www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Ретт Батлер - Дональд Маккейг (роман из цикла "Унесенные ветром")


Ретт Батлер - Дональд Маккейг (роман из цикла "Унесенные ветром")

Сообщений 21 страница 26 из 26

21

Глава 42
НАСЛЕДНИКИ
Красная Шапочка» только закрылась, как вдруг в дверь раздался тяжелый стук. Макбет, подскочив к двери, открыл и тут же захлопнул.
Мисс… Там какие-то люди, мисс, хотят поговорить с вами.
В такой час? Кто…
Мисс… — Макбет застыл от страха, — На них нет балахон, но, похоже, это клансмены.
Красотка побежала в спальню за револьвером, а когда вернулась, Макбет исчез.
Она нерешительно остановилась, прислушиваясь к шагам на крыльце. Глубоко вздохнув, подняла револьвер и резко распахнула дверь.
Господи Иисусе, — выдохнула она.
Исайя Уотлинг дал своей дочери такую пощечину, что она чуть не спустила курок.
Не поминай имя Господа твоего всуе.
Папа!
Почему ты мне не сказала, дочь? Почему ты мне ничего не сказала?
Рядом с Исайей стоял человек помоложе, третий держал лошадей. Красотку била такая дрожь, что ей пришлось схватить револьвер обеими руками.
— Я доверял ему, дочь. Я верил, что человек, который обесчестил тебя, христианин и джентльмен.
Крыльцо скрипнуло, когда на него вошел второй, помоложе.
— Привет, Красотка.
Старик нетерпеливо взмахнул рукой, и молодой отступил в тень.
— Мы были молоды, папа, — сказала Красотка. — Ты когда-нибудь был молод?
— Нет, — ответил Исайя. — У меня не было времени на молодость.
Он нахмурил кустистые брови. Из носа и ушей торчали пучки волос. От него шел горьковатый металлический запах человека, полного гнева.
— У тебя глаза матери, — скривил Исайя губы, — А я и забыл… — Он резко дернул головой, чтобы отбросить воспоминание. — Я верил полковнику Раванелю. Верил ему.
— Эндрю любил меня, папа. Я так плакала, когда узнала… что он с собой сделал.
Исайя провел рукой по лицу.
— Полковник Раванель оставил все своему первому сыну — револьвер, часы, записку…
— Мой Тэзвелл джентльмен. Он получил образование, а теперь занимается продажей хлопка в Новом Орлеане. Даже купил себе дом!
Красотка потерла щеку.
— Я бы никогда не вернулся в Низины. Твоя мать страшно не хотела уезжать из Манди-Холлоу, но я сказал, что нам нужно начать все сначала. Так мы оказались в Броутопсе.
Я принадлежал массе Батлеру душой и телом тридцать два года. Тридцать два года, душой и телом.
— Этот пакет… от отца Тэзвелла?
— На похоронах полковника кроме нас были только я и янки, выслеживающие клансменов.
— Дядя Исайя никогда не поддерживал Клан, — улыбнулся кузен Красотки, — Дядя Исайя… разборчивый. Мигом нашли полковника и собирались тайно перевезти его в Техас, но полковник… Думаю, в Техасе дела у него пошли бы на лад.
— Это Джоузи, сын Авраама.
Джоузи дотронулся до шляпы.
— Рад видеть, кузина. У тебя чудесное местечко. А там, с лошадьми, Арчи Флитт.
Руки у Красотки дрожали.
— Отец, ты любил маму?
— Твоя мать была благочестива.
— Ты любил ее?
— Я любил Бога, дочь.
Красотке всегда казалось, что ее отец — простой человек; жил и не догадывалась, чего стоила ему эта простота.
Полковник Раванель солгал мне. А твой брат, Шадра, из-за этого вранья погиб. Не покаявшись…
У Красотки вспыхнула недобрая мысль: Шадра погиб, потому что хуже стрелял.
— Мертвец есть мертвец, — вымолвил Джоузи.
— И Ретт Батлер солгал.
— Он никогда не лгал. Он просто позволял другим увериться в том, во что им хотелось верить.
Батлер убил твоего брата и опозорил своих родителей.
Помни и отца своего и мать свою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе[73].
— Даже сейчас, после всех этих бед… — Ладони Красотки беспомощно раскрылись и сжались, — Ты не можешь простить?
Отец вручил ей сверток.
— Я сделал все, что мог.
Глава 43
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЭШЛИ
Мелани готовила Эшли на день рождения сюрприз — барбекю в Двенадцати Дубах, впервые после того пикника одиннадцать лет назад, когда они объявили о своей помолвке.
Дом Уилксов был почти в полной готовности. Отчистили каминную полку, протерли от пыли зеркало в позолоченной раме, все каминные решетки и плиты чернели, как новенькие, зимние ковры причесали и свернули — посыпав табаком, Порк с Питером отнесли их на чердак.
Глава Общества вдов и сирот Конфедерации, Мелани знала всех героев Джорджии: и генерала Джона Гордона, раненного пять раз под Шарпсбергом, и Роберта Аугустуса Тумса, сенатора и секретаря штата. Даже Александр Стивене принял приглашение Мелани. Двухтомное юридическое обоснование сецессии вице-президента Стивенса «Конституционный взгляд на последнюю войну между штатам» с гордостью хранили во многих домах Юга (хотя книгой больше гордились, чем читали). Незамужняя сестра Эшли, Индиа, хотела поставить сей монументальный труд рядом с фамильной Библией в гостиной, но Мелани возразила:
— А если кто-то решит поднять политическую тему? Что будет с праздником?
И двухтомник мистера Стивенса остался запертым в книжном шкафу.
Индиа была умелой работницей, но она сбивала негров с толку. Предоставленная самой себе, тетушка Питтипэт хваталась то за одно, то за другое и ничего не доделывала до конца. Только Скарлетт работала без инструкций. И лучше всех управлялась с неграми.
Поскольку приготовления шли довольно споро, Мелани решила выпить чаю, устроившись на площадке второго этажа, где стоял письменный стол, а заодно дописать письмо к Розмари.
Мелани полностью поддерживала решение Розмари преподавать в Женской семинарии.
— Ты столько выстрадала, дорогая. Обучаемые тобой дети исцелят твои раны.
Она задумалась, чуть постукивая ручкой о зубы.
Что касается меня… Когда я узнала, что не смогу больше иметь детей, то подумала — буду довольствоваться теплом, которое предшествует физической близости, вместо нее. Эшли нежен со мной, но из-за отсутствия — если позволишь так сказать — «нежной ярости» в постели — о, я краснею — наша сердечная страсть увядает год от года, от сезона к сезону. Понимаю, приличной женщине не следует желать от мужа жарких ласк, но…
— Мисс Мелли! Мисс Мелли!
Порк, слуга Скарлетт, протопал по лестнице и навис над Мелани, как дерево, которое, того и гляди, упадет.
— Арчи не разрешает мне вешать больше фонарей в саду. Он прогнал меня. Я боюсь этого старика!
— Спроси Скарлетт, что делать, Порк, — ответила Мелани, — Уверена, найдется и другая работа.
Огромный негр, ворча, спустился вниз, а Мелани вновь обмакнула перо в чернила.
Я иногда встречаю дочь твоего прежнего надзирателя, Красотку Уотлинг. Дорогая, я знала только Эшли, чьи ласки так щедры, а наслаждение он доставлял сильнее, чем получал взамен. И мне все хотелось спросить Красотку (я, конечно, так и не осмелилась): «А каково было иметь так много мужчин? Все ли они одинаковы?»
Розмари, уже прошло восемь лет — восемь долгих лет с тех пор, как доктор Мид сказал Эшли, что я не должна больше иметь детей. Я знаю, мне следует подавить свои желания, но я не в силах. Порой Эшли сделает или скажет что-нибудь, или даже упадет на него луч солнца — и я просто жажду мужниных объятий! Дорогая подруга, как он красив! Существуют приспособления, позволяющие близость без тех последствии, которых мы страшимся, однако Эшли, мой милый Эшли, во всем придерживается приличий, и когда я лишь упомянули о такой возможности, Эшли покраснел под стать азалиям Питти и, заикаясь (Эшли никогда не заикался раньше), сказал: «Джентльмены не пользуются подобными приспособлениями!» Наверняка Красотка знает о них и объяснила бы мне, если бы я решилась спросить.
Скарлетт, глядя на щиколотки Мелани сквозь балюстраду, сказала:
— Мелли, Порк вполне способен развесить несколько японских фонариков. Арчи всего раз на него глянул, и Порк теперь будет дрожать от страха до конца дня. Зачем ты разрешаешь болтаться в доме этому вонючему бродяге?
— Арчи хорошо ладит с детьми, — ответила Мелани.
Прежде Арчи частенько где-то пропадал, и все знали, что он отправляется на встречи Клана, но с детьми он действительно замечательно ладил.
После бегства губернатора Буллока Скарлетт прекратила приглашать к себе гостей, и ее особняк на Пичтри-стрит превратился в настоящий мавзолей. Дети Батлеров проводили больше времени в доме Уилксов, чем в своем. Угрюмый одноногий Арчи Флитт развлекал их часами.
— Если Питер закончил натирать полы, они вместе с Порком могут настелить летние циновки, — сказала Мелани.
— Угу, — Голова Скарлетт исчезла.
Мелани Уилкс снова чуть постучала кончиком ручки по губам и продолжила письмо.
Дорогая Розмари, мне страшно стыдно добавлять тебе забот и все же должна сказать, что в прошлую субботу, за завтраком в «Кимболл-хаусе» Скарлетт с Реттом сильно повздорили. Я услышала об их ссоре от троих людей! Их по-настоящему связывает лишь любовь к маленькой Бонни, которую они зовут Бонни Блу. Твоя племянница — яркий солнечный лучик, освещающий все вокруг. Миссис Мид варит для Бонни ее любимые пекановые тянучки, а миссис Элсинг сажает крошку на колени и рассказывает ей о прежних временах, когда она сама была девочкой. Те, кто некогда презирал твоего брата, теперь радушны к нему. И не последняя причина тому — любовь, которой Ретт окружил свою дочь.
Ей достаточно лишь сказать: «Папочка, возьми меня на ручки!», и Ретт немедля ее подхватывает, а когда малышка принимается дергать его за усы или за волосы или начинает капризничать, как бывает с детьми, Ретт никогда не теряет терпения.
Скарлетт вновь заглянула с лестницы:
— Мелани, кому ты пишешь?
— Я пишу Розмари. Две усталые мамочки жалуются на своих детишек. Порой, дорогая Скарлетт, — Мелани незаметно сунула письмо в ящик стола и повернула ключ, — мне хотелось бы обладать твоим даром относиться к жизни легко. И твоей силой воли!
— Если бы сила воли действительно была непобедима, Мелли, мы бы сейчас были гражданами Конфедерации.
Я собираюсь съездить на лесопилку Эшли повидаться с Хью Элсингом.
Мелани захлопала в ладоши.
— Замечательно! Просто великолепно! Не могла бы ты задержать там Эшли хотя бы до пяти часов? Если он приедет домой раньше, то как раз застанет нас за украшением пирога или еще за чем и весь сюрприз пропадет.
После этого Мелани поспешно дописала письмо.
Дорогая Розмари, ревность так разъедает душу, что я даже предпочла бы быть обманутой, нежели жить в постоянном страхе предательства! Если я не могла бы доверять Эшли и не верила, что он любит меня, я бы сошла с ума.
С самого детства я знала, что мы с Эшли предназначены друга для друга. Ведь он мой кузен, а «Уилксы всегда женятся на кузинах». Нас миновали терзания влюбленных до помолвки — сомнения, любим ли мы друг друга. Я знала, что должна выйти замуж за Эшли, и любила его. Как можно не любить Эшли?
И все же порой я задаюсь вопросом: не могло ли все сложиться иначе?.. Возможно ли, что страсть Скарлетт сильнее и глубже моей, или я начиталась романов?
Всегда ли любовь должна быть такой загадкой?
Мелани подписала и запечатала письмо. Внизу Порк с дядюшкой Питером спорили, как раскладывать летние циновки. В воздухе стоял запах воска для натирки мебели и пекущихся пирогов.
Всю войну Мелани страшно боялась за Эшли. Пуля меткого стрелка, одна из бесчисленных болезней, что косили людей, ослабленных голодом и лишениями… существовало множество способов уничтожения, которые могли отнять у нее бесценного мужа. Мелани Гамильтон Уилкс склонила голову и вознесла хвалу Господу.
Глава 44
ЖЕЛАНИЕ
Слишком долго сдерживаемое желание разъедает душу.
Солнце, лившееся в окна, освещало книги заказов и календарь, на котором прошедшие дни были зачеркнуты крест-накрест. Все кругом покрывала древесная пыль: подоконники, полки, письменный стол с выдвижной крышкой и шляпу Эшли.
Эта шляпа была их немым свидетелем.
Мужчина и женщина наедине, после стольких лет разлуки.
Скарлетт заметила седину в волосах Эшли и подумала:
«Он уже никогда не будет молодым». От этой мысли хотелось оплакивать и его, и себя.
Скарлетт не была с мужчиной с тех пор, как зачала Бонни. Эшли не был с женщиной восемь лет.
Субботний день. Ноющие пилы умолкли и лежат, смазанные маслом на выходной, никто не бросает с треском бревна в кучи, не слышно окриков мастеров. С работниками рассчитались, и все ушли по домам. В солнечных лучах кружат пылинки.
— Дни становятся длиннее, — произнес Эшли.
— Да-да, — ответила Скарлетт.
Весенняя муха, одна из тех толстых, ленивых созданий, что появляются, когда теплеет, билась в окно, пытаясь выбраться наружу. Она умрет, как и все твари, созданные Богом, так и не осуществив своего желания.
Скарлетт О'Хара, размышляя, как невыразимо печальна жизнь, ступила в объятия, которых ждала так долго.
Эшли и Скарлётт идеально подходили друг другу всеми изгибами тела.
Дверь со стуком распахнулась. На пороге стояли Индия Уилкс, Арчи Флитт и миссис Элсинг. Разинув рты.
Скарлетт погибла.
Глава 45
ОНА
Ретт Батлер несся верхом по темным улицам. Обманутый муж гнал коня галопом по Декатур-стрит до самой окраины и только тогда повернул назад, в Атланту.
Когда великолепный черный конь замедлил бег, Ретт в ярости вонзил шпоры ему в бока.
— Ты будешь слушаться, черт подери! Будешь!
Он не доверял самому себе. Это было хуже всего — знать, что не веришь себе. Четыре года. Четыре года он спал один, пока она мечтала об Эшли Уилксе.
Несколько часов назад Ретт заставил Скарлетт пойти на вечер к Мелани. О чем он думал? Эшли с Мелани изображали счастливую семейную пару. Мелани принимала Скарлетт как сестру, а в это время злой шепоток перелетал из уст в уста за дамскими веерами.
Рогоносец Ретт Батлер. О нет, она не отдала свое тело Эшли. Она отдала только свою проклятую, жаждущую, непрестанно питающую надежды, лукавую душу.
Он залпом осушил флягу. Потом вторую. Слепо проскакал мимо «Красной Шапочки». Макбет, приветственно поднявший руку, разочарованно опустил ее.
Батлер не мог вернуться домой, пока не обрел веру в себя. Нет, пока Скарлетт не запрется у себя в комнате, он туда ни ногой. «Домой». Ретт с презрением выдохнул это слово, будто сплюнул, меж копыт лошади.
Когда он вошел в гостиную, Скарлетт как раз собиралась украдкой выпить бренди. При виде Ретта она побледнела.
Вся его решимость растаяла как дым, хотя руки сами поднялись для удара. Он готов был убить ее на месте. Смерть излечила бы ее от томления по Эшли.
— Пьяный дурак. Уберите от меня свои руки!
— Я всегда восхищался твоим духом, милая. Особенно сейчас, когда ты загнана в угол.
— Ты не сможешь понять ни меня, ни Эшли. Ревнуешь к тому, что тебе недоступно.
Царственным жестом она вскинула голову и, оправив нaкидку, собралась уйти.
Он схватил жену. Прижал плечами к стене.
— Да, я ревную. А почему нет? О да, я ревную к Эшли Уилксу. К нему, к его породе. Мне известно, что он честен и благороден. И это, моя дорогая, самое большее, что я могу сказать тебе — или самому себе — по этому поводу. А мы не джентльмены, честью не обладаем, так ведь? Вот почему мы вечно зеленеем, как лавровый куст.
Ретт пошел за графином, и она в этот момент попыталась удрать.
Муж поймал ее у подножия лестницы. Руки скользнули под пеньюар по мягкой, гладкой коже.
Он хрипло прошептал:
— Ты выгнала меня из города, а сама бегала за Эшли. Ей-богу, в эту ночь нас будет в кровати только двое!
Ретт поднял ее и понес по широкой лестнице большого дома, который он выстроил для своей невесты. Скарлетт дрожала, зачарованная его яростью. На площадке она набрала воздуха, чтобы закричать, но он зажал ей рот своими губами. Скарлетт была его созданием; он воспитал ее, обучал, посвятил себя ей. Она принадлежала ему, и он вправе делать с ней все, что захочет.
Батлер понес ее наверх, в темноту. Дыхание их смешаюсь.
У себя в спальне она раскрылась навстречу ему, словно цветок, а он растоптал этот цветок. Даже когда она позволила себе отдаться во власть любовного пыла, это не смогло утолить его голод.
Несколько часов спустя Ретт поднялся с постели, где была обессиленная Скарлетт. Он не знал, кто был победителем, а кто — жертвой. Глаза воспалились, губы горели, язык pacпуx, тело было липким от пота, своего и ее. Он пах женщиной, которой овладел насильно.
— Господи, — прошептал Ретт Батлер, — я совсем как мой отец.
Глава 46
ЮДЖИНИЯ ВИКТОРИЯ БАТЛЕР
Когда родители Бонни Блу ссорились — а делали они это ужасно часто, — дом переполнялся злобой, и Бонни прижимала ладошки к ушам, чтобы ничего не слышать. Вчера был особенно плохой день. Взрослые собирались на праздник к тете Мелли, и Бонни думала, что все будут веселые, но днем на заднее крыльцо пришел Большой Сэм, и когда Мамушка услышала его рассказ, лицо у нее стало грустным, а очень скоро и у всех слуг стали грустные лица. Хотя они ничего не говорили Бонни, она понимала, что случилось что-то плохое.
Мама пришла домой и спряталась в спальне; потом вернулся папа Ретт и заставил ее пойти к тете Мелли на праздник. Бонни знала, что мама не хотела идти, но папа заставил.
В ту ночь Бонни не могла заснуть, а когда услышала внизу громкие голоса, приоткрыла дверь и увидела в щелочку, как папа Ретт несет маму наверх, как будто она малышка.
Они целовались. Хорошо бы они помирились и больше не ссорились.
На следующий день мама спустилась только к ужину, веселой, как киска, которую угостили свежими сливками, а папа Ретт ушел. На вопрос Бонни, когда он придет, мама таинственно улыбнулась.
— Когда перестанет чувствовать себя виноватым, радость моя.
Весь вечер она мурлыкала себе под нос, а после ужина достала стереограф. Уэйд, Элла и Бонни уселись вместе с ней на диван и по очереди смотрели картинки — большую реку в Китае и китайцев в шляпах, похожих на перевернутые миски.
Мама надеялась, что папа Ретт вернется домой, но он не пришел. Ни в этот день, ни на следующий, ни на третий. Мама перестала напевать и всем отвечала коротко, а когда Уэйд предложил вытащить стереограф и посмотреть картинки, то раскричалась.
Наконец папа Ретт вернулся, и они опять поругались — хуже некуда! Папа так разозлился на маму, что бросил сигару на ковер в гостиной, отчего провонял весь дом!
А потом Мамушка, притворяясь веселой, сложила одежду Бонни и сказала, что Бонни сейчас ненадолго уедет вместе с папой, но ее глаза в морщинках были грустные.
— Мамушка, — спросила Бонни, — а что такое развод?
— И думать забудь! Ничего такого они не сотворят!
Когда Мамушка вздыхала, она вся колыхалась.
На вокзале их ждала Красотка Уотлинг.
Когда Бонни познакомили с Красоткой — это имя Бонни часто слышала, когда мама злилась, — девочка, отпрянув, спросила:
— А вы правда падшая женщина?
Улыбка на лице Красотки поблекла, затем вновь расцвела.
— Ну, милая, похоже, так и есть.
— А откуда вы упали? — спросила Бонни.
— Не с очень большой высоты, милочка. Так я думаю.
И Красотка, взяв девочку за руку, помогла ей подняться в пульмановский вагон.
Бонни была в восторге от поезда. Она никак не могла понять, как кушетки превращаются в кровати, и не успокоилась, пока три раза не заставила проводника их сложить, и разложить.
Бонни Блу знала, что ее мама — самая красивая на всем белом свете; королевы на картинках в книжках все были точь-в-точь как мама. А папа Ретт был самым добрым, самым умным, самым веселым и еще на лошади скакал лучше всех. Пожалуй, его черный конь даже обогнал бы ее пони!
И еще она знала, что родители любят ее и друг дружку. Так почему же они не могут так прямо и сказать и больше не ругаться?
Но то было прежде, а сейчас Бонни носилась по всему вагону, а Присси пыталась ее поймать.
— Осторожней, стол! Не выходи за ту дверь! Мы въезжаем в туннель! Закрой глазки!
За окном мелькали окрестности. Фермеры вспахивали землю, оставляя за собой блестящие красные борозды. В городах люди садились и сходили с поезда, стояли на платформе, приветствуя друг друга и оживленно болтая, катились багажные тележки, звенел колокол, кондуктор кричал:
— По вагонам! — и последним запрыгивал в поезд.
«Интересно, — подумала Бонни, — а что будет, если он не успеет?»
Сидя на коленях у Красотки Уотлинг, девочка paccnpaшивала о водяных лилиях на лесном болоте, которое они проехали, и о почерневшем доме плантатора на холме.
— Там привидения?
— Да, детка. Не волнуйся, они тебя не тронут.
Когда сели обедать, папа Ретт отпустил комплимент Красотке о ее платье, и она зарделась:
— Мисс Смизерс помогает мне притворяться леди.
Папа грустно улыбнулся.
— Красотка, милая Красотка! Увы, желания сердца не подвластны нашему выбору.
— Вы думаете, я этого не знаю, капитан Умник? — резко ответила Красотка, — Мне ли не знать о желаниях?
Он рассмеялся, как раньше, и смех Бонни рассыпался колокольчиком, даже Красотка не выдержала деланой серьезности и прыснула.
На следующее утро Бонни, встав на сиденье, смотрела, как поезд въезжает в Чарльстон. Когда отец предложил ей руку, чтобы провести по большому кирпичному зданию вокзала, девочка отказалась, захотев идти сама, но позволила поднять себя в кеб.
Бонни была рада встретиться вновь с кузеном Луи Валентином. Пока отец разговаривал с тетей Розмари на всякие взрослые темы, Красотка с Присси взяли детей на прогулку — посмотреть на корабли. Присси болтала с Красоткой, словно та не была падшей женщиной.
Бонни хотелось подольше погостить в Чарльстоне, но папа сказал, что такой возможности нет. Девочка дулась до самого вокзала, пока они не сели в любимый зеленый вагон.
Там она пообедала и забралась в кроватку. Бонни боялась темноты, и отец оставил свет, чтобы ей было не страшно за плотной шторкой.
Проснувшись, она увидела в окно болота с кипарисами, которые уступили место сначала лачугам, а потом и более внушительным зданиям. Сбоку побежали еще одни рельсы — поезд проезжал мимо старых каменных домов.
— Вьё-Карре. По-французски это значит Старый квартал.
Поезд катил по дамбам, а внизу виднелись верфи и корабли на большой реке. Бонни ужасно понравились пароходы, и она ныла до тех пор, пока папа Ретт, смеясь, не пообещал — да, да, да, они обязательно покатаются на пароходе.
И тогда девочка заявила:
— Мне пришлось оставить своего пони, а я по нему ужасно соскучилась. Но я буду скучать чуть-чуть меньше, если покатаюсь на пароходике.
Глава 47
КАТОЛИЧЕСКИЙ ГОРОД
Чудесное весеннее утро во Вьё-Карре: звон церковных колоколов гулко разносится по узким улочкам, цветут paйские цветы, а за коваными оградами с деревьев падают перезрелые лимоны и апельсины.
Красотке Уотлинг вспоминалось, как она приехала сюда беременной молоденькой женщиной.
— Что ты сказала, Красотка? — спросил Ретт.
— Похоже, я разговаривала сама с собой. Думала о том, что Новый Орлеан казался мне когда-то самым большим городом в мире.
И добавила:
— Боже милостивый, как же мне тогда было страшно.
Ретт помог ей сесть в открытое ландо.
— Помнишь, как мы с тобой встретились у гостиницы «Сент-Луис»? А женщину, которая была с тобой, Диди? Господи, такой красоты я в жизни не встречала! И ярче ее красной шляпы никогда не видала. Я порой все еще мечтаю о той шляпе… — Она дотронулась до руки Ретта. — Если бы ты не нашел меня в тот день, я…
— Но я нашел, Красотка, — улыбнулся Ретт, — Порой все оборачивается лучше, чем мы ожидаем.
Красотка знала, что брак Ретта к числу таких счастливых случайностей не относился. Нелепый поступок Уилкса и Скарлетт породил нечто ужасное. Красотка никогда не видела Ретта столь опустошенным и печальным.
Ландо остановилось у дома 12 по Ройял-стрит.
— Полагаю, будет лучше, если ты повидаешься с Тэзом наедине. Не хочу, чтобы его неприязнь все испортила. Я вернусь через час.
— Но, Ретт!..
Он помог ей слезть и вручил коробку с вещами Эндрю Раванеля.
— Иди, Красотка. Смелее.
Подковы лошади застучали по старой мостовой.
Красотка переложила посмертные дары Эндрю из бумажного пакета Исайи в красивую шкатулку светлого дерева, которая внушала больше почтения. Теперь, с коробкой в руках, она переживала, что не подыскала шкатулку получше — например, орехового дерева. «Ну же, Рут Уотлинг! — подстегнула она себя. — Не будь нюней!» И дернула шнурок колокольчика сильнее, чем хотелось.
В мучительном ожидании она прислушивалась к шагам на дорожке и скрежету отодвигаемых засовов. Калитка, распахнувшись, скрипнула.
— Маман!
— Ты отрастил бороду! — расплакалась Красотка.
— Я как раз собирался выйти… Какой приятный сюрприз! Пожалуйста, входи.
Маленький садик показался Красотке прелестнейшим. Лаймовое дерево благоухало сильнее некуда. А какая чудная скамеечка! И что за очаровательный прудик! И дом — неужели это дом ее сына? Замечательный дом! Красотка высморкалась в носовой платок.
Тэз широко раскинул руки.
— Маман, это все твое!
Красотка почувствовала себя как зверь, учуявший западню:
— Тэз, мой дом в Атланте.
— Входи, маман, — поспешил подстроиться Тэз, — Я приготовлю чай. Английский. Или, может, лучше воды или бокал вина?
— Тэз, кто бы мог подумать… — Красотку охватил материнский восторг. — Как ты отлично устроился!
— Маман, я сделал все это ради тебя. — На лице молодого человека вспыхнула знакомая улыбка. — И я не всегда такой важный. Совсем не всегда. Почему ты не сказала, что приедешь? Bon Dieu, как же я счастлив! Позволь показать тебе дом.
Он положил шкатулку Красотки на подоконник и повел мать на кухню, где едва хватило места для них двоих.
— О, — воскликнула Красотка, — здесь так уютно!
Балкон передней спальни выходил в сад.
Тэз сказал:
— Это будет твоя комната.
Но Красотка притворилась, что не слышит.
Задняя спальня имела отдельную лестницу — идеально, подумалось Красотке, для молодого человека, который может поздно приходить домой.
В гостиной в глубине дома Тэз предложил матери сесть, обязательно в новое кресло, саффолкское.
— Сделано в самом Нью-Йорке, — сообщил он.
— Удобнее кресла и не припомню.
Когда восторги наконец иссякли, в комнате воцарилось молчание. В саду громко щебетали птицы.
— Я соскучилась по тебе, Тэз, — произнесла Красотка.
— Я тоже скучал, — Сын, поддавшись внезапному порыву, встал перед ней на колени и сжал руку, — Я полноправный партнер мистера Ж. Николета. У нас очень неплохое дело и четверо служащих.
Красотка ласково улыбнулась сыну.
Он провел ладонью по лбу. Знакомый жест напомнил Красотке былого маленького мальчика, и из ее глаз хлынули слезы.
— Ты знаешь, чего я хочу, — сказал Тэз. — Никогда не мог тебя провести.
Красотка, подойдя к окну, распахнула ставни.
— А я и забыла, как все буйно цветет в Новом Орлеане, — промолвила она.
— Ты переедешь ко мне?
Красотка обернулась к нему с робкой улыбкой.
— Тэз, у меня бизнес, за которым нужно приглядывать.
— Продай. Ты не будешь ни в чем нуждаться. Я обеспечу…
— Спасибо, мой мальчик, благодарю тебя от всего сердца, но я не могу.
— Маман, — Тэз просил, как ребенок, — здесь, в Новом Орлеане, ты стала бы леди.
Красотка чуть не расхохоталась. Красотка Уотлинг — леди!
— Нет, мой дорогой. Я только все испорчу. Подумай, что скажет Николет, узнав, что твоя мать — обыкновенная…
Звон колокольчика спас Красотку.
— Открой калитку, Тэз, — попросила она, — Мы с Реттом расскажем тебе кое-что важное.
Стоя за калиткой, сжимая крохотную ручку Бонни Блу в своей, Ретт Батлер погрузился в такое настроение, когда самые глубокие привязанности окрашивает грусть, а любовь по большей части состоит из утрат.
Как мальчик, которого Ретт забрал из сиротского приюта, превратился в молодого человека, стоящего перед ним?
— Добро пожаловать в мой дом, сэр. Я должен перед вами извиниться.
— Это Бонни Блу, — сказал Ретт.
— Здравствуйте, — тоненьким голоском пролепетала Бонни. — Мне четыре года. У меня был день рождения.
Тэз улыбнулся.
— День рождения — это очень весело. А ты уверена, что тебе четыре? Для четырех ты высоковата.
— Я очень высокая, — заверила его девочка. — И у меня есть пони.
— Пони! Вот это да!
Тэз повел их в сад.
Красотка со шкатулкой на коленях ждала их на круглой каменной скамье под лаймовым деревом. Бонни помчалась к крошечному прудику, где под ковром из водяных лилий мелькали золотые рыбки.
— Я подумала, нам лучше поговорить на улице, — тихо сказала Красотка. — Правда, чудесное место, Ретт?
— Сэр, я должен извиниться, — снова начал Тэз. — Я был неблагодарным идиотом. Я…
Ретт прижал палец к губам:
— Шшш…
— Сэр, я…
— Ничего страшного, Тэз, — улыбнулся Ретт, — По целом размышлении я рад, что все закончилось, — Он сжал руку Красотки, — Мы с твоей мамой… долгие годы были хранителями репутации одного человека. Человека, который мог потерять больше, чем мы. Эндрю Раванель был одним из храбрейших солдат Конфедерации. В последние минуты своей жизни он думал о тебе.
— Но…
Тэз открыл шкатулку и, не понимая, уставился на peвольвер, полковничьи эполеты, серебряные часы и сложенный листок бумаги.
Поскольку золотые рыбки не хотели показываться из-под листьев кувшинок, Бонни подбежала к взрослым и, встав на цыпочки, попыталась разглядеть, что в коробке у молодого человека. Может, и у него сегодня день рождения?
Самые уважаемые жители Эллсворта, — сказал Ретт, — подарили эти часы твоему отцу, Тэз. Вот дарственная надпись.
Тэйзвелл повертел в руке тяжелые часы.![74] Вы утверждаете, что Эндрю Раванель мой отец? Полковник Эндрю Раванель? Почему вы позволили мне думать, что я ваш незаконнорожденный сын? Отчего было не сказать правду?
Прочти записку, милый, — тихо сказала Красотка.
Тем, к кому это имеет отношение.
Я признаю Тэйзвелла Уотлинга своим сыном и завещаю ему эти вещи. Надеюсь, он разумнее распорядится своей жизнью, чем я.
Эндрю Раванель, полковник Конфедеративных Штатов Америки.
Тэз сложил записку. Вновь развернул ее и пристально поглядел.
— Тэз, — тихо сказал Ретт, — сядь, прошу тебя.
Он послушался, и мать обвила его рукой.
Ретт глубоко вздохнул:
— Ты права, Красотка, чудесный сад. Я всегда любил Новый Орлеан. Католический город, терпимый, чувственный и мудрый. Низины, где мы выросли с твоей мамой, Тэз…
Батлер запнулся и начал по-другому:
Там жизнью и смертью распоряжались плантаторы вроде моего отца, Лэнгстона Батлера. Всё и вся на плантации Броутон принадлежало хозяину. Рабы Лэнгстона, надзиратель и его дочь, лошади, жена и дочь Лэнгстона… — Ретт кашлянул, — Даже старший сын-отщепенец. Вольно обращаться хоть с крупицей имущества Лэнгстона значило шутить с самим хозяином.
Красотка вздохнула.
— Как же давно это было.
— Тэз, история, которую мы должны тебе рассказать, длинная. Найдется у тебя бокал вина?
Тэз вместе с Бонни пошли в дом, а Ретт в это время прогуливался по саду, сунув руки в карманы и тихо насвистывая.
Вернувшись с подносом, Тэз осторожно поставил его на скамью.
— Я не буду вино. Я еще слишком маленькая, — заявила Бонни и, вновь убежав к пруду, легла на краю, чтобы рыбки ее не заметили.
— Мы с мамой, — начала Красотка, — держали лечебницу в Броутоне, и я иногда приезжала в Чарльстон к аптекарю за хинином. В один прекрасный день я встретила там Эндрю. Мы влюбились друг в друга с первого взгляда. Не смейся надо мной, Ретт. Знаешь, такое случается. Да верно уж, знаешь. В тот же день мы с Эндрю пошли гулять в парк Уайт-Пойнт, болтали без умолку и глаз не могли отвести друг от друга. Прямо пожирали друг друга глазами. Потом я на пароме вернулась в Броутон, однако не особенно удивилась, когда одна негритянка передала мне записку, что Эндрю будет ждать меня в трактире Уилсона. И начались наши встречи. Прошло не так уж много времени, как мы занялись тем, чем, по словам священников, не положено. Но я никакими угрызениями совести не мучилась, да и если бы мама узнала, она бы ничего не сказала. Ни с кем из родни или приятелей-повес Эндрю я не была знакома. А однажды утром к трактиру Уилсона подъехал Ретт Батлер — и все решили, что мы с ним… Эндрю скрывал нашу связь. Я всегда знала, что жениться он не собирается.
— Отец Эндрю, Джек, — вставил Ретт, — продал свою землю, когда заставила нужда, и написал чертову уйму долговых расписок по числу глупцов, готовых им поверить. Он обожал лошадей.
— Покажитесь, рыбки, — пропела Бонни, — Я не трону нас.
— Каким-то образом мой отец и Джек Раванель оказались втянуты в синдикат по комиссионной продаже риса. И когдa тот лопнул, у отца оказались все расписки Джека, что тяготило обоих: отца — потому что дождаться от Джека оплаты было маловероятно, а полковника — потому что единственным человеком в Каролине, который мог выжать из него хоть доллар, был Лэнгстон Батлер. Лэнгстон дал понять Джеку, что терпение его на исходе. Он мог разорить Равамеля, и тот это знал. Когда полковник Джек узнал об Эндрю и твоей матери, он очень разволновался. Если Лэнгстон обнаружит, что сын должника путается с дочерью его надзирателя, это станет последней каплей. Джек запретил Эндрю видеться с Красоткой, но юноша не послушался. Джек всегда любил иметь тактическое преимущество, а если не получалось, то он рассчитывал на фактор внезапности. Я долгие годы этого не понимала: злой, сбитый с толку Ретт Батлер был как раз таким фактором, джокером, выложенным в последний момент. И это сработало.
Мой отец был так занят моим изгнанием, что так и не прослышал про Эндрю с Красоткой.
Ретт устроился на окне — его длинные ноги едва касались земли — и достал портсигар. Предложил сигару Тэзу.
Тот отказался.
— Эндрю был самолюбив, заносчив, часто впадал в меланхолию, но мы с ним дружили. Когда я, опозоренный, вернулся из Вест-Пойнта, то поселился у Раванелей.
— Джек научил тебя пить, — жестко сказала Красотка.
Ретт рассмеялся.
— Никто, кроме меня самого, в этом не виноват. Я был отчаянно-несчастен, а Джек предоставил в мое распоряжение виски и темную веранду. И, дав мне время вдоволь повариться в собственном соку, поведал о том, что его сын спутался со шлюхой — прости, Красотка, — а если я друг Эндрю, то выручу его. Многое позабылось с тех времен, но одно утро я помню…
— Чтобы я испортил Эндрю все удовольствие? Да ладно тебе, Джек!
Речи полковника извивались, словно змея, которую переехали на дороге колесом. Джек привел десять тысяч доводов, почему Ретт должен помочь Эндрю. Батлеру все осточертенело, и он, полупьяный, жалел, что не послал старика Paванеля подальше. Может, заткнется, если кивнуть…
— Значит, поговоришь с ним? — обрадовался Джек.
В трактире Уилсона? Ну, парень, ты молодчина. И не отнекивайся. Если отец потаскушки узнает об этом, то ни слова.
Ретт до того устал от Джека и от самого себя, что лучше уж было куда-то ехать на рассвете.
Текумсе бежал так мягко, будто скользил по стеклу. Черная вода реки начинала серебриться, по сторонам дороги замерцали фонари полевых рабочих. Ретт добрался до Саммервилльского перепутья. Когда он свернул в конный двор Уилсона, то увидел там Эндрю — тот вышел покурить.
— Слава богу, Ретт. Наконец-то ты здесь.
В комнате наверху светилась лампа — там Красотка ждала своего возлюбленного. В эту ночь она сказала Эндрю, что носит его ребенка.
Эндрю стиснул Ретту руку.
— Она хочет, чтобы я на ней женился. Но я не могу, ты же знаешь, нельзя мне. — Эндрю попытался мрачно пошутить. — Кроме меня, у отца другого ценного товара не осталось.
Спустилась Красотка, светясь любовью и красотой.
— Эндрю? Ты с кем тут?.. А, молодой господин Батлер.
Мы с Эндрю… вместе проводили время. А сейчас мне пора домой. Вы не отвезете меня, молодой господин?
Ретт так и сделал. Когда двое выехали на главную дорогу, взошло солнце. Рабы на полях молча провожали их взглядами.
В голове у Ретта было ясно — последний раз он чувствовал себя так при отъезде из Вест-Пойнта. Несравненно легче, чем минувшие несколько месяцев. Батлеру совершенно нечего было терять.
Красотка прижалась теплой щекой к его спине.
— Вы любите кого-нибудь, господин?
— Свою сестру, Розмари…
— Ну разве это не счастье? Разве не лучше любить, чем быть любимой?
С той утренней поездки прошло двадцать четыре года.
Ретт Батлер положил руку на плечи Тэзвелла Уотлинга и сказал:
— Dites moi qui vous aimez, et je vous dirai qui vous etes. Скажи мне, кого ты любишь, и я скажу, кто ты.
По предложению Тэза пошли обедать к Антуану, где официанты суетились вокруг матери мистера Уотлинга и маленькой дочки капитана Батлера. Красотка сказала, что сегодня — самый счастливый день в ее жизни.
На следующий день они сели на поезд, шедший в Батон-Руж, чтобы встретить партнера Тэзвелла. Пока Ретт с Тэзом и Николетом обсуждали общих знакомых, Красотка с Присси и Бонни прогуливались вдоль заводи, где Присси чуть голову не потеряла от страха, когда безобидное на вид бревно вдруг обернулось аллигатором.
В Батон-Руже поели в рыбацкой закусочной. Бонни понравилась кровяная колбаса, зато от вида лангуста ее передернуло.
— Это большой паук! — твердила она.
Вернувшись в Новый Орлеан, они сходили на скачки и во Французскую оперу на «Женитьбу Фигаро». А одно утро по желанию Бонни целиком потратили на катание туда-сюда на конке по рельсам.
— Я хочу, чтобы мама была здесь! — подняла она личико к Ретту.
— Да, милая. И я хочу, — с грустными глазами ответил Ретт.
В эти несколько счастливых дней шли тропические ливни, которые охлаждали землю и сразу испарялись, превращаясь в туман.
Ретт забыл, что обещал покатать дочку на пароходе. И жалел об этом невыполненном обещании всю оставшуюся жизнь.

0

22

Глава 48
МИСС МЕЛЛИ ПРОСИТ О ПОМОЩИ
Спустя год с лишним после того, как Ретт с Бонни посетили Новый Орлеан, Мелани Уилкс писала подруге:
Дорогая Розмари!
Надеюсь, что письмо застанет тебя в добром здравии и расположении духа. Нравится ли тебе преподавание в Женской семинарии?
Уму непостижимо, как две отсталые от жизни растяпы вроде нас стали лучшими подругами?
Сейчас у нас доктор Мид, он за дверью дает всевозможные инструкции Питтипэт. Добрый доктор постоянно предостерегает меня и оставляет множество разноцветных микстур и пилюль. Когда мужчины могут что-то починить, они и чинят. А если ремонту уже не подлежит, они недоуменно хмыкают и суетятся!
Несмотря на то что доктор Мид корит меня за положение, в котором я нахожусь — в его глазах читается упрек, — он не может высказать его, не нарушив приличия. Разве осмелится хоть кто-нибудь сказать жене, что она должна отказаться от ласк своего мужа?
С Эшли он не так сдержан, и мой супруг, чувствующий свою вину, избегает его.
Когда доктору Миду удается устроить ему засаду, Эшли приходит в мою комнату в таком раскаянии, что мне нужно поднимать ему настроение. Фальшиво бодрая жена и кающийся муж: ну и парочка!
Доктор Мид стыдит Эшли за мою беременность. Но Эшли джентльмен, а ни один джентльмен не может согласиться, что его тихая, болезненная супруга была настоящей Саломеей, перед соблазнами которой не устоял беспомощный мужчина.
Да, дорогая Розмари, поверь, эта не вполне правдоподобная история — истинная правда, и простушка, когда терпеть невмочь, становится заправской Саломеей!
Год назад, в апреле, Скарлетт с Эшли дали выход — всего лишь на мгновение — порыву, который подавляли многие годы. Сестра Эшли, Индиа, Арчи Флитт и престарелая миссис Элсинг — первая сплетница Атланты — застали их в обьятиях друг друга. Индиа, естественно, с этой новостью примчалась ко мне — а тогда еще и день рождения Эшли был, в доме полным ходом шли приготовления, в саду приветливо светились японские фонарики.
Милая Розмари, когда нечто подобное касается нашей семьи, я становлюсь сущей тигрицей, и я прекрасно понимала, что могу разбить два брака, свой собственный и твоего брата, когда Индиа со злорадным удовольствием сообщила мне о сцене, свидетельницей которой стала. Она всегда терпеть не могла Скарлетт.
Я подумала про себя: «Индиа, ты же сестра Эшли! Как ты не понимаешь, что брату, которого ты любишь, придет конец, равно как и женщине, которую ты презираешь?»
И я заявила, что Индиа лжет. Сказала, что муж и близкая подруга никогда бы не предали меня. После чего выгнали ее из дому. Когда слова Индии подтвердил Арчи Флитт, и его постигла та же участь. Впоследствии Арчи начал изрыгать гнуснейшие угрозы — не мне, а Скарлетт с Реттом! Боюсь, они нажили себе врага.
Когда мой изменник вернулся домой, я не дала бедняге ни одного шанса на извинения, а встретила его объятиями, которые, уверена, были более пылкими и знакомыми, чем объятия Скарлетт!
Эшли отчаянно хотел признаться. У него прямо губы дрожали, так он тяготился своей виной. Но я остановила его покаяние поцелуем.
Честность — грубый инструмент: рубит сплеча, когда нужно подровнять! Я не могла позволить мужу признаться, потому что не способна простить!
Скарлетт с Реттом прибыли в самый разгар праздники. На пороге нашего дома я пожала неверную руку подруги и на глазах у всех ей улыбнулась.
В тот вечер среди гостей были известные люди, некоторые настолько выдающиеся (и рассеянные), что до них не дошла весть о падении Эшли. Широкие натуры согласились с моим доверием мужу и подруге. А циники посчитали меня глупой клушей и хихикали за спиной.
Но скандал погасила моя репутация.
В ту ночь, когда гости разъехались по домам, Эшли в самой примитивной и убедительной манере доказал, что он мой и только мой.
Эшли и Мелли были словно новобрачные. Мы беседовали о книгах, искусстве, музыке — ни слова о политике или торговле, — а ночи были наполнены такой чувственностью, что стыдно вспомнить! Мы ни разу не заикнулись, во что может вылиться наше вожделение. Наверное, надеялись, что после трудных родов еще одного зачатия не получится.
Но поскольку я верю, что Бог не может быть бессердечен — Ему все ведомо, то я готовлюсь к родам.
Если выживу, на то воля Божья. Если нет, то молюсь, чтобы выжил ребенок. Она такая умненькая и сильная, и так хочет жить. Говорю «она», ибо уже сроднилась с ней ближе, чем могла бы с мальчиком. Я верю в нее. И рассказываю ей, что ее отец был создан для лучшего мира, чем та неразбериха, к которой мы привыкли. Я убеждаю свою дочь создать свой мир, где могли бы жить в чести и спокойствии благородные души вроде Эшли.
Розмари, это должно быть осуществимо! Мы родились в девятнадцатом веке, стоящему у врат рая, где больше не будет войн и всех ждет счастье!
Что моя дочь узнает о нашем мире? Если жизнь до войны представляется мне весьма отдаленной, какой она покажется ей?
Станем ли мы, конфедераты, сентиментальными привидениями? Наши страсти, сомнения и желания превратились в далекую идиллию, где полно верных темнокожих, плантаций и домов с белыми колоннами, а еще приветливых господ, чьи манеры столь же безупречны, как и одежда.
О, Розмари, наши жизни разделились на «до», с каждым днем отодвигающееся все дальше, и «теперь», которое столь ново, что еще не просохла краска.
Какая же я неблагодарная! В окно светит солнце, я слышу крики играющих детей, а сама в это время предаюсь грустным фантазиям.
Милая Розмари! Я приоткрыла истинную цель своего письма. Ты должна приехать в Атланту.
Я придаю большое значение твоим обязанностям в школе, но умоляю тебя подумать о брате. Когда Бонни Блу убилась, Ретт так горевал, что я испугалась за его рассудок.
Как легко все могло пойти по-другому! Малютка Бонни могла не понукать своего неповоротливого пони прыгать через те барьеры. Пони мог не споткнуться. Дети падают с лошадей каждый день. Порой Питтипэт очень волновалась, когда Чарльз слетал с лошади. Но большинство детей не погибает, упав с пони.
Смерть Бонни в буквальном смысле разбила сердца ее родителей, как ты, конечно, понимаешь.
Целые четыре дня Ретт оставался подле бедной мертвой дочурки, не позволяя гасить свет. Он просто не вынес бы, если бы ее сразу похоронили — навечно погрузили бы во тьму, которой она так боялась!
До сих пор трудно поверить, что ее нет. Порой, заслышав стук копыт, я выглядываю на улицу в надежде завидеть Бонни Блу на ее толстеньком пони рядом с гордым отцом, который сдерживает ход черного жеребца, приноравливаясь к ней.
Тем, кто считает Атланту бездушной, следовало бы посмотреть, как скорбел весь город по этой девочке. На похороны пришло столько народу, что не меньше сотни осталось стоять за порогом, не поместившись внутри.
И если смерть Бонни нанесла твоему брату страшный удар, то распад брака просто уничтожил его.
Розмари, Ретт в глубине души — влюбленный. Удачливый бизнесмен, авантюрист, светский денди — все это костюмы, в которые рядится вечный влюбленный.
Бонни Блу была последним связующим звеном в их браке. Ретт видел в ней неиспорченную Скарлетт, такую, которая любит его без оглядки. А Скарлетт любила Бонни как свое новое воплощение, как образ той, кем она могла бы стать, если бы только, если… Бонни знала, что ей нужно, а Скарлеmm — нет, и пока Скарлетт пускала пыль в глаза, Бонни вызывала наше искреннее восхищение.
Ретт со Скарлетт всегда были на ножах; ныне же бой идет не на жизнь, а на смерть — столкновение двух бесприютных душ. С ними сейчас очень тяжело: в общении появилось столько горечи и усталости, возродилось множество былых упреков, взаимные уколы все наносятся вновь и вновь, а раны от них не заживают.
Розмари, ты нужна брату.
Я мало что видела. Как-то раз, когда была совсем юной, мы с Питтипэт и Чарльзом ездили в Чарльстон. Мне он показался гораздо более искушенным, чем Атланта! Мы останавливались в гостинице Миллза (интересно, существует ли она еще?), и там, в столовой, мне подали улиток вместе с прибором, которым следовало придерживать раковину, другой рукой нанизывая мясо, чтобы вытащить наружу. Я подумала, что это щипцы для колки, и пыталась с атлантовским упорством расколоть раковину, пока наш добрый официант не спас меня: «О нет, мисс! Мы в Чарльстоне делаем иначе!»
И я стала подозревать, да и сейчас уверена, что в Чарлистоне многое делается иначе — то, чем в занятой Атланте пренебрегают или не делают вовсе.
Я не помню своего отца, а мать вспоминается как тепло — присутствие, вроде тепла той печи, где пекут хлеб. Припоминаю касание ее руки, нежное, словно крыло бабочки. Когда наши родители умерли, мы с Чарльзом переехали к Питтипэт: двое детей, чья опекунша сама едва достигла совершеннолетия. Взрослым у нас в доме был дядюшка Питер! Как весело мы проводили время! Глупость тетушки (раздражавшая взрослых) очаровывала нас, и среди детей добрая душа Питти и ее простота обращались в нечто похожее на мудрость.
Однажды она поспорила, что мы не сможем обогнать двуколку мистера Боуэна (нашего соседа, он держал известных скакунов). Мы с Чарльзом спрятались в кустах и, когда Боуэн свернул на нашу улицу, выскочили перед ним и ринулись вперед во всю силу своих маленьких ножек, а он (предупрежденный тетушкой Питти) сдерживал лошадей, чтобы мы смогли выиграть. Припоминаю, что призом за это было обычное овсяное печенье, по две штуки каждому, — но лучше я за всю жизнь не едала. И только став взрослой, я поняла этот обман — разве двое малышей могли обогнать быстрого скакуна? Боже милостивый!
Теперь, когда мы выезжаем в воскресенье после обеда, меня буквально относят к карете, как куль, и закутывают, будто младенца, от «жестокого августовского холода».
За городом Эшли вздыхает, завидя руины каждой знакомой плантации, чьи сады разрослись так буйно, словно земля до сих пор принадлежит чероки. Тогда я дергаю Эшли зa рукав, и он с неохотой возвращается к действительности
Мы и теперь в Атланте многое «делаем иначе». Милая Розмари, мы почти оправились от войны и вполне процветаем. В базарные дни фермерские фургоны заполняют Пичтри и Уайтхолл от края до края. Газовые фонари установили чуть не до дома Питтипэт, а все центральные улицы покрыты утрамбованной щебенкой. По улицам проложили рельсы для конки! Нас вновь приняли в Союз, федеральные войска ушли на запад во главе с генералом Кастером, и в Атланте, слава богу, все хорошо.
Когда Луи Валентин вырастет, у него появятся блестящие перспективы. Атланта открыта новому веку, и для молодого человека при связях его дяди Ретта здесь много возможностей.
Какой практичной я стала и все же с особенной теплотой вспоминаю те непрактичные времена: Питтипэт, Чарльза и Мелани, играющих в жизнь!
Я скучаю по Чарльзу каждый божий день. В моем сердце он остался юношей, только что женившимся на Скарлетт О'Хара с плантации Тара. Должно быть, военная лихорадка так повлияла, если соединила двух столь неподходящих людей, моих любимых Чарльза Гамильтона и Скарлетт О'Хара.
Утешаюсь мыслью, что Чарльз умер счастливым новобрачным. Останься он жить, оба были бы несчастны.
Может, скоро с ним повидаюсь. Приятно будет спросить, что он думает о нашей жизни здесь, внизу.
С любовью,
Мелани Гамильтон Уилкс.
Глава 49
У СМЕРТНОГО ОДРА
Стоял октябрь. Было пасмурно, моросил дождь.
Мелани Уилкс умирала.
В гостиной своего особняка на Пичтри, прислушиваясь к тиканью часов, сидел Ретт Батлер. В руках у него была рюмка коньяка — урожая тех лет, когда мимо виноградников маршировали солдаты наполеоновской армии. Но горечь перебивала вкус.
Здесь принимали и губернатора Джорджии, и сенаторов, и конгрессменов Соединенных Штатов. Однако даже столяр, чинивший стулья, испытывал тут больше радости, чем Ретт.
В большом доме было тихо, как в могиле. После смерти Бонни Ретт стал избегать Эллы и Уэйда. Боялся, что взглянет на живых детей и подумает: «Почему Бонни, а не ты?
Лучше бы ты…»
Мамушка и Присси забрали детей из дому поиграть. Когда шел дождь, Элла с Уэйдом играли в каретном сарае.
Ретт совсем забросил свой стол в Фермерско-торговом банке. Вчера — или за день до этого? — президент банка сам приходил, очень взволнованный. Их банк не вкладывал средства в «Норзерн пасифик», но, когда Джей Кук объявил о банкротстве, нью-йоркская фондовая биржа рухнула. По всей стране вкладчики бросились в банки забирать сбережения. Банки потерпели крах в Нью-Йорке, Филадельфии, Саванне, Чарльстоне и Нэшвилле; Фермерско-торговый не знал, хватит ли средств для удовлетворения требований.
— Ретт, — умолял президент, — ты поможешь?
И Ретт Батлер передал в залог свое состояние, поэтому и кладчики могли бы получить все сполна до единого цента. А раз могли, то и не пожелали получать.
Но его это не заботило.
Часы пробили шесть похоронных ударов.
Ветер, ворвавшись в тихую комнату, взъерошил волосы на затылке, и Ретт понял: Мелли умерла.
Мелани Уилкс была одним из немногих созданий, которую провести невозможно.
Приглушенный осенний свет совсем вытек из комнаты, и Ретт зажег газовые лампы.
Кого он любил: Скарлетт или ту, кем она могла бы стать? Обманывался ли он — любя образ больше, чем женщину из плоти и крови?
Однако и это его не заботило.
Не важно, изменяла ли она ему с Эшли Уилксом. Теперь Эшли свободен. Если она все еще хочет этого мужчину, пусть получает.
Тем вечером, вернувшись домой от смертного одра Мелани Уилкс, жена сказала Ретту, что любит его. Прежде Скарлетт ни разу этого не говорила, и Ретт мог бы поверить ей.
Но ему было все равно.
Ретт Батлер смотрел в светло-зеленые глаза, которые завораживали его столько лет, и ничего не чувствовал.
Глава 50
ХОЛМ ЗА ДВЕНАДЦАТЬЮ ДУБАМИ
Получив краткую телеграмму Ретта, Розмари уволилась из Женской семинарии, собрала вещи и отдала ключи от дома 46 на Чёрч-стрит брату Джулиану.
Луи Валентин первый раз ехал на поезде. Они переночевали в вокзальной гостинице «Августа», а на следующий день их встретил в Джонсборо Большой Сэм.
Богатые янки сдали внаем то, что осталось от плантации, охотникам на перепелов. Если не считать нескольких небольших полей, засеянных овсом для дичи, Двенадцать Дубов стали непроходимой чащей.
— Прячьте руки, молодой господин, — посоветовал Большой Сэм Луи Валентину, — если не хотите поцарапаться.
Аллея заросла ежевикой. Колючие ветки цеплялись за стенки коляски. На месте особняка высилась груда щебня, увенчанная кирпичными трубами. Рухнувшие колонны были наполовину погребены под ковром из плюща. Зато парадный подъезд недавно расчистили, и под колесами скрипели срезанные стебли, не видевшие солнца со времен войны. Блестящие фаэтоны останавливались подле шатких фермерских фургонов. Повсюду стояли стреноженные лошади, некоторые в рабочей упряжи. Негры собирались под старым каштаном, который солдаты Шермана не успели сжечь.
— Ближе подъехать не сможем, — сказал Большой Сэм, — до кладбища только пешком.
— Где мне найти брата, капитана Батлера?
— Наверное, с мистером Уиллом. Вчера они расчищали здесь подъезд.
Из окна одного экипажа высунулось приветливое лицо.
— Бог ты мой, неужто вы, мисс Розмари? И Луи Валентин здесь? Не робей, малыш.
— А, здравствуй, Красотка. Не знала, что ты была знакома с Мелани.
— Я очень уважала миссис Уилкс. Хоть я и не того круга, чтобы дружить с ней, миссис Уилкс всегда была ужасно добра ко мне. На заупокойную службу в церковь Святого Филиппа мне нельзя было прийти, но здесь все будет на воздухе, вот и подумала: приеду.
— Мелани бы не возражала.
— Миссис Уилкс обращала внимание на то, что других не заботило. Она была истинной христианкой!
— Да, верно. Как бы я хотела… — Розмари всмотрелась в лицо Красотки, — Мелли очень пеклась о моем брате.
Улыбка Красотки погасла.
— Верно. В жизни не видела Ретта таким несчастным.
Сначала потерял свою дорогую девочку, а теперь еще и это!
Что же с ним будет? Ведь они с мисс Скарлетт… уехал он от нее. Просто взял и уехал. Хотя у меня не остановился. Даже не знаю, где он живет! — Красотка промокнула платком глаза, — Нельзя раскисать. На похоронах нужно выглядеть пристойно.
Луи Валентин не отпускал руки Большого Сэма.
— Сердце кровью обливается, — сказал Сэм Розмари, — Когда-то Двенадцать Дубов были настоящей плантацией. Вот на этих низинах рос отменный хлопок — не какая-нибудь дешевка.
— Где мне найти капитана Батлера?
— На кладбище. Он уже пару дней туда ходит, — Большой Сэм помотал головой, — Капитан Батлер работает как ниггер! Хотите, понесу вас, молодой господин?
— Я сам умею ходить! — возразил Луи Валентин, — Мне уже семь лет!
Эстетическое чувство Уилксов выражалось во всех сторонах жизни Двенадцати Дубов. Вечеринки здесь славились неудержимым весельем и красотой приглашенных дам. В гостиных изрекали изысканные остроты, привычные же для обитателей округа Клейтон темы пристрастия к выпивке, охоте и лошадям изживали без промедления. А с веранды, за пышными садами, открывался вид на сверкающие отмели реки Флинт.
Прежде тенистая дорожка позади усадьбы широкими уступами взбегала на вершину холма выше труб дома, где кованые ворота искусной работы впускали скорбящих на кладбище. Огромные дубы высились над поросшими мхом надгробными плитами. Ниже этого печального места располагались поля, дом и сады. В ясный день отсюда виднелись угодья Уилксов целиком, однако здесь, за стенами кладбища, все желания, гордость, богатство и власть приходили к своему смиренному заключению. Для Уилксов даже смерть имела эстетическое измерение.
Теперь каменные ступени покосились и разбились, а заросли ежевики цепляли Розмари за рукава. От дубов остались только пни; деревья пожрали костры солдат Шермана.
Среди надгробий паслись олени и дикие кабаны, а назидательность вида смазывалась буйством подроста, колючей ежевики и душащих деревья лиан.
Две самые старые могилы (Роберт Уилкс, 1725–1809; Сара Уилкс, 1735–1829) соседствовали с могилами их потомков. Здесь лежали родители Мелани — полковник Старт Гамильтон (1798–1844), «безвременно ушедший», и его жена Эми, «любящая мать».
Джон Э. Уилкс, отец Эшли, был похоронен рядом с супругой. Могила Чарльза Гамильтона, офицера Конфедерации, располагалась у стены, рядом с местом упокоения кузин.
Крошечные могильные плиты обозначали могилы младенцев Уилксов.
Ретт Батлер устало опустился на опрокинутое надгробие. Когда он поднял глаза, в них читалось столько боли, что Розмари вздрогнула.
— О Ретт, наша бедная Мели!..
Воротник у Батлера был расстегнут, сорочка испачкалась. Он смахнул волосы с лица, и на лбу осталась полоска красной глины. Голос звучал глухо, словно неживой.
— Все добрые души покинули нас. Бонни, Мэг, Джон и теперь Мели…
Мужчины, покрикивая, прорубали дорогу сквозь чащу, пока катафалк медленно двигался вверх по склону.
— Сестра… — начал Ретт. — Нет, прошу, не прикасайся ко мне. Боюсь, я этого не вынесу, — И добавил: — Я ушел от нee. Все думал… надеялся… — он расправил поникшие плечи, — верил, что мы из одного теста. Столько проклятых лет…
— Что же ты станешь делать, Ретт? Куда теперь двинешься?
— Кого это волнует?
Влажным платком Розмари стерла грязь со лба брата.
Луи Валентин изучал надгробия.
— Смотри, мама, он был совсем малыш.
Не в силах выносить страдания брата, Розмари подошла к сыну и прочитала: «Тернер Уилкс, 14 августа — 10 сентября 1828. Мечта нашего сердца».
Раздался хриплый голос Ретта:
— Старший брат Эшли. Если бы Тернер Уилкс проявил любезность выжить, Мелани вышла бы замуж за него, Эшли мог бы жениться на Скарлетт, а я бы не потратил попусту свою жизнь.
— Ретт, ты не можешь простить ее?
Он устало покачал головой.
— Конечно, я прощаю ее. Она такая, какая есть. Я не могу простить себя.
Стук копыт, скользящих по косогору, грохот гужевых цепей, нервные советы сопровождающих катафалк… Экипаж со стеклянными бортиками достойно вывез покойную из церкви Святого Филиппа, но подъем по частично расчищенной круче был для него опасен. Колючки царапали стекло, и работникам из похоронного бюро приходилось отводить в стороны толстые ветви, чтобы оно не разбилось.
Позади Уилл Бентин вел лошадей семейного выезда. У места захоронения крепкие духом поддерживали детей и немощных. Бо Уилкс с побелевшим лицом вцепился в руку отца. Уэйд Гамильтон осторожно обогнул могилу Чарльза.
Маленькая Элла сжимала букет увядших хризантем. Глаза Скарлетт были полны непролитых слез. Половина округа Клейтон собралась здесь. Уилксы были уважаемой семьей, а сельские жители гордятся своей знатью.
Возраст и лишения оставили след на лицах знакомых Скарлетт. Вот Тони Фонтэйн, наконец вернувшийся из Техаса. А Алекс Фонтэйн женился на Салли Манро, вдове его брата Джо. Беатрис Тарлтон что-то шепчет Уиллу Бентину — наверное, насчет лошадей, их она любит сильнее собственных дочерей. У Рэнды и Камиллы Тарлтон на воскресных туфлях налипла красная грязь; придется их чистить завтра на работу в школу. Бетси Тарлтон держится за матерью, подальше от своего брюзгливого толстяка мужа. Беатрис не обращает на Бетси никакого внимания.
Сьюлин О'Хара Бентин неприязненно поглядывает на Скарлетт. Уилл уже рассказал жене, что Скарлетт после похорон останется в Таре.
Поскольку ее брак разваливался месяц за месяцем, неделя за неделей, а порой Скарлетт казалось, час за часом, она утешалась, вкладывая средства в предприятия. Скарлетт всегда была проницательной. Разве не она устроила две самые прибыльные лесопилки в Атланте? Ретт утверждал, что железные дороги растянуты, что путей построено больше, чем перевозится пассажиров или грузов. Ничего, она ему покажет! И она приобрела облигации железнодорожной компании «Норзерн пасифик».
Ретт после смерти Бонни переместился в какое-то иное измерение — мир, для Скарлетт недоступный. Казалось, ничего из того, что она говорит, его не касается. Все самые искренние признания, равно как и вспышки гнева, его не трогали. Ретт смотрел на жену усталыми, грустными глазами, и у смертного одра Мелани Уилкс Скарлетт сидела одна.
Когда она уже устала сожалеть и виниться, то отправилась в центр города к своему агенту. Железнодорожная компания Джея Кука служила единственной отдушиной в жизни Скарлетт. Без всяких усилий с ее стороны «Норзерн пасифик» неуклонно продвигалась на запад, а ее акции взмыли до небес. Истинно, Чудеса Природы!
Когда иссякли деньги, вырученные с лесопилок, Скарлетт заложила особняк на Пичтри-стрит. В последние дни жизни Мелани Скарлетт деньги брались уже под залог Тары.
Теперь Мелани нет, а железнодорожные акции стоят не больше сундуков денег Конфедерации на чердаке Тары. Пора вернуться домой. Плантация обеспечит ее.
— Милая Розмари, — механически сказала она, — как хорошо, что ты приехала.
— Мелани Уилкс… Мне будет ее очень не хватать.
— Я нуждалась в ней, — ответила Скарлетт, совершенно не обращая внимания на спутника Розмари, словно он был абсолютно чужой для нее.
Губы его дрогнули, однако он, конечно, не произнес ни слова. Говорить было не о чем.
Мужчины, несущие вычурный гроб — Мелани Уилкс никогда бы такой не выбрала, — спустили его с хрупкого стеклянного катафалка, который она посчитала бы претенциозным.
Пока они шли к могиле, Уилл Бентин спустился помочь и взялся за тяжелые передние ручки гроба, чтобы облегчить ношу для Эшли.
Приходский священник набросил стихарь и начал читать молитву. Невдалеке послышался протяжный крик диких гусей. В кустах каркнул ворон. Беатрис Тарлтон кашлянула.
Скарлетт, заткнув уши, уставилась в пространство.
Негры Уилла взялись за веревки и по его команде «Ну-ка дружно, парни!» поднесли гроб к могиле и опустили его.
Эшли обнял сына и разрыдался. Бо уставился на свои туфли.
В горле у Скарлетт стоял комок горечи. Глотать было больно.
Она бросила горстку красной глины на крышку гроба Мелани Гамильтон Уилкс и вытерла руки о юбку.
Вниз по склону пронесся конь со всадником — так Ретт Батлер ушел из ее жизни.
А сердце Скарлетт осталось в могиле у ее ног.
Часть 3 Тара
Глава 51
УИЛЛ БЕНТИН
Когда мисс Скарлетт переехала в Тару, а дядя Генри Гамильтон выставил ее изысканный дом в Атланте на продажу, Уилл Бентин понял, что она бедствует.
Мисс Скарлетт с капитаном Батлером были в ссоре, об этом все знали.
Когда капитан Батлер ускакал с похорон миссис Уилкс, Уилл даже обрадовался. Как он говаривал своему псу Бу, «каждой твари порой приходится зализывать свои раны».
Но и на мисс Скарлетт тоже было жалко смотреть. У управляющего, начавшего лысеть «крекера»[75] родом из Джорджии, были кроткие глаза, выгоревшие добела волосы и загорелые докрасна, как свежесрезанная свекла, запястья и шея. Голова и грудь у него были массивными, единственная же оставшаяся нога выглядела не толще деревянной, которую он заработал при Геттисберге. Зато пальцы отличались толщиной никак не меньше запястий его дочери Сьюзи.
Как-то в трудные годы после войны, когда Скарлетт отправляла всю выручку с лесопилок в Тару, она пожаловалась:
— До войны, Уилл, наша семья кормилась с плантации, а не наоборот.
Уилл снял с головы бесформенную шляпу и поскреб лоб.
— Ну, мисс Скарлетт, думаю, вы могли бы сдать Тару внаем какому-нибудь янки.
Больше она не жаловалась.
Теперь плантация должна была снова поддерживать всех помимо Скарлетт с детьми и семьи Бентинов, еще негров Дилси, Присси, Порка, Большого Сэма и Мамушку.
Вскоре после приезда Скарлетт у семилетней Эллы случился припадок. За ужином она, издав странный крик, свалилась со стула. Несмотря на то что девочка была без сознания, глаза ее вращались, ноги дергались, и Уилл Бентин не мог ее удержать. Вскоре она пришла в себя, побледнев и еще дрожа, но Уилл перепугался до смерти.
Бо Уилкс тоже жил в Таре. Отец пока не в состоянии был заботиться о сыне. Кроме того, Скарлетт после похорон попросила остаться и Розмари с ее мальчиком.
У Уилла были свои соображения, почему мисс Скарлетт пригласила сестру капитана Батлера с сыном.
Сьюлин сказала мужу:
— Грязная игра — использовать сестру Ретта в качестве приманки.
Уилл поцелуем заставил ее замолчать. Никто, кроме него, не мог заткнуть ей рот.
Сьюлин О'Хара была не первой, на кого положил глаз Уилл. Поначалу он ухаживал за Кэрин, младшей дочерью в семье О'Хара, однако та приняла решение уйти в чарльстонский монастырь.
К тому времени Уилл уже поселился в Таре, но, несмотря на более свободные нравы после войны, он не мог делить дом с незамужней Сьюлин. А у гордой Сьюлин других кавалеров не нашлось, и идти было некуда.
Несмотря на такое несентиментальное начало, их брак оказался счастливым. Шестилетняя Сьюзи росла своевольной, а родители любили ее за это еще больше. Как говаривала Сьюлин (она помнила, как Скарлетт увела у нее кавалера, Фрэнка Кеннеди), «никто нашу Сьюзи не проведет!»,
Зато сын Бентинов, Роберт Ли, был настолько робким и миловидным, что отец порой смотреть на него не мог.
Уилл вернулся в Тару калекой. И так же, как плантация исцелила его, теперь он возвращал ее к жизни. На средства Скарлетт Уилл восстановил хлопковый пресс, купил новомодную косилку Сайреса Маккормика и заменил множество мелких инструментов: четырех- и шестизубчатые поперечные пилы, седельные скобы, сверла и шила, которые разворовали или сломали солдаты Шермана. Организованные Уиллом бригады выкорчевали подрост кедров и заросли ежевики, восстановили ограды из слег, перекрыли крышу на леднике и в холодной, где хранили мясо. А также вычистили сад и подрезали там деревья, вдвое расширили огород, выстроили конюшню на двенадцать лошадей, огородили загон для свиней и возвели беленый амбар для хлопка из теса с нащельниками на фундаменте прежнего.
Чтобы подготовить комнату для Скарлетт, Бентины освободили переднюю спальню Джеральда и Эллен.
— На плантации может быть только одна хозяйка, — сказал Уилл своей раздраженной супруге, — По-моему, ею будет мисс Скарлетт.
Но Скарлетт не хотела занимать спальню родителей, с балконом и балдахином над кроватью, где были зачаты, появились на свет и умирали все О'Хара. Вместо этого она заняла свою старую комнату наверху, рядом с детской.
После войны все полевые работники плантации уехали в город, о котором они так много слышали. Проведя там несколько голодных лет, большинство вернулись в округ Клейтон и поселились в разрушенном квартале Джонсборо, который все называли «Темный город».
— Почему они не живут здесь, как Большой Сэм и другие слуги? — спросила Скарлетт Уилла.
— Они скорее будут жить в убогих полуразрушенных хибарах, чем вернутся в хижины, где были рабами на плантации. Да и что нам делать с ними зимой?
— Здесь всегда найдется работа.
— Мисс Скарлетт, — объяснил Уилл, — они больше не принадлежат Таре. Мне нужны полевые работники с марта по сентябрь, и я плачу им достойную зарплату. Работающий в полную силу получает пятьдесят центов в день.
— А в остальные месяцы на что они живут?
— Они стали наемными работниками, мисс Скарлетт, вздохнул Уилл, — Не мы их освободили.
Мисс Скарлетт немедленно поместила все деньги, вырученные от урожая хлопка, в банк Атланты — собственноручно отвезла выручку в город. Когда Уилл сообщил ей, что требуется новый рабочий инвентарь для весенней посадки, она ответила:
— Нужно починить старый.
Неурядицы в личной жизни или денежные затруднения — Уилл не знал, какие из них серьезнее.
Капитан Батлер находился в Европе с мистером Уотлисом.
Вечерами в гостиной Розмари читала вслух письма брата. Ретт писал о парижских ипподромах, соборах и художниках, смеялся над шапочками кардиналов, высоко подвешенных в соборе Парижской Богоматери. «Французы верят, что когда какая-то из шапочек падает, ее обладатель попадает в рай. Некоторые шляпы висят там веками!»
Уилл восхищался вместе с детьми и жалел Скарлетт: она казалась… заброшенной.
Мисс Розмари, скромная и всегда готовая помочь, вошла в жизнь Тары вместе с Луи Валентином совершенно естественно.
Она стала сельской учительницей, а детскую в доме превратили в классную комнату.
Все слуги подчинялись Сьюлин, кроме Мамушки, которая справлялась сама.
По воскресеньям Большой Сэм на двуколке ездил в Джонсборо, где Розмари с детьми ходили на службу в методистскую церковь. Негры посещали Первую африканскую баттистскую церковь преподобного Максвелла, стоявшую зa железнодорожными путями.
Как бы ни было туго с деньгами, никто на плантации не голодал. Собранные дары лета хранились в погребе; ряды блестящих банок для консервирования, изготовленные по патенту мистера Мейсона[76], были заполнены персиками, ягодами, томатами и бобами.
Зарезали трехлетнего бычка, мясо засолили в рассоле, забили пятнадцать свиней и, просолив, подвесили в мясохранилище вялить. Окорока Уилла Бентина славились на всю округу, и на Рождество он сам развозил их по одному к столу дорогих соседей — «маленький подарок от Тары».
Хоть Уилл был полевым фермером, животных он любил больше. Как и миссис Тарлтон, он с ума сходил по лошадям. Любил коров и мулов, по-дружески относился к своим свиньям: Кабанчику, Коротышке, Девочке. Он прямо восхищался их полным свинством. Как-то Девочка приболела, так Бентин полночи просидел возле нее, истратив уйму скипидара.
Забой свиней в первый холодный день ноября был горькой радостью. Да, Уилл набил мясохранилище до отказа, но нa следующее утро не мог подойти к свиному загончику. Девочка уже не встретит его радостным хрюканьем и не ткнется пятачком в ноги.
По субботам, с утра, из Атланты приезжал Эшли. Он был благодарен Скарлетт за заботу о Бо и часто привозил ей небольшие подарки: вышитый батистовый платочек или баночку английских ирисок.
По словам Эшли, строительство замерло. Пилы лежат без работы, бревна посерели. «Кимболл-хаус» закрылся.
— Депрессия, — равнодушно пожимал он плечами.
— Боже мой, Эшли, — хмурилась Скарлетт, — и тебя это не волнует?
— Меня волнует, кого в понедельник утром я уволю следующим и как он будет кормить свою семью.
Эшли выпивал чашку кофе с Бо, Скарлетт и Розмари и проверял, чему сын научился за это время по книжке «Макгаффи-ридерз», но никогда не оставался выпить вторую спешил в Двенадцать Дубов, где поднимался на кладбище поговорить с Мелани.
Кроткая Мелани не разделяла горе Эшли. Она уверяла скорбящего мужа, что когда-нибудь они воссоединятся. Беседуя с ней, Эшли прибирал кладбище, выбрасывал сухие ветки за стену. В третий свой приезд он привез топорик, чтобы проредить заросли. Мелани всегда любила открывающийся отсюда вид.
Он ночевал в домике негра-кучера — как и в Таре, солдаты Шермана пощадили негритянские хижины. Это была единственная ночь в неделю, когда Уилкс спал безмятежным сном без сновидений.
Прежде чем уехать в Атланту, он немного задерживался в Таре, предаваясь воспоминаниям о прежних временах.
Порой Скарлетт с удовольствием слушала его звучный и нежный голос. Когда же она была не в духе, то напоминала Эшли, что ему пора на поезд.
В одно субботнее утро он приехал раскрасневшийся, с блестящими глазами. Скарлетт за столом сводила счета. Розмари сидела рядом и штопала.
— Я продал лесопилки, — объявил Эшли, — одному янки с Род-Айленда. Боже милостивый, у этого человека денег без счета!
Скарлетт поджала губы.
— Самые современные лесопилки в Атланте!.. Эшли, сколько он заплатил?
Глаза его стали серьезными.
— Мне много не нужно. Я возвращаюсь в Двенадцать Дубов. Буду жить в домике кучера.
Розмари сжала его руку.
— Как я рада, что вы будете нашим соседом! Но что вы там будете делать сами по себе?
— Я один не останусь! — ответил Эшли, — Найму старика Моисея — помните его? — а тетушка Бетси поможет мне по хозяйству. Приятно будет видеть их снова. Да, и еще есть Уилсон, содержатель конюшни в Джонсборо, — каждое лето туристы-янки обращаются к нему, чтобы проехать мимо наших «живописных развалин». Восстановлю сады. Уберем ежевику, дикий виноград, и старый фонтан снова заработает. Помнишь фонтан, Скарлетт? Какой он был красивый?
А сады станут памятником Мелани. Двенадцать Дубов — такие, какими были, какими задумывались. Мелани их очень любила.
— Мистер Уилкс, — улыбнулась Розмари, — у вас доброе сердце.
Скарлетт нахмурилась.
— Ты станешь пускать туристов в свои сады за плату?
— Ну, я не думал о плате. Хотя, пожалуй…
Неожиданно похолодало. Река Флинт замерзла, а в доме жарко топились печки. Розмари перенесла занятия вниз, и гостиную. Над желобом, откуда пили кони и где текла болee теплая ключевая вода, поднимался пар.
До Рождества оставалось четыре дня, когда Мамушка вернулась из мясохранилища в такой ярости, что едва могла говорить. Все сидевшие в это время за столом — был завтрак — обернулись к ней.
— Все уничтожили! Испортили! Там нечистый побывал! — Она прислонилась к раковине, переводя дух, — Цветные такого не сделают.
Скарлетт вскочила.
— Что случилось, Мамушка?
Та дрожащей рукой указала в сторону хранилища.
Когда дети побежали за ней, Скарлетт рявкнула:
— Элла, Уэйд, Бо — оставайтесь в доме! Розмари, Сьюлин, пожалуйста, присмотрите за ними!
Дверь домика, сорванная с верхней петли, косо болталась. Уилл Бентин отодвинул ее в сторону и с опаской ступил внутрь.
— Бог ты мой! — охнул он.
— О господи, Уилл! — закричала Скарлетт. Окорока были срезаны и валялись на грязном полу, напоминая мертвых младенцев. Бочки с засоленной говядиной были опрокинуты. Все было завалено кучами навоза.
В дверях замаячила Мамушка.
— Это не цветные!
— Мамушка, — огрызнулась Скарлетт, — я и так вижу!
Бу, поджав хвост, сунул голову в запретное для него место и принюхивался.
Мясо вперемешку с навозом хлюпало у людей под ногами. Вонь стояла жуткая.
— Может, перемоем?
Уилл поднял один окорок и бросил, вытирая руки о штаны.
— Нет, мэм. Видите, как их посекли? Мясо испорчено, мисс Скарлетт. Чистая отрава.
Мамушка с расширенными от ужаса глазами задрожала.
— Это все те лодыри, опять пришли, — прошептала она.
Я знала, что когда-нибудь они вернутся.
— Война закончилась, Мамушка, — отрезала Скарлетт.
Шермановские солдаты больше нас не тронут!
Прошедшей ночью Бу лаял без умолку, но Уилл не стал вылезать из постели, чтобы посмотреть, чего это пес беспокоится. Теперь, выразительно рыча, Бу привел Скарлетт с Уиллом к садовой ограде, где снаружи вся земля была истоптана — здесь привязывали лошадей.
Уилл опустился на колени и рассмотрел следы.
— Похоже, их было трое, — покачал он головой, — Что за ублюдки — простите за выражение, мисс Скарлетт.
— Будь они прокляты! — добавила она.
Уилл по следам дошел до дороги на Джонсборо, где они оборвались.
Никто из негров не переступал порог оскверненного мясохранилища — даже Большой Сэм, который служил кучером у Уилла Бентина, а до этого — у Джеральда О'Хара.
— Вот уж не думала, что ты стал трусом, Сэм, — прошипела Скарлетт. — Ведь ты Большой Сэм.
Резкие слова окатили понуро стоявшего Сэма.
— Есть вещи, с которыми цветные не шутят, — пробормотал он.
Уилл вместе со Скарлетт и Розмари погрузили перепачканное мясо в тележку и отвезли на свалку — в отдаленный овраг, куда сбрасывали мертвых животных с плантации.
Окорока, подпрыгивая, покатились по склону, и Уилл прошептал:
— Прощай, Девочка, мне очень жаль, что с тобой так обошлись.

0

23

Глава 52
ПОЧВА ПРОГРЕВАЕТСЯ
Деньги могли обесцениться за одну ночь, избранные правительства могли пасть, но лишенные окон прочные ледники, где хранилось мясо, всегда напоминали тем, кто жил от земли, что истинное процветание обеспечивается трудами собственных рук да Божьим промыслом.
Соседи прибыли, чтобы своими глазами убедиться в совершенном поругании.
— Как только они додумались сотворить такое?
Мужчины бормотали проклятия и обходили ферму кругом, словно преступники могли еще быть неподалеку. Уилл проводил желающих к месту, где были привязаны лошади ночных вандалов, фермеры наклонялись и проводили по следам пальцами. Тони Фонтен принялся спорить с братом Алексом о размере подков одной из лошадей.
Словно на похоронах, женщины принесли хлеб и кастрюли с едой; миссис Тарлтон передала Сьюлин два окорока.
— Чтобы у вас было чем встретить Рождество.
Сьюлин сказала, что будет хранить их в кладовой, так безопаснее.
Безопаснее. Кто теперь может поручиться за безопасность?
Постепенно соседи разошлись по домам. К половине шестого, когда зимой уже темнеет, перепуганные домашние слуги-негры — все, за исключением Мамушки, которая спала в комнатке над кухней, сидели по своим хижинам, запершись на засов.
Возбужденный суматохой и чувством ответственности,
Бу той ночью лаял на каждую лисицу или хорька, пытавшихся пробраться через ограду. И Уилл Бентин каждый раз поднимался, натягивал на ночную сорочку комбинезон и совал босую ногу в холодный ботинок. Спустившись по черной лестнице, он выходил с ружьем во двор.
А когда он возвращался в постель, Сьюлин, сонно ворча, отодвигалась от его холодных объятий.
Ближе к вечеру, в канун Рождества, фургон «Рейлуэй экспресс» доставил большой деревянный ящик, залепленный вклейками пересылочных компаний. Уилл с Большим Сэмом помогли сгрузить тяжелый ящик и угостили возницу кружкой пунша, которую он быстро опорожнил, поглядывая на низко нависшие облака.
Уилл сказал, что, по его мнению, вполне может пойти снег.
— Сегодня никого не встретишь на дороге, — заметил большой Сэм.
— И я не задержусь, это уж точно, — ответил возница и погнал коня в сторону Джонсборо.
После ужина все собрались в зале и принялись наряжать елку, установленную Большим Сэмом. Перешептываясь, то и дело бросая взгляды на таинственный ящик, дети пришлись увешивать деревце яблоками, грецкими орехами, вырезанными из бумаги фигурками. Встав на табурет, Уилл водрузил на самую верхушку ангела, совсем недавно сшитого Розмари из лоскутиков розового и белого шелка. Взрослые укрепили подсвечники на еловых лапах повыше, что-бы ручки детей не могли до них дотянуться.
На крыльце послышались шаги — пришел Эшли Уилкс. На его шляпе и пальто блестели снежинки.
— Простите, что задержался. Я подстригал яблоньки и совершенно забыл о времени. Счастливого Рождества, Бо! — обнял он сына. — Всем счастливого Рождества!
Пока Розмари наливала Эшли рождественского пунша, Уилл подошел с гвоздодером к ящику. Скрежет вытаскиваемых гвоздей заставил детей заткнуть уши.
Ретт прислал Элле изящную французскую куклу с фарфоровым личиком, Бо с Луи Валентином получили по паре коньков, а Уэйд, к своему восторгу и к зависти младших мальчишек, — однозарядный карабин, к предохранительной скобе спускового крючка которого была привязана записка: «Уэйд, доверяю Уиллу показать тебе, как из этого стрелять. Если ты будешь хорошо себя вести и научишься метко стрелять, мы с тобой вместе поохотимся, когда я вернусь домой».
В ящике еще был золотой кулон для Розмари, а для Скарлетт — шляпа зеленого бархата, точно подходившая по цвету к ее глазам. Хотя там не нашлось никакого письма или записки для нее, сердце Скарлетт подпрыгнуло от радости.
Даже когда Элла опрокинула свою кружку с пуншем, улыбка не исчезла с губ Скарлетт.
Снег все падал, и мальчики выбрались на крыльцо, где принялись шумно кататься на ногах с одного конца до другого. Эшли принес детям небольшие подарки, а Уилл подарил Сьюлин вязаный красный ночной колпак. Лишь к полуночи Розмари удалось отправить бурно протестующих детей наверх спать. Позевывая, ушли и Уилл с женой, натянувшей его подарок на голову.
Эшли сидел у камина.
— Какой чудный вечер.
Помолчав, он продолжил:
— Скарлетт, случается тебе тосковать по старым временам, теплу, веселью?
— Как на барбекю в Двенадцати Дубах, когда я призналась тебе в любви, а ты мне отказал? — дразня, ответила она. Взяв кочергу и привстав на колено, Эшли поворошил огонь.
— Я был обещан Мелани…
— Ох, Эшли, фидл-ди-ди, — довольно добродушно отозвалась она.
Но когда он поднял свой взор, Скарлетт увидела в его глазах сполохи хорошо знакомого ей огня и резко выпрямилась.
— О, я совсем забыла, который уже час!
Боже, что Эшли достает из кармана? Неужели коробочку с кольцом?.. Скарлетт вскочила с кресла.
— Эшли, я совершенно без сил. Тяжелый был день…
Пожалуйста, захлопни за собой дверь, когда будешь уходить, ладно?
— Но, Скарлетт!
Однако она уже взбежала наверх и закрыла дверь в свою комнату на ключ.
Господи, стоит только Ретту прознать об этом, он решит, что они с Эшли… И никогда не вернется домой!
Уэйд унес новенький карабин к себе, но мать забрала записку Ретта к сыну и теперь, раздеваясь перед сном, ее перечитывала. Муж писал: «когда я вернусь домой». Вот его точные слова. Распуская волосы, Скарлетт ощущала себя счастливой.
Яркие звезды освещали снежную пелену, блестящую, словно неснятые сливки. Лошадь Эшли медленно брела домой. Где-то в лесу с резким хлопком, похожим на выстрел, треснуло от мороза дерево. Эшли плотнее закутался в пальто из шкуры бизона.
Он шептал, обращаясь к Мелани: «Сердце мое, говорил я тебе, что не получится. Ты думаешь, я нуждаюсь в уходе, но Скарлетт не из тех, кто склонен заботиться о взрослых мужчинах. Ну и лицо у нее было, когда она поняла, что я собираюсь сделать ей предложение… О Мелли!»
Его смех громко разнесся вокруг. Копыта лошади похрустывали по снегу. «Наше первое Рождество врозь, дорогая Мелли. Эшли и Мелани Уилкс. Разве не были мы самыми счастливыми людьми на земле?»
Бревенчатая хижина конюха окнами выходила на заброшенный сад Двенадцати Дубов. Эшли отскоблил с песком сосновый пол, побелил бревна и повесил над камином саблю дяди Гамильтона времен Мексиканской войны.
Встав на колени, он разжег очаг. Теперь можно посидеть у огня. Ему столько нужно было поведать Мелани.
Той ночью Бу не лаял, и Уилл Бентин спокойно npocпал подле жены всю ночь. Кисточка нового колпака Сьюлин щекотала ему нос.
В январе потеплело, и снег отступил в тень. Флинт-ривер помутнела и забурлила, ее стало слышно от самого дома. Но когда река вновь замерзла, подтаявший снег превратился в блестящую корку, на которой легко можно было поскользнуться; поэтому все, кому не требовалось выходить наружу по неотложным делам, сидели дома у камина. Каждое утро Большой Сэм колол дрова, а Уэйд приносил их в комнаты.
Уилл Бентин обошел все дома фермеров и хижины белых бедняков на двадцать миль вокруг. Кто держал обиду на обитателей Тары? Не хвастал ли кто «подвигом» разорения мясного склада? На рынке в Джонсборо кто-то сказал Тони Фонтену, что тут, должно быть, замешан Клан. Уилл усомнился.
— Клану крышка, Тони. Да и прежде ККК демократов не трогал.
С сеновала конюшни видно было дальше всего, поэтому, когда растаял снег и всадники чаще стали появляться по дороге в Джонсборо, Уилл затащил на сеновал старый тюфяк и несколько одеял.
Сьюлин считала, что Уилл лишь зря тратит время, поскольку разорители «уже позабавились».
— Медовичок ты мой, — отвечал ей муж, — мне бы очень не хотелось каждый раз, когда Бу поднимает лай, будить себя.
На что Сьюлин заявила: случись что с Уиллом — она ему этого ни за что не простит.
Тем вечером Большой Сэм лишь глянул на люк сеновала, но туда не полез:
— Простите, мистер Уилл. Не дело цветному таким заниматься.
— Увидимся утром, Сэм.
Не совсем понимая перемены порядков, Бу сначала улегся возле конюшни, но примерно через час встал, потянулся и возобновил свой ночной обход.
Луна заливала светом застывшую землю. Ночь стояла безветренная. Завернувшись в стеганые лоскутные одеяла, Уилл спокойно проспал до утра.
Следующая ночь также прошла без происшествий.
В третью ночь на сеновале Уилла разбудило шарканье.
Кто-то взбирался по лестнице. Рука Уилла потянулась из-под теплого одеяла к ледяной двустволке, нащупывая курки.
Ощутив, как дрогнул пол сеновала, Уилл со щелчком извел оба курка: клак-клак.
— Это я, Уилл, — прошептал Уэйд Гамильтон.
С облегчением Уилл снял ружье со взвода.
— Сынок, — промолвил он, когда голова мальчика показалась из люка, — ну и напугал же ты меня, прямо душа в пятки.
— Я пришел вам на помощь, — Уэйд подвинул к нему новенький карабин, — Неправильно, что вы тут сидите в одиночку.
Широкое лицо Уилла осветила улыбка.
— А карабин-то заряжен?
— Нет, сэр. Я думал, вы мне покажете, как заряжать.
— Утром, Уэйд. Спасибо, что пришел, но я уж сам управлюсь.
Засыпая, Уилл все еще улыбался.
Утром, когда Уилл пришел в дом завтракать, Сьюлим заворчала:
— Вот и муженек пожаловал. Я уж начала сомневаться, есть ли он у меня.
Женщина попыталась было отстраниться, но Уилл ее поцеловал.
— Доброе утро, горошинка. Должен признаться, что с с двустволкой чертовски холоднее, чем с тобою, — сказал он шлепнув ее по заду.
— Ладно тебе, Уилл. Дети…
— Слушаюсь, мэм.
Уилл с Большим Сэмом готовились к севу. Они осмотрели и подровняли копыта тягловым лошадям, начистили их и смазали лемеха, проверили упряжь и хомутные клещи.
— Мистер Уилл, — посетовал Большой Сэм, — надо им купить новую упряжь. Прежняя вся высохла и потрескалась.
— Собери то, что попрочнее.
Большой Сэм искоса на него посмотрел.
— Разве Тара не сможет заплатить?
Уилл не ответил.
Второго февраля на безоблачном небе светила полная луна, и недостаточно темная ночь не давала Уиллу крепко спать. А окончательно он проснулся, когда яростно залаял Бу, и тут же раздалось несколько выстрелов под ним, даже неясно сколько, так быстро кто-то стрелял. Уилл кинулся вниз по лестнице, пропустил перекладину и чуть не свалился. Не обувшись, он побежал на лай.
Бу несся к нему темной тенью. Уши пса были прижаты к голове.
Все нормально, Бу, — хрипло сказал Уилл.
На огороженном выгуле, залитом ярким светом луны, его глазам открылась жуткая картина.
Господи, Иисус Христос…
Один жеребенок в ужасе носился вдоль загона, второй стоял, дрожа, возле убитой матери. Лежащие на земле кони казались меньше, чем когда были живыми. Второй жеребенок опустил длинную шею и ткнулся носом в бок мертвой матери. Как все испуганные дети, маленькая лошадка хотела пососать молока.
Появились соседи. Мужчины по двое-трое стояли у забора, негромко переговариваясь. Перепуганные женщины собрались на кухне. Все спрашивали друг друга: кто мог сотворить такое черное дело? Мамушка повторяла: «Цветные тут ни при чем, это уж точно». Тони Фонтен попытался разыскать следы, но земля была совсем промерзшей.
Миссис Тарлтон забрала жеребят к себе, выкармливать коровьим молоком. По ее словам, в аду для тех, кто вздумает застрелить лошадь, припасено специальное местечко.
Чуть успокоившись и свыкнувшись с тем, что произошло, Сэм с Уиллом обвязали кобылам задние ноги цепью и оттащили на свалку.
Потеплело, земля оттаяла, и хотя по ночам Уилл по-прежнему спал на сеновале, днем он, как все фермеры в округе К к'йтон, вспахивал и валковал хлопковые поля.
Еще до восхода солнца Большой Сэм надевал упряжь и хомуты на сильных тягловых коней. При этом он мог заметить: «Прохладно сегодня» или «Гляди-ка, Долли плечо натерло».
На что Уилл мог отреагировать: Вроде погода устанавливается.
Редко мужчины обменивались более пространными замечаниями. Большой Сэм всегда сам присоединял хомутные клещи. А Уилл зажигал фонарь, когда они заходили в упряжную, и задувал на выходе.
Едва рассветало настолько, чтобы видеть борозды, они опускали лезвия плугов и пахали до полудня. Тогда они давали лошадям передохнуть и съедали обед, который приносила им Сьюлин. Уилл никогда не уставал слушать paссказы о Таре до войны, и Сэм послушно описывал барбеки в усадьбе и то, как Джеральд О'Хара как-то раз организовал скачки на дороге в Джонсборо:
— Все юнцы делали ставки и пили, просто удивительно, как никто из них не свалился и не убился. Мисс Эллен та была добрая христианка. Да только вот порой выходит, что если кто очень хороший, другим от этого погано на душе делается. А у массы Джеральда был и норов! — Сэм покачал головой, — Масса Джеральд был словно летний ливень: вымочит до нитки — и уже пролетел. Вымочит и нет его.
Пока Уилл раскуривал трубочку, Сэм рассказывал про то, что делается среди его соплеменников, в негритянском квартале. Ему не нравился преподобный Максвелл, молодой проповедник Первой африканской баптистской церкви.
— Этот мальчишка не знает своего места, — говорил Сэм, — Он родился на Севере. Его ни разу не покупали и не продавали.
После обеда они снова пахали до сумерек, после чего возвращались в конюшню, где растирали и кормили лошадей. Уилл больше не заходил в загон, где убили его кобылу.
Однажды в воскресенье, возвращаясь из церкви, Ролри и Бо Уилкс заехали в Двенадцать Дубов. Стоял свежий февральский денек, кончики ветвей набухли и розовели готовой проклюнуться новой жизнью.
Дед Эшли, Роберт Уилкс из Виргинии, разбил плантацию в совершенно диком месте. Его негры валили лес и корчевали или выжигали упрямо державшиеся за землю корни под будущие хлопковые поля плантации Двенадцать Дубов.
Она крепла и богатела, постепенно пристраивались здания для служб, помещения для домашних слуг, и наконец отстроили новый господский дом. Сады Двенадцати Дубов были разбиты Робертом уже в преклонном возрасте и отражали его печное стремление облагородить дикую природу.
Огромные магнолии росли по углам. Кизил, багряник, кустарниковая черника, лесная яблоня служили фоном цвещим вечнозеленым растениям. Кусты спиреи затеняли дорожки, а разбитый в английском духе розарий, благоухающий бурбонскими розами, окаймляли самшитовые живые изгороди. Изогнутый китайский мостик был переброшен через ручей, по берегам которого цвели камелии, а железная ограда, заплетенная абелией, подводила к небольшому парку с плещущимся фонтаном.
Так было до прихода Шермана.
Парадный въезд почернел там, где Эшли жег вырубленный подрост. Огромная куча, выше лошади Розмари, ждала своей очереди. Они с Бо спешились, и Бо побежал по недавно прорубленной дорожке на звук мужского пения.
На полянке над безводным фонтаном возвышался вставший на дыбы бронзовый конь. Эшли вонзал саблю в землю возле фонтана; не ведая о появлении гостей, он пел: «Масса он сбег, ха-ха». И затем, вонзив саблю в другое место: «А темнокожие здесь, хо-хо». Эшли опустился на четвереньки и покачал саблю: «Должно быть, Рай на земле недалек!»
— Папочка, — воскликнул Бо, — это же дедушкина сабля!
Эшли поднял глаза и улыбнулся.
Привет, Бо. Не слыхал, как вы подъехали. Миссис Раванель, добро пожаловать в Двенадцать Дубов, — Вытерев измазанные красной глиной руки о штаны, он поднялся и сказал, указывая на саблю: — Ищу клапанную коробку. Никогда не думал, что придется стать водопроводчиком.
Заметив, что Розмари разглядывает статую вздыбившегося коня, Эшли пояснил:
Приобрел в Италии много лет назад. Меня убеждали, что она этрусская. — Он скептически скривил бровь.
Бо вытащил саблю из земли и вытер ее пучком сухой травы.
— Бо, сабля замечательно подходит рубить хворост на растопку и искать подземные клапаны.
— Следует перековать мечи ваши на орала?[77] — спросила Розмари.
— Что-то вроде. Можешь попробовать, Бо, вот на тех кустах ежевики. Не прижимай рукоять к запястью. Хорошо.
Отец поправил саблю в руке сына и показал, как лучше встать.
Бо срезал побег ежевики на уровне человеческого сердца.
— Прекрасно. Мой учитель фехтования одобрил бы.
Миссис Раванель, как хорошо, что вы привезли ко мне сына. Не пройдете ли в дом? Бо, дай я понесу саблю.
Из трубы хижины струился дымок.
— Моисей — лучший христианин, чем я. Моисей не станет работать в День Господень, нет, сэр, — Эшли ловко, словно юноша, взбежал на крыльцо, — Зайдете, миссис Раванель?
Могу предложить вам чай.
— Если станете звать меня Розмари.
— Розмари так Розмари.
Хижина Эшли была сложена из бревен, всего одна комната с каменным очагом. Стекла окон блестели, кровать была аккуратно застелена. На столе — книги по садоводству.
В кувшине на сухой раковине для умывания стояли камыши.
— Typha domingensis, — сказал Эшли, — У нас там, в камышах, гнездятся красноплечие черные трупиалы[78].
Бо поворошил огонь, взял корзину и отправился за дровами.
— Славный мальчуган, — сказала Розмари.
— К счастью, пошел в мать, — Эшли повесил чайник на кронштейн и повернул его к огню. — Быстро закипит, — И, не меняя тона, добавил: — У Мелани в столе я нашел кое-какие письма. Не знал, что у жены была постоянная корреспондентка. Я верну их вам, если желаете.
— Думаю, тогда… письма Мелани помогли мне не сойти с ума. Мой муж Эндрю… Это было… так дико, — Розмари обхватила себя руками, — Ужасные воспоминания. Нет, не надо мне их возвращать; прошу вас, сожгите эти письма.
Эшли глядел на огонь.
— Я так любил ее. Мелли… теперь всегда со мной, — Он неожиданно улыбнулся. — Знаете, она все это одобряет: что я продал лесопилки и заделался садовником.
— Конечно, ей бы это понравилось!
Бо поставил корзину с дровами возле очага.
— Папа, а можно, я навещу дядюшку Моисея и тетушку Бетси?
— Уверен, они будут рады гостю.
Когда Бо убежал, Эшли пояснил:
— Тетушка Бетси готовит замечательные овсяные печенья.
Зашипел чайник, Эшли налил кипяток в фарфоровый заварочный чайник с изображением голубой ивы над мостиком.
— Обнаружил его наполовину заваленным под садовой скамейкой. Верно, какой-то янки-мародер поставил его там и забыл. Он принадлежал моей матери.
Когда Розмари насыпала заварку, Эшли спросил напрямик:
— Скарлетт не говорила, что я пытался сделать ей предложение?
— Нет, Эшли. Не говорила.
В смехе Эшли смешались облегчение, ирония и радость.
— Я почти убедил себя, что Мелани бы хотелось, чтобы мы поженились. Благодарю Провидение и врожденный здравый смысл Скарлетт, которая высмеяла мои намерения.
Эшли достал из шкафа две разные чашки.
Розмари тихо спросила:
— Зачем вы мне это рассказываете, Эшли?
— Потому что я устал от обмана. Больше я никогда не стану скрывать свои истинные чувства.
К первой неделе марта Уилл Бентин и Большой Сэм закончили вспахивать поля у реки и перешли к тем, что располагались выше. Как большинство сельских жителей, они редко говорили о красоте вокруг, но оба с наслаждением озирали просторы с холмов и Тару, раскинувшуюся у их ног.
Каждый день пополудни Уилл спускался к полям у реки и мял в пальцах землю, проверяя, насколько она прогрелась. Когда полили дожди, работы прекратились и лошадей завели в конюшни. Влажную глинистую почву пахать было бы слишком трудно.
— Будем чинить упряжь, пока не перестанет лить, — сказал Уилл, — И так управимся.
Дождь превратил дорогу на Джонсборо в вязкое месиво, поэтому в воскресенье выбраться в церковь не было ни какой возможности, и Розмари читала псалмы в зале, а Большой Сэм с Дилси сопровождали чтение энергичными баптистскими возгласами «аминь». Дети повторяли молитвы, которые каждый день говорили перед сном, и Скарлетт закрыла глаза, услышав, как Элла просит Господа вернуть папочку домой.
Боже, как же она по нему скучала! Не по его остроумию, силе или прикосновению — по нему целиком!
Порой, лежа в постели, Скарлетт просыпалась оттого, что ей чудилось дыхание мужа. Она протягивала руку и гладила то место, где он мог бы лежать.
Скарлетт болезненно остро ощущала все кругом, буквально кожей. Неожиданные звуки заставляли ее вздрагивать, а гостя, подъезжающего по аллее, она слышала задолго до всех остальных. Порой она застывала перед окном, глядя в пространство. «Милый Господь, прошу, дай мне еще один шанс…»
Дядя Генри Гамильтон прибыл после обеда, когда посуду уже помыли и расставили по местам в шкафу. Из-за плохой дороги поездка от Джонсборо заняла целых четыре часа.
Дядя Генри замерз и вымок, лошадь, взятая напрокат, выбилась из сил. Добраться обратно на вокзал, чтобы сесть на последний поезд, он никак не успевал.
— Садись у огня, обогрейся, а мы пока соберем что-нибудь поесть, дядя Генри, — сказала Скарлетт. — Присси, пожалуйста, постели в передней спальне.
У Мамушки были припасены яблочный пирог и кукурузные лепешки, а в плите уже грелась фасоль. Порк отнес седельные сумки дяди Генри наверх. Обрадовавшись, что может выполнить работу, к которой был приучен, Порк выложил там на столик принадлежности для бритья и принес кувшин воды.
Зашел Уилл, дыша на застывшие руки. Ночью дорога должна подмерзнуть; если дядя Генри выедет утром пораньше, лошади будет нетрудно скакать.
Согревшись и утолив голод, дядя Генри сложил салфетку вдвое, а потом еще раз, подчеркнуто аккуратно.
— Скарлетт, могли бы мы поговорить наедине?
Сьюлин рассчитывала услышать свежие сплетни из Атланты, поэтому вышла из столовой недовольная.
У Скарлетт упало сердце. О боже, верно, что-то случилось с Реттом! Генри привез какие-то ужасные вести о Ретте!.. Но он говорит о каком-то пожаре…
— Что? — переспросила она, — Какой пожар?
Дядя Генри странно на нее посмотрел.
— В твоем доме, в Атланте, дорогая Скарлетт, — повторил он, — Ужасно сожалею. Спасти не удалось. Капитан Малванн прибыл всего через десять минут после тревоги, но его люди не успели даже мебель вынести.
— Мой дом… сгорел?
Мысли в голове Скарлетт неслись вскачь.
— Мне очень жаль приносить дурные вести, — продолжал дядя Генри, — Боюсь, Атланта теперь не скоро сможет вновь увидеть столь великолепный дом.
— Все пропало?
— Пожарные Малванн спасли только каретный сарай.
Дорогая Скарлетт, не хотелось бы еще сильнее тревожить тебя, — доверительно произнес он, наклоняясь ближе, — но капитан Малванн считает…
Дядя Генри кашлянул.
— Что он считает?
— В газетах, конечно, ничего такого не будет, я об этом позаботился!
— Дядя Генри! Что ты хочешь сказать?
— Скарлетт, дом подожгли.
Дети, вынужденные долго сидеть дома, затеяли шумную игру на парадной лестнице.
Скарлетт подумала: «Сейчас кто-нибудь упадет и начнет реветь». Она позволила досаде подавить испытываемое облегчение.
— Резная лестница, восточные ковры, бюро, книги Ретта — все пропало?
Против ее воли, уголки рта Скарлетт потянулись кверху в улыбке.
Дядя Генри нахмурился.
— Прости, я не могу разделить твоего веселья.
— Это я прошу прощения, дядя Генри. Я заняла столько денег, Тара высасывает все до пенни, а тот дом был полностью застрахован.
Дядя Генри надел очки, достал бумаги из кармана сюртука и развернул их с видом человека, который уже знает, что в них содержится.
— Страховщиком выступала «Сазерн бенефит», фирма Эдгара Пурьера? Не было ли еще других?
— Нет. «Сазерн бенефит» должна выплатить полную сумму.
Дядя Генри со вздохом сложил полис и убрал его обратно в карман.
— Тогда, моя дорогая, боюсь, никаких денег не будет. Эдгар и его страховая компания «Сазерн бенефит» — банкроты. Во время депрессии не один ваш дом стал жертвой поджога.
Теперь нахмурилась Скарлетт.
— Кто-то пытается меня уничтожить.
— Что ты такое говоришь? Кто…
— Не знаю, — сказала Скарлетт и встряхнула головой, словно отгоняя наваждение, — Не важно. Генри, тут ничего не поделаешь. Думаешь, двойной участок на Пичтри-стрит что-нибудь принесет?
— Постараюсь продать, — ответил дядя Генри.
В то утро, когда дядя Генри отбыл назад в Атланту, дождь не пошел, и вообще дожди прекратились. Почва прогрелась, к удовлетворению Уилла. Лошади Тары отдохнули и были рады снова поработать. В третье воскресенье марта Уилл Бентин отправился к негритянским хижинам — сообщить работникам Тары, что в понедельник для них будет работа.
— Обычная плата для взрослого работника. Двадцать пахарей, двадцать сеятелей. Начнем на рассвете на полях у реки.
В понедельник еще затемно Уилл с Сэмом загрузили семена, подкапывающие лемехи и запасные гужи в длинный фургон. Когда они повели рабочих лошадей вниз по извилистой дороге, еще не рассвело, но путь был знаком, свет и не требовался. Внизу у реки тянуло холодком; Сэм дремал, а Уилл курил трубку.
Небо посветлело, в низинах пока держался туман. Проснулись и запели птицы. Уилл выколотил трубку, соскочил с фургона наземь и потянулся. Он плотно позавтракал, приготовившись к длинному рабочему дню.
В десять утра, галопом прискакав в негритянское поселение, Уилл обнаружил там только женщин и детей. Жены сообщали, что рабочие, которых он ждал, либо заболели, либо отправились на заработки в Атланту, либо уехали навестить родственников. Одна из негритянок посмотрела ему в глаза и сказала:
— Знаете ведь, как оно, мистер Уилл.
— Нет, Сейди, не знаю. Я готов начать сев, а у меня нет рабочих. Я плачу хорошие деньги и всегда поступал по cтраведливости. Нет, не знаю, как оно.
Женщина не грубо, но твердо закрыла дверь прямо перед носом Уилла.
Негры не выходили работать в Таре, а соседям надо было сеять свой хлопок. Эшли пришел помочь, а Моисей отказался.
— Я ниггер Двенадцати Дубов. И нигде, кроме Двенадцати Дубов, работать не стану.
Эшли Уилксу никогда не приходилось идти за плугом, поэтому Уилл шел рядом, пока тот не приноровился. Дилси сеяла хлопок, хотя, по ее словам, ей прежде не доводилось этого делать, и Присси тоже. Пожаловавшись на жизнь, Порк все же повесил на шею матерчатый мешок с семенами и двинулся следом за пахарями, открывавшими неглубокую борозду на хлопковых грядах. Скарлетт, Розмари и Сьюлин ехали позади сеятелей, их лошади тянули за собой доски, закрывавшие семена.
Дождь не пошел и в этот день.
Уилл больше не уходил спать на сеновал. В конце дня он слишком уставал и все равно не услышал бы лая пса.
Мамушка поднималась в четыре утра, чтобы разжечь плиты и приготовить завтрак. Поев, все собирались в конюшне. Порк бормотал: «Слава богу, масса Джеральд не дожил, чтобы увидеть, до чего мы дошли». Сьюлин напоминала Уиллу, что прежде, пока «кое-кто» не вернулся в Тару, никаких трудностей с наймом работников не было. Всю дорогу, пока фургон вез их на поле, Розмари сидела с закрытыми глазaми, стараясь урвать еще несколько минут сна.
В полдень Уэйд привозил им обед и оставался, чтобы подвозить воду работающим людям и лошадям. Мамушка доила коров, собирала яйца, кормила свиней и ухаживала за меньшими детьми. К вечеру, когда усталые работники Тары возвращались, едва передвигая ноги, у Мамушки уже был готов ужин.
Когда Розмари читала письма брата, дети с трудом могли удержаться, чтобы не уснуть. А Ретт там шутил, что его чуть не погребли в трюме шотландской шхуны, которая ловит сельдь, под целой тонной извивающейся рыбы.
Луи Валентин скорчил рожу.
А Элла спросила:
— Мама, когда папочка вернется домой?
Утро последнего воскресенья в апреле выдалось теплым и ясным. В воздухе витал аромат жимолости и каликанта. Маленькая Элла увязалась за Мамушкой в коровник. Ей очень нравилось смотреть, как Мамушка прыскает молоком из вымени коровы прямо в раскрытые рты кошкам, комично рассевшимся возле ее табурета.
— Что это, Мамушка? Там, возле ворот?
Старая негритянка схватила Эллу за руку.
— Сладенькая, пойдем со мной. Не надо туда смотреть.
Элла упала на землю и забилась в конвульсиях.
Длинный вывалившийся язык облепили мухи, белые клыки отважно оскалены — на шесте ворот была насажена окровавленная голова Бу.
В сумерках Уилл обнаружил Сэма возле реки, где разводились чукучаны. Однако хотя рыба ходила стадами, удочки Сэма лежала без дела на берегу. Уилл присел рядышком, в колене хрустнуло.
Старый становлюсь, — сказал Уилл.
Над водой пронеслась скопа и подхватила когтями извивающуюся рыбину.
Жаль Бу, — промолвил Сэм, — Знатный был пес.
— Угу.
Уилл завозился, разжигая трубку.
Помолчав, Сэм сказал:
— Я теперь священник в нашей Первой африканском церкви.
— Видный пост.
— Как считаете, врать — значит не говорить того, что знаешь, или только говорить неправду?
Тут трубочка Уилла потухла, избавив его от необходимости отвечать. Через некоторое время Сэм продолжил разговор:
— Ниггеры боятся. Вот почему они не выходят на работу.
Уилл наконец снова разжег трубку, но скривился и вытряхнул отсыревший остаток табака.
— Я так примерно и думал. Кто их напугал?
— Только глянь на этого мерзавца! Целых три фута, и как не меньше.
— Да, здоров.
Рыбаки припомнили самого большого чукучана, выловленного тарлтонским Джимом во Флинт-ривер, сорокафутового, судя по весам, где Беатрис обычно взвешивала свиней.
Сэм произнес:
— Я это знал всю дорогу, мистер Уилл. Как думаете, это грех, что я молчал?
Уилл прочистил веточкой чубук.
— Верно, грех, если еще и священник.
— Э-эх, — горестно вздохнул Сэм.
Уилл тихо спросил:
— Одни и те же парни испортили нам мясо, застрелили кобыл и Бу?
Сэм снова вздохнул.
— Думаю, да. Маленький Уилли, что работает на рынке в Джонсборо, слышал, как они там шутки шутили.
— Кто?
— Тот объездчик лошадей. Уилли слышал, как он сказал: «Я люблю есть свинину без навоза». А дяде объездчика — его зовут как пророка, Исайя — такие грубые речи не понравились. Их было трое: объездчик лошадей, Исайя и еще Арчи Флитт из Манди-Холлоу.
После этого Уилл посоветовался с Сэмом, на что лучше ловить чукучанов — верно ли, что они клюют почти на все?
А потом припомнил, как миссис Тарлтон восхищалась любимицей Сэма — кобылой Долли, когда та была жеребенком.
Через некоторое время Сэм продолжил:
— Объездчик с Арчи Флиттом были клуксерами. Запугивали весь округ Клейтон после войны, — Сэм вздрогнул.—
Для Арчи цветного прикончить — раз плюнуть. Это он убил того негритянского сенатора в Мэконе. Вздернул его, будто тот ничего не значил!
Уилл поехал к Тарлтонам.
Миссис Тарлтон презрительно фыркнула.
— Какой он объездчик! Джоузи Уотлинг только так заявляет! Говорит, что на Западе настоящих диких лошадей объезжал. Самоуверенное ничтожество. Знаете Джима Боутрайта, владельца хлопковых складов? Бог наделил гусей большим соображением, чем этого человека. У Джима был один американский рысак, немного пугливая кобылка, но резвая, такой бы каждый позавидовал. А когда она сбросила Джоузи Уотлинга, этот тип изо всех сил саданул ее бочарной клепкой. И вышиб кобыле глаз.
На следующее утро, только пробило десять, Сэм поставил двуколку Скарлетт у коновязи перед зданием суда. На Скарлетт было скромное платье с высокой талией и та зеленая шляпка, что Ретт прислал ей на Рождество. Большой Сэм помог даме спуститься.
— Сэм, подожди меня здесь.
— Я буду в скобяной лавке, мисс Скарлетт. Мистеру Уиллу надо купить предплужников.
Кабинет шерифа располагался в подвале здания суда, где было прохладнее, что Скарлетт почувствовала, спустившись по ступенькам. На стене за спиной шерифа висели карта округа Клейтон, пожелтевшие плакаты с изображениями разыскивающихся преступников и обязательная литография генерала Роберта Ли. Когда Скарлетт представилась, Оливер Тэлбот выразил свое удовольствие встречей. Он знал мужа миссис Батлер.
— Вы вместе служили?
— Нет, мэм. — Шериф повернулся, чтобы показать высохшую руку, — Таким уродился, мэм. Уродство, конечно, он хихикнул невольному каламбуру, — но, как говорит моя жена, «возблагодари Господа, Олли, эта хилая рука спасла тебя от смерти на войне».
Скарлетт сказала:
— Моя плантация пострадала от вандалов, а негры слишком напуганы, чтобы работать на ней.
— Отца вашего я тоже знавал. Достойный был джентльмен Джеральд О'Хара… Кого вы подозреваете, миссис Батлер?
Скарлетт в красках описала, как пришлось выбросить безнадежно испорченные окорока и как жеребенок пытался сосать убитую мать.
— Двадцать восемь окороков, говорите, две кобылы…
И собака? — Шериф Тэлбот нахмурился, — Скажите мне, какие ниггеры это сотворили, и я призову их к порядку.
— Негры тут ни при чем, шериф. Лишь белые люди способны проявить столько злобы, те же самые белые, что подожгли мой дом в Атланте. Лучший особняк в Атланте спален дотла.
Улыбка шерифа Тэлбота несколько увяла.
— Миссис Батлер, с делами в Атланте я ничего поделать не могу. Там Дж. П. Робертсон шерифом. Но порча имущества — не дело рук белых.
Она назвала по именам Исайю и Джоузи Уотлингов и Арчи Флитта.
— Флитт меня ненавидит. А прежде сидел в тюрьме, думаю, вам известно. Арчи убил свою жену.
Тэлбот кивнул.
— Бедная Хэтти Флитт приходилась мне родней, миссис Батлер. Я знал Арчи Флитта до осуждения и знаю его сейчас. Старина Арчи не подарок. Но разорять мясохранище? На Арчи не похоже. Что до других… Исайя Уотлинг — богобоязненный, трудолюбивый человек. Когда он еще владел фермой в Манди-Холлоу — какой это был год? Тысяча восемьсот сороковой или тысяча восемьсот сорок первый?..
— Шериф, приберегите свои трогательные воспоминания для тех, кто более склонен их выслушать. Моя семья кое-что значит в этом округе.
Улыбка совершенно исчезла с губ шерифа Тэлбота.
— Миссис Батлер, здесь, в округе Клейтон, каждый белый кое-что значит. Я знаю тех, кого вы назвали. Они не ангелы. Но они не стали бы делать то, что, по вашим словам, совершили. Тут явно замешаны какие-то наглые ниггеры, и я намереваюсь их выявить.
Когда Скарлетт вновь появилась из недр судебного здания на свет божий, то увидела худощавого старика, прислонившегося к ее двуколке. Приложив пальцы к полям шляпы, он сказал:
— Доброе утро, миссис Батлер. Я — Исайя Уотлинг, знавал вашего мужа еще с тех пор, когда он был молодым господином на Броутонской плантации. Слыхал, Батлер сейчас в Европе, — Старик поцокал языком, — Некоторым людям всегда удается вовремя ускользнуть. Станете писать мужу, не забудьте сообщить, что о нем справлялся Исайя Уотлинг.
— Мистер Уотлинг, что вы творите? Зачем вы мучаете нас?
Он издал старческий смешок.
— Есть разного рода мучения, миссис Батлер, но хуже всех мучения ада. — И добавил, наставив на нее костлявый палец: — Арчи говорит, вы Иезавель, но я представлял Иезавель иначе.
— Если поймаю вас возле своих земель, то прикажу высечь.
— Высечь, миссис Батлер? — Он вроде даже удивился.—
Сколько я за свою долгую-долгую жизнь ни видел тех, кого секли, и сам ни сек — никому это пользы не принесло, ни на волос. Волосяной кнут, ни на волос пользы — надо же… — У глаз Исайи Уотлинга даже собрались морщинки, настолько ему показался забавным каламбур, — Вот какая вышла шутка.
Он выпрямился и двинулся прочь.
Окинув взглядом пустую площадь, Скарлетт ощутила холодок.
— А где Сэм? Он должен был ждать меня тут.
— Тот верзила ниггер был, значит, ваш, миссис Батлер?
Сбежал, наверное.
— Сэм — послушный негр. Он бы меня не оставил.
— Что ж, тем более жаль, что он сбежал, мэм. Но лучше бы ему не останавливаться, пока он не будет очень далеко отсюда.
Глава 53
ТЕЛЕГРАММА
Телеграфист железной дороги Джорджии подтвердил, что сможет отправить телеграмму на имя Роба Кэмпбелла в Лондон, в Англию, по трансатлантическому кабелю — верно, мэм, есть такой. Впрочем, прежде он не посылал телеграмм в Лондон, в Англию.
Сверившись со справочником, телеграфист присвистнул:
— Мэм, выйдет по доллару за слово!
Карандаш Скарлетт глубоко продавливал каждую линию на бланке для сообщений. «Ты нужен Розмари», — написала она и протянула было блокнот телеграфисту, но тут же снова схватила и дописала: «Ты нужен мне. Милый, возвращайся домой».
Глава 54
ГЛАЗГО
Тэзвеллу Уотлингу хотелось порвать бумагу в клочья, но он положил ее обратно в конверт и дал мальчику шестипенсовик.
Посыльный неуверенно дотронулся до фуражки.
— Сэр, вы передадите это мистеру Батлеру?
— Я найду его.
Полугодом ранее, когда Ретт Батлер зашел в офис Николета и Уотлинга, Тэзвелл с трудом узнал его. Некогда элегантный костюм теперь болтался на Ретте как на вешалке, лицо страшно постарело.
— Сэр?
Ретт крутил шляпу в руках.
— Я еду за океан, Тэз, — Лучше бы он вовсе не улыбался, такой печальной выглядела его улыбка, — Большое турне. Музеи. Исторические места. Изящное искусство.
После небольшой паузы он добавил:
— Я вот подумал… а не хочешь ли присоединиться ко мне?
Тэз чуть было не сказал, что октябрь для них самый напряженный месяц. Корабли уже выстроились возле пристани Николета, а хлопка поступало столько, что пришлось арендовать еще один склад. Но Тэзвелл глянул в опустошенные глаза опекуна и сказал:
— Конечно хочу.
Они сели на почтовый пароход, отправлявшийся в тот же день.
Красотка писала Тэзу о Ретте: «Радость моя, в худшем состоянии я его никогда не видела. Сначала Бонни Блу, теперь вот мисс Мелли. Даже если бы Ретт с мисс Скарлетт могли утешать друг друга, и то было бы нелегко, но они не в состоянии. Боюсь, Ретту больше почти не из-за чего жить».
Ретт ни о чем не рассказывал и только на входе в Бристольский канал, уже в Англии, упомянул имя Мелани Уилкс. Над белыми меловыми утесами кружили, то и дело опускаясь к самой воде, морские птицы.
— Мисс Мелли нельзя было обмануть, — произнес Ретт. — Мелани Уилкс всегда доверяла собственному сердцу.
Тэзвелл отвернулся, чтобы не видеть слез, струившихся по лицу опекуна.
О жене Ретта Тэз не спрашивал. Имя Скарлетт ни разу не сорвалось с губ Ретта — большего молодому человеку знать не требовалось.
В лондонской гостинице посыльный распаковал их багаж, пока Ретт сидел на кровати, безвольно свесив руки. Тэз хотел навестить Кэмпбеллов, но Ретт отказался, сославшись на усталость.
Тэз провел у Кэмпбеллов приятный вечер, возобновляя знакомство, а по возвращении в гостиницу Ретта там не застал. Привратник сказал, что Ретт не брал кеба, а отправился в Мейфэр[79] пешком.
— Джентльмен выглядел вроде как рассеянно, — добавил привратник, — Словно у джентльмена было что-то на уме.
Ни в одном из игорных клубов его не оказалось. Конечно же, они знают мистера Батлера. А что, мистер Батлер вернулся в Лондон?
Через трое суток, в той же одежде, в которой и пропал, Ретт вернулся в гостиницу, грязный и небритый. Скорее всего, он спал одетым.
— Бесполезно, Тэз. Не могу забыть. Выпивка, опий, женщины — никогда не думал, что прокляну собственную память, — Он перевел взгляд себе на руки, — Можешь ехать обратно в Новый Орлеан. Спасибо, что оторвался от работы ради меня, но…
Тэз сказал:
— Я налью ванну.
Роб Кэмпбелл снабдил их необходимыми аккредитивами и пообещал пересылать почту. Тэз купил билеты на пароход, направлявшийся в Дьеп. Позаботился о запасе свежих рубашек для Ретта и вовремя напоминал о том, что пора принять пищу.
Париж в декабре встретил их промозглым холодом, его знаменитые огни немилосердно обрисовывали черты разочарованного путешественника. Ретт никак не мог согреться и порой, выходя на улицу, надевал даже два пальто.
Подобно почтительному сыну, сопровождающему немощного родителя, Тэз ходил с Реттом в Лувр, собор Парижской Богоматери и в «Опера Гарнье», заполняя разговорами молчание. На прямой вопрос Тэза его прежний опекун вежливо отвечал, но сам почти никаких наблюдений не высказывал и ничего ровным счетом не предлагал.
Как-то вечером они миновали на рю дела Пэ группку возбужденных танцовщиц, заходящих в maison de couture[80]. Тэз приветственно приподнял шляпу и заметил:
— Существуют ведь и другие женщины.
— Как смеешь ты мне это говорить!
Глаза Ретта так яростно сверкнули, что Тэз даже отшатнулся.
Порой молодой человек просыпался ночью и видел, как Ретт сидит без сна возле окна. Лицо его заливал мертвенно-белый зимний свет луны.
Каждую неделю, без пропусков, Ретт писал письмо детям. Прежде чем отправить, он просил Тэза читать письма вслух.
— Обычные наблюдения праздного туриста. Они не должны никого встревожить, — говорил Ретт.
В письмах парижские достопримечательности, которые Ретт миновал, не удостоив, казалось, и взглядом, описывались в ярких подробностях. Каждый день был солнечным.
Ретта забавляли парижские извозчики, известные своим пристрастием к спорам с седоками, а также официанты, притворявшиеся, будто не понимают креольского диалекта.
Письма Тэза к матери также были жизнерадостны.
Розмари писала на адрес Роба Кэмпбелла, что останется в Таре, пока «не решит, как быть дальше».
Красотка писала Тэзу: «Пару раз заходил твой дедушка. Может, когда-нибудь уговорю его остаться выпить кофе».
Покупка рождественских подарков была сущим мучением. Несмотря на мороз, Ретт весь взмок в своем твидовом пальто. Купив подарки детям, он выскочил из кеба на площади Согласия и забежал в галантерейную лавку, а уже через пять минут вернулся и со стоном опустился на сиденье.
— Ну, вроде бы дело сделано. Я совершенно без сил. Будь добр, проследи, чтобы все отправили.
Той ночью Ретт исчез из гостиницы. После целой недели отсутствия его привели два жандарма — рядовой и капитан.
— Нет, мсье, — сказал капитан Тэзу, — господин Батлер не совершил никаких безобразий. Но этот джентльмен совсем не бережет свою жизнь… В Монтфоконе, где мы обнаружили вашего друга, жандармы ходят только вчетвером.
— Ретт?
Тот закашлялся. И никак не мог остановиться, хотя от помощи Тэза отмахнулся.
— Может, мсье болен? — осведомился капитан.
— Да, болен, — кивнул Тэз и дал жандарму двадцать франков.
Если в Париже было холодно, то в Глазго и того пуще. Ночь по прибытии Тэз с Реттом провели в гостинице «Грейт вестерн» напротив вокзала Гэллоугейт. В огромной столовой было совсем немного постояльцев: несколько деловых людей, которые не отрывались от газеты даже за едой, да пожилая супружеская пара с внуком, решившая устроить праздничный ужин. Они долго выбирали, прежде чем остановились на бутылке самого дешевого шампанского.
Ретт вяло поковырял еду на тарелке и ничего не стал пить.
А наутро исчез.
Тэз объездил все больницы Глазго, посетил центральную тюрьму, откуда его направили в сумасшедший дом Гартнейвел.
Когда пришла телеграмма от Скарлетт, Тэз поместил объявление в «Глазго гералд»:
«Все, кому известно местонахождение мистера Ретта Батлера — американского джентльмена средних лет, высокого роста, прилично одетого, по-видимому в смятенных чувствах, — могут обратиться за значительным вознаграждением к мистеру Тэзвеллу Уотлингу в гостиницу "Грейт вестерн"».
Через четыре дня встревоженный кебмен подвез Тэзвелла к пивной в трущобах Ист-Энда.
— Тут небезопасно, — предостерег он Тэза, — Глядите, поосторожней.
Дым от угля, которым отапливались дома, стоял такой густой, что и в пять часов на улице было почти темно. Над узеньким переулком нависли доходные дома, лишь на углу грязным светлым кружком светился газовый фонарь.
Тэз сказал:
— Заплачу, когда увижу мистера Батлера.
Кебмен оскалил зубы.
— Хочу получить свои деньги сейчас. Я туда ни ногой.
— Хочешь получить деньги — подождешь.
Кебмен привстал на козлах, чтобы осмотреться. В проулке раздался кошачий ор.
— Если подождешь, удвою вознаграждение.
Кебмен сдался, хотя ответил уклончиво:
— Не могу обещать, но, может, и подожду. Богом молю, управьтесь поскорее.
Стоило шагнуть за никак не отмеченную входную дверь заведения, как запах шибанул в нос, и глаза Тэза заслезились. Комната с низким потолком была полна голубоватого табачного дыма, мешавшегося с запахом давно не мытых тел. Вонь прежних дней осела на побуревшем потолке. Вдоль стойки бара стояли прочные табуреты, возле столов — скамьи. Вся мебель была основательная и тяжелая, чтобы ее нельзя было использовать в качестве оружия.
В глубине слабо освещенной комнаты, облаченный в отороченный норкой плащ, поблескивая запонками из золотых самородков на рукавах рубашки и толстой золотой цепочкой от часов, за столом сидел Ретт Батлер в компании пяти отъявленных злодеев, хуже которых Тэзу видеть не приходилось. Преступные намерения прямо полыхали в их взоре.
— Привет, Тэз. Иди сюда, я тебя представлю. Помнишь, ты спрашивал меня о деде, Луи Валентине? Броутонская плантация была куплена вот как раз такими достойными ребятами.
— Господи, ну не забавно ли? — хихикнул один из «достойных».
Одежда Ретта была помята, щеки небриты, но взгляд был совершенно трезвый, а стакан перед ним нетронут.
— У меня тут кеб, Peтт.
— Ночь только началась, Тэзвелл Уотлинг, а я тут рассуждаю о любви с этими шотландскими философами. Mистер Смит, что сидит слева от меня, считает, что регулярная порка согревает супружескую постель. Мистер Джоунз —вот этот крепкий блондин — того же мнения.
— Нельзя позволять им выпендриваться, — подтвердил Джоунз.
— Вне всякого сомнения, — кивнул Ретт.
— Ретт, я тебя повсюду разыскивал, — сказал Тэз, передавая Ретту телеграмму.
«Убьет или вылечит» — пронеслось у него в мозгу, пока Ретт читал краткое послание Скарлетт. Глаза Ретта глядели на отпечатанные слова перед ним, на лбу выступила испарина. Затем с прежней гибкостью он поднялся из-за стола.
— Что ж, джентльмены, к сожалению, все хорошее когда-нибудь заканчивается.
Смит запротестовал:
— Эй, куда это вы собрались?
Джоунс тоже встал и поглубже нахлобучил кепку. — Мы ведь собирались поразвлечься.
— Отчего-то, — усмехнулся Ретт, — мне так и показалось.
Джоунз опустил руку под стол, и в ней вдруг возникла короткая толстая дубинка. В руке Смита что-то блеснуло. Бармен уронил свое полотенце и кинулся к двери.
— Нет уж, вы останетесь с нами, сэр. Ненадолго.
Тут Тэзвелл достал из кармана револьвер и как бы ненароком направил его вверх.
— Боюсь, придется вас разочаровать, но наш кебмен не станет ждать.
— Господи, — подхватил Ретт, — нам тогда придется идти до самой гостиницы пешком? Доброй ночи, друзья. Возможно, мы еще встретимся.
Джоунз, с дубинкой в руке, ухмыльнулся.
— Конечно, сэр. Заходите в любое время. Будем ждать с нетерпением.
Снаружи кебмен делал им отчаянные знаки, но Ретт, похлопав себя по карманам, нахмурился.
— Я забыл там перчатки.
— Боже, Ретт, ты совсем сошел с ума?
Ретт чуть помолчал, а потом его лицо осветилось прежней открытой улыбкой.
— Любовь — штука неверная, Тэз. Рискуешь своей бессмертной душой.

0

24

Глава 55
СУШЬ
В округе Клейтон стояла засуха. Мятлик глушил нежные ростки хлопка. В отсутствие Большого Сэма и при вернувшемся в Двенадцать Дубов Эшли Уилл Бентии проводил культивацию, выходя в поле еще до восхода солнца и доверяя лошадям самим держать борозду. Вместо отдыха в этот день Уилл впрягал свежую лошадь и продолжал работать, перекусывая хлебом и сыром на ходу.
Но плугом Уилла нельзя было пропалывать сорники и прореживать хлопок до нормы в восемь дюймов. Требовалось мотыжить руками. Только Мамушку, которая была слишком стара, и трехлетнего Роберта Бентина по малолетству освободили от этого каждодневного каторжного труда.
Уже в сотый раз за утро Скарлетт стряхивала пучки сорниковов со своей мотыги.
— Уэйд Хэмптон Гамильтон! Поли сорняки, а не хлопай мотыгой.
— Да, мама.
Хотя корень растения был подсечен, мальчик аккуратно вдавил его каблуком в почву.
Скарлетт закрыла глаза, пытаясь вернуть иссякающее терпение. Дилси крикнула:
— С вами все в порядке, мисс Скарлетт?
Скарлетт резко бросила:
— Если меньше болтать и больше полоть траву, нам можно когда-нибудь закончить это поле.
Уэйд пробормотал себе под нос:
— Возможно ли?
«Да, — подумала Скарлетт. — Хороший вопрос». Но вслух ничего не сказала.
За спиной группки культиваторов оставались редкие тонкие ростки хлопка, томящиеся под знойным небом. Перед ними простиралось бескрайнее вьюнковое поле, в котором с трудом угадывались посевы хлопка.
Вчера Уилл сказал, что придется оставить верхнее поле. Мы не успеем там ничего сделать, прежде чем хлопок совсем заглушится, мисс Скарлетт. Нет никакого смысла ходить там с плугом. Лучше я стану мотыжить рядом с вами.
Луи Валентин Раванель и Во Уилкс обрабатывали один ряд вдвоем. Как более взрослый, Уэйд стоял на рядке один. Уилл Бентин захватывал сразу два.
Облака лениво плыли по небу, гоня под собой тени по крошечной части мира, на которой трудились обитатели Тары.
И хотя они больше не ездили в Джонсборо на воскресную службу, труды заканчивали к полудню, и тогда усталые притихшие дети забирались в фургон. В горячем марене позванивали поводья, Уилл бормотал: «Пошла, Молли, просыпайся», и большие лошадиные копыта стучали по сухой земле.
У конюшни дети выбирались из фургона, а Порк, Дилен и Присси шли в свои хижины.
— Сьюлин, отмой детей, пожалуйста. Я помогу Уиллу с лошадьми.
— Не думайте, что мне нужна помощь, мисс Скарлетт, — сказал Уилл.
— Я думаю, все же нужна, — ответила Скарлетт.
Розмари озадачило появление черной кареты перед домом. Определенно она ее уже где-то прежде видела…
— О, какими судьбами, мисс Уотлинг? Вот сюрприз!
В скромном клетчатом коричневом платье, Красотка могла сойти за обыкновенную женщину из сельской местности, явившуюся с визитом.
— Не хотелось бы докучать, мисс Розмари, но мне пришлось приехать.
— Я всегда рада видеть друзей Ретта, Красотка. В Атланте тоже стоит такая сушь? У нас тут все просто выжгло. Пожелаете ли зайти в дом?
Стоя на пороге, гостья заколебалась.
— У мисс Скарлетт настоящий дворец…
— Верно. Входите, прошу вас.
Розмари провела Красотку в прохладную гостиную.
— Не желаете ли присесть? Выпить чего-нибудь? Есть свежая пахта.
— О нет, ничего не надо. Я приехала… сказать вам и мисс Скарлетт… — Красотка положила перчатки на подлокотник диванчика, затем взяла их и принялась теребить. Потом глубоко вздохнула, — Мисс Розмари, мы с вами находимся в дружеских отношениях, зато мисс Скарлетт меня ненавидит.
Однако я намерена сказать кое-что важное и поэтому просила бы вас ее позвать.
Розмари вышла в холл и крикнула наверх:
— Уэйд, позови сюда маму. Скажи — важно!
Красотка добавила:
— Вопрос жизни и смерти.
Мальчик, громко топая, сбежал по черной лестнице во двор. Розмари попросила Мамушку принести воды в гостиную.
Когда Розмари вернулась, Красотка пристально рассматривала портрет над каминной доской. Прервав созерцание, она произнесла:
— Вот образец настоящей леди.
— Пожалуй. Бабушка миссис Батлер была замужем три раза.
— Простите, что явилась без приглашения, — Красотка нагнулась над свежесрезанными розами, которые Порк приносил каждый день. — Я теперь поливаю розы водой из колодца…
Когда Мамушка, поджав губы, внесла кувшин и стаканы, Розмари поспешила упредить громкое выражение ее недовольства, сказав:
— Спасибо, Мамушка. Дети могут поужинать на кухне.
Но та все же пробормотала:
— Бедная мисс Эллен перевернется в гробу…
Грязная потная Скарлетт вошла в гостиную, развязывая на ходу шляпку от солнца.
— Жизни и смерти, Розмари?.. А, мисс Уотлинг!
— Миссис Батлер, не хотела бы вас беспокоить…
— У вас действительно нет необходимости нас беспокоить.
Скарлетт подчеркнуто отошла в сторону, как бы давая дорогу.
— Скарлетт… — запротестовала Розмари.
Улыбка Скарлетт была неколебима.
— Дорогая Розмари, Луи Валентин перемазался как трубочист. Не позаботишься, чтобы его искупали?
— Вряд ли Красотка ехала сюда из самой Атланты без очень важного дела.
Скарлетт откинула со лба пропылившиеся волосы, подошла к шкафчику, откупорила графин и налила себе бренди.
Выпив, скривилась.
— Простите, мисс Уотлинг. Вас здесь… не ждали.
— Мне очень нелегко, — Красотка отпила немного воды, — Тут вода вкуснее, чем в городе.
— Слушайте, — начала Розмари, — что именно…
Красотка прижала ко лбу холодный стакан с водой.
— Мисс Розмари, меня, может, и не было бы в живых сегодня, если бы не Ретт Батлер. Да и моего мальчика Тэзвелла не было бы в живых.
— Мисс Уотлинг, — прервала ее Скарлетт, — я с рассвета в поле. Я вся в грязи и раздражена.
Гостья откинулась головой на спинку диванчика и закрыла глаза.
— Папа ненавидит Ретта. Он считает, что Ретт коварно вовлек моего брата Шадру Уотлинга в дуэль и хладнокровно застрелил его — в отместку за убитого Шэдом Уилла с Броутонской плантации.
— Можно уточнить, о чем вообще речь? — потребовала Скарлетт.
Красотка продолжала говорить, не открывая глаз.
— Каждое воскресенье, почти всегда ровно в десять часов, папа меня навещает…
Исайя Уотлинг направлялся по дорожке прямо к крыльцу, не замечая ни как она следит за лужайкой перед домом, ни ее роз, ни веселых петуний в цветочном ящике на подоконнике. У Красотки на террасе всегда были наготове кофейник и сладкие булочки — на случай, если он вдруг захочет попить кофе или перекусить, — но он ничего не брал.
— С добрым утром, папа.
Он всегда приходил один, оставляя Арчи и Джоузи в Mанди-Холлоу, и садился на диванчик-качалку на террасе, плотно уперев ступни в пол, чтобы тот не раскачивался. Не снимая шляпы, он произносил: «Дочь», выговаривая это слово так словно не был уверен, дочь ли она ему.
Исайя никогда не спрашивал о внуке, хотя, казалось, был не прочь послушать, если Красотка читала вслух письма Тээвелла, в которых он описывал приливную волну на реке Северн, собор Парижской Богоматери и скачки в Лоншамп, где Тэз и Pemm встретили художника Дега: «Полагаю, что изображение на картине должно быть похоже на изображаемый предмет» (Красотка вполне разделяла это здравое мнение).
— Только подумай, папа, — говорила она, — у них во Франции есть ипподром, прямо как у нас!
Когда Белл заканчивала читать и аккуратно складывала каждое из этих драгоценных писем, отец непременно спрашивал:
— Не пишет ли мальчик, когда они вернутся?
— Нет, папа.
— Батлеру больше не укрыться за спиной мисс Элизабет.
Они сидели на террасе, как сидят отцы с дочерьми во множестве домов воскресным утром. И Красотка брала на тарелку булочку.
Бывало, Исайя сидел молча. А порой вспоминал ферму Уотлинг в Манди-Холлоу, вызывая при этом в памяти клички всех лошадей и даже как звали старую гончую брата, которую Шед очень любил.
— Все говорили, что лучше джема из бузины, что готовила твоя мать, не едали, — говорил Исайя — Мне-то бузина никогда особо не нравилась.
Они с Джоузи и Арчи жили неподалеку.
— Сама ферма пропала, — говорил Исайя, — И дом, и амбар обрушились, словно нас там никогда и не было.
В прежние дни Исайя пытался выбить из сына зло.
— Шадра был жестокий, — сказала Красотка.
— Это не означает, что Ретт Батлер мог его пристрелить.
— Я твоя дочь, папа.
— Я думал об этом, — Качалка скрипнула — А ты когда-нибудь думала о раскаянии?..
— Мисс Уотлинг, — прервала ее рассказ Скарлетт, — ваш отец и его подручные терроризируют нас и распугивают наших рабочих. Хотя я даже вообразить не могу, какие обиды у него могут быть на меня.
— О, у него нет на вас обид! Арчи Флитт вас ненавидит, но папа о вас и не думает.
— Мисс Уотлинг, вы говорили, что у вас дело «жизни и смерти»…
Красотка поставила стакан на стол. Затем взяла перчатки и аккуратно их сложила.
— Никак не думала, что будет так трудно сказать…
— Красотка… — мягко подбодрила ее Розмари.
— Мисс Розмари, вы ведь помните, как папа относился к вашей матушке. Просто считал ее святой. И вы знаете стоит что-то ему забрать в голову — уже не вытряхнешь. Мисс Скарлетт, папа не имеет ничего против вас, но Ретта он хочет убить уже давно, а теперь, когда мисс Элизабет умерла, а папа связался с Флиттом и кузеном Джоузи… дело плохо.
— Зачем… — начала Скарлетт.
— Пока Ретт за океаном, они ему ничего сделать не могут, поэтому досаждали вам, чтобы вы позвали его вернуться. Я о чем? Что бы ни происходило, — взмолилась Красотка, — прошу вас, мисс Скарлетт, не надо звать его домой!
Глава 56
ТРИ ВДОВЫ
Хотя по воскресеньям телеграф в Джонсборо был закрыт, Скарлетт оторвала телеграфиста от ужина и упрашивала до тех пор, пока он не согласился поехать с ней на вокзал, где зарядил батареи аппарата, закатав рукава, проверил силу сигнала и направил паническое сообщение Скарлетт через Атлантический океан.
Скарлетт мерила шагами комнату, пока аппарат не застучал снова, донося ответ Роба Кэмпбелла: «Ретт с Тэзвеллом отплыли в Нью-Йорк в четверг».
— С вами все в порядке, мэм? — спросил телеграфист,—
Может, присядете?
— Отправьте мое сообщение в «Астор-хаус», «Метро-политан», «Пятую авеню»… ради бога, отправьте его во все отели Нью-Йорка!
— Мэм, — сказал телеграфист, — я не знаю отелей Нью-Йорка. Я никогда не бывал в Нью-Йорке.
Скарлетт хотелось ударить этого человека, чтобы добиться какого-то полезного результата. Хотелось зарыдать от отчаяния. Но она только сжала зубы и выдавила:
— Отправьте в те отели, что я назвала.
По дороге в Тару Скарлетт безостановочно искала выход. Что она могла поделать? Что любая женщина могла сделать на ее месте?
Где-то на полпути она прйдержала лошадь. Небо над головой было безупречной голубизны, из кустов возле дороги доносилось пение славки. Скарлетт совершенно ясно осознала, что, если Ретта Батлера убьют, ей тоже не захочется больше жить.
Как ни странно, этот жестокий приговор себе успокоил душу. В голове прояснилось, и она поняла, что должна предпринять.
Едва Скарлетт спешилась, к ней подбежала Розмари.
— Тебе удалось предупредить Ретта?
Скарлетт сняла шляпку и, встряхнув головой, распустила волосы.
— Они уже отплыли. Когда Ретт приедет в Тару, Уотлинги нападут на него из засады.
Розмари на секунду зажмурилась.
— Да будут они прокляты!
Притихшая Мамушка принесла обеим женщинам чай в гостиную. Дом опустел: дети гуляли допоздна во дворе.
— Розмари, — начала Скарлетт, — мы во многом не похожи, но обе любим твоего брата.
Розмари кивнула.
— И сделаем все, что угодно, все необходимое, чтобы уберечь его от беды.
— Скарлетт, что ты задумала?
— Уже два раза я надевала траур по мужьям, погибшим, защищая честь южных леди. Я ненавижу траур. И не собираюсь надевать его в третий раз по Ретту Батлеру.
Скарлетт налила им обеим чая и добавила в чашку Розмари сливки и сахар. А когда протянула ее золовке, чашка задребезжала о блюдце.
— Розмари Батлер Хейнз Раванель, ты, как и я, дважды овдовела. Когда твои мужья отправлялись сражаться, paда ли ты была, глядя им вслед?
— Что? Ты сошла с ума?
— Напротив. Может быть, впервые за много лет я отбрасываю мужское безумие, — Скарлетт взяла графинчик с бренди и плеснула оттуда себе в чай, — Я знаю, леди не добавляют бренди в чай. Но, честно говоря, Розмари, мне теперь совершенно все равно, что пристало делать леди, а что нет.
— Скарлетт, я чувствую себя так, будто сижу в карете, а лошади понесли. Расскажи мне, что ты задумала. Пожалуйста! Прошу тебя!
И Скарлетт рассказала.
С утра в понедельник Дилси нагрела воды и устроила им купание на кухне — сначала Скарлетт, потом Розмари, пока Скарлетт вытиралась и сушила волосы. Грязь от полевых работ сделала воду темной. Мамушка наглаживала нижние юбки, пока они сидели рядышком, завернутые в полотенца, а Дилси заплетала и укладывала им волосы.
В душе Мамушки боролись неприязнь к тому, что Скарлетт собиралась делать, и радость от преображения молодых женщин.
Всех мужчин временно изгнали из дома, и леди принялись перебирать сундуки Скарлетт в поисках наиболее подходящих нарядов. Когда она развернула розовое муаровое платье, оттуда на пол вылетела квитанция: «Мадам Фрер, Бурбон-стрит».
— О, — воскликнула Скарлетт, — Ретт купил его в Новом Орлеане.
Она приложила платье к Розмари.
— Очень тебе идет и подчеркивает цвет лица.
— Но лиф? Скарлетт, я не наделена такими формами…
— Ничего, Дилси ушьет немного. — Скарлетт хихикнула. — Ретт не рассказывал тебе, как мы посещали пресловутый бал квартеронок?
Пока дамы прихорашивались и наряжались, Порк взнуздал двух самых красивых верховых лошадей Тары. Он растер их, продернул им гриву и подровнял хвост, прежде чем завести между двух слег и препоручить заботам Присси.
В упряжной отыскал два пыльных дамских седла и с благоговением отряхнул то, что поменьше.
— Миссис Эллен, — сказал Порк. — Да, все переменилось в Таре, и не к лучшему.
Заплетая гривы и хвосты лошадям, Присси без умолку болтала:
— Они будут просто красавицы, верно? А что, мисс Скарлетт и мисс Розмари собираются на барбекю? Судя по тому, как они нарядились, наверное, так и есть. Мы тоже поедем или нет? — Отойдя на шаг, она полюбовалась своей работой, — Надо бы еще ленточки вплести в гриву и хвост. Порк, как думаешь, какого цвета?
— Для мисс Скарлетт — зеленого, — авторитетно изрек тот в ответ.
Рынок Джонсборо одной стеной примыкал к бойне, а другой — к складу хлопка Макайвера. Во время жатвы здесь проходили аукционы хлопка, и круглый год фермеры округа Клейтон привозили сюда скот. Загоны и навесы упирались в железную дорогу. Животные, которых пригоняли на продажу, проходили через южные ворота; там их взвешивали, пересчитывали и помещали в загоны, откуда по широким проходам переводили на круг для продажи в сотню футов диаметром, обнесенный прочной дубовой оградой, и захлопывали за ними ворота. В базарные дни на этой ограде рассаживались негры, в то время как белые устраивались с относительным удобством на открытых деревянных трибунах. Под ними, в торговой конторе, две угрюмые женщины принимали платежи, исчисляли продажную комиссию и выдавали квитанцию, по которой купивший лот мог забрать своих животных. Возле торговой конторы цветная женщина продавала ветчину в нарезку и кукурузный хлеб; из уважения перед баптистами большую оплетенную бутыль самогона она держала под прилавком.
Отовсюду неслись мычание, рев, визг, блеяние, ржание и клохтанье всякой живности: коров, лошадей, мулов, свиней, гусей, уток и кур.
Утром того понедельника под ногами хрустела высохшая трава и все вокруг покрывала красная пыль — и скот, и ограды, и помост. Даже поля шляп у мужчин покраснели от пыли. Пыль пахла высохшим навозом.
Оптовые покупатели, делающие закупки для боен Атланты, красовались в светлых льняных костюмах и галстуках, заколотых золотыми булавками. Однако большую часть публики составляли бедняки, которые привели на продажу одну свинью или молочную корову, еще вполне годную для дойки. Некоторые из мужчин были босы.
К часу дня рынок весь гудел. Скот уже перевели на продажный круг, аукционер нараспев поднимал цену, а в воздухе красноватым туманом повисла пыль.
Когда появились две леди, удивленные фермеры начали толкать друг друга в бок. Один простак даже потер глаза и присвистнул: «Вот это да!»
Шелковые зонтики с оборками защищали нежный цвет лица дам, перчатки до локтя — их нежные ручки.
Розмари мило улыбнулась: «О, благодарю, сэр».
Молодой фермер, открывший им ворота, никогда не слыхал голоса милее.
Они являли собой совершенную женственность — леди, каким никогда не стать женам обычных фермеров, изношенным каждодневным трудом и частыми родами. Вне всякого сомнения, на них не было ни пылинки. Взор леди скользил, не замечая, по мужчине, который бил больную корову, заставляя ее подняться на ноги, по предназначенным мяснику трехдневным телятам, которые жалобно мычали, отнятые у матери, по работнику, кнутом загоняющему быка в загон. Леди ни на что не обращали внимания, слишком изысканные, чтобы замечать повседневную грязь. Мужчины снимали шляпы и улыбались при их приближении.
Один из них, в прежние времена служивший у Тарлкнов управляющим, поприветствовал: «Доброе утро, мисс Скарлетт», на что та по-королевски кивнула.
Новость о прибытии леди вскоре облетела весь рынок и народ потянулся к месту проведения аукциона — с ложи на продажу выставили особо ценного коня или быка. Гуртовщики, осматривавшие копыта ослицы, отпустили ее, а негры, кормившие свиней, побросали ведра на землю.
На трибунах покупатели из Атланты восседали на подушках, примерно на уровне головы аукционера, стоящего на дальней стороне круга.
А много выше, на самом верхнем ряду, на солнце дремал Исайя Уотлинг, пока его племянник читал дешевый роман Неда Бантлайна[81] под названием «Разведчики прерий» и думал, что прерии — как раз то место, куда следовало бы отправиться Джоузи Уотлингу. В книжке Бантлайна Буффало Билл за милю срезал краснокожего выстрелом. Джоузи Уотлинг почесал в затылке. Ему никогда не приходилось убивать с такого расстояния.
Джесси и Фрэнк грабили поезда. Джоузи не доводилось пока грабить поезда. Он даже забеспокоился. Не слишком ли он задержался тут на Востоке, а то ведь вернется, скажем, на Запад, а ни человека за милю подстрелить, ни поезд ограбить не выйдет. Да и вообще, как эти поезда грабить? Как заставить его остановиться, чтоб как следует ограбить?
У храпевшего дяди Исайи в уголке рта пузырилась слюна. Старый хрыч вообще еще дышал только из-за Ретта Батлера. Вероятно, упрятав Ретта под землю, Исайя Уотлинг может спокойно умереть.
Это Арчи Флитт придумал не давать покоя миссис Батлеp, пока та не призовет мужа. Арчи ненавидел Батлеров жгучей ненавистью. Дядя Исайя был слишком щепетилен, черт его дери, чтобы портить мясо, слишком благочестив, чтобы пугать ниггеров, и слишком свят, чтобы заткнуть того проклятого гавкающего пса, но когда они подожгли большой дом в Атланте, Джоузи пришлось оттаскивать старого дурня. Дядя стоял, уставившись в огонь, словно видел в нем свое конечное место назначения.
Джоузи вновь принялся читать. Буффало Билл зашел в салун команчей, где плохие парни делили награбленное.
«В воздухе пахло надвигающейся перестрелкой», — писал Нед Бантлайн.
На пыльном круге Арчи Флитт гонял скотину, пока аукционер выкрикивал:
— Сотня долларов! Кто сделает первую ставку, забирает все. Волы мистера Бенсона. Подкормите их немного, и они принесут вам прибыль. Кто дает сотню?
Волы нервно трусили по кругу, Арчи не давал им остановиться, поворачивая то одним, то другим боком, чтобы покупатели рассмотрели получше.
Клубилась пыль. Топоча, мычали волы. Арчи покрикивал: «Су-кау! Су-кау! Эй, эй, пошел!», аукционер тянул свой речитатив.
Леди направили украшенных лентами скакунов прямо на круг.
— Арчи Флитт, — звонко произнесла Скарлетт, — мы обращаемся к вам и вашим… сообщникам.
Арчи нахмурился, деревянная нога оступилась, но он устоял. Без его понукания волы сгрудились позади у ограды.
— Леди! — обратился к ним аукционер, — Прошу вас, леди, вы нарушаете процесс торгов.
Скарлетт с радостью ответила на такой вызов:
— Не беспокойтесь, сэр, мы вас долго не задержим. Нам были причинены страшные обиды, и я уверена — вы, как христианин и джентльмен, сами захотите, чтобы справедливость восторжествовала.
Окинув взором трибуны, она помахала рукой тем из присутствующих, кого узнала.
— Многие из вас помнят меня по девичьей фамилии как Скарлетт О'Хара, иные — как миссис Ретт Батлер. Моя золовка, — она указала затянутой в белую длинную перчатку рукой на Розмари, — миссис Раванель, вдова полковника Эндрю Раванеля, чье имя известно любому патриоту южанину. Исайя Уотлинг, это вы скрываетесь там наверху? А вы, сэр, должно быть, Джоузи Уотлинг? Я слишком уже наслышана о вас.
Перешагивая через ряды скамей, Уотлинги спустились по трибуне к ограде, перелезли через нее и ступили в круг. Аукционер было запротестовал, но, заметив, что покупатели из Атланты покачал головой, умолк.
— Арчи Флитт, рада, что вы наконец сумели найти достойное применение своим силам. Мелани Уилкс совершено напрасно доверяла вам сидеть с детьми. Теперь я просто содрогаюсь при мысли, что невинные дети были полностью в вашей власти. Исайя Уотлинг, как вам удалось заставить Большого Сэма сбежать? Чем вы его запугали?
— Исайя! — послала Розмари своего коня чуть вперед.
Чтобы вы убивали лошадей? Распугивали негров? Застрелили несчастного пса? Что подумала бы Элизабет, моя мать, об этих… бесчестных деяниях?
Старик выпрямился, словно сбросив бремя лет, его глаза засверкали, как у ястреба.
— Ваш брат застрелил моего единственного сына. Ретт Батлер обрек Шадру Уотлинга на вечные адские муки.
— Вы лжец, Исайя Уотлинг, — заявила Розмари, — Ваш сын стрелялся с Реттом Батлером на поле чести. Может ли это служить оправданием тех мучений, которым вы подвергли невинных вдов и сирот?
Скарлетт обратилась к толпе:
— Господа, эти жалкие создания застрелили двух недавно ожеребившихся кобыл, разогнали наших полевых рабочих, испоганили нашу собственность и, простой забавы ради, убили верного сторожевого пса. А теперь, Исайя Уотлинг, — указала она на него пальцем, — солги нам. Скажи, перед Богом и людьми, что ты невиновен!
— Задайте им жару, мисс Скарлетт! — крикнул кто-то с трибуны.
Когда Джоузи повернулся туда, чтобы определить сказавшего, многие мужчины с вызовом встретили его взгляд. Некоторые поднялись с мест. Нарастал гневный гомон.
Розмари поставила коня перед трибуной.
— Джентльмены, за время, пока я нахожусь в доме миссис Батлер, нас постоянно донимали ночными набегами. Какими трусами надо быть, чтобы запугивать женщин, детей и негров? Что они предпримут дальше? Убьют моего ребенка — сына полковника Раванеля?
Двое молодых фермеров спрыгнули с трибуны на круг.
— Мой сын, Шадра, он…
— Управляющий Уотлинг, — оборвала его Розмари, — вы забываетесь! Шадра Уотлинг был задира и хам.
— Скажите им все, миссис Раванель! Нельзя им спускать!
Еще один фермер крепкого сложения выбрался на круг. Мужчины потянулись за ременными кнутами и хлыстами. Джоузи Уотлинг положил руку на кобуру.
— О, — воскликнул Исайя, — вы такие благородные и могущественные! У вас, Батлеров, гордости больше, чем у всех на свете! Банкротите, кого хотите, стреляете, кого пожелаете, оскорбляете, кого заблагорассудится, и уезжаете себе!..
Вы владеете всем! — Тут он поднял указательный палец и погрозил. — Око за око, зуб за зуб!
В этот момент, когда все, включая Исайю Уотлинга с брызгами слюны на губах, застыли на мгновение, в круг ступили Эшли Уилкс и Уилл Бентин.
Розмари охнула.
Скарлетт крикнула им:
— Уходите! Прошу вас! Мы справимся сами!
Но Эшли Уилкс, как и подобает майору Конфедерации, продолжал двигаться вперед по утрамбованной красной глине арены. На правой руке у него болтался хлыст.
— Все в порядке, Скарлетт, — сказал Эшли. — Мы все исправим!
— О нет, Эшли, мы…
Эшли хлестнул Арчи по лицу.
— Мерзавец, не приближайся больше к Таре! Никогда! А иначе, клянусь Богом, я…
Арчи едва успел поднять руку, чтобы заслониться от нового удара.
— Негодяй! Держись от нас подальше!
Хлыст обвился вокруг поднятой руки Арчи. Тот прижал ее к груди, и когда Эшли дернул хлыст, чтобы его высвободить, Арчи навалился прямо на Уилкса.
— Ты никогда больше не потревожишь приличных людей! — успел выдохнуть Эшли.
— Зато тебя уж потревожу! — сказал Арчи, наступив изо всей силы своей деревяшкой на подъем ступни Эшли, а когда Уилкс упал, старый драчун упал на него сверху.
Лошади обеих леди старались не наступить на катающихся под копытами людей, однако та, что была под Розмари, поворачиваясь, задним копытом придавила Эшли лодыжку.
Все это перепугало волов окончательно, и они, обезумев, кинулись вперед, фермеры от них — врассыпную, чтобы их не затоптали.
Арчи сомкнул пальцы на шее Эшли.
Хотя Эшли молотил его по спине, хватка Арчи не ослабевала. Эшли выгибался, пытался перекатиться, чтобы встать на колени, но противник не отпускал. Пока Уилкс старался разжать жилистые пальцы Арчи, Уилл Бентин кружил возле них и кричал:
— Я всажу в тебя пулю, Флитт. Отпусти его, или, ей-богу, застрелю!
Пистолет Уилла выстрелил, конь Скарлетт взвился на дыбы, шляпка ее слетела. Обеими руками Скарлетт натянула поводья, и лошадь стала пятиться, пока не уткнулась крупом в дубовую ограду. Мужчины кричали, не переставая ревели волы.
Джози гнусаво протянул:
— Сукиным сыном буду, ты же застрелил Арчи Флитта. Христом-богом клянусь, даже не думал, что Арчи попадет под пулю!
Скарлетт глядела с коня вниз на Уилла, на его просоленную от пота шляпу. И ясно услыхала, несмотря на рев волов, его мольбу:
— Ради бога, не надо! У меня двое детей!
— А ты не подумал, что у Арчи тоже могли быть дети?
Ты его спрашивал?
Второй выстрел прозвучал громче первого. В ушах у Скарлетт зазвенело. И Уилл застонал так, как живые не стонут.
Розмари придерживала лошадь Скарлетт, когда Джоузи изрек:
— Ну, дядя Исайя, пора делать ноги. Тут мне хода не будет. У Джесси с Фрэнком[82], когда выносишь кого-нибудь, тебе, по крайней мере, платят.
Глава 57
ДОЖДЬ
Мозолистые руки заботливо уложили Уилла и Эшли на мешки с кормом в фургоне. Застывшую фигуру Уилла накрыли лошадиной попоной. Розмари склонилась над потерявшим сознание Эшли, обтирая ему лицо.
Часть фермеров, провожавших Скарлетт и Розмари до дома, знали Уилла Бентина и семью О'Хара много лет, но большинство были просто зеваки и пошли от нечего делать.
— Убив Уилла, этот Джоузи двинулся прямо ко мне, пистолет его еще дымился. Ну я, конечно, и отошел с пути. Верно, попроси он, я б ему и лошадь отдал.
— У них свои кони были, Чарли. Чалый мерин и гнедая кобыла.
— А то я не знаю, что у них были кони, Хэнк. Разве не при мне Джоузи Уотлинг покупал ту кобылу у мистера Питерсена? Разве нет?
— Вот и я говорю, к чему бы им понадобилась твоя лошадь, верно?
Эта пустая болтовня больно отдавалась в разгоряченной голове Скарлетт. Почему приехали Уилл с Эшли? Скарлетт никому ни словом не обмолвилась об их с Розмари плане, сказав, что они едут в Атланту. «К банкирам» — соврала она. Бог знает, каким образом мужчины распознали ее намерения и поспешили на помощь.
Когда их кортеж въехал на аллею Тары, Сьюлин с Дилси выбежали навстречу, а завидев лошадь Уилла без седока, Сьюлин закричала:
— Уилл! О нет! Только не мой милый Уилл!
Она кинулась к фургону, подняла попону с лица мужа и лишилась чувств. Если бы Дилси не подхватила ее, миссис Бентин грохнулась бы оземь.
Мужчины перестали чесать языками и отвели овдовевшую женщину в дом. Дети и слуги потерянно сгрудились на террасе. Присси заголосила.
Кузнец, что в прежние дни подковывал лошадей Джеральда, сказал Скарлетт:
— Они должны за это заплатить. Мисс Скарлетт, скажите только слово!
Гнев на мужской идиотизм ослепил было Скарлетт. Однако, сжав губы, она сдержалась и лишь вымолвила:
— Благодарю. Спасибо за вашу доброту. Мамушка, отведи детей в дом. Присси, перестань сейчас же! Присси!
Мамушка собрала вокруг себя ребятишек, словно курица цыплят.
— Джентльмены, если бы вы были так добры отвести наших лошадей в конюшню, а вы вчетвером, пожалуйста… отнесите этого господина, мистера Уилкса, в гостиную.
— У него лодыжка раздавлена, мисс Скарлетт, — сообщил кузнец, — Верно, страшно больно.
— Верно, так и есть, — язвительно огрызнулась она.
Уилла отнесли в маслобойню и положили на прохладные камни возле молочных бидонов.
— Нет, джентльмены, спасибо, больше нам ничего не нужно. Вы и так много для нас сделали.
Не желая считать приключения для себя завершенными, зеваки еще около получаса, переговариваясь, бродили по ферме, прежде чем отбыли по домам.
Скарлетт с Розмари соорудили для Эшли постель на полу в гостиной.
— Присси! Найди старую простыню и разорви ее на полосы примерно такой ширины. — Розмари развела руки дюйма на четыре. — Дилси, принеси теплой воды и мыла.
Оставшись наедине с Розмари, Скарлетт сказала:
— И что только они себе думали?
— У Эшли несколько ребер треснули, горло распухло и едва пропускает воздух. А лодыжка, наверное, сломана, — вздохнула Розмари.
Когда Мамушка уговорила Сьюлин принять дозу опийной настойки и уложила овдовевшую женщину в постель, они вместе с Присси обмыли тело Уилла и нарядили его в воскресный костюм.
Молодой доктор Брайан только заводил в здешних местах практику, но специально заметил, что изучал медицину в Филадельфии, хотя сам — уроженец Джорджии. Он вправил Эшли лодыжку, поместил ее в лубок и сделал на горло горячий компресс с маслом ползучей чайной ягоды.
Робкий во время лечения, он проявил достаточную настойчивость, когда речь зашла о плате за его услуги.
— Десять долларов? Боже милосердный, доктор! На чьей стороне вы воевали?
— Миссис Батлер, — отвечал доктор, — когда война окончилась, мне было тринадцать лет.
Уже в сумерках Порк выкопал на маленьком кладбище Тары могилу для Уилла Бентина.
Скарлетт сказала:
— Она недостаточно глубока. Порк, кроме тебя, других мужчин не осталось. Копай глубже.
В доме Скарлетт ожидала Сьюлин Бентин. Лицо сестры покраснело и опухло от слез.
— Когда мой Уилл сказал, что ты возвращаешься в Тару, я говорила, что нам лучше уехать. «Тара теперь принадлежит Скарлетт, — говорила я ему, — у нас здесь больше не будет дома». Я умоляла Уилла уехать. Объясняла: «Моя сестра Скарлетт всегда приносит одни только тревоги». Ты украла у меня Фрэнка Кеннеди, и его убили. Теперь и моего Уилла убили из-за тебя. — Она снова разрыдалась, — Что я теперь буду делать без Уилла? Господи Боже, что теперь делать?
Скарлетт поднялась наверх, где, все еще в помявшемся парадном облачении, рухнула на постель и провалилась в сон, пока ее глаза не открылись в свете наступившего утра и все произошедшее не нахлынуло вновь.
Впоследствии Скарлетт вспоминала события следующих нескольких дней лишь обрывками: как подъехал гробовщик, на полу фургона которого с грохотом подпрыгивал простой, суживающийся к ногам гроб; как дети шептались возле закрытой двери спальни Сьюлин. Соседки приносили еду, но никому не хотелось есть, а соседи-мужчины выполняли работу по дому и двору, которую обычно делал Уилл.
Двери гостиной прикрыли — там Розмари ухаживала за Эшли, пока в столовой проходило прощание с Уиллом Бентином.
Сьюлин О'Хара Бентин с безучастным лицом принимала соболезнования. Сидя рядом, Скарлетт поняла, что жизненные связи между ними порвались; отныне они будут лишь называться сестрами.
Стояла жара. Целая гора роз, усыпавших гроб Уилла, не могла полностью заглушить запах разложения.
Уилл Бентин был не особенно рьяным баптистом, а поскольку в Джонсборо, кроме Первой африканской, других баптистских церквей не было, его хоронил методистский священник, после обряда пригласивший Скарлетт прийти на воскресную службу.
— Я — католичка, — сказала Скарлетт.
— Ничего, — бодро ответил священник. — Мы принимаем всех грешников!
После похорон Сьюлин Бентин с детьми уехала в Чарльстон, чтобы поселиться у тети Евлалии. Когда их фургон еще тарахтел по аллее, Скарлетт двинулась в конюшню кормить лошадей. Тем же кожаным ведром, каким много лет пользовались Уилл и Сэм, она насыпала овес в длинную кормушку.
Кони склонили свои изящные темные головы и как ни в чем не бывало принялись жевать. Скарлетт прошептала: «Как же Тара станет жить без Уилла?» Один конь поднял голову, словно силясь понять. Но потом дернул хвостом и вернулся к поглощению пищи. Горячие слезы потекли по щекам Скарлетт, застилая все перед глазами.
Когда лихорадка спала, Эшли был еще слишком слаб, чтобы ехать домой. На прямые вопросы он отвечал тихим голосом, но сам отмалчивался и ни разу не спросил об Уилле. Розмари сидела с ним в затененной гостиной, поила бульоном и слабо заваренным чаем. Сама не понимая отчего, Розмари многое рассказывала. Спокойным голосом, точно указывая год, месяц и обстоятельства, Розмари Батлер Хейнз Раванель поведала Эшли Уилксу, как она вышла через заднюю дверь того домика во Франклине, штат Теннесси, зная, что тело, лежащее в замерзшем саду, — ее погибший муж Джон. «Я полюбила его, когда было уж поздно». Рассказывала о доченьке Мег, о том, как Мег любила лошадей и как лошадь ее предала. «Текумсе испугался. Разве можно винить лошадь за то, что она испугалась?» Розмари рассказала и о том, как нашла окровавленные сапоги Эндрю. Это были сапоги английской работы, и прежде Эндрю ими гордился. Она поведала молчаливому Эшли такие вещи, о которых никому прежде не рассказывала — ни Мелани, ни даже Ретту. Призналась, как одиноко ей было расти в Броутоне, как скучала она по брату Ретту. Она рассказала Эшли и о своем пони по имени Джек.
В подвальном кабинете шерифа Тэлбота было прохладно.
Скарлетт требовательным тоном спросила:
— Почему вы их не арестовали?
— Кого я должен арестовать, миссис Батлер?
Скарлетт ужасно хотелось стряхнуть маску бесстрастия с лица шерифа. Но она процедила сквозь зубы:
— Уотлингов! Исайя и Джоузи Уотлинг убили Уилла Бентина!
Отодвинув стул к стене, шериф откинулся назад и принялся изучать засиженный мухами потолок. Потом отхаркнул, нагнулся и сплюнул в плевательницу.
— Ну? — требовала Скарлетт ответа, — Когда вы собираетесь их арестовать?
— Миссис Батлер, полагаю, на дело можно посмотреть и с другой стороны. У вас есть свое мнение, а у других — иное.
Скарлетт недоуменно моргнула.
— О чем вы?
— Люди говорят, что ту драку начал мистер Уилкс.
— Они застрелили у меня лошадей, сожгли мой дом в Атланте и распугали полевых рабочих. Шериф, они замышляли убить моего мужа!
— Правда? Мне всегда казалось, что мистер Батлер вполне способен постоять за себя. Разве ваш муж сейчас не где-то в Европе? Не знал, что Уотлинги бывали в Европе, по крайней мере, они об этом не упоминали.
Шериф Тэлбот выдвинул ящик стола и достал обшитую кожей дубинку. Затем встал, снял шляпу с вешалки и покрутил в руках.
— Миссис Батлер, кое-кто считает — и тут мне с ними трудно не согласиться, — что драку начал Эшли Уилкс, а Уилл Бентин убил Арчи Флитта, когда тот начинал одолевать Уилкса.
— Эшли защищал Тару. А Уотлинги…
— Да, вы это уже упоминали, миссис Батлер. Даже неоднократно. Но ни разу не предъявили никаких доказательств, — Он надел шляпу на затылок, и та обрамила его лицо, словно картину, — Миссис Батлер, мне бы очень не хотелось ранить ваши чувства, но я склонен считать, что мистер Уилкс напал на Арчи Флитта, а когда Арчи начал защищаться, Уилл Бентин застрелил Арчи. Джоузи Уотлинг убил Бентина, стараясь спасти жизнь Арчи. Так мне представляется. Вы, конечно, можете считать по-другому… А сейчас, мэм, мне пора отправляться в «Темный город». Там снова кого-то порезали. Не странно ли? Ниггеры режут друг друга, в то время как белые воспользовались бы пистолетом.
Не считаете ли вы, что это говорит об их примитивности?
— Уотлинги…
— Они вас больше не побеспокоят, миссис Батлер. Уотлинги покинули округ Клейтон. Джоузи и старый Исайя сразу пустились в бега, и их никто с тех пор не видел. Других Флиттов, чтобы похоронить Арчи, не нашлось, поэтому хоронили за счет округа, — Он пожал плечами, — Со стороны шерифа дело закрыто: Арчи мертв, Уилл Бентин мертв, Уотлинги сбежали. Джоузи Уотлинг все время пошучивал насчет Джесси Джеймса. Говорил, что служил с братьями Джеймсами во время войны, — Шериф открыл дверь, чтобы пропустить Скарлетт, — Думаю, если нам еще доведется услышать об Уотлингах, то как о грабителях поездов, — Заперев дверь, шериф посмотрел вверх, на безоблачное небо, — Ну и сушь, — заметил он и добавил: — Уотлинги были достойной семьей. Трудолюбивой. Клянусь, Исайя Уотлинг чуть совсем не угробился, стараясь поднять свою убогую ферму. Вот ведь как порой оборачивается жизнь, верно?
Вернувшись в Тару, Скарлетт поехала на поля возле реки. Борозды, пропаханные Уиллом меж хлопковых валков, прежде краснели глиной. Теперь они зеленели сорняками, что заползли на валки, где хлопковые кустики, посаженные в восьми дюймах друг от друга, тянулись к солнышку.
На следующее утро, еще до свету, Скарлетт пришла в конюшню. Рабочая упряжь была такой тяжелой, что она с трудом перекинула ее через лошадиный круп, а хомутные клещи вообще полный ужас. Но она все же разобралась, какие ремешки нужно застегивать, какие подтянуть, а какие отпустить.
Когда она вернулась в дом, обитатели Тары уже собрались на кухне, дети сонно ковыряли завтрак. Скарлетт взяла кусок жаркого и съела, не присаживаясь. Затем сказала:
— Теперь, когда Уилла не стало, придется обходиться без него. Господь свидетель, работы хватает. Мамушка, ты будешь присматривать за Эшли. Элла, солнышко, ты останешься помогать Мамушке. Мне бы очень не хотелось, чтобы у тебя снова случился припадок. Все остальные пойдут в поле. Да, Порк, я знаю, что ты собираешься сказать: «Мисс Скарлетт, я всю жизнь был камердинером!»
Скарлетт так точно воспроизвела его манеру, что даже сам Порк улыбнулся.
Вначале было прохладно. Розмари и младшие дети взяли один рядок. Дилси, Уэйд, Порк и Присси каждый по рядку. Скарлетт приняла на себя работу Уилла: пахала по одному ряду вверх, по следующему вниз, придерживая плуг, чьи высокие деревянные рукояти побелели от крепкого мужского пота. Конь знал свою работу и флегматично двигался вперед, но рукояти плуга подпрыгивали и вырывались из рук каждый раз, когда под лемех попадал камень, поэтому ладошки Скарлетт очень скоро заболели.
Солнце было врагом.
Кожаные поводья лежали у Скарлетт на плечах, словно и она тянула плуг вместе с конем. Ноги то и дело подворачивались на неровной почве. Пот слепил и жег глаза. Пыль, которую поднимал конь, мешалась с потом и оседала на лице грязной коркой.
В полдень они остановились в тени деревьев возле реки. Когда Скарлетт встала возле реки на колени и плеснула прохладной водой на щеки и шею, ручейки потекли за пазуху. Розмари опустилась на колени у воды рядом с ней.
— Да-а, вы тут, на плантациях в Джорджии, поистине ведете беззаботную жизнь.
Когда день перевалил за полдень, Дилси затянула песню, которую Скарлетт слышала всю свою жизнь — «Долговязого Джона».
— «Долговяз Джон», — начала Дилси.
И Присси подхватила:
— «Долговяз Джон».
— «И сбежал он».
— «И сбежал он».
— «Мистер Джон Джон».
— «Мистер Джон Джон».
— «Уж глазаст Джон. О-о, Джон, Джон…»[83]
Спотыкаясь позади лошади, сражаясь с подпрыгивающими рукоятями плуга, Скарлетт дышала в такт древнему африканскому ритму.
Эшли уложили на сложенные в несколько раз одеяла, устроив ногу в гипсе на задней стенке фургона.
Мягкие серые глаза Эшли глянули в глаза Розмари.
— Благодарю за то, что вы… говорили со мной.
— В тот день, на рынке, вы сделали все, что смогли, — откликнулась Розмари.
Эшли Уилкс тут же замкнулся.
— Из-за меня погиб Уилл.
К вечеру того дня, когда кончили мотыжить поле, собрались облака. Большие дождевые тучи перевалили через линию горизонта.
Пыльные, потные полевые работники Тары сидели на террасе и пили прохладную воду, и тут в конце подъездной аллеи показались два всадника.
Скарлетт вскочила, будто ее ужалили, кинулась в дом и взлетела наверх, словно подросток.
В спальне она сбросила с ног тяжелые рабочие ботинки, пропитавшееся потом платье, обмакнула тряпочку в кувшин с водой и протерла руки, лицо и грудь. Потом выхватила шелковое зеленое платье из шифоньера и быстро завязала. Времени затягивать корсет и надевать туфли не оставалось.
Вниз она сбежала босиком, показавшись на крыльце ровно в тот момент, когда Порк принимал поводья у ее мужа.
От углов его рта и под глазами пролегли новые морщины. Скарлетт хотелось броситься Ретту в объятия, но она не могла показаться столь доступной.
— Порк, это вовсе не Второе Пришествие. Всего лишь мистер Батлер вернулся домой.
Изголодавшийся взгляд Ретта пожирал ее.
— Я думал, вам нужна помощь.
— Ты выглядишь так, будто побывал в аду.
— Выдалась пара-тройка неважных дней.
Его улыбка была такой теплой, такой понимающей…
Он соскочил с коня, подхватил Эллу и посадил себе на бедро. Скарлетт едва не шагнула ему навстречу, но лишь крепче уперлась в пол ногами и вздернула голову.
— Как там Париж?
Теплая улыбка Ретта сменилась привычной возмутительно широкой ухмылкой, и он расхохотался.
Капля. Еще одна. Дождь взметнул пыль на аллее.
— Этот юноша — Тэзвелл Уотлинг. Ты, возможно, его помнишь.
— А-а, мой сопровождающий на балу квартеронок, — сказала Скарлетт, хотя сердце ее кричало: «Нет, нет! Что со мной не так? Ведь я должна быть сейчас в объятиях Ретта!»
Дождь капал ей на лицо.
Тэзвелл Уотлинг покраснел до корней волос.
— Я был страшным глупцом, миссис Батлер. Молю вас простить меня.
Глупцом ли, нет ли — какое Скарлетт до этого дело?
— От солнца ты не пряталась, — заметил Ретт.
Скарлетт беспокойно коснулась своих загорелых скул.
— Мой цвет лица…
— Дорогой брат, — Розмари расцеловала Ретта в обе щеки, — Ты здесь, и теперь все будет хорошо. — Розмари обернулась к спутнику Ретта, — Мистер Уотлинг, меня зовут Розмари, я — сестра Ретта. Страшно рада… просто очень. Пойдемте, я покажу вам, где расседлать коней.
Скарлетт сказала:
— Дилси, скажи Мамушке, что блудный сын вернулся. Забери детей и вымой их. Они перемазались.
Луи Валентин ловил капли дождя на выставленный язык. Уэйд расплылся в дурацкой улыбке. Когда Ретт опустил Эллу наземь, та продолжала цепляться за его ногу, пока он не сказал:
— Пойди освежись, радость моя. Нам с мамой надо поговорить.
Дождь стекал со лба и волос Скарлетт.
Ретт сказал:
— Дорогая, покажи мне свои руки.
Но Скарлетт спрятала ладони под мышками.
— Господи, миссис Батлер, как же приятно видеть вас.
Земля под ногами Скарлетт была теплой и влажной. Платье, промокнув насквозь, прилипло к телу, словно ночная сорочка. От счастья Скарлетт едва не теряла сознание. Но она задиристо подняла подбородок.
— Правда, мистер Батлер? Отчего же вы тогда в такой спешке покинули меня?

0

25

Глава 58
СЛАВНОЕ ЧЕТВЕРТОЕ
На следующее утро Скарлетт ступила на веранду усадьбы Тара и взглянула вдаль, прикрыв глаза от солнца ладонью. Действительно ли там виднеется на речных заливных полях чья-то лошадь? Да, определенно, а сам Ретт присел на корточки у края хлопкового поля, пристально изучая состояние растений. Через некоторое время он подскакал к усадьбе и, проезжая мимо, притронулся рукой к полям плантаторской шляпы.
— Доброе утро, мисс Скарлетт! День обещает быть погожим.
— Да. Я полагаю, что так, мистер Батлер.
Ее улыбка была одновременно томной и лукавой.
Чуть позже, в сопровождении полного энтузиазма Уэйда, Ретт осмотрел загон для свиней, мясохранилище, хлопковый пресс и заросшие верхние поля. Он лично проверил всю упряжь. Уэйд показал Ретту шест рядом с коровником, где обнаружили голову Бу. Посетили они и могилу Уилла Бентина.
После ужина Ретт уселся на верхней перекладине изгороди, а Розмари с Тэзом выпускали в загон лошадей из конюшни по очереди.
Тем вечером Ретт пригласил Уэйда Гамильтона присоединиться к взрослым за ужином, который сияющий от радости Порк сервировал в столовой. Уэйд больше помалкивал, как диктовали правила хорошего тона. Тэзвелл Уотлинг оказался остроумным, ироничным рассказчиком. Его повествование о том, как манерные парижане реагировали на креольский диалект американцев, преподнесенное с совершенно бесстрастным лицом, вызвало всеобщий смех.
После кофе и пеканового пирога Мамушки Скарлетт спросила Тэза, какую прибыль может принести хлопок осенью.
— Островной средневолокнистый пойдет за тридцать центов, пидмонтский — от тринадцати до восемнадцати.
— Всего? — высказал удивление Ретт, — Скарлетт, дорогая, может быть, ты покажешь мне бухгалтерские книги Тары?
Свет в кабинете Скарлетт горел до самой поздней поры.
Скарлетт очнулась от забытья, когда шаги Ретта замерли у двери ее спальни. Имя мужа поднялось на поверхность все еще дремотного сознания, надо было позвать его, она и хотела позвать, но тот уже двинулся дальше.
Следующим утром за завтраком Ретт поинтересовался, что каждый желает получить из Атланты.
— Я поеду с вами, — сказал Тэзвелл, — У меня есть подарки для мамы.
Скарлетт глубоко вдохнула.
— Мистер Уотлинг, передайте, пожалуйста, вашей матушке наилучшие пожелания. Без ее помощи мой муж мог попасть в смертельную засаду.
Ретт рассмеялся.
— О, миссис Батлер, до чего же… предсказуема была бы моя жизнь без вас.
Когда Уэйд тоже выразил желание поехать, Ретт сказал:
— Готовься. Через десять минут собираемся у конюшни.
Ждать не будем.
Уэйд побежал по лестнице вверх.
Ретт повернулся к Скарлетт.
— По словам Розмари, Уотлинги покинули округ.
— Так говорит шериф Тэлбот, а еще он сказал, что знаком с тобой. Откуда?
После смерти Бонни Блу и Мелани Ретт замкнул горе в себе, будто ничего другого не оставалось. Однако сейчас он произнес тихим голосом:
— Когда-нибудь я расскажу тебе о Тунисе Бонно.
Скарлетт и Розмари помахали им на прощание.
— Розмари, неужто Ретт пробыл тут всего два дня?
— Брат может иногда подавлять.
— Он сильно изменился, Розмари. То есть это прежний Ретт, но он приобрел новые черты. Теперь я… вновь чувствую себя девушкой, — Она чуть помолчала, затем тихо добавила: — И молюсь, чтобы жизнь была милостива ко мне.
— Конечно, так и будет, дорогая.
— Ты правда в это веришь? О, пожалуйста!
Только Луи Валентин, который освоил шесть сборников Макгаффи из семи[84], был разочарован, когда Розмари отменила в тот день занятия. Бо попросился сопровождать Розмари в усадьбу Двенадцать Дубов, но она не разрешила: только после того, как отец почувствует себя лучше.
Розмари упаковала в корзину с крышкой кукурузный хлеб, зелень и овощи от Мамушки, мясную вырезку и остатки вчерашнего пеканового пирога.
Дождь освежил воздух и прибил окрестную красную пыль, громко запели птицы. Розмари невольно улыбнулась, подумав о брате и Скарлетт. Они как будто по взаимному согласию разыгрывали роли долго и счастливо живущей и замужестве супружеской пары, подшучивая друг над другом, создавая энергичную напряженность между собой; казалось, даже воздух вокруг них начинал искрить и потрескивать. Прошлым вечером, когда Ретт ввел Скарлетт в столовую, шуршание ее накрахмаленной нижней юбки напомнили потрескивание электрофорной машины.
Скромное жилище Эшли производило гнетущее впечатление.
Нестираная одежда кучей громоздилась в углу, а грязные тарелки — в раковине. Драгоценные книги Эшли были беспорядочно разбросаны, постель скручена чуть не в узлы, так беспокойно он ворочался во сне.
Розмари открыла дверь и окна настежь, чтобы проветрить комнату, и, напевая, что-то, занялась уборкой. Когда комната смогла наконец удовлетворить ее чистотой, она поставила лилово-гвоздичные розы в кувшин рядом с принесенной корзиной со снедью.
Захватив с собой на веранду книгу «Сады Англии», Розмари расположилась там послушать жужжание пчел, чириканье ласточек и отдаленное постукивание дятла.
Солнце пригревало, Розмари неспешно перелистывала страницы, внимательно рассматривая каждый раскрашенный от руки дагерротип. Садоводы навязывают человеческие ценности дикой природе, прекрасно понимая, что природа должна в финале одержать верх. Садоводство — род тихого и стойкого мужества.
Когда Эшли прискакал, он слегка щелкнул поводьями над головой лошади, ослабил крепление привязанного к седлу костыля, затем, вынув здоровую ногу из стремени, перекинул ее через шею лошади, соскользнул по лошадиному боку и оперся одновременно на костыль и неповрежденную ногу.
— Как видите, я не совсем беспомощен.
Опираясь на костыль, он по-крабьи забрался по ступенькам в хижину.
Эшли давно не брился. Его штаны были перепачканы красной глиной.
Он бросил взгляд на розы.
— Сорт гвоздичный однодневный не годится для букетов. Лепестки опадают.
Розмари ответила:
— Должна ли я сожалеть, что срезала эти цветы?
Эшли тяжело плюхнулся в кресло и прислонил костыль к умывальнику.
— Прошу простить, Розмари. Сейчас я не в лучшей форме. Моисей сказал, Ретт вернулся. Должно стать полегче.
Розмари завязала ленты шляпки.
— В корзине вы найдете пекановый пирог. Надеюсь, он поднимет вам настроение.
— Розмари, пожалуйста, не уходите. Мне жаль, я вовсе не хотел прогонять вас.
Розмари немного поколебалась.
— Там еще зелень и кукурузная лепешка от Мамушки.
Эшли сказал:
— О, я неравнодушен к зелени с кукурузной лепешкой. Спасибо, Розмари. Не погостите ли еще немного? — Он помассировал подмышку, натертую костылем, — Вот уж никогда не думал… насколько удобно иметь две ноги.
— Эшли, вы пытались помочь, и мы благодарны за это.
Вы рисковали жизнью.
— Из-за меня погиб Уилл Бентин.
— Замолчите, майор Уилкс.
Эшли скривился.
— Розмари… дорогая, добрая Розмари, вы никогда не были противны самой себе. Вы никогда не молили Бога придать смелости положить всему этому конец и…
— Эшлн Уилкс! Надо ли напоминать, что мой муж покончил с собой?
Он уронил голову на грудь, закрыл лицо руками и застонал.
Розмари постучала ложкой о миску и сказала более мягким тоном:
— Отведайте. Это добавит железа в вашу кровь.
Эшли попробовал и буркнул:
— Вкус как у ржавого обруча от бочки.
Розмари улыбнулась неуклюжей шутке и подумала про себя: «Хоть какая-то перемена. Спасибо тебе, Господи».
Эшли не покончит с собой. У Эшли Уилкса нет ужасных секретов, которые могли бы поглотить всю душу без остатка.
Когда Ретт с Уэйдом вернулись из Атланты, Уэйд был в новой шляпе, надетой под тем же залихватским углом, что и у Ретта.
Тэз остался в городе.
— Красотке с Тэзом нужно многое обсудить, они давно не виделись, — объяснил Ретт, добавив при этом: — Красотка больше не слыхала ничего об Уотлингах. По ее мнению, они подались на Запад. «У бедного папочки вовсе нет пристанища».
— Ненавижу этого старого дурака, — сказала Скарлетт.
— Жизнь, полная разочарований, может сделать человека опасным.
Ближе к вечеру, после того как дети закончили делать уроки, Ретт спросил:
— Ну, кто хочет научиться ездить верхом?
Младшие дети в ответ старались перекричать друг друга. Ретт поднял руку.
— Мы пойдем к конюшне, и я буду вас учить. Но уговор: вы станете делать все в точности так, как я скажу.
Скарлетт побледнела. Ретт коснулся ее щеки.
— Дорогая, вспомни, как сильно Бонни Блу любила своего пони…
Ретт сажал всех детей по очереди на смирную рабочую лошадку и водил ее по кругу внутри загона на длинном корде.
— Элла, держись за гриву лошади.
— Бо, ты должен смотреть туда, куда хочешь направить лошадь!
Скарлетт вернулась в дом, к себе в кабинет. На крышке стола, перевязанные черной шелковой ленточкой, лежали бумаги и акты, относящиеся к усадьбе Тара и собственности в Атланте. В соответствующих местах на ее долговых расписках везде было отмечено: «получено сполна».
Хозяйка Тары закрыла лицо ладонями и зарыдала.
На следующее утро Ретт отправился верхом в Джонсборо, где пересек рельсы и въехал в «Темный город». Он осадил лошадь рядом со скромным домом преподобного Дж. Роберта Максвелла, по соседству с Первой африканской баптистской церковью. Ретт привязал лошадь к штакетному забору и подождал, пока на переднюю террасу не вышел молодой полноватый человек.
— Доброе утро, преподобный Максвелл. Как полагаете, стоит ли ожидать сегодня дождя?
Молодой человек внимательно посмотрел на небо.
— Полагаю, не стоит. Думаю, будет жарко.
— Похоже на то. Я — Ретт Батлер.
— Да, сэр. Слышал, вы с плантации Тара. Не хотите ли зайти? Жена как раз приготовила кофе.
Гостиная преподобного могла похвастаться одним креслом для чтения, тремя стульями с прямыми спинками и часами на каминной полке. Дубовый пол из некрашеных досок и окна сверкали чистотой. Мужчины сели друг против друга, обсуждая погоду и виды на урожай, пока миссис Максвелл (она выглядела слишком юной для замужества) не поставила оловянный поднос на стул между ними.
Когда Ретт поблагодарил ее, она зарделась и выбежала.
Мужчины занялись сливками и сахаром.
— Мистер Бентин был честным работодателем, — сказал проповедник, — Побольше бы таких, как он.
— Многие плантаторы не понимают, что свободный труд лучше труда рабского, — как и многие работники.
— Истинная правда, сэр. — Молодой человек в знак согласия кивнул. — Воистину, это новый мир для всех нас.
— Новый и лучший, я надеюсь.
Молодой человек наклонил голову набок, словно желая уловить скрытый смысл сказанного.
— Некоторые белые не разделяют этой надежды.
— Я о вас слышал, мистер Батлер. Преподобный Филдс Прескотт проповедовал в моей церкви.
— Преподобный Прескотт — достойный человек.
— Хвала Господу. Филдс говорил мне, что вы застрелили его зятя.
— Тунис Бонно был моим другом.
Молодой священник поставил кофейную чашечку на поднос.
— Именно так Филдс и говорил. — Проповедник провел рукой по лицу, будто стряхивая паутину, — Я молюсь и взываю, чтобы те ужасные времена миновали навсегда.
Часы на каминной полке громко тикали.
Максвелл продолжал:
— Преподобный Филдс рассказал любопытную историю о том, как вы приобрели у его дочери корабль — утонувший корабль.
— «Веселая вдова» потонула, выполняя мое поручение. — Ретт наклонился чуть ближе, — А что еще рассказывал Филдс Прескотт о своей дочери?
— Миссис Бонно переехала в Филадельфию. Ей надо думать о сыне Нате.
Отставив чашку, Максвелл поднялся и отошел к окну. Когда он повернулся, солнце высветило ореол вокруг его головы, и стало трудно разобрать выражение лица.
— Мистер Батлер, возможно, вы слышали, что мы добиваемся разрешения открыть школы для негритянских детей, где бы их обучали учителя-негры.
Ретт тоже поставил чашку на поднос.
Максвелл продолжал:
— У вас немало влиятельных друзей. Я был бы весьма признателен, если бы вы переговорили с ними.
Помолчав немного, Ретт ответил:
— Переговорю.
Молодой священник сложил пальцы домиком.
— Чем я могу вам помочь, мистер Батлер?
Поутру Скарлетт проснулась от множества голосов, напевавших «Долговязого Джона». Работники Тары шли навстречу встающему солнцу. Как множество раз прежде, в урожайные и засушливые годы, они спустились в низину у реки, разошлись по рядам и принялись за работу.
Скарлетт поспешила вниз, на кухню, где Ретта и Розмари ждали огромный завтрак и улыбающаяся Мамушка.
— Ретт, — воскликнула Скарлетт, — они вернулись! Работники Тары вернулись!
— Конечно, дорогая, вернулись.
— Но… как?
Муж пожал плечами.
— У нас есть для них работа, а у них — семьи, которые нужно кормить. Бояться им больше нечего. К тому же я пообещал заплатить немного больше.
Скарлетт выпрямилась.
— Больше? Больше? Да они с трудом отрабатывают то, что мы даем им сейчас! — Слова еще слетали с ее губ, а спину уже заломило, напоминая о том, как она мотыжила, согнувшись в три погибели, и ходила за плугом. Тогда она рассмеялась, — Да, полагаю, мы в состоянии заплатить чуть больше.
Когда Тэз вернулся из Атланты, они с Реттом созвали местных плантаторов, выращивающих хлопок. Пришли Тони Фонтен с братом Алексом, Беатрис Тарлтон приехала верхом на жеребце, от которого родились осиротевшие жеребята Уилла. Мистер Макензи — хмурый янки, скупавший разоренные плантации по десять центов за доллар, считая при этом, что половину переплачивает, — прибыл в сопровождении робкого мистера Шмидта, спросившего у миссис Тарлтон, не знает ли она, кто потерял чалого мерина, которого он видел без седока в полях.
Скарлетт с Реттом встречали их у дверей, а когда все собрались в зале, Ретт представил Тэза.
— Мистер Уотлинг — совладелец хлопкоторговой фирмы в Новом Орлеане.
— Будь я… неладна, — сказала Беатрис Тарлтон, — Наконец-то вижу сынка, что Ретт прижил. Должна сказать, молодой человек, что породой вы не вышли.
Привыкшие к прямой манере Беатрис выражаться, местные фермеры только усмехнулись. Янки сидели с каменными лицами.
— Вынужден разочаровать вас, мадам, — вежливо откликнулся Тэз. — На самом деле моим отцом был полковник Эндрю Раванель. Возможно, вы его знали?
— Будь я… будь я проклята, — только и вымолвила Беатрис, откинувшись на спинку стула.
— Только если Господь не одобряет пожилых грубых дам, — подал голос Ретт из глубины комнаты.
Тэз объяснил, что их урожай принес плохую прибыль, оттого что британский рынок испытывает упадок, а фабрики в Новой Англии требуют хорошо упакованный, рассортированный и тщательно очищенный хлопок.
Немедленно была образована ассоциация фермеров, с Реттом в качестве президента, а Тони Фонтена избрали его заместителем. Тэзвеллу Уотлингу поручили заключать договора на очистку и складирование от имени ассоциации.
Работники пропололи и взрыхлили засеянные хлопком низины, а верхние поля засеяли овсом. Тара понемногу начала обретать прежний вид.
Почти каждый вечер Розмари теперь проводила в Двенадцати Дубах.
По воскресеньям приезжала навестить сына Красотка Уотлинг. После ужина Тэз отвозил ее на железнодорожную станцию, а Розмари с братом махали на прощание с террасы. Дети играли в индейцев на лужайке, где светлячки посылали им таинственные мерцающие знаки.
— Здесь так покойно, — промолвила Розмари.
— Летние вечера за городом длятся целую вечность…
Дети на лужайке чему-то рассмеялись.
— Ты думаешь о Бонни Блу?
Ретт немного помолчал.
— Интересно, какой бы она стала, когда выросла.
— Да, — откликнулась сестра, — Моя Мег теперь была бы уже барышней и переживала бы, достаточно ли она хорошенькая, чтобы понравиться молодым людям. Жизнь слишком жестока, брат.
Ретт достал сигару.
— Порой я думаю, что если и существует какая-то цель нашего пребывания на Земле — то свидетельствовать о тех, кого мы потеряли, — Он обрезал кончик сигары, — Ты встречаешься с Эшли?
— Эшли хороший человек.
Свет вспыхнувшей спички резко высветил скулы Ретта.
— Наверное, так. Но достаточно ли хорош мир для Эшли Уилкса?
Розмари оперлась подбородком на руку.
— Эшли таков, какой есть, как и ты, Ретт.
— Видно, ты права, — Ретт перегнулся через ограду террасы и позвал: — Дети, пора в дом. Помолиться перед сном и спать.
Пробудившись на следующее утро, Скарлетт с наслаждением потянулась. Льняные простыни ласкали тело, словно любящие руки. Ждать, пока Ретт придет к ней, было мучительно, но одновременно волнующе приятно. Когда-нибудь, совсем скоро…
После завтрака Скарлетт отнесла кофе на террасу, где Ретт сидел на подвесном диванчике.
— Твои георгины очень красивы.
— Маме они не нравились. Эллен считала, что георгины «все напоказ».
Он рассмеялся.
— Разве «быть напоказ» не есть прямая обязанность цветов?
— Может быть. Ретт, я…
Он притронулся пальцем к ее губам, и Скарлетт охватила дрожь.
— Тише. Не порти это мгновение.
На полях у реки среди зелени хлопковых кустов снежинками распустились белые цветы.
Ретт сказал:
— Хочу устроить барбекю. Как в прежние времена. Пригласим всех. Помнишь то барбекю, где мы впервые повстречались?
— Вряд ли я когда-либо это забуду.
— Невинно задремал, а проснувшись, увидел перед собой самую красивую девушку на свете. Она же вдруг принялась кидаться в меня посудой!
Рука Скарлетт скользнула в его ладонь.
— Всегда жалела, что промазала, — шепнула она.
И они вместе рассмеялись над глупой шуткой.
Приготовления начались.
— Но ведь Четвертое июля — юнионистский праздник, — возразила Скарлетт.
На что Ретт ответил:
— Дорогая, мы все теперь входим в Соединенные Штаты.
Ретт принялся строить план приема гостей, будто южане и не возражали против празднования дня падения Виксбурга и потери Геттисберга.
По всей видимости, Ретт верно оценил настроения, потому что никто не отклонил приглашения приехать в Тару, а Беатрис Тарлтон даже спросила, может ли она привезти с собой внучатую племянницу, приехавшую погостить.
Мамушка с Дилси прошлись по птичьему двору, словно Немезиды. Ретт купил окороков. С ближних и дальних огородов были собраны ранние помидоры, нащипан салат и вьющаяся фасоль, накопана молодая картошка.
Эшли попросил скрипача, всегда выступавшего в Двенадцати Дубах главным музыкальным украшением, организовать оркестр.
— Хорошо, сэр, мистер Уилкс. Будет как в прежние времена.
Плита Тары совсем раскалилась, Мамушка даже пожаловалась, что на кухне стало «жарче, чем в преисподней». Они с Дилси напекли пирогов: с яблоками, ревенем, пекановых и прочих.
Ретт отправил детей взбивать мороженое, которое они хранили в высоких металлических ведрах на леднике.
Поскольку музыканты Эшли не играли вместе много лет, они безостановочно репетировали и сыгрывались; все приготовления к барбекю проходили под звуки скрипки, двух банджо и мандолины.
Утро Четвертого июля занялось ясным и прохладным.
Порк подъехал на двуколке к поезду, который приходил в Джонсборо в полдень. Слушая, как Порк препирается с дядюшкой Питером за право везти ее, мисс Питтипэт расцвела:
— Надо же, прямо как в стародавние времена!
Хотя на приглашениях значилось «начало в два часа пополудни», часть гостей прибыла еще до двенадцати. Конечно же, они предлагали свою помощь. И конечно же, порядком мешали приготовлениям.
Соседи приехали в Тару на видавших виды фермерских фургонах. Благородная публика из Атланты наняла все до одной повозки в Джонсборо.
Тетушка Питтипэт немного забеспокоилась:
— Дорогой Ретт, не думаете ли вы… ну, что это не совсем уместно? Ведь многие из нас вспоминают Четвертое июля без особой радости…
Тут Ретт поцеловал ее в щечку, и мисс Питтипэт позабыла, что еще собиралась сказать.
Так жарким днем на сельском барбекю в округе Клейтон, что в Джорджии, война наконец совершенно прекратилась.
Ровно в два часа дня на простой двуколке баптистской церкви подкатили преподобный Максвелл с женой. Ретт поприветствовал их на парадном въезде, приподняв шляпу перед миссис Максвелл.
— Очень рад, что вы смогли к нам присоединиться, преподобный. Это честь для нас.
Священник сказал:
— Благодарю. Наслышан о вашей прекрасной плантации.
— Вы ведь знаете Дилси. Она вам все покажет.
Четвертое июля и бренди, выпитый чуть сверх меры, все же перегрузили Тони Фонтена, который двинулся к Ретту с гневным видом:
— Проклятье, Ретт!..
Ретт взял его за плечо и сказал:
— Тони, люди собрались приятно провести время. Мне совсем не понравится, если ты решишь нам все испортить, Тони сумел разглядеть, что, несмотря на улыбку, Ретт не шутит.
— Проклятье, Ретт! Я просто не могу…
— Тогда тебе придется покинуть нас. Очень жаль.
— Но будь я проклят, Ретт!.. — не успокаивался Тони.
— Спасибо, что заглянул.
И Тони, увлекая за собой протестующую жену, отбыл домой. Хотя все поняли, что случилось, никто ничего не сказал. Вежливые южане не замечают того, чего не положено замечать.
К своему отвращению, Макбет был облачен в ливрею, а на слова Порка: «Пора бы уж ниггерам одеваться как положено» — ответил отборной руганью. Свободного покроя платье мило подчеркивало фигуру Красотки Уотлинг.
Эшли Уилкс с Розмари расхваливали дяде Генри сады Двенадцати Дубов куда с большими подробностями, чем ему хотелось бы.
Дымок гикори от жаровен, где жарилось мясо, вместе с ароматом от кустов самшита и ветерком, тянувшим от реки, прогонял москитов. Гости собрались у столов со снедью.
— Не отведаете ли немного ветчины, преподобный? Вот этот кусочек?
— Спасибо, Дилси.
Приятные минуты подкреплялись воспоминаниями о давно минувших днях.
Сумерки сгущались, мужчины выпили уже немало, поэтому Ретт приказал подать двуколку преподобного Максвелла.
— Благодарю вас за такой памятный вечер, мистер Батлер, — сказал на прощание Максвелл.
Когда солнце скрылось за холмами, женщины накинули на плечи шали, а музыканты принялись настраивать инструменты. Ретт с Тэзом вынесли коробки с экзотическими знаками на боковую лужайку.
— Дети, оставайтесь на террасе, — предупредил их Ретт, — Элла, Бо, Луи Валентин, сделаете хоть шаг на траву — будете смотреть из окна.
— А я могу помочь? — спросил Уэйд.
— Если станешь делать, в точности как мы с Тэзом будем говорить.
Китайские ракеты взвились в воздух над Тарой, взрываясь и выбрасывая струи разноцветного пламени. При каждом взрыве дети кричали «о-о-о!», Элла прикрывала уши, а взрослые аплодировали.
Когда взлетела ввысь последняя ракета, дети бросились на лужайку разглядывать выгоревшие оболочки и дивиться, как нечто столь обыкновенное может содержать столь прекрасные звезды.
Гостиная, главный холл и столовая превратились в тот танцзал, о котором некогда Эллен О'Хара просила Джеральда. Оркестр расположился на парадной лестнице. Хотя Розмари и уложила младших детей в постель, через несколько минут они уже выглядывали сверху между балясин балюстрады.
Одетый в лучший выходной костюм и рубашку с жестким целлулоидным воротником[85], Уэйд следовал за Тэзвеллом по пятам, страстно желая, чтобы никому из взрослых не вздумалось взъерошить ему волосы. Тетушка Питтипэт сказала: «Уэйд, ты — просто копия милого Чарльза!», и слеза покатилась по ее морщинистой щеке.
Стоя под портретом бабушки Скарлетт, Беатрис Тарлтон и Алекс Фонтен обсуждали, чью же лошадь без седока видели несколько человек.
Миссис Тарлтон высказывала недоверие:
— Я знаю всех чалых наперечет, отсюда до самого Джонсборо.
Дочери Беатрис были где-то неподалеку, сыновья — Брент, Стюарт и Том, самые рьяные ухажеры Скарлетт до войны, — остались лишь в воспоминаниях.
Скарлетт вздохнула.
Словно прочитав ее мысли, Ретт взял жену за руку.
— Милая, если сегодня тут и присутствуют чьи-то духи, им хочется, чтобы мы веселились. Позволь станцевать с тобой вальс.
Маленький оркестр перемежал вальсы рилами. К разочарованию более пожилых гостей, музыканты отказались играть «древние» кадрили.
Потанцевав сначала с матерью, Тэз затем выбрал себе в партнерши внучатую племянницу Беатрис — худенькую скромную шатенку Полли.
Красотка расцвела от удовольствия. «Посмотрите на моего мальчика, — шептала она, — только посмотрите на него!».
Беатрис Тарлтон наклонилась к ней и хрипло сказала:
— Мисс Уотлинг, все переменилось…
— Я…
— Причем к лучшему. Не знаю, что только прежде люди себе думали. Вся эта никому не нужная, зашнурованная донельзя респектабельность! Неужто мы действительно верили, что Бог хмурится, если какой-то мужчина увидит наши ноги? Вот скажите, мисс Уотлинг, — и Беатрис посмотрела Красотке прямо в глаза, — одинаковы ли все мужчины?
Красотка закашлялась и потерла шею.
— Боже милостивый, — выдавила она, а потом, доверительно наклонившись, ответила: — Мужчины совсем разные бывают.
Эшли с Розмари сидели на террасе, покачиваясь на подвесном диванчике, и говорили, собственно, ни о чем особенном, но с огромным удовольствием.
На столах, выставленных на лужайку, был сервирован десерт, но, когда ветерок с реки улегся, налетели тучи москитов, и все ретировались со своими тарелками в дом.
Сидя в мягком кресле с высокой спинкой, мисс Питтипэт сказала со смесью радости и печали в голосе, что дорогой Мелани этот вечер очень пришелся бы по душе.
Когда скрипач заиграл «Солдатскую радость», Ретт предложил Скарлетт руку.
— Ретт, я была такой неразумной…
— Мы оба отличились в этом отношении.
Мистер Батлер вывел миссис Батлер на середину танцевальной залы.
«Когда мы повстречались, — думала Скарлетт, — я была сущим ребенком. Ретт помог мне стать такой, какая я сейчас».
— Дорогая, — вежливо шепнул ей Ретт, — это рил, а не тустеп.
И Скарлетт О'Хара закружилась. Совсем как та девочка, что всегда жила в глубине ее сердца. Она кружилась как дитя, как девушка, как молодая женщина рядом со своим мужчиной, чья рука всегда успевала в такт танцу поймать ее руку. И такая любовь светилась во взгляде мужа, что впервые в жизни Скарлетт Батлер перестала страшиться старости.
В полночь, несмотря на протесты танцующих, оркестранты зачехлили инструменты.
В Джонсборо гостей из Атланты поджидал специальный поезд, заказанный Реттом. Ближние соседи, не желая разъезжаться, медлили на парадном въезде.
— Благодарю вас всех за то, что пришли, — повторяла Скарлетт, — Несомненно, мы снова устроим такой вечер.
Когда свет фонаря последней двуколки исчез за поворотом, Ретт запер парадную дверь дома.
В холле второго этажа Скарлетт увидела Красотку Уотлинг, которая облачилась в халат ярко-розового цвета.
— Самый лучший день в моей жизни, — сказала Красотка. — Благодарю, мисс Скарлетт, что разрешили мне остаться.
Скарлетт поцеловала это розовое существо в щеку.
— Доброй ночи, Красотка.
У себя в спальне Скарлетт медленно и с наслаждением разделась. Она была уверена: сегодня Ретт придет к ней, даже кожу покалывало от предвосхищения. Напевая, она мазнула духами за каждым ушком и под грудями.
Ретт еще не видел той полупрозрачной ночной сорочки, которую она надела. Скарлетт ощущала себя драгоценным даром.
Она отодвинула шторы, и холодный голубоватый свет луны затопил комнату.
Скарлетт преклонила колени возле кровати и осенила себя крестом. Она поблагодарила Господа за Тару, Эллу, Уэйда и всех, кто любил ее. За то, что привел Ретта обратно домой.
И тут она учуяла дым.
Глава 59
МОЙ ДЕНЬ НАСТАЛ
Скарлетт все кашляла и кашляла. Под дверями спальни сгустились тени, потом маслянистый дым просочился внутрь и взвился вверх по панелям.
Розмари закричала из детской:
— Пожар! Господи боже, пожар!
Коснувшись дверной ручки, Скарлетт отдернула пальцы и охнула. Та раскалилась, как кухонная плита!
Без рубахи и босой внутрь ворвался Ретт.
— Огонь уже на лестнице, — произнес он четко, без эмоций. — Помоги вывести детей.
Все происходило так быстро! Когда Ретт взял Скарлетт за руку, она бессмысленно запротестовала:
— Но я не одета!
В детской дым лениво клубился в лунном свете. Среди разбросанных игрушек и книжек дети сидели, прижавшись к Розмари, которая держала на коленях Луи Валентина. Тем же спокойным тоном, как и ее брат, Розмари сказала:
— Тэзвелл пошел за матерью.
— Молодец, — Ретт наклонился до уровня детских глаз. — Элла, тебе уже давно пора в постель. Что ты делаешь тут так поздно?
Элла закрыла рот руками, ее испуг перешел в хихиканье.
— Бо, ты храбрый мальчик. Давай-ка соберись.
Бо громко высморкался.
Ретт продолжал:
— Мы рассчитываем на тебя, Уэйд Хэмптон Гамильтон.
За дверью детской огонь трещал, словно крупный зверь, продирающийся сквозь подлесок. «Скорее! — думала Скарлетт, — Мы должны спешить!»
Ретт наклонился к дрожащему Луи Валентину.
— Сколько тебе лет?
— Семь.
— Тебя назвали в честь известного пирата, ты знаешь?
— Да, сэр.
— Ретт!.. — запротестовала Скарлетт.
Он сжал руку Скарлетт, но не отвел взгляда от ребенка:
— Тогда тебе придется быть храбрым, как пират. Согласен, Луи Валентин?
— Да, дядя Ретт, — пискнул мальчик.
— Хорошо. Когда мы выйдем за дверь, там будет горячо, темно и страшно. Мы возьмемся за руки, тогда никто не потеряется и не отстанет. Скарлетт будет вести нас, за ней Уэйд, далее Луи Валентин, потом Розмари и Элла. Ты, Бо, будешь держать Эллу за другую руку — и ни за что не отпускать, — а я буду держать за руку тебя и замыкать цепочку. Все беритесь за руки. Сожмите руки крепко-накрепко.
Пока Ретт говорил, комната наполнилась дымом, и Элла стала кашлять. Скарлетт помолилась про себя, чтобы у нее не случился приступ.
— Нам нужно проползти под пологом дыма через холл до черной лестницы, спуститься по ней в кухню и выйти затем наружу. Медлить нельзя; даже если вы испугаетесь, вы должны представлять себя храбрыми. И ни в коем случае не расцеплять руки. Всем понятно?
Неровный хор разноголосых «да». Элла приглушенно схлипнула.
Тем же ровным тоном Ретт сказал:
— Скарлетт, дорогая, возьми Уэйда за руку. Мы выступаем.
И хотя ее зубы стучали, Скарлетт произнесла:
— Мистер Батлер, вы уверены, что этот путь выведет нас в танцзал «Жимолость»?
Ретт фыркнул в ответ. Скарлетт подтянула свою ночную рубашку и опустилась на колени.
Ретт распахнул дверь в холл, впуская удушающий черный дым со зловещими языками желтого пламени. Каждая половица была обведена светящимся контуром, потолок тонул в клубящейся черной мгле. Шею Скарлетт сильно жгло.
Что, если волосы тоже вспыхнут?.. До черной лестницы оказалось дальше, чем Скарлетт помнила. Она ползла, не отпуская руки Уэйда, а когда изящная ночная сорочка сползла ниже колен и стала мешать ползти, она попросту разорвала ее.
Огонь уже ревел, как разъяренный медведь. Пол обжигал руки и колени Скарлетт, к тому же она задыхалась и судорожно хватала воздух ртом. Рука Уэйда стала скользкой от пота. Ретт крикнул во всю мочь, перекрывая неистовый рев пламени:
— Дети, не расцепляйте руки! Держитесь друг за друга изо всех сил!
Элла пронзительно закричала:
— Хочу к маме!
— Я здесь, радость моя. Ползи дальше.
Впереди в дыму вырисовался темным прямоугольником вход на лестницу. Свободной рукой Скарлетт ощупала верхнюю ступеньку и крикнула:
— Я на лестнице, начинаю спускаться.
При этом она зашлась в кашле; казалось, легкие скоро вывернутся наружу. Перехватив крепче потную ладонь Уэйда, она сползала, пятясь, вниз по ступенькам — на вторую, на третью. Снизу потянуло холодным воздухом, и дым поднялся над головой. Нащупывая пальцами ног невидимые ей выступы, Скарлетт двигалась по черной как смоль лестнице.
Где-то далеко сзади Ретт прокричал:
— Крепче руки! Крепче!
Когда Уэйд оступился и его рука вырвалась из ее пальцев, Скарлетт перегородила лестницу телом, чтобы он не упал; сын произнес: «Прости мама», и его голос прозвучал совсем как у Чарльза Гамильтона.
В узком вестибюле перед кухней Скарлетт пыталась вспомнить, где находится щеколда на кухонной двери, справа или слева. Где-то выше Ретт кричал:
— Мы почти вышли! Луи Валентин! Пираты не хнычут!
Узкая дверь открылась, за ней стояла Мамушка в ночном одеянии и ситцевом чепчике. Старая негритянка беспомощно произнесла:
— Скарлетт, милая. Мы горим.
Скарлетт втянула Уэйда в прохладную кухню.
— Да, Мамушка, мы горим. Звони в колокол, буди всех.
Скарлетт ввела на кухню Луи Валентина, затем Розмари, Эллу, Во и, наконец, Ретта Батлера, который прятал обожженные руки под мышками.
— А ведь какое было прекрасное барбекю!.. — пробормотала ошеломленная Мамушка.
Скарлетт воскликнула:
— О Ретт! Твои руки! Твои бедные, бедные руки!
— Оставил перчатки в Париже, — легкомысленно отмахнулся он.
Розмари вывела детей во двор под звуки колокола Мамушки, поднимающего тревогу. Когда Элла упала в обморок, Ретт подхватил ее и понес; пухлые босые ножки девочки болтались на весу.
Ретт положил Эллу на траву недалеко от маслобойни и произнес:
— Бедное дитя, она проявила всю храбрость, на какую была способна.
— Я останусь с Эллой, — сказала Розмари, — Уэйд Гамильтон, пожалуйста, присмотри за меньшими мальчиками.
Тэз прислонил приставную лестницу к балкону комнаты Джеральда О'Хара, где спокойно ждала Красотка. Пламя плясало за окнами на верхнем этаже усадьбы. Любимое полукруглое окно Эллен О'Хара и боковые фонари рдели ярким белым светом. Пустая жестяная канистра из-под горючего валялась перед парадной входной дверью. За дымом горящего дерева Скарлетт явственно ощущала запах керосина.
Парадная лестница Тары, где буквально несколько часов назад оркестр играл вальсы Штрауса, пылала.
Ретт держал лестницу, по которой лез Тэзвелл.
Трава вокруг дома была опалена. Самшит торчал обгорелыми палочками. На террасе поскрипывал подвесной диванчик, словно на нем раскачивались привидения.
В нетронутом пламенем ярко-розовом халате, сохраняя достоинство, Красотка Уотлинг осторожно спускалась по лестнице со ступеньки на ступеньку.
Негры сбегались к дому. Дилси кричала:
— Тара! Нам надо спасти Тару!
Скарлетт вышла из ступора.
— Ретт! Боже мой, это ведь Тара!
Она метнулась к двери, и как раз в этот момент веерное окно над ней с треском и звоном лопнуло, а пламя стало лизать снизу крышу террасы.
Ретт поймал Скарлетт за талию и приподнял.
— Нет. Пламя слишком сильное.
Она брыкалась, пытаясь вырваться.
— Я не хочу терять Тару.
— А я — Богом клянусь — не хочу терять тебя! — Ретт оттащил Скарлетт подальше, и в это время огонь прорвался через потолок и взмыл над крышей.
Жар стал нестерпимым. Ретт, Скарлетт, Тэзвелл и Красотка отошли подальше.
Скарлетт гневно рыдала.
— Мы должны были попытаться, — колотила она Ретта руками по груди. — Хоть что-нибудь предпринять…
Огонь ревел, окна усадьбы Тара светились, как сатанинские глаза.
Раздался стук копыт: соседи.
Слишком поздно. Уже ничего нельзя сделать.
— О Ретт, — застонала Скарлетт. — Это Тара, Тара.
Безутешная, она уткнулась ему в плечо.
— Да, дорогая. Это была Тара.
Странный голос был едва слышен в реве огня:
— Мой день настал.
Из всклокоченной бороды оборванного старика торчали застрявшие веточки. Грязные засаленные волосы были спутаны. От близости к бушующему пламени на рубашке и рукавах спереди виднелись подпалины. В руке старик держал ржавый однозарядный дуэльный пистолет.
— Ретт Батлер, — бесцветным голосом повторил Исайя Уотлинг, — мой день настал.
Ретт отодвинул Скарлетт в сторону.
— Добрый вечер, Уотлинг. Вовсе ни к чему было поджигать дом моей жены. Я вышел бы, если бы ты попросил.
— Огонь очистительный… — бормотал Исайя.
— Не припомню, чтобы нуждался в очистительном огне, — сказал Ретт, — но я вообще не особенно религиозный человек. Ты, без сомнения, знаешь куда больше о его свойствах.
Старик собрал остаток сил и выпрямился.
— Ты убил моего сына, Шадру. Из-за молодого хозяина Броутонской плантации Ретта Батлера сегодня мой мальчик горит в аду.
Еще стуча зубами, Скарлетт выкрикнула:
— Прочь из Тары! Уйди от нас, презренное существо!
Ретт сказал:
— Исайя, если бы я не убил твоего сына, это сделал бы кто-нибудь еще. Шэд Уотлинг меньше всего был намерен умереть в своей постели.
— Как и ты, грешник.
Дрожащими руками старик поднял пистолет.
Ретт шагнул ему навстречу.
— Отдай пистолет, Исайя.
Красотка кинулась к отцу, крича:
— Папа! Папа! Прошу тебя! Не надо!
Выстрел был негромким, словно треснула ветка.
Красотка Уотлинг вздрогнула. Аккуратно подобрав свое розовое одеяние, чтобы никто не увидел ее босых ног, она опустилась на приступку и, промолвив: «Бедный, бедный папа», умерла.

0

26

Глава 60
ЗАВТРА НАСТУПИТ НОВЫЙ ДЕНЬ
Спустя многие годы миссис Мид и миссис Элсинг смогли наконец удовлетворить свое любопытство относительно «Красной Шапочки». При этом руководствуясь прямым патриотическим долгом.
Теперь, через девять лет после окончания войны, история Конфедерации отлилась в яркие и романтические мифы.
И некоторые неприглядные события, некогда вгонявшие в краску этих леди, вошли важной частью в семейные предания. Как миссис Элсинг излагала внукам: «Когда оккупировавшие Джорджию янки направо и налево вешали смельчаков, придуманный Красоткой Уотлинг выход спас вашего деда от виселицы. Вы даже представить себе не можете!»
Причем удивление легковерности янки миссис Элсинг росло от раза к разу: «Янки и впрямь поверили, что Хью Элсинг мог устроить драку в публичном доме! Уму непостижимо!»
Но легенда — одно дело, а само подобное заведение — совсем другое, и когда экипаж обеих леди остановился возле него, те чуть было не приказали кучеру ехать дальше. Однако испытали большое облегчение, увидев многих своих знакомых, вполне респектабельных граждан, среди тех, кто пришел почтить память самой известной падшей женщины Атланты.
Правду сказать, они оказались разочарованы. Впоследствии миссис Мид говорила друзьям:
— Надо же, гостиная мисс Уотлинг была вполне респектабельна!
Хотя миссис Элсинг, которая терпеть не могла французский стиль, была с ней не согласна:
— Слишком изу-кра-шена, дорогая. Слишком.
«Красная Шапочка» не изменилась с тех пор, когда тут развлекались офицеры-конфедераты, и теперь ветераны пришли почтить память своей молодости. В неожиданном и неловком сочетании, как уважаемые, так и совершенно ничьего уважения не заслужившие жители Атланты ждали бок о бок на дорожке, окаймленной пахучими розами Красотки.
Макбет приветствовал всех — и знакомых, и незнакомых — одинаково:
— Доброе утро, сэр. Доброе утро, мэм. Рад, что вы смогли нас посетить в этот печальный день.
Внутри любопытные рассчитывали увидеть пестрых попугаев и экзотичных фламинго, а вместо этого встретили неприметных синичек: куртизанки Красотки облачились в траур.
Несколько ныне респектабельных матрон работали здесь в годы войны. Миссис Джеральд Д. тогда была развеселой мисс Сюзанной, а Крошка Забава стала теперь миссис Уильям П. Ни словом, ни жестом не выдали куртизанки, что узнали бывших товарок.
Подручные гробовщика доставили пятьдесят стульев с прямыми спинками, а мебель из гостиной Красотки перенесли наверх. Гроб установили на козлах и задрапировали черным крепом, украсили множеством венков и букетов.
Саму Красотку положили в гроб в платье серого шелка старомодного покроя. Распущенные волосы лежали веером на белой шелковой подушке, руки были благочестиво сложены на груди. Она выглядела словно девочка, надевшая бальное платье матери. Широкая красная лента с надписью черными буквами «Возлюбленная» была наброшена на гроб.
Ретт Батлер с посеревшим лицом принимал соболезнования.
— Да, она была прекрасная женщина. Добрая душа. Да, Красотка для меня очень много значила. Спасибо, Генри, что пришел.
Миссис Батлер стояла подле своего мужа.
— Очень рада, что вы смогли прийти, уважаемый Мерриуэзер. Надеюсь, вы попробуете угощение. На кухню прошу через ту дверь.
Скарлетт представляла всем молодого человека:
— Сын Красотки, Тэзвелл Уотлинг. Мистер Уотлинг — торговец хлопком из Нового Орлеана. Да, ветеран Конфедерации.
Пораженный скорбью, Тэзвелл Уотлинг принимал доброжелательные соболезнования от совершенно незнакомых ему людей. Хотя он вежливо благодарил, слова для него ничего не значили. Он скорбел по тому, что так легко могло осуществиться: по обретшей счастье матери, сидящей в солнечном садике во Французском квартале. Как он жалел, что не оставил ни одного из глупых, но драгоценных маминых писем!
Пока респектабельные жители Атланты поглощали изысканную поминальную трапезу, люди попроще собрались в кухне, где пили виски, закусывая жареным мясом и ветчиной. Они жаловались на всеобщую депрессию и гадали, когда же Атланта воспрянет и заживет полной жизнью. Они пили за добрую память Красотки и вспоминали ее благодеяния в дни, когда им совсем не везло.
Репортер «Атланта джорнал» писал:
«В лязгающих кандалах и железных наручниках отец убитой женщины был доставлен на поминки шерифом округа Клейтон Оливером Тэлботом. Остальные скорбящие в ужасе отшатнулись, когда бородатый патриарх, застреливший собственную дочь, приблизился к ее гробу. Каменные черты его лица и тогда не смягчились, ни звука не вырвалось из груди. Это его палец спустил курок. Дочь упала у его ног, жалобно вскрикнув. Но если Исайя Уотлинг испытал какое-то сожаление, он не показал виду.
Какие мысли тревожат его упрямый ум, что за лихорадочные чувства, должно быть, захлестывают гордую волю? На секунду он нагнулся над гробом своей дочери и что-то туда положил. Но его внук, мистер Т. Уотлинг из Нового Орлеана, заметил это движение, вынул подношение старика и вернул ему…»
— Полагаю, вы забыли, сэр.
Тэз положил Новый Завет в скованные руки деда.
— Я никогда… — Старыми слезящимися глазами Исайя вгляделся в лицо внука и, облизнув губы, договорил: — Я никогда себе не принадлежал…
Он опустил взгляд и покорно, словно собака, поплелся вслед за шерифом.
Ретт с трудом убедил пастора собора Святого Эндрю, что Красотка Уотлинг должна упокоиться на старейшем кладбище города. Тот подыскал место у стены, где ее присутствие никого не оскорбит.
Ретт похлопал по броскому надгробию англиканского епископа и сказал:
— Красотке он все равно никогда не нравился.
Так прекрасным воскресным утром Руфь Красотку Уотлинг похоронили. На траве блестела роса. Колокола церквей звоном созывали христиан на утреннюю службу. Мимо, весело позванивая, прокатился один из первых в Атланте трамваев.
Дети — Уэйд Гамильтон и Элла Кеннеди — стояли по правую и левую руку от Скарлетт. Бо Уилкс и Луи Валентин Раванель — возле Эшли и Розмари. Пастор читал из Книги общей молитвы. Дети испытывали благоговейный страх.
Луи Валентин переминался.
Тэзвелл Уотлинг плакал.
Пастор при первой возможности поспешил удалиться. Негры с лопатами ожидали на уважительном расстоянии.
Эшли Уилкс протянул Ретту руку.
— Очень сожалею, Ретт. Красотка была замечательная женщина. Она спасла мне жизнь.
Ретт взял протянутую руку.
— Сколько лет мы знаем друг друга?
Эшли поразмыслил.
— Мы познакомились в тысяча восемьсот шестьдесят первом.
— Значит, тринадцать… Странно, кажется, что намного дольше. Как идут дела с вашим садом?
Эшли несколько оживился.
— Просто замечательно. Я смог восстановить фонтан. Обязательно приезжайте и посмотрите, — Эшли взял Розмари за руку, — Ваша сестра становится прекрасной садовницей.
Розмари спросила:
— Ты никогда не задавался вопросом, брат, отчего мужчины притворяются, что проявляют заботу о женщинах, когда на самом деле обычно все обстоит наоборот?
Ретт поцеловал Розмари в лоб. Тэзвелл оторвался от своего торгового дела уже слишком надолго, поэтому вскоре отбыл на вокзал.
Когда Батлеры добрались до дома тетушки Питтипэт, силы оставили Ретта, и он споткнулся на лестнице. В бывшей спальне Мелани Уилкс Скарлетт помогла мужу раздеться. Когда она уложила Ретта в постель, его била такая дрожь, что даже зубы стучали; поэтому Скарлетт тоже разделась, легла с ним под одеяло и обнимала, согревая, пока он не уснул.
Когда по комнате поползли уже вечерние тени, а ветер зашелестел в ветвях вяза под окном, Скарлетт проснулась в объятиях Ретта.
«Тара», — подумала Скарлетт. Она бы разрыдалась, но все слезы уже были выплаканы.
Сев на постели, она потерла глаза так сильно, что перед ними засверкали звезды.
— Фидл-ди-ди! — сказала миру Скарлетт О'Хара Батлер.
Ретт что-то сонно пробормотал; она отвела волосы с его лба и поцеловала в губы.
— Пойду лучше посмотрю, как там дети. Когда спустишься, внизу будет готов кофе.
Мамушка с Эллой на заднем крыльце лущили бобы. Питти, Уэйд и дядюшка Питер были в саду.
— Мы все собрали, пока не перезрело, — сказала Мамушка. Ее немолодые уже пальцы так и летали. — С мистером Реттом все в порядке?
— Думаю, да. Я вот пыталась вспомнить, Мамушка: когда ты приехала в Тару?
— Господи, девочка! Вместе с твоей мамой, когда она вышла замуж.
— А ты знала Филиппа Робийяра?
Губы Мамушки сложились в знакомую упрямую черту.
— Мамушка, они все мертвы. Правда уже никому не навредит.
— Сладкая моя, ты прожила поменьше, чем я. Правда может повредить всегда, стоит ее высказать, — Мамушка неохотно призналась: — Мне масса Филипп никогда не нравился. Безрассудный был человек.
— Как Ретт?
— Мистер Ретт? Какой же он безрассудный? — Телеса Мамушки затряслись от смеха, — Мистер Ретт никогда не ведет себя безрассудно с теми, кого любит.
Все переменилось. Все, чего Скарлетт желала, к чему она прежде стремилась, — совершенно переменилось.
В состоянии ли она, подобно Эшли, воссоздать некую версию жизни до войны? Развести азалии и глицинии, живописно пустив их по руинам? Скарлетт фыркнула.
Они с Реттом могли отстроить Тару. Или же отправиться попутешествовать. Мир полон мест, где Скарлетт не бывала. Возможно, они съездят в Йеллоустоун и увидят те Чудеса Природы, где кипящая вода извергается из земли на огромную высоту, словно по часам. Только подумать!
В таком настроении она и приветствовала Ретта, когда он спустился вниз.
— Добрый вечер, милый!
Он удивленно поднял брови.
— Значит, я — твой милый?
— Ты это и так знаешь. Ретт, пожалуйста, не высмеивай меня больше.
Всегда бесившая ее ухмылка исчезла.
— Хорошо, радость моя. Обещаю.
Они смотрели друг другу в душу: ее зеленые глаза и его темные.
Он сказал:
— Жизнь снова нанесла нам удар.
— Сильнее прежних, которые мы пережили?
— Нет, — ответил он, — Наверное, нет.
И тут Ретт Батлер расхохотался во весь голос, подхватил Скарлетт и закружил вихрем по комнате, осыпая поцелуями, к восторгу Эллы и ужасу Мамушки.
— Мистер Ретт! Мистер Ретт, вы тут все опрокинете!
Ретт Батлер сверкнул улыбкой.
— Жена, ты самая обворожительная женщина в мире.
На что Скарлетт ответила:
— Помилуйте, мистер Батлер. Не удивительная ли штука, жизнь?
НО ЭТО БЫЛ ЕЩЕ ДАЛЕКО НЕ КОНЕЦ
БЛАГОДАРНОСТИ
Во взаимодействии воображения двух очень различных рассказчиков с волнующим и ужасным периодом истории, сделавшим США тем, чем они являются теперь, родилось это повествование. Как и Маргарет Митчелл, я несколько вольно обходился с историей. Специалисты, изучающие период Гражданской войны в США, заметят, что я приписал полковнику Эндрю Раванелю некоторые подробности рейдов конфедерата Джона Ханта Моргана. Генерал Морган, в отличие от Эндрю Раванеля, не пережил войну. Подобным же образом историки Кубы привели бы иную дату нападения генерала Нарцисо Лопеса несколькими годами ранее.
Так же как при вторжении на Кубу уже в XX веке (на Плайя-Хирон) и в Ирак, благородные мотивы скрывали самые шкурные интересы, и сходным же образом то вторжение потерпело неудачу. Лопеса удавили в Гаване, а всех американских наемников — кроме одного — расстреляли. Выживший попросил офицера-испанца отправить письмо к тогда еще могущественному сенатору Дэниэлу Уэбстеру, которое он подписал «Ваш любящий племянник». Удавшаяся хитрость показалась мне достойной Ретта Батлера.
Я благодарен тем, кто помогал появлению «Ретта Батлера».
В Джорджии:
Мистеру Полу Андерсону
Мистеру Хэлу Кларку
Специальной коллекции Университета Эмори и Генри
Центру истории Атланты
Исторической усадьбе плантации Хофвил-Бродфилд
В Новом Орлеане:
Мисс Пенни Тоузи
Мистеру Генри Шиндлеру
Мистеру Артуру Карпентеру из отдела специальных коллекций и архивов Университета Лойолы
Музею и Историческому центру штата Луизиана
Мемориальной библиотеке Хауарда Тилтона в Университете Тулейн
Исторической коллекции Нового Орлеана в Исследовательском центре Уильямса
В Чарльстоне:
Мистеру Нику Батлеру
Дане и Пеги Макбин
Доктору Дж. Трейси Пауэр
Капитану Рэнди Смиту
Мистеру Питеру Уилкерсону
Доктору Стивену Уайзу
Чарльстонскому библиотечному обществу
Историческому обществу Южной Каролины
Фонду сохранения исторического наследия Чарльстона и сотрудникам исторических домов Натаниэля Рассела, Эйкен-Ретта и Эдмондстон-Олстонов
А также: мистеру Томасу Картрайту и дому-музею Картер-хаус во Франклине, штат Теннесси, Международному музею лошадей в Конном Парке Кентукки, Библиотеке Олдермана в Университете Виргинии, Библиотеке Лейбама в Университете Вашингтона и Ли, миз Дженнифер Эндерлин из издательства «Сент-Мартинз пресс».
И особенно я благодарен моей любимой Энн, которой никогда не изменяла смелость.
Дональд Маккейг
Примечания

Вольное переложение Библии: «И сказал Бог Ною: конец всякой плоти пришел пред лице Мое, ибо земля наполнилась от них злодеяниями; и вот, Я истреблю их с земли… Но с тобою Я поставлю завет Мой, ждешь в ковчег ты, и сыновья твои, и жена твоя, и жены сынов твоих с тобою».
Бытие, 6, 13–18.— Здесь и далее примечания переводчика.

Юнионист — противник отделения Конфедерации от Союза Американских Штатов.

Чистая доска (лат.).

По Фаренгейту; около 37 градусов по Цельсию

Пакет законов, принятых Конгрессом США в сентябре 1850 г. с целью разрешить конфликты, вызванные распространением рабства на территории, полученные США в результате войны с Мексикой. Принятие этих законов было связано с инициативами сенатора Г. Клея, стремившегося сохранить баланс интересов между рабовладельцами и противниками рабства и предотвратить вооруженный конфликт. Согласно условиям Компромисса, Калифорния принималась в состав США в качестве свободного штата, Конституция которого запрещала рабство. Остальная часть новоприобретенной территории была поделена на две части — Нью-Мексико и Юту, но без каких-либо упоминаний о рабстве. В округе Колумбия запрещалась работорговля, но право собственности на рабов сохранялось. Одновременно был принят закон о поимке беглых рабов и возвращении их хозяевам. Компромисс привел к временному снятию напряженности в отношениях между Севером и Югом, однако новый закон о беглых рабах глубоко оскорбил многих северян, которые отказывались участвовать в поимке беглецов. Напряжение продолжало расти, и спустя 11 лет началась Гражданская война.

Закон 1854 г., предоставлявший право населению новых штатов Канзас и Небраска самостоятельно решать вопрос о допущении или запрещении рабства на своей территории. Закон фактически отменял определенную Миссурийским компромиссом 1820 г. условную границу между свободными и рабовладельческими штатами. Принятие закона привело к вооруженному столкновению между сторонниками и противниками рабства в Канзасе (1854–1856).

Имеется в виду Компромисс 1850 г.

Калхун Джон Колдуэлл (1782–1850) — вице-президент США
(1825–1832), государственный секретарь США (1844–1845). Один из основателей Демократической партии, защитник интересов южных штатов, сторонник рабства. Последние 20 лет своей жизни боролся против аболиционизма.

«Предначертание судьбы» — политическая доктрина, выдвинутая в 1845 г. в статье Дж. Салливана об аннексии Техаса. Согласно этой доктрине, североамериканцы являются избранным народом, которому судьба предназначила превратить американский континент в «зону свободы».

Американская порода верховых лошадей, преимущественно темно-гнедых, отличающихся изяществом экстерьера.

Браун Джон (1800–1859) — американский аболиционист, один из первых белых аболиционистов, защищавших партизанскую борьбу и практиковавших ее с целью отмены рабства.

Пальметта — вид карликовых пальм, символ штата Южная Каролина.

Конфедеративные Штаты Америки — официальное наименование Конфедерации одиннадцати южных штатов.

Уильям Янси, Роберт Тумбе — кандидаты на пост президента от Джорджии. Джефферсон Дэвис — бывший сенатор и военный министр США, кандидат от Кентукки; был избран президентом Конфедеративных Штатов Америки.

Перерыв между танцами, когда оркестранты исполняют классическую музыку, а публика свободно прогуливается по залу.

Джексон Томас Джонатан (1824–1863) — генерал конфедератов, которого они почитали вторым после генерала Роберта Ли. По ошибке его подстрелил свой собственный патруль, ему ампутировали руку, а через 8 дней он умер от воспаления легких.

Моултри — город в Джорджии.

Зуав — военнослужащий легкой пехоты во французских колониальных войсках.

Из Горация.

Из «Осенней элегии» Джона Донна (перевод А. Сергеева).

В оригинале «Lou, Lou, Skip to My Lou». Популярный парный игровой танец времен Гражданской войны. «Lou», по-видимому, искаженное от loo (шотл.) — любовь.

Марди-Гра (фр. «жирный вторник»; другие названия — Масленица и Прощеный вторник) — последний день перед началом Великого поста.

Сражение, произошедшее 13 декабря 1862 г., в котором северянам было нанесено тяжелое поражение.

Детка (фр).

Дорогой (фр.).

Славный сынок (фр.).

Ароматическое дерево семейства лавровых.

Популярнейший в США в XIX в. ежемесячный журнал для женщин.

Место сражения 2–4 мая 1863 г., в котором успешные маневры южан обеспечили им победу.

«Красивый синий флаг» (другое название «Мы — отряд братьев») — песня-марш Конфедерации, написанная в 1861 г. Гарри Маккарти (текст) на музыку песни «Ирландская повозка».

Лотовой — матрос, измеряющий глубину лотом.

Морская сажень, фатом (англ. fathom) — единица длины, равная 6 футам.

Пуля Минье — конусная пуля с тупым концом, использовалась для стрельбы из нарезного огнестрельного оружия. Изобретена А. Минье в 1848 г.

Буллок Руфус (1834–1907) — первый республиканец, избранный в высшее политическое собрание Джорджии, возглавлял его с 1868-го по 1871 г. Буллок был бизнесменом с Севера, сотрудничавшим с Конфедерацией, и, став самым ненавистным человеком в штате в период Реконструкции, был вынужден уйти с поста под давлением ку-клукс клана. Вплоть до 90-х гг. XX века большинство историков давали негативную оценку фигуре Буллока, составленную из сведений, добытых партизанами в период Реконструкции, и из данных в романе Маргарет Митчелл, где он изображен «саквояжником» и прохвостом юниопистом, разграбившим штат.

Чикамуга (в переводе с одного из индейских наречий — Кроимвая река) — ручей близ города Чаттануга, где 19 сентября 1863 г. началась Чаттанугская кампания, в ходе которой северяне терпели поражения, но после прибытия подкрепления одержали 25 ноября 1863 г. неожиданную победу под руководством генерала Улисса Гранта.

«Силлери» — один из лучших сортов шампанских вин, из виноградников в окрестностях Реймса во Франции.

Американский рысак (стандардбред) — легкоупряжная лошадь, по преимуществу спортивного назначения. Порода выведена в США в конце XVIII — первой половине XIX в.

Окра — бобовое растение со съедобными стручками.

Притчи, 31,10–12.

Колумбиада — пушка береговой артиллерии, заряжалась с дула.

Саквояжниками на Юге презрительно называли северян, приехавших во время Реконструкции, а южан, примкнувших к ним, именовали пособниками.

Белой чумой чернокожие называли туберкулез.

Амана с десятью сыновьями повесили за планы по истреблению евреев, о чем говорится в Книге Эсфири Ветхого Завета.

Окторунка — женщина с примесью одной восьмой негритянской крови.

Четырнадцатая поправка к Конституции сделала возможным вмешательство федеральных органов власти в защиту прав граждан при нарушении их штатами. Была принята в период Реконструкции с целью обеспечить права негритянского населения южных штатов. В последствии широко применялась Верховным судом США для защиты граждан США от всех форм дискриминации.

Теннисон A. In Memoriam (Памяти Артура Генри Халама).

Великий Магистр, или Великий Маг — высший чин в иерархии ку-клукс-клана.

Обычный «Двойной орел» — золотая монета достоинством двадцать долларов.

Арчи намекает на составляющую «gentle» — мягкий, безобидный в слове «джентльмен».

Бёрлингтонская Аркада — крытый пассаж в Лондоне между Бондстрит и Пикадилли, построенный в начале XIX в. для «продажи ювелирных изделий и модных аксессуаров к удовольствию публики».

Минстрел-шоу — род развлекательного представления, процветавший в США в 1840–1910 гг. Все шоу проходили по традиционному сценарию. Программа, основанная на обычаях и песнях чернокожих рабов, состояла из трех отделений: 1) песни, диалога и эстрадные номера; 2) ceнтиментальные баллады, комические скетчи и «импровизированные речи» в исполнении комедианта с саквояжем и зонтиком; и 3) «переполох» — музыкально-танцевальный финал.

Без сомнения, мсье (фр.).

Безик — карточная игра для двух-четырех игроков, играется в три колоды.

Сожалею, мадам. Весьма сожалею! (фр.)

На месте преступления

Добрый вечер, мадам. Как поживаете? (фр.)

Где же ваша маман, мадемуазель? (фр.)

Позвольте, мадемуазель? (фр.)

Одна из старейших ежедневных газет США, выходит в Новом Орлеане. Пикаюн — мелкая монетка, первоначальная стоимость газеты.

Американский сорт яблок, выведен в начале XIX в. в г. Эзопус, штат Нью-Йорк. Любимый сорт Томаса Джефферсона.

Пек — мера объема сыпучих тел, 7,7 л.

-я Царств, 10, 5.

«И малое дитя будет водить их». Исайя, 11,6.

Чиппендейл — стиль английской мебели XVIII в.

Кресло Морриса — удобное мягкое кресло с прорезными подлокотниками и регулируемой спинкой, названное по имени английского дизайнера Уильяма Морриса (1834–1896). Обычно имело резьбу в виде змеек на подлокотниках и ножках и сменные, обтянутые тканью или кожей подушки.

«Норзерн пасифик» — первая из северных трансконтинентальных железных дорог США, проходит от Миннеаполиса — Сент-Пола в Миннесоте до Сиэтла и Портленда в Орегоне.

Грант Улисс Симпсон (1822–1885) — американский политический и военный деятель, полководец северян в годы Гражданской войны в США, генерал армии. С 1869-го по 1877 г. 18-й президент США.

Хабеас корпус акт — английский закон 1679 г. о праве неприкосновенности личности, законодательный акт, составная часть Конституции Великобритании, определяет правила ареста и привлечения к суду обвиняемого в преступлении, предоставляет право суду контролировать законность задержания и ареста граждан, а гражданам — требовать начала такой процедуры. Правительству предоставлялось право приостанавливать действие акта в чрезвычайных случаях, но лишь с согласия обеих палат парламента и не долее чем на один год. В законодательство США закон перешел по наследству.

В ряде государств особые, не входящие в систему общих судов судебные органы, создаваемые для рассмотрения отдельных категорий дел (напр., патентные, таможенные суды).
't bake a cake without breaking niggers — аллюзия на пословицу «Can't bake a cake without breaking eggs» («Нельзя испечь пирог, не побив яиц»).

Сражение при Антиетаме (Шарпсберге) — кровавое столкновение в сентябре 1862 г. между Потомакской армией генерала Макклеллана и армией Конфедерации под командованием Р. Ли недалеко от города Шарпсберг на реке Антиетам-крик в штате Мэриленд, принимали участие более 80 тысяч человек. Со стороны северян пали 12 тысяч, южан — более 9 тысяч; марш южан на Вашингтон был остановлен.

От матвея, 5.7

Исход 20.12

Дерьмо (фр.).

Презрительное прозвище белых бедняков, особенно в Джорджии и Флориде.

Джон Мейсон (1832–1902) изобрел банки для консервирования с металлическими завинчивающимися крышками (патент США 1858 г.).

«И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать». Исайя, 2, 4.

Красноплечий черный трупиал — певчая птица отряда воробьиных, довольно крупных размеров (ок. 30 см вместе с хвостом). Распространена в Северной и Центральной Америке.

Мейфэр — фешенебельный район Лондона.

Ателье мод (фр.).

Нед Бантлайн (наст. имя Эдвард Зейн Кэррол Джадсон, 1821–1888) был не менее экзотической фигурой, чем его выдуманные персонажи. Он начал корабельным юнгой, участвовал в войне против индейцем симинолов. В Гражданскую войну его выгнали из армии юнионистов за пьянство, впоследствии же он выступал во многих городах за трезвость и американизм. Но самым главным его достижением было изобретение так называемого «десятицентового» романа из жизни героев Запада. В 1869 г. он повстречался с Уильямом Коуди (1846–1917) и избрал его героем наиболее известного своего творения — серии романов о Буффало Билле, который стал столь же известен в Америке, как Дяниэл Бун, Дейви Крокетт и Кит Карсон. В романах Бантлайна Буффало Билл предстает как человек-великан, охотник за бизонами, отличный стрелок, отчаянный вояка (он воевал и против индейцев, и против федератов).

Джесси Джеймс (1847–1882) — бандит, герой многочисленных вестернов. В 1866–1879 гг. возглавлял банду, вместе с братом Фрэнком грабил поезда и банки от Арканзаса и Колорадо до Техаса.

Припев традиционной трудовой песни «Longjohn» об успешном побеге из рабства.

Сборники Макгаффи — популярные в США вплоть до рубежа XIX–XX вв. сборники дидактических текстов для детского чтения.

Целлулоид был запатентован в 1870 г. и довольно широко использовался для изготовления пристегивающихся воротничков и манжет.

КОНЕЦ

0


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Ретт Батлер - Дональд Маккейг (роман из цикла "Унесенные ветром")