. Тот вскрикнул и, потеряв сознание, рухнул на землю.
— Может, лучше его пристрелить? — спросил Мануэль.
— Нет, я хочу, чтобы все знали, что Сикейрос вновь на свободе — все. Ты понял меня, Мануэль?
— Да, да, я с тобой согласен, Альфаро, ты вновь на свободе и все карты тебе в руки.
Альфаро Сикейрос истерично захохотал, глядя в ночное небо.
— Звезды! Звезды! — вдруг взревел он. — Я вас не видел целую вечность! Целую вечность вы не смотрели мне в глаза, — и он принялся стрелять в черное небо, сжав револьвер двумя руками.
Не прошло и недели, как стены всех окрестных городков буквально пестрели плакатами, на которых была изображена гнусная рожа Альфаро Сикейроса, а внизу под портретом крупным жирным шрифтом была набрана баснословная сумма — десять тысяч долларов, которую обещали власти за голову Альфаро Сикейроса, живого или мертвого.
Ретт Батлер и полковник Чарльз Брандергас увидели портрет Альфаро Сикейроса в разных городках, но решили они одно и то же.
— Вот это именно то, о чем я так долго мечтал, — сказал каждый из них самому себе, — вот это тот соперник, с которым стоит потягаться.
Но ни Ретт Батлер, ни полковник Чарльз Брандергас не предполагали, что потягаться им предстоит вначале между собой.
Они еще даже не догадывались, что им придется выяснять отношения с помощью револьверов, но, видно, над ними обоими горела одна и та же звезда удачи, и ее лучи одинаково ласкали седую голову полковника Брандергаса и небритые щеки Ретта Батлера.
Прежде чем взяться за большие дела, Альфаро Сикейрос решил поквитаться со своим заклятым врагом, с тем человеком, который сдал его в руки властям и упрятал в тюрьму, на полтора года уложив на жесткие тюремные нары, посадив на хлеб и воду, лишив самого главного, что было в жизни Альфаро — лишил его свободы.
Еще не успели выгореть под палящими лучами солнца плакаты, расклеенные по стенам окрестных городов, еще не успели заржаветь шляпки гвоздей, которыми эти плакаты были приколочены к стенам, а Альфаро Сикейрос уже добрался до своего обидчика и заклятого врага.
Бандиты ворвались в дом Круза Мартиноса. Их не остановил ни плач ребенка, ни горестные восклицания молодой жены Круза, которая прижимала к груди сына.
Круз, с побелевшим от страха лицом, сидел на колченогом стуле с руками, связанными за спиной, а Альфаро Сикейрос, широко расставив ноги в белых полотняных штанах, стоял напротив него и презрительно смотрел в глаза предателю.
— Я понимаю, Круз, что ты не хотел бы меня видеть, но я, — и Альфаро Сикейрос стукнул себя кулаком в грудь, — я мечтал об этом моменте все те бессонные ночи, что провел на нарах, глядя в грязный потолок камеры. Я ждал этого момента, как грудной ребенок ждет молока матери, и, как видишь, дождался и стою перед тобой живой и невредимый. А ты даже представить не можешь, что ждет тебя.
Круз что-то попытался произнести побелевшими от страха губами, но язык его не слушался, зубы стучали, а глаза были готовы вывалиться из орбит. По его лицу струился холодный пот.
— Ты получил деньги за то, что засадил меня за решетку, грязный предатель, — и Альфаро Сикейрос плюнул в лицо Крузу. — Тебе надо было убить меня тогда, когда ты мог это сделать.
Круз попытался встать, но Мануэль схватил его за волосы и прижал к спинке стула.
— Сиди и не двигайся, ублюдок! — бросил Крузу Мануэль.
А Альфаро Сикейрос присел на корточки перед своим обидчиком и принялся говорить довольно спокойным и даже ласковым голосом, но от этого Круз испугался еще больше, ведь он понимал, что пощады ждать ему не приходится.
Ребенок громко заплакал.
Альфаро Сикейрос поднялся во весь рост, вытащил из кармана золотые часы с толстой блестящей цепочкой и повертел их перед лицом ребенка. На губах мальчика появилась радостная улыбка, и его розовые ручонки потянулись к сверкающему предмету.
Альфаро Сикейрос тоже улыбнулся, а Круз Мартинос, увидев эту улыбку, мгновенно похолодел — она не предвещала ничего хорошего, ведь Круз отлично знал Альфаро Сикейроса и отлично знал, что тот всегда улыбается перед тем, как решится кого-то убить.
— Сколько твоему ребенку? — поинтересовался Альфаро Сикейрос у женщины.
Та срывающимся голосом промолвила:
— Восемнадцать месяцев, сеньор, — она, еще не поняв, надеялась разжалобить бандита.
— Это ровно столько, — прикинул в уме Альфаро Сикейрос, — сколько я просидел в камере, — его голос стал напоминать звон металла. — Я понимаю, Круз, что ты использовал деньги, заработанные на предательстве, чтобы прокормить свою семью. Не так ли?
Тот согласно кивнул головой.
— Так вот, теперь твоя семья принадлежит мне, и я ее заберу себе. Увести! — бросил он Мигелю и тот, схватив женщину и ребенка, вытолкал их из комнаты.
— Они ни в чем не виноваты, — с мольбой в голосе обратился к Альфаро Сикейросу Круз Мартинос. — Ни в чем! Ни в чем, Альфаро! Это я во всем виноват.
— Я сам решу, кто виноват, а кто нет, — и он растрескавшимся ногтем большого пальца отковырнул крышку часов.
Щелкнула пружина и раздался мелодичный звон. Механизм играл, повторяя одну и ту же несложную мелодию.
Из соседней комнаты слышался плач ребенка и доносились исступленные возгласы женщины: она умоляла пощадить хотя бы сына.
А Альфаро Сикейрос, казалось, забыл обо всем и как завороженный слушал механическую музыку.
И вдруг прогремело два выстрела. Тишина, казалось, рассыпалась на тысячи острых осколков и все они впились в душу Круза Мартиноса.
— Нет! Нет! — выкрикнул он, пытаясь подняться с колченого стула, но крепкая рука бандита буквально вдавила его в сиденье.
А Альфаро Сикейрос, как завороженный, поднеся часы к самому уху, продолжал слушать переливы механической музыки. На его лице была блаженная улыбка, губы нервно подрагивали, веки были прикрыты.
Круз Мартинос, понимая, что все для него кончено, попытался вскочить со своего места, но один из подручных Альфаро Сикейроса набросил на его шею тонкий кожаный ремешок и стянул его на затылке. Лицо Круза Мартиноса побагровело и налилось кровью, глаза готовы были выскочить из орбит, на лбу вздулись жилы.
— Нет! Нет! — хрипя выкрикивал Круз Мартинос.
— Не волнуйся, амиго, вот теперь, мне кажется, ты ненавидишь меня настолько, что будешь в состоянии убить.
И вновь щелкнула золотая крышка часов. Музыка смолкла.
Альфаро Сикейрос отошел шагов на двенадцать к дальней стене и сбросил с плеч черную запыленную куртку. Он остался в белых штанах и белой рубахе. В его руке были маленькие золотые часы, на которые главарь бандитов время от времени бросал косые взгляды. На его лбу пролегли две глубокие морщины, выражение лица было сосредоточенным.
И бандиты, и Круз догадались, что Альфаро Сикейрос над чем-то сосредоточенно думает.
Альфаро Сикейрос любил все делать картинно и театрально.
Вот и сейчас, широко расставив ноги, он остановился у противоположной стены, глядя прямо в лицо Крузу Мартиносу.
— Когда музыка закончится, хватай свой револьвер и стреляй. У тебя есть шанс убить меня, но не в спину, как раньше ты собирался сделать. Мануэль, отпусти его.
Волосатые руки Мануэля разжались и кожаный ремешок повис на шее Круза Мартиноса.
Из-за голенища сапога сверкнул нож с хищно изогнутым лезвием и одним, почти неуловимым, движением стальное лезвие перерезало веревку, стягивающую руки Круза Мартиноса.
Тот уже все понял. Он несколько раз сжал и разжал затекшие пальцы и застыл, выжидательно глядя на своего заклятого врага, на того человека, который лишил его семьи, а сейчас собирается лишить жизни.
Мануэль поднял с пола револьвер и сунул его в кобуру Круза.
— Если только, амиго, ты это успеешь сделать, — перебросив патронташ через плечо, резко сказал Альфаро Сикейрос, и его голос, хотя и был негромким, мгновенно заполнил все помещение.
Все бандиты напряглись и подались к стенам, положив руки на рукоятки своих револьверов.
Альфаро Сикейрос заскорузлым большим пальцем отщелкнул крышку золотых часов, и маленький механизм заработал, наполняя гулкую комнату переливами механической музыки.
Глаза Альфаро Сикейроса превратились в две узких щелки, в глубине которых кипело пламя ненависти к предателю.
А лицо Круза Мартиноса дергалось. Казалось, губы не находят себе места и не могут остановиться.
— Круз, когда музыка кончится, хватай свой револьвер и убей меня, если сможешь.
Круз прекрасно понимал, что от него требуется, и он также понимал, что это его последний шанс.
Но не шанс остаться в живых, потому что он знал, что бандитов слишком много, и живым ему отсюда не выбраться. Это был шанс поквитаться с тем человеком, по приказу которого была убита его жена и маленький сын. И поэтому он весь подобрался, готовясь к смертельному броску.
Да, это и был смертельный бросок, бросок навстречу собственной смерти.
Указательный палец Круза медленно сгибался, как бы ища в воздухе курок револьвера, опущенного в кобуру.
Музыка повторялась и повторялась, звучала одна и та же музыкальная фраза. Всего лишь каких-то четыре такта музыкального звона, но Крузу Мартиносу казалось, что это уже звенит тяжелый погребальный колокол.
Щелкнула пружина и еще висел в воздухе звон стальных пластинок, но Круз Мартинос уже бросился навстречу своей смерти. Револьвер взметнулся в воздух, щелкнул курок, но палец Альфаро Сикейроса уже успел нажать на спусковой крючок и пуля револьвера главаря бандитов оставила дымящееся отверстие в груди Круза Мартиноса.
Он качнулся и как бы не понимая, что произошло, посмотрел вокруг себя. Его широко открытые глаза почти мгновенно затянула белая пелена смерти. Револьвер с грохотом выпал на каменные плиты из ослабевшей руки Круза Мартиноса, а его указательный палец все еще сокращался, пытаясь нажать на курок невидимого оружия.
Наконец, ноги подкосились, и Круз Мартинос грохнулся плашмя на каменные плиты рядом со своим револьвером, который ему на этот раз не помог.
Щелкнула крышка золотых часов, сверкнул на ней пронзительный блик, и Альфаро Сикейрос, подняв с пола свою черную куртку, перекинул ее через плечо и улыбнувшись, посмотрел на своих подручных.
Те, окаменев, стояли прижавшись к стене.
Альфаро Сикейрос картинно крутанул револьвер вокруг указательного пальца и, не глядя, бросил его в кобуру.
Все облегченно вздохнули. И только сейчас, после того как безжизненное тело предателя за руки и за ноги утащили из комнаты, оставив на каменных плитах кровавую полосу, Альфаро Сикейрос ощутил, насколько сильным было напряжение.
Он посмотрел на свои руки: пальцы нервно подрагивали. И тогда он поднял голову и резко бросил, обращаясь к Хуану.
— Закурить!
Тот недоуменно повертел головой.
— Ты что, оглох? — гаркнул Альфаро Сикейрос на самого молодого из своих подручных. — Ведь я знаю, у тебя есть.
Хуан оглянулся на Мануэля, тот согласно кивнул головой. И тогда Хуан вытащил из нагрудного кармана самодельную сигарету, набитую индейской коноплей.
Альфаро Сикейрос трясущейся рукой вставил сигарету себе в зубы и трясущейся рукой щелкнул пальцами.
Хуан тут же чиркнул спичкой о спинку стула и поднес трепещущий огонек.
Жадно прикрыв глаза, Альфаро Сикейрос затянулся и не спешил выпускать дым, чтобы он весь всосался в его легкие.
На скулах главаря бандитов выступили пунцовые пятна, а в глазах появился сумасшедший блеск. Он смотрел на кончик своей сигареты и по его лицу было видно, что он жалеет, что огонь, оставляя после себя серый след, так быстро подбирается к его губам.
Наконец, он почувствовал желанное облегчение и запрокинул голову, не выпуская окурок из плотно сжатых побелевших губ. Кадык дергался на небритой шее, как будто маленькая мышь бегала в грубом холщовом мешке, не находя себе выхода.
А кровь на серых каменных плитах пола медленно запекалась, из ярко-красной она превращалась в вишневую, а потом постепенно стала коричневой, а еще через несколько минут сделалась черной. Она поблескивала, как крышка рояля.
Но когда бандиты вновь принялись ходить по комнате, переступая через эту черную застывшую лужу, серая пыль тут же покрыла ее, уничтожив зеркальный блеск.
Мигель подошел к Мануэлю, который острием своего хищно изогнутого ножа чистил ногти.
— Да, Альфаро за полтора года, проведенных в тюрьме, не разучился стрелять.
— Еще бы, — негромко сказал Мануэль, глядя в глаза Мигелю, — наверное, он там только об этом и мечтал.
— А что ему оставалось там делать? Ведь в тюрьме не дают ни выпивки, ни покурить. Остается только мечтать.
Они говорили, не боясь своего главаря, потому что прекрасно понимали, что тот сейчас мыслями где-то очень далеко, что он сейчас погружен в свои наркотические грезы.
Хуан, осторожно ступая, подошел к Альфаро Сикейросу и загрубевшими кончиками пальцев, совершенно не боясь их обжечь, вытащил тлеющий уже у самых губ остаток сигареты.
Альфаро Сикейрос даже не пошевелился.

0

17

Глава 4
Чарльз Брандергас прекрасно понимал, что может предпринять вырвавшийся на свободу Альфаро Сикейрос.
Он просчитал все варианты и остановился на том, что скорее всего, Альфаро Сикейрос попытается взять кассу банка. А самый крупный банк был в Бергтауне. Этот банк считался не только самым крупным, но и самым надежным.
И вот утром, с иголочки одетый полковник Чарльз Брандергас переступил порог банка.
Бесшумно открылась хорошо смазанная тяжелая решетчатая дверь. Пожилой клерк, сверкнув стеклами пенсне, подозрительно посмотрел на Чарльза Брандергаса, но тут же на его лице появилась улыбка. Человек, стоящий перед ним, был не только богатым, но и безупречно одетым. На сюртуке полковника не было ни одной пылинки, а сапоги блестели, как будто бы они были только что из лавки. На галстуке сверкала золотая булавка с большим камнем.
— Доброе утро, сэр, — вежливо проговорил клерк.
— Доброе утро, — бросил Чарльз Брандергас, раскуривая свою неизменную янтарную трубку, расколотый мундштук которой был стянут дорогими серебряными кольцами.
Душистый аромат тут же заполнил помещение.
— Я могу вам, сэр, чем-то помочь? — жадно втягивая душистый дым, промолвил клерк.
— Да, мне нужен самый большой и самый надежный банк в этих краях.
— Значит, сэр, вы попали абсолютно точно по адресу. Наш банк считается самым лучшим и самым богатым в этих краях.
— Ну что ж, значит мне повезло, — спокойно, не дожидаясь приглашения, Чарльз Брандергас вошел в кабинет управляющего банка.
Полковник выглядел настолько солидно, что клерк даже не попытался задержать его.
Убранство кабинета управляющего банка соответствовало тому, о чем говорил клерк, расхваливая свой банк: тяжелая дубовая мебель, дубовые панели на стенах, картины в толстых золоченых рамах, канделябры, поблескивающие серебром, мраморный письменный прибор с большим золоченым орлом.
— Наш банк, сэр, всегда думает о безопасности вкладов, — говорил управляющий.
— Вот именно это мне и нужно, ведь я хочу вложить в ваш банк очень большую сумму.
От этих слов лицо управляющего буквально расплылось в улыбке, и он сразу же бросился к старинному дубовому шкафу, распахнул его дверцу и поставил на стол хрустальную бутылку виски и два таких же изящных стакана.
— Мы очень заботимся о нашей репутации, очень заботимся, сэр, и делаем все, чтобы деньги, вложенные в наш банк, находились в полной сохранности и безопасности. Наш банк за все годы своего существования еще ни разу не был ограблен, — явно гордясь этим произнес управляющий и, вытащив хрустальную пробку, наполнил стаканы.
— Понимаете, — задумчиво произнес Брандергас, затягиваясь ароматным дымом, — у меня очень большая сумма, и я опасаюсь нападения бандитов. Поэтому так тщательно у вас все расспрашиваю.
— Конечно, конечно, это ваше желание, ваша воля, — закивал гладко выбритым лицом управляющий банком. — Даже знаменитый Альфаро Сикейрос навряд ли отважится напасть на наш банк, ведь он как крепость — охрана внутри, снаружи, везде крепкие двери, надежные запоры, толстые стены. Так что, сэр, наш банк для этих целей подходит как нельзя лучше.
Пока полковник Чарльз Брандергас вел неторопливую беседу с управляющим банка, на улицу Бергтауна въехал на своем жеребце Ретт Батлер. На его плечах было все то же неизменное черное пончо с белыми узорами, а во рту дымилась сигара.
Он пристально рассматривал улицы городка, по которым неторопливо ступал его конь.
Внимание Ретта Батлера привлекла группа мальчишек, которые развлекались, играя в какую-то местную, неизвестную Ретту Батлеру игру.
Он остановился рядом с детьми, и его взгляд упал на одного из мальчишек, показавшегося Ретту Батлеру наиболее смышленым. Парнишка поднял свою черную курчавую голову и пристально посмотрел на Ретта Батлера.
— Мистер, наверное, вы хотите отдохнуть, выпить, поиграть, наверное, вам нужна комната, наверное, вы хотите принять ванную? Меня зовут Фернандо, — быстро проговаривая слова, произнес парнишка, схватив коня за повод, как бы боясь, что Ретт Батлер может передумать и откажется от его услуг.
— Все это я найду сам, — проронил Ретт Батлер, — мне надо кое-что другое.
— Я к вашим услугам, мистер. И если смогу, то обязательно окажу вам любую услугу. Вот эта гостиница, наверное, сэр, вам подойдет, — мальчишка указал на двухэтажное здание с деревянными колоннами.
— А чем же эта гостиница лучше других? — осведомился Ретт Батлер, немного натягивая поводья.
— В другой гостинице, сэр, вам придется полночи бороться с тараканами и клопами, а здесь все же почище, да и к тому же здесь работает очень красивая женщина.
— Красивая? — улыбнулся Ретт Батлер и огонек на кончике его сигары вспыхнул чуть ярче. — Она что, не замужем?
— А ее это не волнует, — лукаво усмехнулся Фернандо и принял поводья из рук Ретта Батлера.
Мужчина спрыгнул на землю, с удовольствием ощутив, что стоит на чем-то твердом и устойчивом.
— А вот там, напротив, — указывал смышленый парнишка, — банк.
— Банк, говоришь? — оглянувшись на белое здание, произнес Ретт Батлер.
— Да-да, сэр, банк, самый лучший. Когда у меня будут деньги, я обязательно вложу их туда.
— Фернандо, у меня есть для тебя пятьдесят центов, — и Ретт Батлер ловко извлек сверкающую монетку, — но ты их должен будешь отработать.
— Что я должен буду сделать? — заискивающе произнес Фернандо.
— Когда у вас в городке появится человек, которого ты никогда не видел, ты должен будешь мне сообщить.
— Сэр, а я ведь видел незнакомого человека.
— И ты его никогда раньше не встречал?
— Нет, сэр, — отрицательно завертел головой мальчишка.
— И где же он остановился?
Парень потупил взор, глядя на свои грязные ноги.
Пауза затянулась на несколько мгновений. Ретт Батлер сунул руку в нагрудный карман и вновь его пальцы извлекли еще одну сверкающую монетку. Ретт Батлер повертел ей перед лицом парнишки.
— Так где же он остановился?
— В гостинице напротив, — сказал мальчишка и монетка, описав дугу, сверкнув на солнце, была ловко поймана. Пальцы мальчишки сжались, ловко погасив блеск монетки.
— Вон его окно, — указал на одно из окон второго этажа Фернандо, — а вон его лошадь, — он кивнул головой в сторону вороного жеребца, привязанного под навесом.
— Он мексиканец? — поинтересовался Ретт Батлер.
— Что вы, сэр, он ходит очень нарядно одетым, а еще у него на галстуке такая большая блестящая булавка, и он носит свой длинноствольный револьвер не так как вы…
— А как?
— Вот так, — и мальчишка прижал кулак, в котором было уже две монеты, к своему животу.
— Хорошо, — бросил Ретт Батлер, — если увидишь кого-нибудь еще, обязательно сообщи, и ты сможешь заработать для того, чтобы вложить деньги в ваш знаменитый банк.
— Хорошо, сэр, — закивал Фернандо и тряхнул черными кудрями.
Ретт Батлер поднялся на крыльцо, толкнул дверь и вошел в прохладное полутемное помещение салуна, располагавшегося на нижнем этаже.
Он сразу же увидел женщину в муслиновом зеленом платье. Она стояла к нему вполоборота и перекладывала какие-то безделушки в выдвижном ящике столика. Ретт Батлер увидел ее точеную длинную шею и завитки высоко подобранных волос. А еще он успел заметить, что у женщины очень тонкая талия. Ретту Батлеру показалось, что талию женщины можно охватить пальцами одной руки. На его губах появилась неопределенная улыбка, а глаза заблестели чуть ярче, как будто бы с них стерли пыль, накопившуюся за долгую дорогу.
Но, услышав звоночек над дверью, из-за стойки поднялся мужчина в черных нарукавниках, в черной жилетке и при черном галстуке. На его гладко выбритом лоснящемся лице поблескивали тонкие металлические дужки очков, сползших на кончик носа.
— Я вам могу чем-нибудь помочь, сэр? — явно неудовлетворенный внешним видом гостя, осведомился хозяин отеля, протирая медный кофейник.
Ведь Ретт Батлер был небрит, запылен и измучен долгой дорогой.
— Мне нужна комната с окном, выходящим на площадь.
— К сожалению, все комнаты с видом на площадь заняты, — досадно поморщился хозяин отеля. — Но знаете, выходящие окнами во двор ничем не хуже.
— Я сказал, что мне нужна комната с видом на площадь, вы, наверное, меня не поняли.
— Но она занята, не могу же я выгнать постояльца, — говорил хозяин отеля с опаской глядя в решительное лицо Ретта Батлера.
Женщина, кокетливо улыбаясь, поглядывая на молодого мужчину, заинтересовалась его настойчивостью.
Ретт Батлер, больше не говоря ни слова, подвинул к себе регистрационный журнал и принялся листать его. Наконец, он дошел до последней страницы и задумался, глядя на списки жильцов.
— Какой номер выходит окнами на площадь? — спросил Ретт Батлер.
— Пятый, — еще не сообразив, что собирается делать настойчивый гость, ответил хозяин отеля.
— Пятый так пятый, — сказал Ретт Батлер и протянув руку, вытащил из-за уха мужчины огрызок карандаша.
Он вычеркнул имя жильца, занимающего теперь пятый номер и рядом с ним вписал свое.
— Теперь номер свободен.
Ретт Батлер вернул огрызок карандаша на место, за ухо владельца отеля. Тот, оторопев, некоторое время не мог промолвить ни слова.
— Что вы делаете? — наконец закричал он.
— Я освобождаю номер.
— Но номер занят.
— Я пойду посмотрю, — пожал плечами Ретт Батлер и приветливо улыбнулся женщине, которая не могла скрыть своего восхищения настойчивым поведением Ретта Батлера.
Она хоть и была женой хозяина отеля, но дела мужа интересовали ее не так сильно, как он считал. Ей нравилось стоять за стойкой, находиться на виду, выслушивать комплименты, а главное, заходить в номера, когда мужа не было на месте.
— Стойте! — закричал хозяин отеля в спину поднимающемуся по лестнице отеля Ретту Батлеру.
Но тот даже не обернулся и скрылся на втором этаже.
— Это прямо какой-то зверь, — проговорил хозяин отеля, надеясь получить у своей жены поддержки.
— Да, зверь, — томно промолвила женщина, глядя на пустую лестницу, где только что прошел Ретт Батлер.
Его образ еще стоял в глазах жены хозяина отеля. Ей очень нравились своенравные неукротимые мужчины, и она с интересом ждала, чем же закончится визит Ретта Батлера к жильцу пятого номера.
— Он высокий, — томно проговорила женщина.
И тут муж не выдержал. Он был прекрасно осведомлен о всех проделках своей жены, но никогда не подавал виду.
— А ты развратная! — прокричал он.
Женщина обиженно поджала губы и, выпрямившись во весь рост, посмотрела на своего низкорослого мужа. Он еле доходил ей до плеча.
Он тут же взобрался на помост, специально сооруженный им за стойкой, чтобы казаться выше. Теперь, если смотреть снаружи, они выглядели одинаково.
Женщина, улыбнувшись, толкнула указательным пальцем своего мужа в грудь и тот, не удержавшись на помосте, взмахнул руками и спрыгнул на пол.
— Развратная! — уже не так громко сказал он.
— Ну и что, — пожала плечами женщина, — зато он высокий.
Тут со второго этажа донеслись сдавленные крики и перепуганный голос постояльца:
— Хорошо, сэр, я сейчас! — и зазвучали торопливые шаги.
Вскоре на лестнице возник и сам жилец пятого номера. Он был наспех одет, пуговицы застегнуты через одну.
— Быстрее, Роберто! — кричал он хозяину Отеля. — Быстрей мой счет!
— В чем дело? — спросил хозяин отеля. — Этот негодяй посмел вам угрожать?
— Нет-нет, Роберто, но быстрей подай мой счет, пока он не спустился, — и бывший жилец пятого номера принялся рыться в бумажнике.
На пол посыпались деньги и они вместе с хозяином отеля бросились их собирать.
— Мистер Мартинос, погодите уезжать, — причитал хозяин отеля, — я вам найду другую комнату, лучше этой.
— Но ведь вы уверяли меня, что лучше этой комнаты здесь нет, — отвечал жилец пятого номера, запихивая деньги в бумажник.
— Погодите уезжать…
Но тут на лестнице послышались тяжелые шаги Ретта Батлера, и бывший жилец пятого номера вздрогнул.
— Быстрее, Роберто, быстрее! Я не хочу оставаться здесь более ни одной минуты! Мне не нужны никакие номера, я тут же уеду из вашего города!
Ретт Батлер остановился на середине лестничного марша и абсолютно спокойно окликнул бывшего жильца пятого номера.
— Сеньор Мартинос.
— Да, — дрожащим голосом отозвался тот.
Ретт Батлер расправил то, что сжимал в руках — это были объемные подштанники сеньора Мартиноса.
— Я этого не ношу, — и Ретт Батлер, скомкав их, бросил бывшему жильцу пятого номера.
Подштанники повисли у него на голове. Жена хозяина отеля прямо расплылась в улыбке, и Ретт Батлер подмигнул ей.
Роберто, хозяин отеля, был вне себя от бешенства, но не смел возражать Ретту Батлеру, ведь он прекрасно понимал, что молодой мужчина, если он только посмеет стать у него поперек дороги, не будет обходиться с ним очень-то любезно.
Сеньор Мартинос, наконец-то, догадался сбросить подштанники с головы и испуганно пробормотал:
— Спасибо.
— Не стоит благодарности, — пожал плечами Ретт Батлер и вновь поднялся на второй этаж.
Сеньор Мартинос не стал задерживаться в отеле. Он расплатился с хозяином и опрометью бросился за дверь под легкий смех жены хозяина отеля.
А Ретт Батлер распахнул дверь пятого номера и огляделся. Большое круглое окно выходило прямо на банк.
Ретт Батлер сбросил на пол дорожную сумку и вытащил плакат с портретом Альфаро Сикейроса. Не снимая сапог, он лег на кровать, забросив ноги на спинку. Ретт посмотрел на портрет преступника, тщательно запоминая его.
Пока Ретт Батлер, полуприкрыв глаза, лежал с портретом Альфаро Сикейроса в руках, сам главарь банды дремал, откинувшись на резную спинку кресла. Ведь сейчас банда размещалась в заброшенном монастыре милях в пятнадцати к западу от Бергтауна. Большой стол из монастырской трапезной был заставлен незамысловатыми яствами. Длинной чередой стояли большие бутыли, оплетенные прутьями и тростником, а в центре стола прямо на досках лежали, истекая жиром, два молодых, зажаренных на вертеле барашка. Овощи были насыпаны прямо на стол.
Бандиты отрывали куски мяса, громко жевали его, а кости сбрасывали прямо под стол. Они молчали, боясь потревожить сон Альфаро Сикейроса.
Но тот уже не спал, он дремал, полуприкрыв отяжелевшие веки. Изредка странная улыбка, не предвещающая ничего хорошего, появлялась на его губах.
Послышался далекий топот, потом звуки выстрелов и послышался звон колокола, в который ударились пули.
— Это свои, — сказал Мигель, но на всякий случай вытер правую руку.
Тяжелая дубовая дверь отворилась, ударившись о стену. В трапезную вошел Билл Нортон, за голову которого была объявлена награда в две тысячи долларов. Это был старый приятель Альфаро Сикейроса, которого тот вызвал себе на подмогу. Билл Нортон сжимал в руке револьвер, из ствола которого тянулся еще голубоватый дымок.
— Привет, друзья, — бросил он всем собравшимся.
Бандиты закивали в ответ.
Билл Нортон прошел через все помещение и, подойдя к дремавшему Альфаро Сикейросу, положил на плечо тяжелую загорелую руку.
— Я рад, что ты на свободе, Альфаро, — сказал он и не дождавшись ответа, подошел к туше барана и оторвал большой кусок мяса.
— А где Санчес? Почему я его не вижу? — не открывая глаз, произнес Альфаро Сикейрос. — Почему ты приехал один? Ведь я же просил, чтобы ты привез Санчеса.
— С ним тоже случилась беда, он сидит в тюрьме, лишенный виски, женщин и солнца.
Альфаро Сикейрос открыл глаза, взял с колен веер и стал обмахиваться, явно ожидая дальнейших пояснений.
Билл Нортон вел себя довольно развязно. Он громко жевал мясо, сплевывая прямо себе под ноги.
— Я жду, — процедил сквозь зубы, глядя в потолок, Альфаро Сикейрос.
— Не повезло Санчесу, он попался и теперь будет сидеть четыре года. Ведь ты же знаешь, в наших краях не уважают людей, попавших в тюрьму.
Воцарилось тягостное молчание.
— Или я неправ? — осведомился Билл Нортон, бросая кость в угол.
— Замолчи и лучше слушай, что буду говорить я, — Альфаро Сикейрос разжал пальцы и веер с костяным стуком упал на пол.
Он поднялся со своего резного кресла, потянулся, расправил плечи и, взяв глиняную кружку с вином, отпил небольшой глоток.
— Итак, банк в Бергтауне.
Альфаро Сикейрос запустил руку в глубокий вырез своей рубашки и извлек сложенный вчетверо довольно измятый лист плотной бумаги.
— Смотри, Мигель, — показал он своему подручному, — вот это план банка. Представь себе, что мы уже внутри. Вот это сейф, где лежит миллион долларов, вот здесь два охранника. Мы попали в банк.
Бандиты заинтригованно слушали своего главаря.
— Вот здесь сидит управляющий, а вот это, — показал пальцем на кружочек Альфаро Сикейрос, — стоит банковский сейф. Он настолько мощный и крепкий, что у нас не хватит пороха взорвать его. А если и взорвем, то взлетит на воздух все здание банка вместе с нами. Смотри сюда, Билл, — и Альфаро подсунул скомканный лист бумаги прямо к носу жующего Билла Нортона. — Ты попал в банк, убил управляющего, уложил на месте двух охранников. Что ты будешь делать дальше?
— Ну, на несколько минут я стану владельцем миллиона долларов, до которых не смогу добраться.
— Вот это ты верно заметил, Билл, всего лишь на несколько минут, — Альфаро Сикейрос взял кружку и, промочив горло, продолжил. — Все это, Билл, абсолютно правильно, если рассуждать так, как рассуждаешь ты, — и Альфаро Сикейрос поднял указательный палец и как бы пригрозил своим подручным. — Но это только в том случае, если думать как все. А ведь вы абсолютно уверены, что деньги находятся в сейфе, не правда ли?
Бандиты согласно закивали головами. На их лицах была и озабоченность, и растерянность. Они явно не могли взять в толк, к чему же клонит Альфаро.
А он расхаживал перед столом, продолжая свою мысль.
— Если в банке есть сейф, то это еще не значит, что деньги лежат именно в нем.
Бандиты возбужденно вздохнули. Подобная мысль даже и в голову им не могла прийти.
— Это рассчитано на дураков, — и он внимательным взглядом обвел всех присутствующих.
Кое-кто из бандитов пристыженно опустил голову, другие принялись жевать более нервно.
— Чтобы вам было более понятно, к чему я клоню, я расскажу вам одну маленькую притчу, ведь мы все-таки в монастыре, а я почти ваш настоятель.
Альфаро Сикейрос поднялся на небольшое возвышение и, широко расставив ноги, посмотрел в потолок. Бандиты перестали жевать и впились взглядами в своего главаря.
— Однажды жил да был плотник, — сказал Альфаро Сикейрос и посмотрел на присутствующих.
Те согласно закивали головами, думая, что сейчас речь пойдет об Иосифе. Но Альфаро Сикейрос повел разговор совершенно в другую сторону.
— И вот этот плотник, — наставительно подняв руку, продолжал главарь, — решил разбогатеть. Вы можете сказать, что плотник не может сильно разбогатеть, но этот был не из тех. Он наверняка бы разбогател, потому что… — на несколько минут воцарилась пауза, — потому что этот плотник строил сейфы.
Бандиты даже привстали со своих мест, продолжая на этот раз ловить каждое слово Альфаро Сикейроса, боясь пропустить хоть один звук.
— А жил-был еще один банкир, который решил, что ему надо спрятать свой сейф, сделать его с виду похожим на самый обыкновенный шкаф. И вот эти двое людей нашли друг друга. Банкир пригласил нашего плотника. Одному нужен был шкаф, а другой мог его смастерить. И плотник сделал именно то, что заказывал банкир. Прошло немного времени, может быть год, а может, полгода, и однажды наш плотник зашел в банк. И как вы думаете, что он увидел?
Бандиты пожали плечами. Альфаро Сикейрос самодовольно улыбнулся.
— Он увидел свой шкаф, в котором банкир спрятал свой сейф. Ясное дело, плотник сразу же узнал свою работу. А потом наш плотник уже не смог работать, он думал только об одном — как достать деньги из своего шкафа. Эта мысль застряла у него в голове как ржавый гвоздь в дубовой доске. И как ни хотел от нее избавиться наш плотник, она не покидала его голову. И тогда, — Альфаро Сикейрос поднял указательный палец, — и тогда наш плотник решил украсть все деньги, спрятанные в шкафу. Вы думаете плотнику повезло? — обратился Альфаро Сикейрос к слушателям. — Да, ему повезло, но только в том, что он смог войти в банк. Но судьба в тот день от него отвернулась. Прошло, может быть, несколько дней, и он попал в тюрьму, и я сидел с ним в одной камере полтора года, — и Альфаро Сикейрос возбужденно расхохотался, заржали и бандиты, пораженные услышанным. — Плотник рассказал мне всю эту историю, нарисовал этот план, — и Альфаро Сикейрос показал сложенный вчетверо лист бумаги, — и даже смастерил вот это, — он прошел через всю трапезную и вытащил из своей кожаной сумки деревянную модель шкафа. — Он точь-в-точь как настоящий, хотя и выглядит как детская игрушка. Но эта игрушка дорого стоит.
Он ногтем отковырнул дверцу, та открылась и все бандиты увидели, что внутри игрушечного шкафа стоит слепленный из хлебного мякиша, почти как настоящий, только в сотню раз уменьшенный, сейф.
— И вот в этом ящике, — ткнув в деревянную модель пальцем, сказал Альфаро Сикейрос, — миллион долларов, может, чуть больше, может, чуть меньше.
От удивления и восторга у бандитов глаза поползли на лоб.
— А вы все, как дураки, попав в банк, смотрели бы на зарешеченные двери, на огромный, как дом, железный сейф, специально выставленный как приманка, а там ничего нет, разве что пара безделушек. А для того, чтобы взорвать этот маленький сейф, много пороха не понадобится. Правда, если мы его взорвем, часть банкнот обгорит, часть разорвется, но даже оставшихся нам хватит. А еще лучше, если мы сумеем открыть этот сейф без помощи взрыва, тогда все деньги достанутся нам в целости и сохранности, — Альфаро Сикейрос замолчал, глядя на своих людей.
Те ржали от счастья, словно бы уже их пальцы сжимали пухлые пачки банкнот.
— Это хороший шкаф, — постучал ногтем по модели Альфаро Сикейрос, — и стоит он в кабинете управляющего. С виду он самый обыкновенный, вверху отделение для напитков, предназначенных для богатых клиентов, так что похитив этот шкаф, в наших руках окажется и выпивка, чтобы отметить удачное приобретение.
В то время, как Альфаро Сикейрос открывал секреты, услышанные им от старого плотника, полковник Брандергас как раз разговаривал с управляющим банка.
А тот, открыв верхнее отделение шкафа, наливал уже во второй раз виски в стакан для нового клиента. Полковник Брандергас делал вид, что не очень-то доверяет управляющему, что не очень-то верит в надежность системы охраны банка.
Управляющий уже второй день пытался убедить полковника в обратном, ведь тот обещал вложить в его банк очень крупную сумму, а терять такого клиента управляющий не был намерен.
Конечно, он не собирался открывать полковнику Брандергасу все секреты своего банка.
— Меня все-таки волнует сохранность моего вклада, — произнес полковник Брандергас, поднимаясь из кожаного кресла и затягиваясь ароматным дымом из своей неизменной янтарной трубки.
Управляющий хитро посмотрел на него.
— Я понимаю ваши опасения, полковник, я бы и сам волновался, собравшись доверить кому-то свои деньги. Вас, наверное, немного смущает, что маловато охраны? Но зато это абсолютно надежные люди, а главное, проверенные.
— Нет, меня смущает не это, — промолвил полковник Брандергас, — мне не нравится ваш сейф. Конечно, с виду он солидный и надежный, но у него слишком большие дверцы, а чем больше дверь, тем ее легче открыть.
Управляющий засмеялся.
— Что вы, это лучший сейф, какие только делают. Мы привезли его из Европы. Секрет того, как он открывается, знают только два человека, существует только два ключа и их надо вставить одновременно. Так что сговор практически исключен.
— Я не об этом, — полковник Брандергас пристально посмотрел на управляющего.
— Конечно, полковник, у нас существуют и другие секреты. Поверьте, ваши деньги будут в целости и сохранности.
— Мне хотелось бы в это верить.
— В нашем банке охрана дежурит и днем и ночью, внутри и снаружи. Даже банки Сан-Франциско охраняются не так тщательно. Поэтому, полковник, ни разу не было даже попытки ограбления нашего банка, ведь все бандиты тоже неглупые люди и понимают, что им не справиться.
— Вполне возможно, — резонно заметил полковник Брандергас, ставя недопитый стакан на стол.
— Так что, полковник, нас грабить абсолютно невозможно, на это может решиться только полный идиот.
— Или полный сумасшедший, — сузив глаза, заметил полковник Брандергас.
Управляющий банка не понял смысла его замечания, но Чарльз Брандергас понял, что не ошибся, ведь Альфаро Сикейрос был истинным сумасшедшим и только поэтому мог решиться на подобный шаг. Его не привлекали мелкие грабежи и ограбления почтовых станций и фургонов, ведь много там не возьмешь.
К тому же, проведя полтора года в тюрьме, Альфаро явно рассчитывал сорвать большой куш незамедлительно. А большей суммы, сосредоточенной в одном месте, не было на сотни миль вокруг.
И Чарльз Брандергас твердо решил для себя дожидаться в отеле Бергтауна появления Альфаро Сикейроса или его людей.
И конечно же, долго ждать ему не пришлось.
Трое людей Альфаро Сикейроса верхом спешили к Бергтауну. Это были Мигель, Хуан и еще один бандит-ирландец по кличке Горбатый. Когда-то, конечно, у него было имя, данное при крещении, но о нем давно уже все забыли, а сам ирландец вполне довольствовался немного обидной кличкой. Но он позволял называть себя этим именем только самым близким людям. Любой же другой, кто осмеливался ему напомнить об искривленном позвоночнике, тут же получал пулю в лоб.
И голова этого отъявленного негодяя стоила тысячу долларов.
И трое бандитов верхом въезжали в город. Бандиты даже не попридержали своих коней перед кучкой мальчишек, игравших в пыли посреди улицы, и те бросились врассыпную, как испуганные воробьи прямо из-под копыт коней.
— Прочь с дороги, мексиканская рвань, — кричал горбатый, нимало не смущаясь тем, что оба его спутника были мексиканцы.
Среди игравших ребят был и Фернандо. Прижавшись к стене, он пристально посмотрел в спину незнакомцев.
— Наверное, я получу еще пятьдесят центов, — пробормотал мальчик и побежал вслед за всадниками.
Долго бежать ему не пришлось. Бандиты остановились возле салуна, привязали коней и ввалились внутрь. Фернандо понимал, что те задержатся здесь довольно долго и не поедут дальше, не выпив изрядную дозу виски. Поэтому он не беспокоился, что новоприбывшие уедут.
Он пересек пыльную площадь и запустил маленьким камешком в окно пятого номера.
Звякнуло стекло, Ретт Батлер спустил ноги с кровати и выглянул в окно.
Завидев Фернандо, он надел шляпу и спустился вниз. Мальчишка поджидал его у двери салуна.
— Ты, наверное, что-то хочешь сказать мне, Фернандо? — Ретт Батлер запустил пальцы и вытащил сверкающую монетку, но отдавать ее не спешил.
— Я вам скажу, сэр, — говорил мальчик, делая рукой движение, как будто бы подбрасывал в воздух невидимую монетку.
Ретт Батлер терпеливо ждал, но больше Фернандо ничего не говорил.
Тогда Ретт Батлер щелкнул большим пальцем, монета, сверкнув в воздухе, описала дугу и исчезла в кармане парнишки.
— В городе появилось трое незнакомцев, — мальчишка вновь замолчал и принялся вновь покачивать рукой.
Ретт Батлер недовольно усмехнулся.
— Где они?
Мальчишка молчал и тогда еще одна монетка, сверкнув в воздухе, перекочевала в бездонный карман штанов мальчишки.
— Они несколько раз объехали вокруг банка, а потом направились в салун. Вон их лошади, — сказал мальчишка.
— Сколько их?
— Лошадей три и незнакомцев тоже.
— Если узнаешь еще что-нибудь, приходи, не пожалеешь.
— Хорошо, сэр, спасибо, — и Фернандо опрометью бросился на другую сторону улицы.
Ретт Батлер внимательно посмотрел на трех коней, привязанных возле двери салуна, а потом не спеша пересек площадь и, войдя в салун, прислонился к дверному косяку, разглядывая посетителей.
Тут их было не так уж много, и Ретт Батлер без труда определил хозяев лошадей.
Трое мужчин стояли к нему спиной, облокотившись на стойку, и попивали виски. Двое из них были мексиканцами, высокими и стройными, а стоявший посередине, с рукой на отлете, в пальцах которой тлела сигара, выделялся огненно-рыжей шевелюрой, характерной для ирландцев и острым горбом на спине, который не могла скрыть даже толстая кожаная куртка.

0

18

Глава 5
Полковник Брандергас одернул полы своего черного сюртука, поправил шляпу и не спеша покинул свой номер на втором этаже.
Он неторопливо спустился в салун. Его наметанный глаз тут же увидел среди посетителей троих незнакомых мужчин. Одного он узнал мгновенно, ведь такую запоминающуюся деталь, как горб, скрыть было почти невозможно.
«Горбун, — отметил про себя полковник Брандергас, — за его голову предлагают тысячу долларов. Но если он здесь, значит, его привело в Бергтаун что-то важное».
И чтобы в этом убедиться, полковник Чарльз Брандергас решительно пересек зал салуна, подошел к стойке и остановился за спиной горбуна, крепко сжимая зубами погасшую неизменную трубку. Он посмотрел по сторонам, потом вытащил из кармана спичку и абсолютно спокойно чиркнул ею о кожаный ремень портупеи Горбуна.
А когда он собрался уже поднести ее к трубке, Горбун, почувствовав какое-то легкое прикосновение, медленно обернулся.
Подобной наглости к своей особе он явно не ожидал. Несколько мгновений он смотрел на горящую спичку в руках незнакомого мужчины, одетого во все черное.
Его лицо исказила судорога и он, набрав воздуха, выдохнул.
Спичка, которую полковник Брандергас поднес уже к трубке, погасла. Чарльз Брандергас с сожалением посмотрел на обуглившуюся спичку.
Гримаса ярости исказила лицо Горбуна. Его рука дернулась к рукоятке револьвера, но Мигель схватил руку Горбуна за запястье и крепко сжал. От проницательного взгляда Чарльза Брандергаса это движение не ускользнуло.
Горбун буквально впился своим взглядом в лицо полковника.
Горбун, если бы мог, своим взором испепелил бы этого странного человека, который отважился оскорбить его. И если бы не Мануэль, то Горбун наверняка бы выхватил свой револьвер и прямо здесь в салуне пристрелил этого наглеца в черном сюртуке с идиотской трубкой в зубах.
Горбун едва сдержал непреодолимое желание. Он до крови прикусил нижнюю губу, а мужчина в черном абсолютно спокойно вырвал сигару из его крючковатых пальцев и, прикоснувшись горящей частью, раскурил свою трубку, а потом протянул сигару хозяину.
Горбун вновь дернулся к кобуре, но опять рука Мануэля удержала его от опрометчивого шага, ведь Альфаро Сикейрос приказал не вмешиваться ни в какие драки и постараться остаться незамеченными.
Ведь они еще не до конца выполнили задание, ради которого были отправлены в Бергтаун, ведь они еще не изучили, как происходит смена охранников у банка.
От нервного напряжения и ярости левый глаз Горбуна начал дергаться, а по лицу время от времени пробегала судорога.
А Чарльз Брандергас, наоборот, оставался абсолютно спокойным и невозмутимым. Он изучающе смотрел на ирландца и его приятелей.
Мануэль толкнул в плечо Горбуна, и мужчины, не оглядываясь, покинули салун, пройдя вплотную с Реттом Батлером. Тот тоже сразу же узнал Горбуна и тоже обо всем догадался.
Но ему не понравился этот странный мужчина в черном, не понравилось то, как бесстрашно он себя ведет с бандитами.
«Надо будет обязательно узнать, кто это такой и что ему нужно в Бергтауне».
Когда дверь хлопнула за бандитами, хозяин салуна, пожилой мужчина, видавший виды в своей жизни, опасливо покосился на Чарльза Брандергаса, спокойно курящего трубку.
Тот, поймав недоуменный взгляд хозяина салуна, коротко бросил:
— Виски.
Мгновенно на стойке появилась бутылка и стакан.
— Я бы на вашем месте, мистер, выбрал бы другое место, чтобы покончить с собой.
— Это еще почему? — блеснул глазами Чарльз Брандергас.
— Потому что я знаю Горбуна, это отъявленный мерзавец и бандит.
— Но почему же тогда он расхаживает с револьвером и позволяет, чтобы его оскорбляли? К тому же их трое, а я один.
Хозяин салуна смущенно пожал плечами.
— Он не убил тебя, наверное, только потому, что у него были на это причины.
— Вот и я думаю, что у него были веские причины — полковник Брандергас поднял стакан с виски, отпил маленький глоток, поставил его на стойку и неторопливо поднялся в свой номер на втором этаже.
Ретт Батлер, стоя с зажженной сигарой в руке, слышал разговор незнакомого мужчины с хозяином салуна.
Поднявшись в свой номер, Чарльз Брандергас поставил на стол свой кожаный саквояж, щелкнул замками и извлек из него подзорную трубу. Потом он подошел к окну, немного отодвинул шторы и, опершись на подоконник, приложил подзорную трубу к глазу. Он направил ее на ярко освещенную высоко стоящим солнцем площадь и принялся осматривать парадный вход в банк Бергтауна.
Убедившись, что пока там еще ничего не происходит, он принялся тщательно осматривать площадь, скользя по ней взглядом.
Земля, строения — все приблизилось к полковнику. Казалось, протяни руку — и можешь прикоснуться к огненно-рыжим волосам Горбуна, который, притаившись за углом, следил за парадным входом в банк.
— Значит, я не ошибся, — проговорил полковник Брандергас и самодовольная улыбка заиграла на его тонких губах.
Своим наметанным глазом он еще заприметил двух бандитов-мексиканцев. Те, прячась у коновязи, следили за охранниками, прохаживающимися у побеленного известкой фасада.
И Чарльз Брандергас тут же прикинул, сколько шагов каждому из охранников надо пройти до угла и сколько времени это занимает.
Потом он навел свою трубу на лица бандитов и увидел, как у тех шевелятся губы, ведь они тоже были заняты подсчетом шагов. Небритые лица находились так близко от Чарльза Брандергаса, что ему показалось, он может кончиком пальца сбить пепел, зависший на сигаре у одного из мексиканцев.
Чарльз Брандергас не спешил складывать свою трубу. Ведь ему надо было дождаться, когда бандиты сядут на своих лошадей. Ему надо было знать, в какую же сторону они направятся.
А бандиты еще долго прятались, тщательно вымеряя и высчитывая каждое движение охранников. Они проводили подсчеты порознь, чтобы потом сверить.
Наконец, они вскочили в седла и сразу же их лошади галопом помчались на запад, поднимая клубы желтоватой пыли на центральной улице Бергтауна.
Чарльз Брандергас довольно хмыкнул и сделал глубокую затяжку, выпустив дым в открытое окно.
Но тут же полковник почувствовал на себе чей-то недоброжелательный и пристальный взгляд. Он передернул плечами, но ощущение повторилось, и у него появилось ощущение, что он — жертва, на которую из засады, нацелив оружие, следит охотник, готовый выстрелить.
Чарльз Брандергас резко поднял подзорную трубу и навел ее на окно второго этажа салуна напротив. Перед его взором возникло лицо Ретта Батлера, блеснули линзы бинокля, и Чарльз Брандергас даже успел рассмотреть, как синеватой струйкой поднимается дымок от кончика сигары Ретта Батлера.
— Дьявол! — проронил он, отступив на шаг в глубину комнаты, резко задергивая шторы.
Ретт Батлер тоже отступил в глубину комнаты, а когда вновь поднял бинокль, то увидел только лишь цветастую штору, закрывавшую окно в номер полковника Брандергаса.
«На бандита он не похож, скорее всего, мой конкурент и соперник. Но ведь я ни с кем не намерен делиться» — подумал Ретт Батлер и щелчком выбросил тлеющую сигару в окно.
Но шторы в окне полковника Брандергаса были задернуты не так плотно, как показалось Ретту Батлеру, когда он смотрел в бинокль. Между ними все-таки оставалась маленькая щелка, в которой блестел глаз полковника.
Чарльз Брандергас, увидев, как Ретт Батлер в своем неизменном пончо и светлой шляпе покидает отель, направляясь к почтовой станции, наконец, отошел от окна. Он надел свой черный сюртук, водрузил на голову шляпу и взглянул на сверкающие носки сапог. Хоть те и были идеально чистыми, полковник Брандергас, выйдя на крыльцо, подозвал к себе мальчика и, бросив ему монетку, сказал:
— Смахни пыль.
Мальчик недоуменно посмотрел на владельца блестящих сапог, но спорить не стал и добросовестно обработал его сапог двумя щетками.
Полковник чинно пересек площадь и зашел в салун, который только что покинул Ретт Батлер.
Жена хозяина салуна тут же перегнулась через стойку, демонстрируя свой бюст. А полковник Брандергас подумал, что если женщина сдвинется еще хоть на дюйм, то ее грудь, пышная и упругая, вывалится из глубокого декольте.
Он решил не искушать судьбу и сам подошел к стойке. Женщина улыбнулась, показывая ровные белые зубы. Полковник Брандергас улыбался еще более приветливо, чем женщина. Хозяина отеля в это время дома не было, и женщина могла пококетничать с таким видным мужчиной.
Полковник не спешил начинать разговор. Он знал силу своей улыбки, а женщине большего и не нужно было. Она вся светилась от счастья, польщенная вниманием столь видного джентльмена.
Наконец, первым нарушил молчание Чарльз Брандергас.
— Мисс, — обратился он к женщине, тем самым приведя ее в неописуемый восторг, ведь такое обращение к ней сбавляло ей возраст лет на десять. — Мисс, — продолжал полковник Брандергас, — я ищу одного своего знакомого и по-моему, он сказал, что остановится в вашем отеле.
— Он точно так сказал? — осведомилась женщина.
— Я не сомневаюсь, ведь он произнес: «я остановился в лучшем отеле Бергтауна».
Женщина прямо растаяла и тут же положила на стойку регистрационную книгу, а сама, облокотившись локтями, придавила страницу своим бюстом. Она была уверена, что полковник Брандергас так долго не перелистывает страницу лишь только потому, что не читает имен, а смотрит в ее глубокое декольте.
На самом же деле прелести женщины на этот раз мало интересовали полковника. Он читал одно имя за другим и его взгляд остановился на жителе пятого номера Ретте Батлере.
Полковник даже не стал делать вид, что читает список до конца. Он осторожно вытащил регистрационную книгу из-под тяжелого бюста и захлопнул ее.
— Нет, мисс, к сожалению, мой друг у вас не останавливался. Наверное, он просто еще не приехал в Бергтаун.
— А вы бы не могли сказать его имя и тогда я не премину сообщить вам, когда он прибудет.
— Это коммерсант, — задумчиво проговорил Чарльз Брандергас, — Мигель Сервантес, — и на его губах появилась улыбка.
Женщина, не поняв подвоха, абсолютно серьезно желая угодить полковнику, сказала:
— Я обязательно сообщу вам, как только сеньор Сервантес остановится у нас.
— Будьте так любезны, — бросил полковник и подмигнул женщине.
Та ответила ему лучезарной улыбкой, от которой любой другой мужчина, кроме полковника Брандергаса, ясное дело, ослеп бы.
Но Чарльз Брандергас лишь прищурился как от вспышки солнца во внезапно распахнувшемся окне.
А Ретт Батлер был не менее хитер, чем полковник Брандергас. Ведь ему тоже нужно было узнать, что это за тип следил в подзорную трубу за его окнами. В том, что это не бандит, Ретт Батлер не сомневался ни одной минуты. Ведь он понимал, что джентльмен с такой выправкой никак не может быть сообщником грязных бандитов.
«Скорее всего, это такой же охотник за людьми как и я. Ведь десять тысяч долларов — изрядная сумма, и не я один соблазнился на нее» — так думал Ретт Батлер, шагая по пыльной улице к почтовой станции Бергтауна, за которой лепилась жалкая лачуга старика — смотрителя.
Ретт Батлер приоткрыл низкую дверь и, пригнувшись, вошел в убого обставленную комнату, хозяин которой с головой накрывшись дырявым одеялом, дремал, лежа на дощатом топчане.
Старик даже не посчитал нужным сбросить с головы одеяло и посмотреть, кто же это вошел в его комнату. Бандитов он не боялся, ведь красть здесь было нечего, а за свою жизнь он не опасался давным-давно, ведь ему было уже за восемьдесят, хотя точного возраста старик не знал.
Ретт Батлер опустился на скрипучий стул рядом с кроватью и принялся терпеливо ждать, когда же старик соизволит выглянуть из-под одеяла.
Первым терпение кончилось у старика. Грязная куча тряпья зашевелилась, и в дырке одеяла блеснул выцветший голубой глаз. Послышалось недовольное ворчание.
— Какого черта! Что тебе здесь нужно? То эти экипажи гремят, то какие-то бездельники шляются. Если ты насчет продажи земли, то я ее продавать не буду, — и старик вновь зарылся под одеяло.
Ретт Батлер аккуратно снял шляпу и положил ее себе на колени. Потом вытащил из кармана плоскую бутыль с виски и, громко ударив ею о стол, тронул старика.
Тот вновь послал его к черту, не поняв, что произошло.
Тогда Ретт Батлер отыскал стакан и постучал им о полную бутылку.
На этот раз движения старика были куда более поспешными. Он тут же сбросил одеяло и сел на кровати, поджав под себя ноги, и суетливо огляделся, чтобы понять, откуда раздался мелодичный звон, ласкающий его душу. Его цепкий взгляд тут же замер на бутылке, а морщинистые руки рванулись к столу.
Но Ретт Батлер, как бы дразня старика, отодвинул бутылку, оставив ему лишь пустой стакан.
Старик сглотнул слюну и зашамкал беззубым ртом.
— Чего тебе надо? Наливай быстрей.
— Но сперва мне нужно знать одну вещь.
Старик испугался. Ведь он мог и не знать того, что хотел от него выведать Ретт Батлер и виски могло уйти вместе с гостем.
Поэтому смотритель, ничего не говоря, показал крючковатым пальцем в стакан, а потом, широко раскрыв рот, принялся тыкать грязной рукой, засовывая себе в рот целый кулак.
— Пить… пить… — давясь слюной, произнес старик.
Ретт Батлер неторопливо откупорил бутылку и плеснул на дно стакана.
Старик обиженно посмотрел на гостя. Но спорить не приходилось.
— Для начала хватит и этого, — произнес Ретт Батлер и старик мигом опрокинул стакан себе в горло.
Его глаза повеселели и уже напоминали две маленькие лужи после дождя, в которых отражается внезапно прояснившееся небо.
— Мне известно, Самуэль, что ты знаешь всех, кто когда-либо проезжал через твою станцию, особенно, если этот человек приметный.
Старик покосился на пустой стакан, но Батлер не спешил наливать.
— О, да! — воскликнул старик, набивая себе цену. — Я даже помню расписание дилижансов десятилетней давности.
— Это меня не интересует, — с сожалением произнес Ретт Батлер, — меня интересуют люди.
— Тебя зовут Ретт Батлер, — тут же ткнув пальцем в гостя произнес старик и беззвучно засмеялся.
Ретт Батлер изумился. Ведь он всего лишь один раз останавливался на почтовой станции Бергтауна и старика тогда не видел. И хоть эта информация не содержала для него ничего нового, ведь его уже двадцать лет как звали Реттом Батлером, молодой мужчина наполнил стакан до половины.
— А меня уже восемьдесят лет зовут Самуэлем, — произнес старик, опрокидывая стакан виски.
Он пил даже не глотая. Спиртное, казалось, даже не задерживается ни на мгновение в его горле, а прямиком попадает в желудок.
Старик погладил трясущейся рукой живот.
— Так о ком тебе нужно знать?
И Ретт Батлер перешел к делу. Он успел назвать черную широкополую шляпу, черный сюртук и лишь только успел дойти до сверкающих сапог, как Самуэль воскликнул:
— Да это же полковник Чарльз Брандергас. Но назови еще что-нибудь, может, это не он, мало ли людей носят черные сюртуки и шляпы.
И Ретт Батлер назвал еще золотую заколку для галстука с большим камнем.
— По-моему, все, — развел руками молодой человек.
Старик посмотрел на стакан, и Ретт Батлер вылил туда остатки бутылки.
Самуэль заулыбался.
— Это наверняка он, но ты забыл одну важную деталь… даже не одну, а две.
Ретт Батлер посмотрел на него, ожидая очередного чуда.
И тогда старик приложил палец к своему беззубому рту.
— Ты забыл про янтарную трубку с одним серебряным кольцом на расколотом мундштуке.
Ретт Батлер прикрыл глаза и задумался. Он ясно вспомнил лицо полковника Брандергаса и янтарную трубку в его зубах. Туман словно бы рассеялся и перед взором Ретта Батлера блеснули два серебряных кольца, стягивающих наборный мундштук.
— Ты ошибся, Самуэль, колец не одно, а два.
— Не может быть! — изумился старик тому, что ошибся.
Но потом его лицо вновь прояснилось.
— Но понимаешь, последний раз я видел его три месяца тому назад…
И тут на лице старика появилась озабоченность.
— Дай револьвер, — сказал он Ретту Батлеру.
Тот, даже не интересуясь, зачем старику оружие, протянул ему свой револьвер рукояткой вперед. Тот приложил его к своему животу и недовольно скривился.
— Вот только ствол у твоего револьвера немного коротковат, а этот человек, которого я назвал Чарльзом Брандергасом, носит револьвер вот так, на животе.
Ретт Батлер, абсолютно выпустивший эту деталь из виду, согласно кивнул.
— Значит, это наверняка полковник Брандергас. Больше никто не носит револьверы на животе. Хотя я знал одного человека, но тот вряд ли тебя интересует, он уже десять лет как мертв. Так что не сомневайся, парень, твой человек в черном — не кто иной, как полковник Чарльз Брандергас.
Казалось, что старик, выпив бутылку виски, остался абсолютно трезв, лишь только его морщинистые щеки порозовели, да появился блеск в глазах.
— Может ты, Самуэль, знаешь о полковнике немного больше, чем сказал?
Старик засмеялся.
— Это очень храбрый человек. Он замечательный стрелок. Когда-то служил в кавалерии, а теперь он охотник за людьми, — и старик, хитро прищурив глаза, добавил, — как и ты, Батлер.
Но это уже не удивило Ретта Батлера. Он бы спокойно воспринял, если бы старик сейчас перечислил всех его родственников, о существовании которых уже забыл за время странствий он сам.
Старик озабоченно замолчал и покосился на оттопыренный карман Батлера. Тот пожал плечами.
— К сожалению, виски у меня больше нет.
— Жаль, — прошамкал старик, — с таким человеком, как ты, интересно поговорить, только я посоветую тебе одно: не становись поперек дороги у полковника Брандергаса, иначе наш разговор никогда не повторится.
Ретт Батлер скептично улыбнулся, словно показывая старику, что его опасения беспочвенны, положил на стол одну банкноту.
— Если ты, Самуэль, не поленишься и доплетешься до салуна, думаю, у тебя хватит сил выпить еще бутылочку виски, немного большую, чем ту, которую я принес.
Старик благодарно затряс клочковатой бородой и тут же спрятал деньги куда-то в кучу тряпья.
Полковник Чарльз Брандергас, находясь в своем номере, чистил оружие. Это был прямо-таки религиозный ритуал, который полковник проводил не реже двух раз неделю.
Он разбирал свой длинноствольный револьвер на части, благоговейно прикасаясь к холодному металлу кончиками пальцев так, как не прикасаются к дорогому фамильному серебру. Если бы кто-нибудь составил список ценностей полковника Брандергаса, то на первом месте обязательно стоял бы длинноствольный револьвер с прикладом вишневого дерева, затем следовала бы янтарная трубка, затем конь. А остальным полковник не дорожил вовсе. Правда, была у него еще одна очень дорогая вещь, но никогда полковник Брандергас не считал ее своей, он считал себя ее хранителем и носил при себе.
Полковник Брандергас как раз разложил на столе патроны, чтобы зарядить ими барабан собранного револьвера, как в дверь негромко постучали. Произнеся слово «войдите», полковник успел зарядить револьвер и взвести курок.
В двери появился коридорный. Взведенный курок револьвера тихо щелкнул и стал на место. Вид постояльца с оружием в руках ничуть не смутил мексиканца неопределенного возраста. Ведь тут каждый опасался за свою жизнь и всегда держал указательный палец на курке взведенного оружия.
Коридорный ни слова не говоря, распахнул шкаф и принялся складывать в кожаный саквояж Чарльза Брандергаса отутюженные рубашки полковника и прочий нехитрый скарб охотника за людьми.
Чарльз Брандергас прекрасно понимал: происходит что-то неладное, ведь он не просил упаковывать вещи. Но с другой стороны, он прекрасно понимал, что слуга явно выполняет чей-то приказ и сам бы не позволил себе подобной наглости.
Слуга упаковал саквояж и двинулся к выходу. Уже стоя в коридоре, он оглянулся и недоуменно посмотрел на полковника, почему тот не следует за ним.
И Чарльз Брандергас решил до конца выяснить, что происходит. Он накинул плащ, водрузил на голову шляпу и последовал за коридорным. Тот вышел на крыльцо салуна и огляделся по сторонам. Высоко в небе сияла яркая луна, заливая голубоватым светом пыльную площадь.
Шагах в двенадцати от крыльца, широко расставив ноги, стоял Ретт Батлер. Это он отдал приказание слуге собрать вещи полковника Брандергаса и вынести их на крыльцо. Из тени, отбрасываемой полями широкополой шляпы, на полковника немного презрительно смотрели глаза Ретта Батлера, а в уголке рта то загорался, то гас огонек сигары.
Полковник Брандергас оставался невозмутимым. Он ждал, что последует дальше. И долго ждать ему не пришлось.
Ретт Батлер, не вынимая сигары изо рта, приказал слуге.
— Отнеси вещи на станцию, полковник Брандергас уезжает.
Слуга уже понял, происходит что-то не то.
Но пока еще полковник не возражал, и коридорный, семеня, принялся спускаться с крыльца.
На лице Ретта Батлера появилась улыбка.
— Стой! — командным голосом, негромко приказал полковник Брандергас и слуга замер как вкопанный с занесенной ногой над последней ступенькой лестницы. — Отнесешь вещи назад в номер.
Слуга, как механическая игрушка, развернулся и стал подниматься. Правда, и теперь он не очень спешил, понимая, что Ретт Батлер прикажет ему противоположное.
Так оно и случилось.
— Я сказал на станцию. Полковник Брандергас уезжает.
— А я сказал, вещи вернуть в номер.
Слуга вертел головой, решая, чей приказ исполнять. Но оба мужчины были настроены настолько решительно, что слуга решил, что будет лучше бросить саквояж себе под ноги и как можно быстрее скрыться за дверью салуна. Так он и сделал.
Когда входная дверь захлопнулась и стихли торопливые шаги коридорного, полковник Брандергас спокойно спустился с крыльца на площадь и, подойдя к Ретту Батлеру вплотную, замер, глядя ему прямо в глаза.
Ретт Батлер сделал шаг в сторону и очень медленно обойдя вокруг полковника, остановился.
Несколько мгновений мужчины испытующе смотрели друг на друга. На губах Батлера появилась улыбка, кончик сигары вновь вспыхнул.
Ретт Батлер посмотрел на надраенные до блеска сапоги полковника и неторопливо шаркнув подошвой своего сапога по пыли, медленно наступил полковнику Брандергасу на ногу, все так же неотрывно продолжая смотреть в его глаза.
Полковник несколько мгновений раздумывал, потом обошел Ретта Батлера и наступил ему на ногу.
Ретт Батлер, казалось, перенес это абсолютно спокойно. Теперь уже на губах полковника Брандергаса играла улыбка. Но это продолжалось не очень долго.
Ретт Батлер поднял руку, как будто собираясь вытащить изо рта сигару, и потом, сжав кулак, нанес полковнику резкий удар в челюсть.
Тот, не устояв на ногах, отлетел на несколько шагов и упал в пыль. Теперь улыбка перешла на губы Ретта Батлера.
Полковник неторопливо поднялся, неспешно отряхнул пыль и осмотрелся, ища глазами шляпу. Та лежала в нескольких шагах от него.
Брандергас оглянулся на Ретта Батлера и двинулся, чтобы поднять последнюю часть своего гардероба. Его пальцы уже почти коснулись тульи, как прогремел выстрел и шляпа отлетела шагов на пять дальше.
Полковник оглянулся на дымящийся ствол револьвера, из которого стрелял Ретт Батлер, сокрушенно покачал головой и направился за своей шляпой. Но едва он нагнулся за ней, как вновь прогремел выстрел и шляпа, описав дугу, отлетела еще шагов на пять дальше.
Полковник и это перенес спокойно. Он вновь двинулся к ней и вновь нагнулся. Выстрел не заставил долго себя ждать: шляпа отлетела еще на несколько шагов.
Никто не отреагировал на звуки ночных выстрелов, ведь все в Бергтауне привыкли к подобным звукам. Лишь только охранник банка снял карабин с плеча и взял его в руки.
Ретт Батлер вновь приподнял руку с револьвером, наводя ствол на шляпу. Но прицелиться было почти невозможно, черная шляпа практически сливалась с темнотой, а возле нее стоял полковник Брандергас и даже не собирался наклоняться за ней.
Ретт Батлер все же нажал на курок. Просвистела пуля, подняв фонтанчик белесой пыли у самых ног полковника.
Улыбка исчезла с лица стрелка. Вновь прогремел выстрел и вновь пуля ушла в сторону. Когда барабан был пуст, Ретт Батлер опустил револьвер и принялся вновь снаряжать барабан.
Полковник нагнулся, отряхнул шляпу о колено и водрузил ее себе на голову.
А потом, не сходя с места, расстегнул сюртук и вытащил свой знаменитый длинноствольный револьвер. Сжимая его двумя руками, он медленно поднял оружие и тщательно прицелился, поймав на мушку голову Ретта Батлера.
Прогремел выстрел, засвистела пуля, сорвав с головы Ретта Батлера шляпу. Та светлым пятном взмыла в темное небо. Ретт Батлер, запрокинув голову, следил за полетом, как, кувыркаясь, шляпа медленно опускается. Вновь прогремел выстрел, вновь просвистела пуля и шляпа, не достигнув земли, вновь взметнулась в ночное небо.
Полковник Брандергас выстрелил шесть раз, так и не дав шляпе упасть на землю. После последнего выстрела та упала на пыльную площадь.
А через десять минут оба соперника, пытавшиеся доказать друг другу свое превосходство, уже сидели в номере полковника Брандергаса. На столе лежала простреленная в шести местах шляпа Ретта Батлера и запыленная шляпа Чарльза Брандергаса. Рядом с ней стояла откупоренная бутылка виски и два стакана.
Полковник, затягиваясь ароматным дымом, наполнял стаканы. Ретт Батлер сидел, забросив ногу за ногу, следил за тем, как золотистая жидкость льется в стакан.
— Ты хорошо стреляешь, — сказал Ретт.
— И ты довольно искусен в этом деле.
— Но зачем ты целился мне в голову? — немного недовольно произнес Ретт Батлер и сделал несколько глотков, — ведь с такого расстояния не мудрено и промахнуться.
Полковник Брандергас, не говоря ни слова, вытащил из кобуры свой длинноствольный револьвер и положил на стол.
— У меня надежное и проверенное оружие.
— А вот я предпочитаю свой револьвер.
— Но из твоего револьвера, Ретт, невозможно добиться меткости.
— Зато его быстрее доставать из кобуры.
— Это точно, твое замечание абсолютно правильное.
Соперники подняли стаканы, чокнулись и осушили их.
— Мы с тобой занимаемся одним и тем же делом, — сказал Чарльз Брандергас.
Ретт Батлер в ответ кивнул головой и его рука погладила простреленную шляпу.
— Это опасный промысел, — продолжал полковник, — и если ты хочешь дожить до моих лет, то тебе стоит сменить оружие вот на такое, — и он кивнул в сторону своего длинноствольного револьвера.
— Но ведь и мой меня никогда не подводил, — заметил Ретт Батлер.
— Ты еще слишком мало прожил на этом свете, чтобы рассуждать о подобных вещах.
— Ну что ж, значит у меня впереди еще есть время.
— Если ты будешь вести себя так опрометчиво как сейчас, это время может очень сильно сократиться.
— А я, честно говоря, не собираюсь прожить очень много.
— Боюсь, парень, что ты не доживешь и до моих лет, — полковник поднялся и расправил плечи, булавка на его галстуке сверкнула, и Ретт Батлер изумился, как моложаво и подтянуто выглядит полковник, несмотря на свои пятьдесят лет. — Мне кажется, мы с тобой занимаемся одним и тем же делом и приехали в этот городок за одним и тем же, не так ли? — полковник глянул на Батлера.
Тот задумчиво улыбнулся.
— Я не привык ни с кем делиться.
— Но сейчас, по-моему, у тебя нет выбора. Ты же понимаешь, что я не уступлю, а я понимаю, что ты останешься стоять на своем.
— Да, — сказал Ретт Батлер, — уступать я не собираюсь.
— Тогда, может быть, мы будем с тобой партнерами в этом деле? Я думаю, сумма гонорара достаточная для нас обоих.
— Может быть, но ведь я рассчитывал получить ее всю.
— Я тоже рассчитывал, — заметил полковник. — Тогда, может быть, мы все-таки придем к какому-нибудь соглашению и вдвоем попытаемся расправиться с бандой Сикейроса?
— Наверное, так и придется сделать, — Ретт Батлер взял бутылку, несколько секунд вертел ее в руках, а потом наполнил бокалы.
Глава 6
И Ретт Батлер, и полковник Брандергас некоторое время сидели молча. Каждый обдумывал то, что ему предстоит делать, свою роль в поимке Альфаро Сикейроса и его банды.
Первым нарушил молчание Ретт Батлер.
— Так как же мы будем действовать, партнер? — по лицу Ретта Батлера нетрудно было догадаться, что он уже продумал план действий и просто хочет сличить его с планом полковника Брандергаса.
Тот не спешил отвечать, несколько раз затянулся сигарой.
— Их слишком много, — наконец сказал полковник, — и мы не можем уничтожить банду снаружи, поэтому кому-то из нас придется в нее затесаться.
— Это не лучший выход, — тут же отверг такой вариант Батлер.
— По-другому не получится, — вздохнул полковник Брандергас, — кому-то из нас обязательно нужно проникнуть в банду. Ведь мы даже не знаем в точности их планы.
— А почему ты, Чарльз, смотришь на меня, когда говоришь — кто-то из нас? — окрысился Ретт.
— Потому что я уверен — это должен быть ты, — и полковник посмотрел на блестящие носки своих элегантных сапог. — Дело в том, что меня они уже видели. А ты для них незнакомец.
— Легко сказать затесаться в банду, присоединиться к Альфаро Сикейросу, — немного зло проговорил Ретт Батлер. — Что, я должен подарить ему букет роз и тогда он в знак благодарности примет меня в свою банду?!
— Ты прав, Ретт, ты должен сделать Альфаро Сикейросу подарок. Только не букет роз, он жаждет совсем другого.
— Чего же? — заинтересовался Ретт Батлер.
— Ему не хватает одного друга. Без него он не решится совершать налет на банк. Это Санчо Перос.
— Санчо Перос? — Ретт задумался. — Но насколько я знаю, он в тюрьме. Во всяком случае плакатов с его портретами нигде не видно.
— Да, он в тюрьме. Отдыхает уже целый год.
— А откуда ты знаешь? — изумился Ретт Батлер.
— У меня тоже есть источники информации, и они более надежные, чем твои, как ты уже убедился.
— Так значит, с моей помощью, их будет не четырнадцать, пятнадцать? — засмеялся Ретт Батлер.
— Шестнадцать. Ведь ты тоже присоединишься к ним.
— А когда его должны выпустить из тюрьмы? Этого Санчо Пероса? — спросил Ретт Батлер.
— О-о, через двадцать четыре года, — засмеялся полковник Брандергас, — тебе, как ты понимаешь, придется договориться об его досрочном освобождении или же постараться, чтобы его освободили пораньше, намного раньше положенного срока.
— Ну, это понятно, — сказал Ретт Батлер, — только меня интересует одна деталь твоей биографии, Чарльз.
— Какая же?
— Ты, полковник, когда-нибудь был молод? Или ты родился полковником в блестящих сапогах и с янтарной трубкой в зубах?
— Да, Ретт, я когда-то был таким же неосторожным и самоуверенным как ты, — полковник Брандергас вытащил из жилетного кармана медальон в золоченной рамке и принялся его рассматривать.
Ретт Батлер не видел, что изображено на медальоне. Но у него хватило такта не поинтересоваться об этом у полковника.
— Да, я был неосторожен и молод. Но в один прекрасный момент произошли события, после которых я стал очень дорожить собственной жизнью.
Лицо полковника Брандергаса сделалось очень серьезным, с лица Ретта Батлера тоже исчезла улыбка.
Он понял, что сейчас полковник вспомнил о чем-то очень важном и личном для него.
Рука полковника дрогнула, и Ретт Батлер заметил, что в его руке не обычный медальон, а медальон-часы.
Полковник отщелкнул крышку и раздалась тихая минорная музыка.
— Чарльз, извини за бестактный вопрос.
— Нет, Ретт, вопрос нормальный. Только мой ответ на него может быть бестактным.
И Ретт Батлер, и полковник Брандергас молчали. Звучала механическая мелодия часов-медальона в руках полковника Брандергаса и каждому из них она навевала свои мысли.
Полковник вспоминал время, когда он был молод, а Ретт Батлер вспоминал родной город, отца, мать, вспоминал большой дом в Чарльстоне и большие часы в гостиной.
Но вспоминали о своем прошлом не только Чарльз Брандергас и Ретт Батлер. Также вспоминал свою прошлую жизнь и Альфаро Сикейрос, слушая механическую музыку часов.
Он лежал, откинувшись на топчане у шершавой стены монастырской трапезной. В губах тлела сигарета с итальянской коноплей. Его глаза были плотно закрыты, веки подрагивали. А крепкие пальцы то и дело отщелкивали и защелкивали крышку часов-медальона. Лилась негромкая мелодичная музыка.
…Он видел окно, видел себя, припавшего к стеклу. По его лицу струились капли дождя, мокрая одежда прилипала к телу. Альфаро Сикейрос из темноты следил за тем, что происходит в гостиной богатого дома.
Он увидел, как чета молодых из гостиной перешла в спальню. И Альфаро Сикейрос кошкой проскользнул к следующему окну.
Он увидел девушку изумительной красоты с длинными волнистыми волосами. Смолисто-черные волосы большими волнами рассыпались по ее плечам. Девушка была счастлива. Об этом было несложно догадаться по ее улыбке, по взгляду, которым она смотрела на своего друга.
Мужчина тоже был счастлив. Он, улыбаясь, поглаживал волнистые волосы своей подруги. Они уселись на большую разобранную кровать, и мужчина извлек из кармана золотые часы. Он отщелкнул крышку, девушка заулыбалась.
Альфаро Сикейрос с жадностью припал к стеклу, наблюдая за молодой четой. Казалось, что он даже услышал негромкий звук механической мелодии…
Он отпрянул от стекла и гримаса исказила его небритое лицо. В глазах вспыхнуло бешенство, веки дрогнули, над переносицей образовалась глубокая вертикальная складка, по которой текла дождевая вода.
— Дьявол, — шептал Альфаро Сикейрос, поглаживая рукоять своего револьвера, — дьявол, дьявол, как я их ненавижу. Будь они все прокляты! Эти богатые и счастливые!
А мужчина и молодая девушка улеглись на кровать. Они прислушивались к шуму дождя, барабанящему по окну, к негромкой музыке. Они любили друг друга.
На девушке был легкий шелковый пеньюар, который подчеркивал все достоинства ее молодого красивого тела, а волосы буквально струились по покатым точеным плечам.
Мужчина, облокотясь на локоть, поднес медальон к лицу девушки. Та взяла его в руки и с мечтательной улыбкой рассматривала то, что было изображено на внутренней стороне крышки медальона.
Наконец, она благосклонно кивнула головой, черные волосы волной перекатились по плечам, и девушка подставила свое лицо для поцелуя. Молодой мужчина приблизился, и под мелодичный звон их губы слились в долгом поцелуе…
Альфаро Сикейрос не выдержал, он толкнул оконную раму и та со скрипом распахнулась.
Холодный ветер влетел в спальню. Как белые крылья качнулись и взлетели к потолку занавеси и тут же опали.
Альфаро, сжимая рукоять тяжелого револьвера, направил его на испуганных влюбленных.
Первым опомнился мужчина. Он осторожно положил на кровать часы и, не отрывая свой взор от мокрого лица Альфаро Сикейроса, рванулся к низкому ореховому столику, на котором лежала кобура и револьвер. Ему не хватило буквально нескольких мгновений, чтобы выхватить револьвер…
Прозвучало три выстрела.
Альфаро Сикейрос зло и надменно ухмыльнулся, а мужчина с простреленной грудью упал, попытался подняться, но силы быстро покидали его и, наконец, он рухнул, оставляя на белоснежных простынях и на блестящем паркете кровавые следы.
Девушка судорожно дрожала, потянула было простыню на себя, пытаясь заслониться от выстрела.
Альфаро Сикейрос переступил подоконник и оказался в спальне.
Девушка была настолько испугана, что даже не могла вскрикнуть. Ее полные бледные губы шевелились, но она не могла проронить ни звука.
Альфаро Сикейрос медленно, все еще сжимая дымящийся револьвер, приблизился к ней, сгреб в руку край простыни и пеньюара и резко рванул. Раздался треск рвущейся материи.
И обнаженная девушка, насмерть перепуганная, прижалась к темной спинке кровати Ее тело казалось мраморным и неживым. Глаза расширились от ужаса…
Мигель, который смотрел на своего главаря, неторопливо подошел к нему и, вытащив остаток тлеющей сигары, бросил на пол и растоптал. Потом он прикрыл черным плащом Альфаро Сикейроса и улегся рядом.
Альфаро вздрогнул, а указательный палец его беспомощно свисающей руки несколько раз дернулся, нажимая на курок невидимого револьвера.
Санчо Перес, друг Альфаро Сикейроса, был один в камере тюрьмы. Он сидел, прижавшись спиной к стене и дремал.
Санчо был небрит и грязен, как большинство заключенных этой тюрьмы.
Он не слышал, как к тюрьме подъехал Ретт Батлер, он дремал и видел сладкие сны о свободе. Хотя он прекрасно знал, что скорее всего ему придется умереть в этих каменных стенах и до конца жизни ему предначертано смотреть на небо сквозь кованые прутья толстой решетки.
Вдруг Санчо вздрогнул и открыл отяжелевшие веки, он услышал какой-то странный шорох за стеной камеры.
На черном фоне ночного неба он увидел голову незнакомого мужчины, тот что-то прилаживал к решетке, в зубах мужчина сжимал сигару.
Санчо Перес с изумлением смотрел на происходящее за окном. Правда, видно ему было совсем мало — только голова и руки, держащиеся за решетку.
Наконец, одна рука вытащила изо рта сигару, послышалось шипение и пороховой дым втянуло в камеру.
Санчо Перес вначале страшно испугался, но потом сообразил, что готовится большой взрыв. Он спрыгнул с нар, сбросил на пол толстый продавленный тюфяк и залез под него.
Раздался страшный взрыв. Пыль, обломки и дым заполнили камеру.
Санчо Перес поднял край тюфяка и выбрался из-под груды обломков.
В толстой тюремной стене зиял провал, за которым было черное ночное небо.
Санчо подбежал к пролому и выглянул. Он увидел мужчину в черном пончо с белыми узорами, который сидел верхом на лошади и махал ему рукой. Рядом с мужчиной стояла еще одна лошадь под седлом. Санчо Перес, зажмурив глаза, выпрыгнул из пролома.
— Скорее, скорее сюда! — услышал он голос незнакомца и опрометью бросился к нему.
— Скорее садись на коня и смываемся.
— Кто ты? — бросил Санчо на ходу.
— Потом узнаешь.
В проломе появилась фигура охранника. Прогремело несколько револьверных выстрелов.
Но Ретт Батлер и Санчо Перес уже не оглядывались, они настегивали лошадей, уносясь от тюрьмы. Сзади гремели выстрелы, слышались крики.
Но вскоре им ничего этого не было слышно. Ночь поглотила бандита и его спасителя.
А через несколько часов Ретт Батлер и Санчо Перес уже подъехали к заброшенному монастырю.
Санчо Перес соскочил со своего коня у входа. Один из людей Альфаро Сикейроса, стоящий у ворот, попытался остановить, подняв револьвер и направив его в грудь Пересу, но тот гаркнул на него:
— Ты что, Хуан, совсем ослеп? Не видишь, кто перед тобой?
Бандит вскрикнул:
— Санчо! Ты ли это?
— А кто же по-твоему? Призрак?
— Так ты же должен сидеть в тюрьме!
— Конечно, должен. Вы же обо мне не позаботились.
— Как ты выбрался?
— Потом, Хуан.
И Санчо Перес ногой отворил дверь и вошел в трапезную, где была в сборе почти вся банда Альфаро Сикейроса. Заслышав крики, все насторожились, схватили оружие.
— Но когда на пороге появился Санчо Перес, на лицах головорезов удивление сменила неописуемая радость.
Ретт Батлер тихо вошел вслед за Санчо Пересом.
Больше всех обрадовался, конечно, Альфаро Сикейрос. Ведь он не виделся со своим верным другом уже больше двух лет.
На небритом лице Альфаро Сикейроса отразилось радостное изумление. Он никак не ожидал увидеть сейчас перед собой Санчо Переса, одного из своих лучших друзей.
— Ты ли это, Санчо? — вскричал Альфаро.
Они обнялись и долго стояли, не выпуская друг друга, словно боялись, что как только отпустят объятия, то оба исчезнут.
— Это я, Альфаро, кто же еще? Ты что думаешь, перед тобой призрак?
— Но ты такой бледный, Санчо.
— Конечно, тюрьма еще никому не шла на пользу.
И Санчо захохотал, глядя на уже пришедшего в себя после тюрьмы Альфаро Сикейроса.
— Да и ты, по-моему, отдыхал полтора года.
Тут смех Альфаро Сикейроса смолк.
Он медленно разжал руки и Санчо, не понимая, что произошло, отступил в сторону. Альфаро сделал несколько шагов навстречу Ретту Батлеру. Тот понял, что наступил самый ответственный момент.
Ведь это и был тот «букет роз», который он преподнес в подарок Альфаро Сикейросу. И оттого, как он, Ретт Батлер, сейчас поведет себя, зависело многое. В первую очередь, его жизнь.
Ретт Батлер хотел казаться невозмутимым, но все-таки чувствовал, как его пальцы подрагивали, тогда он крепко сжал кулаки. Его лицо не выказывало никаких чувств, в уголке рта тлела сигара.
— А это кто такой? — спросил Альфаро, указывая своим заскорузлым пальцем на Ретта Батлера.
Санчо Перес вновь широко заулыбался.
— Этот парень и вытащил меня из тюрьмы. Представь себе, Альфаро, ты не смог, а он вытащил.
— У меня просто до этого руки еще не дошли, Санчо.
— Рассказывай, рассказывай, Альфаро… Этот парень многое для меня сделал. Ему я обязан свободой.
Альфаро Сикейрос недовольно посмотрел на Санчо Переса. Он явно не разделял его восторгов.
Ретт Батлер не очень ему понравился.
— Если бы не этот парень, мне бы еще двадцать четыре года пришлось провести за решеткой.
Ретт Батлер, чувствуя, что самообладание изменяет ему, вынул изо рта сигару, посмотрел на нее, сбил пепел и вернул на место.
Альфаро Сикейрос поморщился.
— А почему этот парень вдруг решил помочь тебе, Санчо? Ты не задумывался?
Санчо Перес пожал плечами и расхохотался. Он явно упивался свободой.
— Так ты спрашивал его об этом?
И тут до Санчо Переса дошло то, о чем он должен был подумать в первые минуты после взрыва.
— А в самом деле, парень, почему ты вдруг решил помочь мне?
— Все это очень просто, — ответил Ретт Батлер. — За ваши головы, господа, назначена такая большая награда, что я решил, не побыть ли мне с вами до вашего следующего ограбления.
— До следующего ограбления? — прошептал Альфаро Сикейрос, не понимая, к чему клонит Ретт Батлер.
— Да, до следующего. А потом сдам вас в руки полиции. Сумма получится неплохая, — сказал Ретт Батлер, развернулся на каблуках и двинулся к выходу.
Но не успел он пройти и шага, как услышал сбоку звук взводимого курка.
Ретт Батлер даже не повел бровью, когда прозвучал выстрел и пуля оторвала половину его сигары.
Он обернулся и посмотрел на вальяжно рассевшегося на бочонке Билла Нортона, в его руках дымился револьвер.
Ни слова не говоря, Ретт зажег спичку и раскурил укороченную сигару.
Альфаро Сикейрос неторопливо подошел к Ретту Батлеру и, не сводя взгляда с его лица, вытащил из-за пазухи самодельную сигарету. Он был приятно удивлен самообладанием незнакомца.
Альфаро хмыкнул, показывая Ретту, что хочет прикурить от его сигары. Тот пожал плечами и приставил кончик своей тлеющей сигары к самодельной. На Ретта пахнуло сладковатым дымом индейской конопли, и Альфаро Сикейрос, глубоко затянувшись, задумался.
Потом Альфаро дважды обошел Ретта Батлера, разглядывая его со всех сторон, словно бы ожидал подвоха. Наконец, остановился, выпустил дым вверх и неторопливо проговорил:
— Амиго, есть всего лишь один способ проверить, кто ты такой и на что годишься.
Ретт Батлер не спешил переспрашивать, о чем идет речь.
— Ты как раз очень вовремя приехал, — Альфаро Сикейрос отошел в сторону и уселся на бочонок.
Он забросил ноги на стол и уставился на Ретта Батлера, ожидая от него согласия или отказа.
Но Ретт Батлер невозмутимо молчал.
— Как раз завтра, — многозначительно сказал Альфаро и улыбнулся.
Никто из бандитов не понимал, о чем он говорит. Но все знали, что главарь любит изъясняться загадками. И лишь в самый последний момент открывает истинный смысл слов. Поэтому все бандиты с напряжением ждали, что же задумал Альфаро Сикейрос.
Тот выдержал паузу, достаточную для того, чтобы разжечь любопытство слушателей. Наконец, выложил свой план:
— Ты, парень, завтра с тремя моими людьми нападешь на почтовый фургон. Деньги. Сумма там, конечно, небольшая, но вы должны будете напасть на него невдалеке от Бергтауна так, чтобы пальбу услышали в городе. И тогда шериф и его люди, охрана банка, во всяком случае, свободные от дежурства люди бросятся на звуки выстрелов.
Ретт Батлер не сказал ни да, ни нет, а Альфаро Сикейрос продолжил. Он ткнул тлеющей сигаретой в сторону трех бандитов, стоявших в самом углу помещения.
— Вот вы, трое, и ты, парень, сделаете это завтра. Подкараулите почтовый фургон на дороге и стреляйте, не жалейте патронов. И чтобы потом вся полиция Бергтауна гналась за вами по пятам. Уводите ее как можно дальше, грохот должен стоять такой, чтобы все подумали, что вас человек двадцать.
И тут Ретт Батлер тоже ничего не сказал.
— А что касается Бергтауна, — Альфаро Сикейрос ухмыльнулся, — то там похозяйничаю я с остальными, а потом мы все вместе встретимся в Лас-Пальмасе и честно поделим выручку.
Ретт Батлер медленно двинулся к выходу, звеня шпорами. Альфаро Сикейрос, как укушенный, сорвался с места и, догнав Ретта Батлера, положил на плечо ему руку.
— Эй, парень, ты куда?
— Но ведь ты же сам сказал, Альфаро, завтра будет стрельба, значит, я должен отдохнуть и выспаться, ведь эту ночь мне поспать не довелось — я вызволял Санчо.
Альфаро Сикейрос немного поостыл.
— Да, ты прав, следует отдохнуть.
Ретт Батлер подхватил седло, поднялся на второй этаж и тут же в коридоре, подложив седло под голову, растянулся прямо на дощатом полу. Ретт Батлер лежал с закрытыми глазами и прислушивался к разговору бандитов, доносившемуся из нижнего помещения.
— Так говоришь, там целый миллион долларов? — никак не мог поверить Санчо Перес.
Альфаро Сикейрос громко хохотал.
— Ну что-то около этого, чуть больше, чуть меньше, но хватит на всех.
— Я о таких деньгах в тюрьме даже и мечтать не смел, но вместе с тобой, Альфаро, мы, думаю, справимся. Ведь это не первый банк, который мы берем вместе с тобой.
— Моли бога, Санчо, чтобы он не был последним.
— На что ты намекаешь, Альфаро? — насторожился Санчо Перес.
— Да ни на что я не намекаю, нужно быть предельно осторожными или ты уже подумал, что я выстрелю тебе в спину, когда деньги будут в наших руках?
— Нет, Альфаро, ты не такой человек, чтобы стрелять в спину. Ты бы меня сначала окликнул, лишь потом выстрелил.
Альфаро Сикейрос вновь довольно захохотал.
— А вот ты, Санчо, наверное, выстрелил бы мне в спину.
— Да что ты, Альфаро, как ты можешь об этом говорить? А вспомни, как было в прошлый раз, я же стрелял в спину не тебе.
— Слава Богу, что не мне, иначе бы мы с тобой сейчас не разговаривали.
Послышался звук открываемой бутылки и бульканье виски, льющегося в стаканы.
Ретт Батлер облизнул пересохшие губы. Ему тоже хотелось сейчас пропустить стаканчик-другой, ведь сказывались нервное напряжение и усталость. Но желание услышать то, о чем говорят бандиты, было сильнее жажды, и Ретт Батлер даже не пошевелился.
— Так говоришь, миллион долларов? — задумчиво произнес Санчо Перес.
— Вот это меня и беспокоит, — признался Альфаро Сикейрос, — сумма такая, что у людей может вскружиться голова. Я, честно говоря, не могу поручиться даже за самого себя.
Санчо Перес закашлялся потому, что эту фразу Альфаро произнес как раз в тот момент, когда он наполовину отпил виски.
— Да ну тебя к черту, Альфаро! Неужели из-за денег ты сможешь предать старую дружбу.
— Не знаю, — признался Альфаро Сикейрос, — ведь таких денег ни у меня, ни у тебя раньше никогда в руках не было. И чем черт не шутит, может, кому-то из нас покажется, что другому достается слишком много.
— За меня не переживай, мне не покажется.
— А мне вот немного странно, ведь ты не спрашиваешь, сколько денег я предложу тебе.
— Я просто суеверен, Альфаро, пока деньги не в моих руках, такой разговор бессмыслен. К чему травить душу?
— Может, ты и прав, — согласился Альфаро.
Они говорили так, словно рядом с ними не было никого. И тут в разговор вступил Билл Нортон.
— Санчо, я знаю тебя отлично. Ты не спрашиваешь о сумме, потому что не сможешь даже сосчитать деньги.
— Билл, — отпарировал Санчо, — зато я отлично считаю до шести.
И, выхватив свой револьвер, Санчо прокрутил барабан. Раздалось шесть сухих щелчков.
— Это умеет каждый из нас, — ответил ему Билл.
— Но кое-кто умеет считать быстрее.
— А ты не хотел бы попробовать, Санчо?
Альфаро Сикейрос тяжело поднялся.
— Если еще услышу подобные разговоры, то вам придется состязаться в скорости счета со мной.
Все бандиты, кроме спорящих, самодовольно заржали. Они прекрасно знали, что Альфаро Сикейрос выхватывает свой револьвер и стреляет быстрее всех присутствующих. Поэтому итог подобной схватки был бы предрешен заранее.
Санчо и Билл Нортон вернули свои револьверы на место.
— Альфаро, все будет в порядке, — успокоил его Билл Нортон, — неужели ты думаешь, что мы всерьез можем поссориться. Всего лишь дружеская беседа. И в знак примирения с Санчо я хотел бы выпить.
Вновь послышалось булькание виски и звон стаканов.
— Санчо, — выпив свое виски, сказал Билл.
— Чего тебе?
— А тебе было скучно в тюрьме?
— Иди ты к черту! О таких вещах лучше не вспоминать. А если так хочется узнать, спроси у Альфаро, он тоже просидел не меньше моего, а на целых полгода больше.
Альфаро Сикейрос недовольно хмыкнул, он не любил, когда ему напоминали, что полтора года ему пришлось провести в тюрьме.
В среде бандитов это считалось зазорным — живым попасть в руки правосудия. И на таком человеке до самой смерти стояло клеймо неудачника.
Но на счету Альфаро Сикейроса было столько «заслуг» в виде убийств, ограблений, что даже это ему было прощено. И напоминать Сикейросу о его прошлом все боялись.
— Билл, — нравоучительно сказал Альфаро, — никогда не зарекайся от тюрьмы. Ты и сам сможешь туда попасть.
— Нет, никогда, — сказал Билл Нортон, — из каждого положения существует выход.
— Ты бы предпочел пустить себе пулю в лоб, — осведомился Альфаро Сикейрос, — конечно, это лучше, чем попасть в руки полиции. Я тоже так раньше думал, но когда подносишь револьвер к собственному виску, то начинаешь думать совсем по-другому. У меня была такая возможность и, если бы я нажал тогда на курок, то сейчас не сидел бы с вами и вы бы не собирались грабить банк в надежде захватить миллион долларов. Я предпочел выпустить эту пулю в полицейского и, как видите, не ошибся.
Возразить против этого было трудно.
А Ретт Батлер, поняв, что ничего интересного больше он не услышит, повернулся на бок и уснул.
Альфаро Сикейрос запретил пить больше виски, потому что завтра предстоял трудный день, который потребует от всех больших усилий и сообразительности. Недовольные бандиты быстро угомонились и разбрелись по углам, чтобы вздремнуть перед завтрашним днем.
Альфаро Сикейрос уснул последним. Даже во сне его пальцы сжимали рукоятку револьвера.

0

19

Глава 7
На утро едва солнце поднялось над вершинами скалистых гор, Ретт Батлер и трое бандитов направились в сторону Бергтауна. Не заезжая в городок, они заняли позицию под прикрытием большой скалы, ожидая, когда покажется большой почтовый фургон.
Хуан развел костер. В яркий солнечный день его дыма не было видно даже вблизи и поэтому бандиты не опасались, что их кто-нибудь заметит.
Ожидание было довольно тягостным. До назначенного времени еще оставалось около часа.
Ретт Батлер вышел из-за скалы и посмотрел в сторону городка.
Хуан посмотрел на своих помощников Пако и Себастьяна, а потом окликнул Ретта Батлера.
— Амиго, кофе уже готов, присаживайся.
Ретт Батлер перебросил сигару из одного уголка рта в другой и приблизился к костру. Хуан зачерпнул кофе в металлическую кружку и протянул Ретту Батлеру, тот принял ее в свои руки так, словно бы она и не была горячей, настолько огрубела кожа на руках молодого мужчины.
— Амиго, — снова обратился Хуан к Ретту.
Тот уже привык к такому обращению и поэтому без возражения отозвался.
— Чего тебе, Хуан.
— А ты ловко провел нас. Я уже было поверил, что ты и вправду собираешься сдать нас в полицию.
И Хуан рассмеялся, но лицо Ретта Батлера оставалось непроницаемым.
— Кто тебе сказал, Хуан, что я шутил. Когда сдам вас в полицию, тогда и увидишь.
Пако и Себастьян напряглись. Их руки потянулись к револьверам.
Но, взглянув на Хуана, они успокоились, подумав, что Ретт Батлер опять шутит.
А тот невозмутимо пил кофе.
— Так это что, правда? — недоверчиво переспросил Хуан.
Он никак не мог понять, шутит Ретт Батлер или говорит серьезно. Ведь сложные комбинации не укладывались в голове бандита. Он привык действовать напрямую и почти никогда не рассуждал.
— Так правда?
— Конечно, правда, — проронил Ретт Батлер и разжал руку.
Металлическая кружка со звоном ударилась в камень и откатилась в сторону.
— В чем дело? — спросил Хуан, глядя на темное кофейное пятно на светлом камне.
— В чем дело? — тоже заинтересовались Пако и Себастьян.
Ретт Батлер дал возможность бандитам подняться на ноги. Пока они соображали, что к чему, он забросил край пончо на плечо, подставляя солнцу свою потертую кобуру.
— Ты готовишь не вкусный кофе, Хуан, и не понимаешь шуток, вернее, ты принимаешь правду за шутку.
Первым успел вырвать свой револьвер Себастьян, но поднять руку с оружием он не успел, прогремел выстрел, и бандит, коротко вскрикнув, с дыркой в голове спиной упал на острые камни.
Следом за ним рухнули Пако и Хуан.
Звук выстрелов Ретта Батлера слился в один протяжный грохот, вернувшийся к нему эхом, отраженным от скал. Лошади застригли ушами и дернулись в сторону.
Ретт Батлер взял три револьвера бандитов и разрядил барабаны в воздух, а потом неторопливо зачерпнул кофе, уселся на камень и смакуя, выпил. Рассиживаться, правда, времени не было, поэтому Ретт Батлер, допив кофе, опрокинул котелок в костер и, вскочив на коня, въехал на гору.
Там он привязал коней за скалой так, чтобы их не было видно с дороги, залег на вершине и посмотрел на дорогу.
Там уже клубилась пыль, отряд полиции мчался по дороге.
«Значит, сработало», — подумал Ретт Батлер.
Отсюда, с вершины, было отлично видно, что делается и по другую сторону городка, ведь Бергтаун был небольшим.
Там тоже, если присмотреться, поднималось маленькое облачко пыли. И Ретт Батлер догадался, что это спешат к Бергтауну Альфаро Сикейрос и его люди.
Ретт Батлер подождал, когда сможет рассмотреть отдельные фигурки людей и фургон, который тащили четыре лошади.
«Странно, а зачем им фургон?» — подумал Ретт Батлер, но тут же догадался.
Наблюдать дальше ему не было времени, ведь уже приближался отряд полиции.
И Ретт Батлер осторожно, чтобы не сорвался камень, сполз с вершины скалы.
Полковник Брандергас сидел в своем номере возле открытого окна.
Заслышав далекие выстрелы, он немного оживился и посмотрел на площадь.
Шериф Бергтауна вышел на крыльцо и тоже прислушался. Через несколько мгновений он уже отдавал приказания своему помощнику, и вскоре конный отряд покидал город.
Чарльз Брандергас понял, что скоро все начнется, ведь скорее всего, это были какие-нибудь проделки Альфаро Сикейроса, придуманные для того, чтобы выманить из города охрану.
Полковник разложил на столе в своем номере оружие: два карабина и неизменный длинноствольный револьвер. Он прохаживался у стола, как бы прикидывая, на каком из оружии оставить свой выбор.
Но потом он услышал топот одинокого коня и подойдя к окну, выглянул на улицу. Как раз в этот момент на площадь въезжал Ретт Батлер.
Ретт остановился, как бы почувствовав на себе пристальный взгляд Чарльза Брандергаса, и поднял голову. Заметив своего напарника в окне, Ретт Батлер сделал еле заметный жест рукой, показывая, что все в порядке.
Чарльз Брандергас кивнул ему и отошел в глубину комнаты.
А Ретт, заведя коня за угол, стал наблюдать за зданием банка, ведь с минуты на минуту должны были появиться головорезы Сикейроса.
И они не заставили себя долго ждать. Ретт Батлер даже не успел выкурить сигару, а полковник Брандергас трубку с янтарным мундштуком.
Бандиты ворвались на безлюдную площадь городка как ураган. В банке оставалось лишь одна немногочисленная охрана, ведь наступило время обеда. А свободные охранники вместе с шерифом умчались на звуки выстрелов.
Бандиты действовали быстро и уверенно. Разделившись на две группы, они обогнули здание банка.
Возле самой стены застыл фургон. Трое бандитов, пока охранники следили за второй группой, быстро скатили три бочки с порохом и подожгли фитиль. Фургон отъехал на безопасное расстояние.
Охранники, почуяв, что происходит что-то неладное, вскинули карабины. Но было уже поздно, они все уже находились на мушке у бандитов. Прогремели выстрелы и охранники упали замертво. Буквально тотчас же прогремел взрыв, и в стене образовалась брешь.
Была взорвана как раз та стена, за которой стоял сейф, замаскированный под шкаф. С гиканьем бандиты подскочили к провалу, взметнулись в воздух лассо и петли одна за другой опустились на сейф. Сейф тут же был втянут в фургон.
Из банка выскочили двое ничего не понимающих охранников — и тут же мертвые рухнули на груду кирпичных обломков.
И еще не успело рассеяться облако дыма и пыли, поднятое взрывом, как бандиты с гиканьем и улюлюканьем уже мчались из городка, увозя с собой шкаф, замаскированный под сейф.
Ни полковник Брандергас, ни Ретт Батлер не ожидали подобных действий от Сикейроса. Они подбежали к пролому и увидели безжизненные тела охранников, запертый большой сейф, находящийся за тремя решетками.
Жители городка, взбудораженные взрывом, тоже стекались к зданию банка. Мальчишки лезли в пролом, родители их оттягивали. Все оживленно и испуганно переговаривались, ведь жители понимали, что самое страшное миновало и теперь всех разбирало любопытство, почему бандиты не вскрыли сейф, а бросились удирать, прихватив с собой всего лишь какой-то шкаф.
Бандиты не потеряли никого из своих людей, ведь охранники даже не успели выстрелить и теперь они уносились все дальше и дальше вглубь каменистой пустыни, чтобы спрятавшись в каком-нибудь ущелье, вскрыть сейф и разделить награбленное.
Ретт Батлер, поняв, что Альфаро Сикейрос его обманул, решил не упускать бандитов из виду. Он вскочил на коня и помчался вдогонку.
Полковник Брандергас тоже недолго раздумывал, вскочил в седло и полетел вслед за Реттом Батлером. Увлеченный погоней, Ретт даже не заметил, что его преследует полковник.
Попадаться сразу на глаза Альфаро Сикейросу Ретт Батлер не решился.
Он, увидев, что бандиты с тяжелым фургоном не рискнули подниматься на крутую гору, а стали ее объезжать, поднялся на вершину горы, чтобы видеть, куда они направляются. И лишь только когда заслышал цокот копыт, обернулся.
На вершину поднимался на своем жеребце полковник Брандергас.
— Ты что, Ретт, убегаешь? — крикнул он Батлеру.
— Нет, я преследую, я преследую их один, — ответил Ретт, зло посмотрев на полковника, ведь их план поимки бандита провалился, и теперь он решил действовать один.
— Мы должны поговорить, — бросил полковник Брандергас, соскакивая с коня.
Спустился на землю и Ретт Батлер.
— Я не против того, чтобы говорить, Чарльз, но дальше я буду действовать один.
— Ретт, ведь пальба за городом — это твоих рук дело, это ты выманил полицию из города.
— Да, это сделал я и поэтому буду продолжать действовать один. Ты мне больше не нужен, Чарльз.
— Ты считаешь, что справишься один? — спросил полковник, глядя в глаза Ретту Батлеру.
— Да, я абсолютно уверен, что могу обойтись и без твоей помощи.
Ретт Батлер вставил ногу в стремя, вскочил в седло и дернул поводья. Но не успел его конь проскакать и десяти ярдов, как в спину ему прогремел выстрел. Ретт Батлер почувствовал, как обожгло ему шею, и горячая кровь полилась ему за пазуху.
Он понимал, что хвататься за револьвер сейчас бессмысленно, поэтому медленно обернулся.
Полковник Брандергас стоял на камне, широко расставив ноги, сжимая в руках длинноствольный револьвер.
Ретт Батлер отнял руку от шеи и посмотрел на окровавленные пальцы.
— Ты не сможешь действовать один, Ретт, ты упустил из виду, что Альфаро Сикейрос догадлив. Он послал тебя и трех людей, чтобы вы совершили нападение на почтовый фургон. Его люди убиты, а ты целый и невредимый, без единой царапинки. Он сразу поймет, что троих бандитов пристрелил ты, а так у тебя будет оправдание. Ты покажешь кровь и скажешь, что отстреливался, уводя полицию подальше от Бергтауна. Думаю, он тебе поверит.
Ретт Батлер зло смотрел на полковника Брандергаса. Ведь в его словах была правда и если бы он без единой царапины появился перед Альфаро Сикейросом, тот расправился бы с ним наверняка.
Полковник улыбнулся, показав крепкие зубы.
— А теперь, Ретт, поспеши к Альфаро, пока он еще не расковырял сейф. Покажешь ему рану, и он, скорее всего, тебе поверит. Но учти, с сегодняшнего дня вся банда стоит на сорок тысяч дороже.
— Откуда ты это знаешь? — процедил сквозь зубы Ретт Батлер. — Откуда ты знаешь про сорок тысяч, Чарльз?
— Я уехал из городка чуть позже тебя и успел переговорить с управляющим банка. Они назначили награду.
— Это меняет дело, — сказал Ретт Батлер и собирался уже пришпорить своего коня, как полковник Брандергас остановил его.
— Нам нужно договориться, ведь с этого момента мы вновь действуем вместе.
— Да, — согласился Ретт Батлер, — так что же мы будем делать?
— Я поеду вдоль каньона на север, и там мы с ними сможем расправиться?
— Между двух огней? — заметил Ретт Батлер.
— Да, я снаружи, ты изнутри.
— Значит, на север, — глядя на окровавленные пальцы, кивнул Ретт Батлер. — Я еду к Альфаро Сикейросу, а ты едешь на север.
Взмахнув на прощанье окровавленной рукой, Ретт Батлер пришпорил коня и спустился с горы, стараясь не потерять из виду удаляющуюся банду.
Но те как ни старались, двигались довольно медленно, ведь сейф, спрятанный в шкафу, был довольно тяжелым и лошади устали.
Наконец, Альфаро Сикейрос решил, что они уже достаточно далеко отъехали от Бергтауна, тщательно запутали следы и пора передохнуть. Ему и его подручным не терпелось добраться до сейфа.
Бандиты вытащили шкаф из фургона и отогнали лошадей в сторону. Глаза бандитов горели от возбуждения, когда они смотрели на небольшой шкаф, в котором были спрятаны деньги.
— Миллион! Миллион! — приговаривал Мануэль, обходя шкаф, пытаясь заглянуть в щелку между дверью и корпусом.
— Отойди! — оттолкнул его Альфаро.
— Я не верю, чтобы миллион долларов мог находиться в таком небольшом невзрачном шкафу.
— Тебе придется поверить, — сказал Альфаро, открывая верхнюю дверцу.
Но тут же на бандитов пахнуло запахом спиртного, ведь бутылки с виски, приготовленные для богатых клиентов, разбились вдребезги.
Ноздри Альфаро затрепетали от возбуждения.
— О черт! — воскликнул Санчес. — Столько виски пропало зря!
Альфаро широко улыбнулся.
— На эти деньги, Санчес, мы сможем купить столько виски, что не сможем выпить за всю свою жизнь. А теперь жить я собираюсь долго, с такими деньгами жить можно целую вечность.
Бандиты столпились возле шкафа, пытаясь открыть нижнюю дверцу, но замок держал ее крепко. А дверца была так плотно подогнана к корпусу, что в нее даже невозможно было просунуть лезвие ножа.
— Отойдите все! — крикнул Альфаро Сикейрос таким грозным голосом, что бандиты не решились ослушаться и тут же подались в стороны.
Альфаро отмерил от шкафа пять шагов, потом резко обернувшись, выхватил свой револьвер. Шесть пуль легли рядом одна с другой, расстояние между ними было не больше двух дюймов.
Расстреляв весь барабан, Альфаро протянул руку и бросил:
— Револьвер.
Мануэль, поняв, что задумал хозяин, тут же протянул свой револьвер. Еще шесть пуль легли в корпус шкафа, протянув пунктирную линию еще на шесть дюймов ниже.
Один револьвер сменял другой, а пунктирная линия все ниже и ниже опускалась.
Наконец, Альфаро Сикейрос подул на пальцы, онемевшие от долгой стрельбы.
— А теперь потренируйтесь в меткости вы. Начало я уже положил.
Бандиты, довольно гогоча, перезарядили револьверы и принялись всаживать пули в корпус шкафа. Летели щепки, трещало дерево и, наконец, последняя пуля ударилась уже в землю.
Альфаро Сикейрос неторопливо подошел к шкафу и, взявшись своими крепкими руками за его края, рванул в разные стороны.
Корпус шкафа с грохотом развалился надвое и взорам бандитов предстал поблескивающий металлом несгораемый сейф. На его корпусе поблескивали едва заметные царапины от пуль.
— О черт, какой он крепкий! — сказал Альфаро Сикейрос, глядя на сложный замок. — Билл, — подозвал он Нортона, — ведь ты, кажется, специалист по замкам? Попробуй-ка открыть.
Билл сдвинул шляпу на затылок и присел возле уже успевшего нагреться под палящим солнцем сейфа.
— Я даже не знаю, Альфаро, как к нему подступиться. Можно, конечно, попробовать засунуть отмычку, но толку от этого мало. Еще чего доброго сломается и замок заклинит, тогда вообще непонятно, как его мы сможем открыть.
— А если взорвать? — предложил Мануэль.
Альфаро недовольно скривился.
— И все доллары сгорят, а те что уцелеют, нам придется собирать по всей пустыне, гнаться за ними, а их будет уносить ветром. Нет, Мануэль, взрывом здесь не поможешь.
— Так что же делать? — руки Мануэля дрожали, ему не терпелось добраться до пухлых пачек долларов, которые, ему казалось, он уже видел сквозь толстые стенки сейфа.
Альфаро похлопал по крышке сейфа ладонью.
— Да, это крепкий орешек, но я думаю, нам удастся его разгрызть. Попробуй, Билли, покопайся все-таки своими отмычками.
Явно не веря в успех, Билл Нортон достал из кармана связку отмычек и долго присматривался к ним, подбирая, какая же может подойти к такому сложному замку.
Наконец, он вставил крючковато загнутый стержень в замочную скважину и долго вертел им, прислушиваясь к щелчкам.
— Нет, Альфаро, — покачал он головой, — я даже не могу себе представить, как устроен этот замок. Мне никогда в жизни не приходилось с такими сталкиваться. Если бы это был замок тюремной камеры, я бы открыл его легко, они там все простые и одинаковые. Чем больше ключ, тем легче открыть замок. А здесь… — Билл покачал головой, — тут, во-первых, нужно два ключа, а во-вторых, нужно знать цифровой код, — и он покрутил пальцами торчащую медную головку с черточками цифр.
— Отойди! — зло бросил Биллу Нортону Альфаро Сикейрос.
Тот испуганно отскочил от сейфа, ведь Альфаро уже нацелил свой револьвер. Прозвучало шесть выстрелов, все шесть пуль легли в одну точку.
Но когда Альфаро Сикейрос присел возле сейфа, чтобы посмотреть на вмятину, стало ясно — никакими пулями взять этот сейф не удастся. Вмятина оказалась чуть больше центовой монеты, а металл обшивки сейфа почти не прогнулся.
Альфаро Сикейрос задумчиво провел пальцами по вмятине и сплюнул в пыль.
— Надо же, научились люди делать такие крепкие ящики! Вот, кажется, деньги совсем близко, я прямо чую их сквозь металл, а достать их мы никак не можем.
Но бандиты так плотно обступили сейф, что Альфаро Сикейрос встревожился, ведь недовольство могло выплеснуться и на него.
Когда головорезы чуют деньги, они становятся почти неуправляемыми и о дисциплине остается только вспоминать.
Поэтому Альфаро Сикейрос быстро набил барабан своего револьвера и зло крикнул:
— Прочь от сейфа! У нас еще будет время, чтобы открыть его, а сейчас надо ехать дальше.
И тут послышался цокот копыт. Альфаро Сикейрос с револьвером в руке резко обернулся. Все бандиты встревоженно посмотрели на приближающегося к ним всадника.
Конечно же это был Ретт Батлер, Альфаро Сикейрос сразу же узнал его черное с белой вышивкой пончо.
Ретт остановил коня и тяжело спустился на землю. Он стал, широко расставив ноги, и пристально посмотрел в глаза Альфаро Сикейроса.
Тот склонил голову на бок и стал пристально рассматривать Ретта Батлера.
Другие бандиты, ни слова ни говоря, медленно взяли его в кольцо. Теперь все зависело от того, что скажет Альфаро Сикейрос.
Но тот молчал, молчали и бандиты. А Ретт Батлер выдерживал пристальный взгляд главаря банды, не говоря ни слова.
— А где остальные? — наконец-то проронил Альфаро Сикейрос.
Ретт Батлер не успел ответить, потому что Альфаро Сикейрос сделал это вместо него:
— Конечно же, ты мне скажешь, что они погибли.
— Да, — сказал Ретт Батлер, — в фургоне оказалась усиленная охрана, они, наверное, ждали подвоха. В нас стреляли со всех сторон и только мне удалось уйти.
Билл Нортон вспылил и бросился к Ретту Батлеру. Он схватил его за грудки и принялся трясти.
— А ты, сволочь, спасал свою шкуру! Парни погибли, а ты живой!
Ретт Батлер, не вдаваясь в разговоры, резко ударил Билла Нортона в челюсть. Тот пошатнулся и рухнул на землю, перевернулся на спину и выхватил свой револьвер, готовый всадить в Ретта Батлера всю обойму.
Может, Ретт Батлер и выстрелил бы первым, но тут вмешался Альфаро Сикейрос. Он ногой выбил револьвер из руки Билла Нортона.
Тот изумленно посмотрел на главаря банды, не понимая, почему он защищает Ретта Батлера, ведь было ясно, что тот погубил людей — и за это с ним нужно было рассчитаться.
Но Альфаро Сикейрос рассудил по-другому. Он не спеша вынул из чехла карабин и, поигрывая им, приблизился к Ретту Батлеру.
Батлер стоял совершенно невозмутимый, глядя в глаза главарю бандитов. Альфаро стволом карабина приподнял черный шейный платок Ретта Батлера и усмехнулся. Платок был в запекшейся крови, а на шее Ретта темнела огнестрельная рана.
— Ты сделал все, что от тебя требовалось, амиго, — коротко сказал Альфаро Сикейрос и опустил карабин.
Ретт Батлер с облегчением вздохнул и тут же подумал, насколько же предусмотрительнее его полковник Брандергас. Ведь он, даже в глаза не видя Альфаро Сикейроса, смог просчитать ход его мыслей и пуля, пущенная рукой полковника вдогонку Ретту, спасла ему жизнь.
А ведь он, Ретт Батлер, затаил на полковника смертельную обиду.
«Но все равно я буду действовать по-своему, — решил Ретт Батлер, — и все деньги достанутся мне. Я не позволю какому-то полковнику поучать меня только на том основании, что он старше и опытнее. У меня достаточно своего ума».
Но рассуждать дальше Ретту Батлеру не позволил Альфаро Сикейрос. Он немного воровато оглянулся, словно боясь, что кто-нибудь из бандитов подслушает их разговор.
— А теперь мы поедем на север, — сказал он Ретту Батлеру.
И вновь Ретт изумился, ведь полковник Брандергас предвидел и это и, как думал Ретт Батлер, полковник Брандергас уже скакал на север к концу каньона, чтобы опередить бандитов.
— Так как ты думаешь, амиго, на север — это хороший путь? И Альфаро Сикейрос пристально посмотрел на Ретта Батлера.
Но тот не изменил своего решения, ему не терпелось перехитрить полковника Брандергаса.
— Ты, Альфаро, предлагаешь, двигаться на север по дну каньона?
— Да, а чем тебе не нравится этот путь? — уловив насмешку в тоне Ретта. Батлера, спросил Альфаро Сикейрос. — Может, у тебя, амиго, есть идея получше?
— Да, по-моему, стоит поехать на юг. Ведь если тебе первому пришло в голову ехать на север, значит, об этом мог догадаться и кто-нибудь другой — и там нас может поджидать засада. Я предлагаю ехать на юг, как тебе, Альфаро, такой план?
Сперва Альфаро Сикейрос ничего не ответил и они молча вместе с Реттом Батлером прошли несколько десятков шагов.
— Так ты, амиго, предлагаешь двигаться к границе?
— Конечно, никто и не подумает, что у тебя хватит решимости и ума пересечь границу и скрыться в Мексике.
Альфаро Сикейрос задумался.
— В общем-то, амиго, это неплохой план. Но я думаю, мы сделаем по-другому: мы двинемся на восток.
— На восток? — изумился Ретт Батлер. — А какой в этом смысл?
Такого предложения он не ожидал от Альфаро Сикейроса, а тот уточнил, почему именно следует двигаться на восток:
— Там есть одно местечко, где никто не помешает вскрыть сейф.
— А что это за местечко? — немного небрежно поинтересовался Ретт Батлер.
— Как-то мне пришлось там отсиживаться, оно называется Аква-Колиенте.
— На восток так на восток, — пробормотал Ретт Батлер, — по мне, так лишь бы быстрее разделить деньги да разбежаться в разные стороны.
— А ты тороплив, амиго, и наверное, нетерпелив. А это — не лучшие качества в подобных делах. Торопливость уже погубила многих, смотри, чтобы и тебя не сгубила, амиго.

0

20

Глава 8
Через три часа бешеной скачки, наконец-то, на горизонте показался городок. Скорее, это было скопление лачуг, именовавшееся гордым названием Аква-Колиенте. Высокие закопченные трубы уличных печей высоко вздымались над приземистыми домами. Все здесь было слеплено наспех и, казалось, жители не собираются надолго здесь обосновываться.
Альфаро Сикейрос поднял руку и остановил свой отряд.
Смолк грохот колес фургона, и Ретт Батлер, приложив руку к глазам, всмотрелся в Аква-Колиенте.
— Ну как тебе местечко? Я же говорил, чудесное, — спросил Альфаро Сикейрос.
Ретт Батлер пожал плечами. Ничего замечательного в этом городке он не находил.
— Да так себе, обычная мексиканская грязь.
Альфаро Сикейрос хоть всегда и ревниво относился ко всему, что было связано с Мексикой, на этот раз почему-то промолчал.
Но он припас для Ретта Батлера изощренное испытание.
Альфаро Сикейрос обернулся к своим подручным и громко засмеялся.
Те, предчувствуя, что их главарь придумал что-то из ряда вон выходящее, радостно заржали в ответ.
Ретт Батлер почувствовал, как холодный пот пробегает у него по спине, но ничем не выдал своего волнения.
В Аква-Колиенте у меня много друзей, и все бандиты, — радостно смеялся Альфаро Сикейрос, а все его подручные вторили дружным хохотом.
— Что-то тут тихо, — сказал Ретт Батлер.
— Тишина бывает разная, — рассмеялся Альфаро Сикейрос. — Здесь, Ретт, тихо как на кладбище.
— Что-то здесь пока не видно покойников, — хмуро заметил Ретт Батлер.
— Это легко исправить. Стоит здесь показаться чужаку, как он быстро становится жителем кладбища, — рассмеялся Альфаро Сикейрос.
Билл Нортон вмешался в разговор.
— Да, в Аква-Колиенте не любят чужаков, и у здешних жителей есть дурная привычка стрелять без предупреждения и даже иногда в спину.
Билл Нортон пристально посмотрел на Ретта Батлера, словно бы эти слова предназначались для него одного.
— И выхватывают револьверы очень быстро.
— А мы еще не видели, как наш приятель стреляет, — заметил Альфаро Сикейрос, — неплохо бы его испытать.
Улыбка Альфаро выглядела бы вполне дружелюбной. Если бы не смысл его слов, то ее можно было принять за знак расположения к Ретту Батлеру.
— Так что, никто не видел, как наш новый друг стреляет? — воскликнул Альфаро Сикейрос.
Никто ему не ответил. Тогда он принялся расспрашивать тех, кто был рядом с ним.
— Ты, горбун, видел как он стреляет?
— Нет, — отрицательно покачал головой ирландец.
Нортон развел руками и сплюнул в пыль.
— А ты, Себастьян?
— Тоже нет.
— Так что, никто не видел, как наш друг стреляет? А может, он вообще не умеет стрелять? — и Альфаро Сикейрос посмотрел на Ретта Батлера.
Но тот не стал ни опровергать, ни соглашаться.
Он всматривался в городок. И по гнусному виду Аква-Колиенте можно было догадаться, что слова Сикейроса — чистейшая правда, и живут здесь одни отпетые негодяи и мошенники, промышляющие контрабандой и грабежом.
— Нет, не сочти это за обиду, — Альфаро Сикейрос похлопал Ретта Батлера по плечу, — ведь мы не знаем, можно ли на тебя положиться, амиго, ведь человек, который не умеет хорошо стрелять, не может дальше следовать с нами. Ты со мной согласен?
Ретт Батлер еле заметно кивнул.
— Да.
— Так вот, — продолжал Альфаро Сикейрос, — этот городок — подходящее местечко для того, чтобы проверить твою ловкость. Ступай в город и, если мы найдем тебя там живым, значит ты настоящий парень и достоин быть с нами в одной шайке.
— Я не видел, как стреляете и вы, — заметил Ретт Батлер, но никто из бандитов не отреагировал на это замечание, все уже были в предвкушении того, как местные негодяи расправятся с Реттом Батлером.
Ведь они понимали, что Сикейрос толкает его на верную смерть.
А еще они понимали, что чем меньше их будет, тем больше денег достанется каждому. Поэтому в спину Ретту Батлеру зазвучал довольный хохот бандитов.
Но он даже не обернулся, а медленно поехал по направлению к городку.
Альфаро Сикейрос подождал, когда он отдалится ярдов на сто и словно бы нехотя тронул поводья коня. Вся шайка двинулась вслед за Реттом, держась от него на порядочном расстоянии.
Долго искать встречи с бандитами Ретту Батлеру не пришлось. Лишь только он въехал в узкую улочку Аква-Колиенте, как тут же несколько испуганных женщин в черных одеждах бросились к своим домам, понимая, что хороший человек навряд ли заедет в городок.
Из распахнутых дверей показались мужья перепуганных женщин. На их лицах читалась злоба к любому чужаку, с чем бы он ни приехал в их городок. Здесь понимали только язык силы.
Трое мужчин в широких сомбреро встали, перегородив дорогу Ретту Батлеру. Их руки лежали на кобурах, готовые в любой момент выхватить оружие.
А Ретт Батлер только крепче сжал в зубах сигару и пришпорил коня. Расстояние между ним и бандитами неуклонно сокращалось.
На лицах жителей Аква-Колиенте читалось недоумение. Они никогда еще не видели подобного нахальства, ведь они были втроем, а Ретт Батлер один.
Но казалось, Ретт Батлер и не замечает перегородивших ему улицу мужчин, лишь только разжались пальцы правой руки.
Когда Ретт Батлер приблизился к ним на расстояние выстрела, он остановил коня.
Те все еще не доставали револьверов, выжидая, что же произойдет.
Ретт Батлер медленно спрыгнул на землю, привязал лошадь к коновязи, потом раскурил погасшую сигару и медленно двинулся навстречу трем мужчинам в сомбреро.
Те тоже пошли ему навстречу, сокращая расстояние до неизбежного первого выстрела. Когда расстояние, отделявшее Ретта Батлера от бандитов, показалось ему достаточным, он остановился и закинул край пончо за плечо.
Но убивать людей, которые не сделали ему ничего плохого, Ретту Батлеру не хотелось, хотя он прекрасно мог это сделать, ведь стрелял он явно быстрее и метче этих неотесанных мексиканцев.
Поэтому он попробовал улыбнуться, немного успокоив бандитов. Правда, его улыбка не произвела должного впечатления, лишь только больше злости появилось в глазах мексиканцев. Их лица сделались еще более угрюмыми и решительными.
Ретт Батлер медленно вытащил револьвер, стараясь держать его стволом вверх.
И тут случай помог Ретту Батлеру. Справа от него послышался шорох и он на всякий случай резко обернулся. На шорох повернулись и все трое мужчин.
В боковой улочке, прямо у дома, росло большое апельсиновое дерево, и мальчишка камнями пытался сбить себе несколько плодов. Но ему это никак не удавалось. И тогда мальчишка, взяв большую палку, попытался дотянуться до нижней ветки. Но и тут его постигла неудача: мальчишка был еще слишком мал.
Ретт Батлер взвел курок револьвера и выстрелил. И апельсин упал прямо к ногам ребенка. Ретт Батлер стрелял еще трижды — и каждый раз к ногам мальчика падал плод. Мальчишка даже не испугался, а радостно захохотал. Наверное, в Аква-Колиенте выстрелы звучали каждый день.
Мексиканцы переглянулись: такого им еще не доводилось видеть.
Ретт Батлер спрятал револьвер в кобуру. И тут же у него над головой прозвучало шесть выстрелов — один за другим и шесть апельсинов с верхних ветвей упали вниз.
А мальчик, совсем не интересуясь тем, кто это стрелял, принялся собирать их в подол белой рубахи.
Мексиканцы, увидев подобное искусство стрельбы, к тому же не видя, откуда стреляют, бросились врассыпную, улица мгновенно опустела. На ней остались лишь мальчишка с апельсинами и Ретт Батлер.
Ретт, запрокинув голову, посмотрел на верхний этаж дома: там, в раскрытом окне, прямо над вывеской, извещавшей своими буквами, что тут располагается таверна, стоял полковник Чарльз Брандергас с дымящимся револьвером в руке.
Но Ретта Батлера не так-то легко было застать врасплох. Он не испугался и даже не изумился.
— Откуда ты здесь взялся, Чарльз? — только и спросил он.
Но ответом ему была только ехидная улыбка полковника Брандергаса. Он повесил свой длинноствольный револьвер на живот и застегнул сюртук. А потом кивнул, показывая, чтобы Ретт Батлер зашел в таверну.
Долго упрашивать того не приходилось, ведь он прекрасно понимал, что Альфаро Сикейрос со своими людьми, заслышав стрельбу тут же окажутся на месте, а ему нужно было еще переговорить с Чарльзом Брандергасом наедине.
Ретт Батлер шагнул в прохладное, аккуратно выбеленное помещение таверны.
Полковник Брандергас уже сидел за столиком, положив перед собой руки.
— Как ты здесь оказался? — вновь задал свой вопрос Ретт Батлер.
Полковник улыбнулся и кивнул Батлеру на стул, чтобы тот присаживался.
Но Ретт прислонился спиной к дверному косяку и скрестил на груди руки.
— Как хочешь, — сказал полковник, — можешь и постоять.
Ретт Батлер явно ждал объяснений и полковник, хмыкнув, сказал:
— Думаешь, я такой идиот, чтобы ехать на север.
— Я думал так, — сказал Ретт Батлер.
— Как видишь, ошибался. Я понял, ты предложишь Альфаро Сикейросу ехать на юг, чтобы он принял противоположное решение. Но Альфаро Сикейрос не менее хитер, чем я и ты вместе взятые. И он, естественно, выбрал третий путь — на восток, ведь на запад, в Бергтаун, ему не было смысла ехать.
Объяснение было таким простым, что Ретт Батлер даже растерялся.
Он не думал, что полковник Брандергас так ловко обведет его и Альфаро Сикейроса вокруг пальца. Но факт был налицо, полковник Брандергас сидел в Аква-Колиенте собственной персоной и как обычно немного надменно смотрел на Ретта Батлера и кривил свои тонкие губы в немного ехидной улыбке.
Ретт Батлер тяжело вздохнул.
— Ну что ж, вот мы и встретились.
Хозяин таверны, поняв, что гости не собираются чинить у него погром, вышел из боковой двери и поставил перед полковником Брандергасом поднос, полный еды. Здесь было все, на что способна местная кухня: вперемешку лежали фрукты, овощи, куски жареного на вертеле мяса. Вилки и ножа не было в помине.
Полковник Брандергас взял в руку кусок мяса и принялся жадно есть. Мясо было сочным и хорошо прожаренным. Полковник улыбался, словно хорошо приготовленное мясо было его собственной заслугой.
А Ретт Батлер сглотнул слюну. Ему хотелось бы присоединиться к трапезе полковника, но чтобы этого не делать, у Ретта Батлера было две причины: во-первых, он чувствовал себя виноватым перед полковником, ведь он хотел его обмануть, а во-вторых, сейчас тут должны были появиться люди Альфаро Сикейроса, и не стоило выставлять напоказ свое знакомство с Чарльзом Брандергасом.
Ретт Батлер, заслышав шаги на улице, понял, что это идет Альфаро Сикейрос и его люди. Он тут же подошел к стойке и заказал себе выпивку.
В таверну ввалились Альфаро Сикейрос и его подручные. Трое остались на улице сторожить фургон и лошадей, а остальные сразу же с порога закричали:
— Виски! Виски!
Но Альфаро Сикейрос остановил хозяина таверны, уже готового налить стаканы.
— Всем вина, никакой крепкой выпивки.
Полковник Брандергас сидел, низко опустив голову так, что из-за полей его шляпы трудно было разглядеть лицо, и ел тщательно пережевывая. Он смаковал каждый кусок, который попадал ему в рот и нимало не смущался тем, что закусывал мясо сладкими фруктами.
А на бандитов он вообще не обращал внимания, как будто бы находился в таверне один.
Наконец, бандиты получили желанную выпивку. Правда, это было не совсем то, на что они рассчитывали, но Альфаро Сикейрос строго посмотрел каждому из них в глаза, словно предупреждая, что если кто-нибудь его ослушается — ему несдобровать.
Горбун, выпив стакан вина, вытер рот рукавом и блаженно улыбнулся. Ему, конечно же, хотелось еще выпивки, но ослушаться Альфаро Сикейроса он не решился. Ему следовало бы чем-нибудь себя занять. А следующим удовольствием после выпивки у Горбуна-ирландца было повздорить с кем-нибудь и начать ссору.
Его внимание привлек полковник Брандергас, ведь судя по одежде, тот был явно не из здешних краев и заступиться за него тут было некому.
Горбун несколько мгновений пристально всматривался в обедающего мужчину, а потом пригнулся, чтобы заглянуть тому в лицо.
Чтобы дать себя рассмотреть, полковник Брандергас поднял голову и глянул в потолок.
Горбун присвистнул, узнав своего обидчика, с которым не смог поквитаться в Бергтауне. На его лице появилось мерзкое выражение — какая-то смесь ненависти и сладострастной радости.
Удобный случай сам пришел ему в руки, в уголках губ ирландца появились сгустки слюны. Он сузил свои глаза и, оттолкнувшись от стойки, покачиваясь при каждом шаге, двинулся к спокойно обедающему полковнику Брандергасу.
А тот словно бы даже не заметил ирландца и продолжал есть мясо.
— А по-моему, это наш старый знакомый, — воскликнул ирландец, указывая пальцем на полковника Брандергаса.
Бандиты оживились и посмотрели на мужчину в черном.
— Надо же, бывает такое везение! — говорил ирландец, делая шаг за шагом.
Он приближался к полковнику, крадучись, словно хищный зверь, боящийся вспугнуть дичь.
Альфаро Сикейрос посмотрел на горбуна, а потом на своих людей.
Те радостно закивали:
— Да-да, это наш знакомый, он очень нагло вел себя в Бергтауне, а мы не могли стрелять, ведь ты, Альфаро, запретил.
— Он обидел Горбуна? — сквозь зубы процедил Альфаро.
— Да, он зажег ему о горб спичку.
— Серьезная обида, — заметил Альфаро Сикейрос, — я бы на месте Горбуна никогда не простил бы подобного.
— Да и он не простит! — выкрикнул Мануэль.
А Горбун, все так же зло улыбаясь, подошел к самому столику и нагнувшись, заглянул в лицо полковнику Брандергасу.
У любого другого человека, от одного вида бандита испортился бы аппетит. Но не таков был полковник Брандергас. Он продолжал медленно есть.
— Ты помнишь меня, амиго? — шипя как змея, проговорил Горбун.
— Нет, — промычал в ответ полковник Брандергас и покачал головой, всем своим видом показывая, что Горбун ему противен.
— А я помню, — вновь прошипел Горбун. — И ты, конечно, меня помнишь, но боишься в этом признаться. Твои уловки тебе не помогут.
Ретт Батлер с интересом наблюдал за этой сценой, готовый в любой момент вступиться за полковника.
Но в то же время он понимал, что полковник Брандергас не из тех людей, которые нуждаются в помощи, и он сам прекрасно разберется с Горбуном, лишь бы спокойно вели себя остальные бандиты.
Поэтому Ретт Батлер, поднеся к губам стакан с виски, краем глаза стал следить за Альфаро Сикейросом.
Но тот тоже вел себя вполне миролюбиво, его явно забавляла сцена разборки Горбуна с мужчиной в черном. Он тоже устал от этой бесконечной скачки, тряски и ему хотелось тоже хоть какого-нибудь развлечения. И Альфаро понимал, что долго ждать ему не придется.
— Мир тесен, — проговорил Горбун, уже явно раздражаясь и выходя из себя от нетерпения.
— Да, тесен, — пожал плечами полковник, продолжая есть.
— Да, он очень тесен, он может стать тесным как гроб.
Полковник вновь пожал плечами, предоставляя Горбуну говорить, что ему будет угодно.
Тогда ирландец, не выдержав, повернулся к нему боком, сунув под нос свой горб.
— А ну-ка снова зажги спичку!
— Если ты подождешь десять минут, то я исполню твою просьбу, потому что привык курить после еды, а делать исключение ради тебя мне не хочется.
От этих слов гримаса ненависти исказила и без того некрасивое лицо Горбуна. Нижняя челюсть затряслась, и он готов был уже впиться своими ногтями ему в горло, но ирландца остановил холодный взгляд полковника Чарльза Брандергаса.
Если бы они были вдвоем — ирландец и полковник — то первый не задумываясь пустил бы ему пулю в лоб. Но на виду у всех ирландец не хотел показаться трусом, ведь у них в банде были приняты только честные разборки, всегда нужно было давать своему сопернику шанс выжить.
Поэтому ирландец, весь трясясь от ненависти, отступил на три шага назад и выкрикнул:
— Встать!
Полковник Брандергас даже не пошевелился.
— Встать я сказал! — вновь выкрикнул Горбун, и полковник Брандергас, прожевав мясо, вытер руки салфеткой и медленно поднялся из-за стола.
— А ну-ка, Санчес, считай до трех, — обратился ирландец к своему приятелю, ведь тот находился к нему ближе всех.
Мексиканец принялся медленно считать.
— Раз…
Полковник Брандергас расстегнул пуговицы на сюртуке и стал виден его закрепленный на животе длинноствольный револьвер.
— Два… — произнес мексиканец, полковник отвел полу сюртука в сторону и стал виден второй револьвер, висящий на правом боку в кобуре.
Полковник медленно завел руку за спину, словно бы позволяя ирландцу выстрелить в него.
Альфаро Сикейрос с удивлением следил за движением руки полковника, явно не понимая, что к чему, ведь с первого взгляда было понятно, что незнакомец в черном — мужчина бывалый и не даст так просто себя застрелить.
И это только подстегивало любопытство Альфаро Сикейроса, ему не терпелось услышать счет «три».
А Санчес, словно забыл, что от него требовалось, но потом вдруг резко выкрикнул:
— Три!
Ирландец выхватил револьвер и уже готов был выстрелить, как взметнулась рука полковника с маленьким коротким револьвером, еле видным из ладони, и две пули одна за другой сразили Горбуна наповал.
Тот, широко взмахнув руками, выронил револьвер, грохнулся головой о стойку, а потом сполз на пол и замер у ног своих товарищей.
Ретт Батлер, наконец-то, перевел дыхание и допил виски.
А полковник Брандергас с непроницаемым выражением на лице положил короткий револьвер на стол.
Бандиты, пораженные тем, что у них на глазах застрелили их товарища, рванулись было к револьверам, но так и замерли в оцепенении: полковник Брандергас уже успел нацелить на них свой длинноствольный револьвер и медленно поводил стволом из стороны в сторону, готовый в каждый момент выстрелить, если только кто-нибудь из бандитов сделает резкое движение.
Альфаро Сикейрос осмотрелся по сторонам и негромко приказал:
— Стоять!
Бандиты убрали руки с рукояток револьверов и Альфаро Сикейрос направился к Чарльзу Брандергасу.
— Спрячь! Указал он на длинноствольный револьвер.
Полковник Брандергас неспеша отпустил уже взведенный курок и вставил револьвер в кобуру. Но маленький револьвер так и остался лежать на столе, полковник Брандергас прикрыл его рукой.
Альфаро Сикейрос немного опасливо покосился на правую руку полковника, а потом кивнул ему:
— Сядь, поговорим.
Полковник Брандергас медленно опустился на стул и посмотрел в глаза Альфаро Сикейросу. В них читалась не столько ненависть, сколько восхищение и недоумение.
Альфаро Сикейрос взял с подноса кусок мяса и принялся жевать.
Полковник Брандергас не спешил начинать разговор, он ждал вопроса.
— Сочное мясо, — наконец-то сказал Альфаро Сикейрос, с трудом сглатывая.
— Да, хорошее мясо, — заметил полковник Брандергас, откусывая грязный кусок.
— Почему? — перешел к делу Альфаро Сикейрос.
Полковник Брандергас не стал вдаваться в детали. Он тут же сказал Альфаро Сикейросу то, что тот хотел от него услышать.
— Я могу открыть для вас сейф.
Альфаро Сикейрос, хоть уже второй день и думал о том, кто поможет открыть ему сейф, вздрогнул от неожиданности. Он никак не мог поверить в то, что в этом убогом, забытом Аква-Колиенте его может ждать человек, умеющий открывать сложные замки патентованных сейфов. В этом было что-то не то, какой-то подвох.
— Какой сейф, сеньор? — сказал Альфаро Сикейрос, прикидываясь простачком.
— Я все знаю, — улыбка появилась на тонких губах полковника Брандергаса.
— О каком сейфе вы говорите, сеньор?
— Не надо водить меня за нос, — сказал полковник, — я сам готовился взять сейф, но вы меня опередили. Однако… — сказал полковник и замолчал.
— Однако? — переспросил Альфаро Сикейрос.
— Да, однако, если вы попытаетесь вскрыть его сами с помощью взрыва, то наверняка уничтожите сами половину денег, находящихся в нем. А так, я могу помочь достать все.
Альфаро Сикейрос задумался. Достать все — предложение, конечно, было заманчивым.
— Сколько это будет стоить? — не стал увиливать от разговора Альфаро Сикейрос.
— Пять тысяч долларов.
Ретт Батлер внимательно смотрел на Альфаро Сикейроса. Ему казалось, что еще секунда — и тот выхватит свой револьвер и попытается застрелить полковника. Но в то же время он был изумлен смелостью и находчивостью Чарльза Брандергаса и восхищался тем, как тот ведет себя.
Ведь он говорил почти что правду, не договаривая лишь пары слов. И этого было достаточно, чтобы Альфаро Сикейрос клюнул на наживку.
— Пять тысяч… — задумчиво проговорил Альфаро Сикейрос, а потом резко сказал: — две.
— Нет, — улыбнулся полковник, — пять — и не меньше.
— Я дам две тысячи, — вновь повторил Альфаро Сикейрос так, словно бы эти три тысячи могли что-то для него значить по сравнению с миллионом.
— Нет, пять, — улыбка полковника была такой, что было ясно, он не потерпит возражения еще раз.
— Хорошо, пять, — кивнул Альфаро Сикейрос.
— Вот сейчас я закончу обедать и займусь вашим сейфом, — полковник спокойно принялся есть фрукты.
Альфаро Сикейросу ничего не оставалось, как терпеливо дожидаться конца обеда. Его злило спокойствие полковника Брандергаса.
А тот словно бы издевался над Сикейросом, ел медленно и не торопясь.
А бандиты, казалось, уже забыли, что у их ног лежит безжизненное тело Горбуна-ирландца. Они молча следили за тем, как кусок за куском мясо исчезает во рту этого странного человека, пообещавшего за пять тысяч долларов открыть сейф.
Наконец, Мануэль не выдержал.
— Эй, хозяин! — крикнул он.
Хозяин таверны опасливо встал за стойку.
— Не туда — бросил Мануэль, — убери Горбуна.
— А куда я его уберу? — растерялся хозяин.
— Вытащишь и закопаешь. Должно же быть в вашем городке кладбище.
Наконец, полковник Чарльз Брандергас пообедал. Он вытер салфеткой руки, поднялся из-за стола, оставив на столе деньги.
Хозяин таверны тут же подбежал и забрал их.
Бандиты следили за всеми манипуляциями, происходившими у них на глазах, с каким-то странным чувством, так, как будто бы им показывали фокусы и фокусником был человек в черном.
Ведь они не знали ни его имени, ни клички, ни кто он такой вообще. Они даже не знали, откуда он взялся. Им казалось, что этот странный человек уже давным-давно сидит в этой таверне и поджидает, когда же ему привезут сейф, в котором спрятан миллион долларов.
Полковник неторопливо вышел во двор, снял свой черный сюртук, закатал рукава белой накрахмаленной рубашки, расслабил узел галстука и, взмахнув рукой, приказал, чтобы выгружали сейф.
Пока бандиты занимались этой работой, полковник Брандергас набил свою янтарную трубку с двумя серебряными кольцами и подозвав одного из бандитов, взял у него из пальцев сигару и раскурил свою трубку.
После происшествия с Горбуном, бандит не осмелился возражать. А полковник Брандергас самодовольно улыбнулся. Раскурив трубку, несколько раз глубоко и сладостно затянулся, а потом отослал бандита наверх в свой номер, чтобы тот притащил кожаный саквояж.
Тот даже не стал спрашивать, зачем, лишь только он бросил взгляд на Альфаро Сикейроса.
Главарь кивнул, и бандит поспешил выполнить приказ Чарльза Брандергаса.
Сейф уже лежал на улице во внутреннем дворике таверны.
Чарльз Брандергас отщелкнул замки саквояжа, запустил в его темную глубину руки и извлек на свет сверкающее сверло. Вслед за сверлом появились зубила, всевозможные напильники и отвертки, а также большая связка самых разнообразных ключей. Бандиты следили за всем этим, как за продолжением представления фокусника.
А Чарльз Брандергас принялся за работу. Он работал, не выпуская из зубов мундштука своей янтарной трубки, время от времени попыхивая дымом дорогого табака.
Ретт Батлер, прислонясь к стене, стоял под навесом и следил за работой своего партнера. Ему казалось, что полковник Брандергас всю жизнь только тем и занимается, что вскрывает всяческие патентованные сейфы, настолько ловкими и уверенными были его движения.
И Ретт Батлер вновь понял, как много ему еще надо, чтобы стать вот таким как этот немногословный человек, для которого, кажется, вообще не существует никаких проблем и непреодолимых препятствий.
Скрежетало сверло, впиваясь в сталь обшивки. Одно за другим появлялись отверстия вокруг замка.
Бандиты, обливаясь потом, от нетерпения обступили полковника и следили за каждым его малейшим движением.
А больше всех изумлялся Билл Нортон. Ведь он тоже считался специалистом по открыванию всевозможных замков. Но то, что сейчас предстало перед его взором, было выше его понимания. Ни одной лишней дырки, ни одного лишнего движения. Все было выверено с точностью до волоска. Из-под бешено вращающегося сверла голубоватой струйкой поднимался дым. Тонкая стружка стали завитками выходила из-под сверла.
И когда Брандергас отложил в сторону дрель, Билл Нортон тут же прикоснулся пальцами к сверлу. Он подумал, что это какое-то волшебное сверло, если оно так легко входит в сталь. Но он напрочь забыл, что сверло раскалилось и вскрикнул, когда обжег пальцы. Он стал подскакивать на одной ноге и как ребенок дуть на них.
Все бандиты заржали, радуясь оплошности Билла.
А Чарльз Брандергас продолжал работать. Он перебрал на тяжелой связке все ключи, наконец остановил свой выбор на одном из ключей, язычок которого имел чрезвычайно замысловатую конфигурацию.
Чарльз Брандергас даже приподнял этот ключ над головой и посмотрел на причудливо изогнутую сверкающую сталь. Он вставил ключ к отверстию и приложив ухо к сейфу, несколько раз щелкнул ключом.
Наконец, уловив, что замок немного поддался, Чарльз Брандергас принялся крутить ручку цифрового замка. Он улавливал малейший щелчок, самое малейшее скрежетание и постепенно набирал нужное сочетание цифр.
Но как ни старался полковник Брандергас, второй ключ ему подобрать не удалось. Но он и не рассчитывал на это, ведь дырки уже были просверлены.
И тогда, вновь подтянув манжеты своей белоснежной рубашки, полковник взялся за зубило, приставив его к замку. Несколько ловких ударов, послышалось легкое звяканье, и замок, отвалившись от крышки, исчез в глубине сейфа.
Наступил самый ответственный момент.
Бандиты затаили дыхание. На лице Альфаро Сикейроса выступили крупные капли пота и тот, казалось, забыл, что их можно стереть рукавом рубашки.
Полковник Брандергас улыбнулся и прикоснулся к ключу, торчащему из замочной скважины.
Раздался легкий щелчок, ключ повернулся на полоборота.
Тогда полковник медленно, прямо за ключ, поднял дверцу сейфа, показывая, что работа закончена, а потом разжал пальцы.
Дверца с грохотом упала, а Чарльз Брандергас отступил на несколько шагов назад, освобождая доступ к сейфу.
И тут все словно сорвались с привязи. Бандиты, отталкивая один другого, пытались ухватиться за ключ.
Наконец, Альфаро Сикейрос широким жестом отстранил своих сообщников от сейфа и самолично сбросил крышку: сейф был почти под завязку набит толстыми банковскими пачками.
Никто из присутствующих никогда не видел так много денег сразу. Вздох восхищения вырвался у всех бандитов.
А полковник Брандергас одернул манжеты рубашки и неторопливо надел свой черный сюртук, подтянул узел галстука. Он опять был безупречен и аккуратен.
Глаза Альфаро Сикейроса сверкали, но это был страшный блеск. Он видел, что его люди сходят с ума только при одном виде денег. Они еще не успели прикоснуться к ним руками, но уже в их глазах загорелся бешеный огонь, а руки задрожали от нетерпения.
Санчес, словно окуная руки в воду, запустил их между шелестящих пачек и замер с полуоткрытым ртом и вытаращенными глазами.
И тут началось невообразимое. Бандиты оттаскивали друг друга от сейфа, пытаясь завладеть деньгами.
Альфаро Сикейрос понял, что если сейчас не вмешаться, то будет поздно. Он выхватил из кобуры револьвер и несколько раз выстрелил в воздух.
Звук выстрелов немного остудил бандитов. Те, чертыхаясь, отступили от сейфа, но все равно, каждый из них смотрел на своего соседа, не бросится ли тот к деньгам. Их глаза были налиты кровью, а лица искажали гримасы алчности.
— Руки прочь! — сказал Альфаро Сикейрос, поводя стволом револьвера из стороны в сторону.
— Но почему, Альфаро? — спросил Санчо.
— Очень легко украсть деньги, — заметил Альфаро Сикейрос, не опуская своего оружия, — но очень трудно, Санчо, их сохранить. Вы же перестреляете сейчас друг друга, если я позволю вам сейчас делить деньги.
На это нечего было возразить, и бандиты зло чертыхаясь, переглядываясь друг с другом, согласились со своим главарем.
Альфаро Сикейрос подозвал к себе наиболее надежных людей — Билла Нортона и Мануэля.
— Принесите сундук.
Те, то и дело оглядываясь, как будто бы боялись, что остальные без них поделят деньги и смоются, двинулись в таверну. Казалось, они исчезли на какую-то секунду.
Тяжелый сундук, окованный в металлические полосы, грохнулся рядом с сейфом.
Под прицелом револьвера Билл Нортон и Мануэль перегрузили трясущимися от волнения руками деньги в сундук.
Альфаро Сикейрос самолично закрыл крышку, навесил замок, а ключ, продев в него кожаный ремешок, повесил на грудь рядом с нательным крестиком.
— Когда же мы будем делить деньги? — спросил самый нетерпеливый из бандитов Билл Нортон.
— За нами гонится вся полиция и я думаю, к ним присоединились и солдаты. Шутка ли сказать, миллион долларов! — говорил Альфаро Сикейрос, пытаясь убедить бандитов в том, что дележ нужно отложить.
Но по лицам его подручных было видно, что они не очень-то доверяют своему главарю и поэтому Альфаро Сикейросу пришлось сказать следующее:
— Деньги мы обязательно поделим и честно, но для этого нужно подождать хотя бы месяц. Ведь если хоть одного из нас поймают, то всем будет крышка. А так, до дележки, мы все будем держаться вместе и все будем защищать эти деньги и друг друга.
— От кого защищать? — спросил Мануэль.
— От тех, кто будет на них посягать, — не очень-то определенно ответил Альфаро Сикейрос.
А все бандиты словно бы боялись спрашивать, от кого им придется защищать эти деньги, ведь все понимали, что на них очень много охотников, каждый из них не прочь будет увеличить свою долю, убрав кого-нибудь из своих приятелей.
Единственным, чья сумма не должна была увеличится в таком случае, был Чарльз Брандергас и поэтому он абсолютно спокойно спросил:
— Я могу получить свои пять тысяч?
— Конечно, — поднял указательный палец Альфаро Сикейрос, — но только тебе придется подождать как и всем, целый месяц.
— Что ж, ради таких денег можно подождать и больше. Я буду в таверне, и вы знаете, где меня найти. В случае, если вы будете делить деньги — сообщите, — Чарльз Брандергас поняв, что самый страшный момент позади, ведь бандиты чего доброго могли начать резню прямо в городке, не отходя от сундука с деньгами, улыбнулся.
Улыбнулся ему в ответ и Альфаро Сикейрос.
Чарльз Брандергас неторопливо сложил свои инструменты в саквояж, защелкнул замки и как доктор после удачной операции, вполне удовлетворенный собой, направился к таверне.
На этот раз ему даже никто не смотрел вслед, все как завороженные смотрели на сундук, наполненный деньгами. Правда, в этот сундук можно было положить содержимое еще таких трех-четырех сейфов, но об этом никто не задумывался, всех завораживала сумма — миллион долларов.
Под присмотром Альфаро Сикейроса Мануэль и Билл Нортон понесли сундук в таверну, а остальные бандиты остались возле раскрытого сейфа, глядя в его нутро. Он хоть и был пустым, но все равно привораживал взгляды бандитов. Он напомнил большой толстый кошелек, из которого только что вынули деньги, но который еще сохранял их тепло и запах.
Альфаро Сикейрос прошел вслед за своими подручными и по дороге схватил хозяина таверны за ворот рубашки и грозно крикнул в лицо:
— Ключ от склада!
Хозяин трясущимися руками отдал Альфаро Сикейросу связку ключей и довольный тем, что его не пристрелили на месте, бросился за стойку, словно та могла его спасти.
А главарь бандитов прошел за своими подручными, открыл массивную, обитую железными полосами дверь, и приказал:
— Поставьте сюда.
Тяжелый сундук грохнул на каменный пол между мешками с сушеными бобами и бочками, наполненными маслом.

0


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Детство Скарлетт - Мюриэл Митчелл (цикл Унесенные ветром)