www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



БУНТУЮЩАЯ АНЖЕЛИКА Анн и Серж Голон

Сообщений 41 страница 45 из 45

41

Глава 13

Хозяин телеги изменился в лице. Приверженцам реформатской веры очень нежелательно было оказаться рядом с людьми, которых вели во Дворец правосудия.
Но делать нечего, ему пришлось поехать туда. Сходя с телеги у длинной средневековой стены, водосточные трубы которой извергали целые потоки, Анжелика думала почему то, что ее станут спрашивать про пиратов. Потом ей пришло в голову, что из Парижа вернулся Никола де Бардань и хочет ее видеть. Однако ее повели не к большой, уже знакомой ей лестнице в глубине двора, откуда проходили в зал с высокими потолками. Ее вместе с тремя детьми втолкнули в полутемное конторское помещение, где уже горели свечи. Там среди множества бумаг сидели и работали писари с гусиными перьями в руках. Другие чиновники сидели в углах на табуретах, и, казалось, им нечего было делать, они только чистили себе ногти. Пахло сажей и пылью, а к этому примешивались военные запахи – табака и кожаных сапог, пробудившие у Анжелики неприятные воспоминания. Это был запах полиции. Один из сидевших встал, с полицейской наглостью оглядел молодую женщину, открыл дверь позади себя, подтолкнул ее и сказал:
– Войдите туда. – При этом он взял ее за руку, оторвав от Онорины. – Вы, дети, оставайтесь здесь.
– Пусть пойдут со мной, – возразила Анжелика.
– Нельзя. Господин Бомье будет тебя допрашивать.
Анжелика встретилась взглядом с Мартиалом и Севериной. Они еле дышали, губы были приоткрыты, а сердца, должно быть, сильно бились. Их уже приводили сюда – при аресте. Ей очень хотелось крикнуть им: «Только ничего не говорите…» Ведь она имела неосторожность шепнуть им, пока лодка увозила их с острова, что скоро надо отправляться в Америку. Можно было только сказать:
– Смотрите хорошенько за Оноринои. Объясните ей что она должна вести себя хорошо и что надо молчать…
Эти последние слова были заглушены отчаянными воплями Онорины, возмущенной тем, что ее разлучили с матерью. Дверь за Анжеликой закрылась, и она с тревогой прислушивалась к крикам дочери и не столь громким голосам людей, пытавшихся ее успокоить. Потом крики стали глуше, видимо, девочку куда то увели. Стукнули двери еще нескольких комнат, наконец все стихло.
– Подойдите. Садитесь.
Она вздрогнула. Оказывается, в этой комнате за столом сидел господин Бомье. Он указал на табурет по другую сторону стола и повторил: «Садитесь, госпожа Анжелика», произнося ее имя с какой то странной насмешкой. Он делал вид, что не смотрит на нее, и долго перелистывал какое то дело, почесывая пальцем редкие волосики на своей голове. Из носа у него вылетали крупинки табака. Несколько раз он проворчал: «Хорошо.., хорошо…», потом закрыл досье и откинулся назад в своем высоком кресле с потертой обивкой.
Глаза у Бомье были поставлены очень близко, он слегка косил, взгляд был инквизиторски проницательный. Насколько Никола де Бардань не подходил к своей служебной роли, настолько Бомье казался просто рожденным для нее. Анжелика это сознавала. Понимала, что придется бороться с ним. Молчание затянулось. Бомье любил прибегать к этому приему, чтобы заранее воздействовать на тех, кого собирался допрашивать, но на этот раз просчитался: у Анжелики было время собраться с мыслями. Она не знала, с какой стороны он нападет на нее. Пожалуй, он и сам еще не знал. Напряженно соображая, он водил языком по своим тонким губам и очень напоминал злую лисицу.
Наконец, приняв решение, он спросил притворно ласковым тоном:
– Скажите, красавица, куда вы девали трупы?
– Трупы? – удивленно повторила Анжелика.
– Ну, не притворяйтесь невинной. Вы бы не волновались, если бы не знали, о чем пойдет речь. Конечно, неприятно вспоминать, что эти трупы пришлось увозить.., прятать.., не так ли?
Анжелика сохраняла все то же выражение вежливого недоумения.
Бомье начал злиться.
– Нечего терять время даром.., так или иначе вам придется признаться. Эти тела.., эти люди.., помните? На одном был ярко синий сюртук. – Он ударил кулаком по столу. – Вы что, станете утверждать, что примерно месяц назад на улице к вам не подходил человек в ярко синем сюртуке и не пытался ухаживать за вами?
– Простите, – она заставила себя растерянно улыбнуться, – я не понимаю, о чем вы говорите. Не сердитесь на меня…
Управляющий религиозными делами покраснел от злости, и губы его сложились в ехидную гримасу.
– Так вы не помните этих двух человек?.. А третьего апреля точнехонько в час пополудни.., вы шли из магазина Маниго к гавани… Эти люди пошли за вами, по улице Перш, потом по улице Сура… И вы так ничего и не помните?
Он то ли смеялся над ней, то ли пытался убедить отвечать. Она не знала, что он еще скажет, и потому осторожно проговорила:
– Возможно.
– Ну, сдвинулись с места, – протянул он удовлетворенно, опять откинулся в кресле, глядя на нее как на добычу, которой не ускользнуть. – Расскажите же мне все.
Анжелика поняла, что поддаться дьявольской самоуверенности допрашивавшего значило погибнуть. Если начать признаваться, она скоро совсем увязнет. И резко, почти с вульгарной интонацией спросила:
– Что вам рассказывать? Вы что, не понимаете, что ко мне часто подходят на улицах мужчины? Ла Рошель приобретает все более дурную славу, что говорить. И у меня хватает забот, мне некогда запоминать всех, кто ко мне пристает, и запоминать, какие на них были сюртуки…
Бомье жестом прервал ее протест.
– Но этих, я уверен, вы хорошо запомнили. Ну ка постарайтесь припомнить. Они шли за вами.., а потом?
– Ну, если вы так настаиваете, что они шли за мной, наверно, я прогнала их.
– И пошли дальше своей дорогой?
– А как же?
– Третьего апреля, вернувшись от Маниго, вы прямо пришли в дом мэтра Берна, на улице Под городскими стенами?..
Она почуяла ловушку и сделала вид, что задумалась.
– Вы говорите, третьего апреля?.. Возможно, я не сразу вернулась домой в тот день, а зашла еще на склады моего хозяина, как нередко бывало, когда надо было передать ему что то от господина Маниго.
Этот ответ понравился Бомье, и он приоткрыл в улыбке свои желтые зубы.
– Хорошо, что вы вспомнили, где разгуливали в тот день. Если бы вы солгали, я убедился бы в вашей недобросовестности. Потому что, изволите видеть, это я послал тех кавалеров и велел им следовать за вами. Я следил за ними из окна кабачка в гавани, где я был, когда вы вышли из дома Маниго, я видел, как они стали волочиться за вами. Другой мой подручный поджидал вас возле дома мэтра Берна, на улице Под городскими стенами. С ним были два стрелка. Так вот, этот человек уверяет, что в течение всего дня вы не проходили мимо него, ни вы, ни ваши кавалеры, совместно с которыми он должен был действовать. А тех двоих.., никто их больше не видел.
– Ax! – произнесла Анжелика, словно не понимая трагической подоплеки этих слов, подчеркнутой сугубо мрачным тоном.
– Не играйте опять в невинность, – закричал он, стукнув снова кулаком по столу и скрипя зубами от ярости. – Вы прекрасно знаете, почему они не вернулись. Потому что их убили. И я знаю, кто это сделал. Раз у вас такая плохая память, я объясню вам, как это все произошло. Вы подошли к складам вашего, так сказать, хозяина, и мои люди, исполняя данное им поручение, – они очень охотно взялись за это поручение, признаюсь, – пытались добиться от вас некоторой любезности. Тут вмешался господин Берн со своими приказчиками, возникла драка. Двое моих подручных оказались в меньшинстве и погибли под ударами. Я хотел бы только узнать, куда вы дели их тела.
Анжелике удалось выслушать это, раскрывая все шире удивленные глаза. В одном пункте – что касалось приказчиков – версия Бомье хромала, значит, он не совсем был уверен в том, что говорил.
– Боже мой! – воскликнула она с преувеличенной наивностью. – Что вы говорите! Какой ужас! Я ушам своим не верю. Вы обвиняете моего хозяина в убийстве?
– Да, он убийца.
– Но это невозможно. Он очень благочестивый человек, он каждый день читает Библию.
– Это ничего не значит, даже напротив. Эти еретики на все способны. Поверьте мне, я это знаю, я получаю жалованье за это.
– Да он и мухи не обидит, – продолжала она настаивать. – Это человек тихий, кроткий, добрый.
– Вы, конечно, эти качества могли оценить, – криво усмехнулся допрашивающий. – Вам, красавица, это сподручнее.
– Но мой хозяин…
– Ваш хозяин! Ваш хозяин! Не очень то он вам хозяин; гораздо вернее то, что вы его любовница.
Анжелика не сразу приняла возмущенный вид. У нее была в запасе еще карта, которую она придерживала с самого начала, кажется, последняя надежда. Грубость Бомье послужила удобным предлогом.
– Вам должно быть известно, – сказала она с достоинством, опуская глаза,
– что, несмотря на мое скромное положение, господин де Бардань оказал мне честь обратить на меня внимание. Не думаю, чтобы он одобрил сомнительные и оскорбительные обвинения, высказанные вами.
Эти слова не произвели ни малейшего впечатления на Бомье. Напротив, он хитро и притворно улыбнулся, а потом взял со стола гусиное перо и стал задумчиво вертеть его между пальцами. Этот жест наполнил Анжелику глухим ужасом, вызвав в ее памяти уже пережитые допросы, особенно когда ей пришлось отвечать знаменитому сыщику Франсуа Дегре. Он так играл пером, когда собирался отправить ее к позорному столбу. Анжелика не могла оторвать взгляда от машинальных движений большого пальца, потемневшего от табака.
– Так вот, – с наигранной любезностью заявил Бомье, – господин де Бардань больше не вернется в Ла Рошель. Наверху считают, что он с недостаточным рвением исполнял данное ему поручение. – Он презрительно выпятил губы и продолжал:
– Требовались не обещания, а положительные данные. Однако при его слишком снисходительном управлении дерзость гугенотов только возрастала, и те немногие обращения, которых удалось добиться за это время, были всецело обязаны моему усердию, пока приходится признать, недостаточно оцененному.
Он вытянул вперед руки и вдруг проговорил фамильярно, почти добродушно:
– Итак, милочка, положение ясное. Господина де Барданя больше нет, некому вас защищать, и некому попадать к вам в сети. Теперь вам придется иметь дело только со мной. Ручаюсь, что.., да, да.., мы договоримся.
Губы Анжелики задрожали. Она не смогла справиться с разочарованием и растерянно пробормотала:
– Так он не вернется?..
– Нет, не вернется. Но довольно об этом. Если этот любовник мог предоставить вам, признаю, серьезные преимущества, то и мэтр Берн неплохое завоевание. Вы умно сделали, посадив на крючок этого богатого вдовца. Дело стоящее…
– Я не позволю вам так…
– А я не позволю вам больше смеяться надо мной, бесстыдная притворщица, – заорал Бомье, словно его охватил священный гнев. – Что? Вы не его любовница?.. А что вы делали в конторе мэтра Берна в тот самый день третьего апреля, когда судебный пристав Громмер пришел получить пошлину?.. Громмер ведь видел вас!.. Корсаж у вас был расшнурован и волосы распущены по плечам… Ему пришлось бог весть сколько барабанить в дверь, пока этот протестантский грешник собрался открыть… И вы имеете наглость смотреть мне в глаза и утверждать, что вы ему не любовница?.. Лгунья, интриганка, вот вы кто!
Ему не хватило воздуха, и он умолк, с удовольствием наблюдая, как вспыхнули щеки Анжелики.
А она никак не могла справиться с собой. Что же делать? Как отбиваться?.. Судебный пристав не заметил, к счастью, в полутьме конторы, что платье ее было порвано и выпачкано кровью. Это еще не так страшно – он приписал беспорядок ее одежды лишь фривольным причинам. Но кто же подумал бы иначе?..
– Перестали чваниться? То то же… – торжествовал ее мучитель, очень довольный, что заставил ее опустить глаза. Просто поразительно, до чего доходит наглость этих женщин. Готовы убеждать вас, что вам все пригрезилось.
– Ну?.. Что же вы скажете?
– Бывают у людей слабости…
Бомье сдвинул веки, на лице его появилось ласково ехидное выражение.
– О, конечно, слабости!.. Почему бы их не иметь такой женщине, как вы, которая привлекает внимание мужчин и знает это… Да это ведь ваше постоянное занятие. Я бы удивился противоположному. В конце концов, это ваше дело – то, что вы увлекли этого Берна. Но вы мне нагло солгали, когда я вас об этом спрашивал, и продолжали бы защищать свою оскорбленную добродетель, если бы я не доказал вам обратное… Раз вы так лгали в одном, значит, можете лгать и в ответах на другие вопросы! Теперь я вас поймал, красавица! Знаю, чего вы стоите. Вы сильны, но я посильнее вас.
Анжелика поняла, что попала в ловушку. Этот человечек, от которого несло ладаном и канцелярскими бумагами, был очень хитер, а она словно утратила свою прежнюю находчивость. С этим было страшнее, чем с Дегре. Даже в тот день, когда Дегре вынуждал ее признаться, что она причастна к делу ограбления, все таки между ними было что то общее – плотское влечение, делавшее увлекательной самую ожесточенную борьбу. Но тошно было даже подумать о том, чтобы воспользоваться своим очарованием для преодоления злобы этого дурно пахнущего пройдохи. Это было выше человеческих сил, да и могло ничего не дать. Бомье принадлежал к тому же типу людей, что Солиньяк, только стоял ступенькой ниже. Он находил наслаждение в неуклонном исполнении своих обязанностей, при виде униженных и молящих о пощаде людей, в сознании своей силы, позволяющей одним росчерком пера загубить чью то жизнь.
Сейчас он сидел, скрестив руки на тощем животе с таким блаженным видом, который бывает только у толстяков. Этот жест подчеркивал его ограниченность, делал его чем то похожим на старую деву.
– Что же, милочка, будем говорить по хорошему? Так зачем же вы связались с этими еретиками? Не спорю, в другое время Берн с его состоянием мог показаться хорошей добычей. Но вы достаточно умны, чтобы понимать – сейчас состояние реформата уже висит на волоске. Если только он не обратится! Ну, тогда дело будет другое. Будь вы половчее, вы бы давно преподнесли нам обращение Габриэля Берна и всей его семьи. Тогда бы вы выиграли по всем статьям, а теперь смотрите, куда вы себя затащили: соучастница в убийстве, соучастница в гугенотских замыслах. Вы утратили все преимущества католички. Вас можно обвинить в намерении вступить в эту ересь. А это очень опасно.
Он снова заглянул в лежавшую перед ним бумажку.
– Вот и кюре ближайшего к месту вашей службы прихода, Сен Марсо, заявляет, что вы не ходите на его службы и не приходили к нему исповедоваться. Как это понимать? Вы отказываетесь от католичества?
– Что вы! Нет, конечно! – вскричала Анжелика, на этот раз с искренним возмущением.
Бомье почувствовал это и разозлился. То, что он задумал, не получалось. Он засунул в нос понюшку табаку, втянул его, потом чихнул, не извиняясь, и долго сморкался с отвратительным присвистыванием. Анжелике вспомнилось, как Онорина выскочила с глазенками, сверкающими под ее зеленым чепчиком, и бросилась на Бомье, размахивая палкой и крича: «Я тебя убью». Сердце ее охватила любовь к непокорной крошке, уже сейчас готовой восстать, как и она сама, против всего подлого и гнусного. Надо было скорее выбраться отсюда, вернуться к Онорине, использовать немногие часы, остающиеся до бегства.
– А что вы об этом скажете?
Бомье подал ей несколько листков. Это был список имен, включавший Габриэля Берна с домочадцами, семьи Мерсело, Каррера, Маниго и других. Анжелика два раза перечитала список, сначала не поняв, что это значит, потом встревожась, и вопросительно взглянула на Бомье.
– Все эти люди завтра будут арестованы, – удовлетворенно ухмыльнулся он и быстро нанес удар:
– Потому что они хотят бежать.
Теперь Анжелика поняла, что это копия списка тайных пассажиров «Святой Марии», составленного Маниго. Там были все, включая маленького Рафаэля, недавно появившегося на свет в семье адвоката Каррера и объявленного «незаконнорожденным по указу», так как протестантских пасторов лишили права регистрировать новорожденных. А в конце списка оказалось и ее имя, после членов семьи Берна стояло: госпожа Анжелика, служанка.
– «Святая Мария» из порта не выйдет, – продолжал Бомье. – За этим судном тщательно следят.
Самые разные решения и способы спасения с бешеной скоростью сменяли один другого в сознании Анжелики, и от всех приходилось отказаться. Ум ее был предельно напряжен, и она быстро догадывалась, что Бомье предпримет против нее в каждом случае. Он знал очень много. По сути дела, он знал все. Но распоряжаться ему она не позволит. Больше нельзя молчать, а то он воспримет ее молчание как признание.
– Бежать, а зачем?
– Все эти гугеноты хотят сохранить свое имущество и, чем покориться королю, предпочитают уйти к врагам Франции.
– Я никогда ничего такого не слыхала… А почему я оказалась в этом списке? Мне нечего бояться обращения, и у меня нет состояния.
– Может быть, вы боитесь жить в Ла Рошели… Ведь вы, как ни как, соучастница убийства.
– Ax, умоляю вас, не повторяйте такого обвинения, – с притворным ужасом воскликнула Анжелика. – Клянусь вам, оно ложно. Я могу это доказать.
– Вам что то известно?
– Да, да! – Анжелика уткнулась лицом в платок. – Я скажу вам все, чистую правду.
– Говорите же! – просиял, торжествуя, Бомье. – Говорите, я слушаю вас, моя милая.
– Эти.., эти люди, которых, вы говорите, вы послали третьего апреля идти за мной, они., правда, я запомнила одного из них.
– Так я и полагал.
– Молодого человека в синем сюртуке. Как вам объяснить, мне стыдно… Но поверьте, мой хозяин совсем не таков, как вы думаете. Он человек очень суровый, и жизнь в его доме тоскливая. Никаких развлечений. Я бедная девушка и должна иметь пропитание для своего ребенка. Я пошла на службу к этому гугеноту, потому что он обещал мне хорошо платить. Но он очень строг. Приходится работать без конца и потом читать Библию, вот и все. В тот день, когда тот любезный молодой человек подошел ко мне на улице Перш, признаюсь, я слушала его с удовольствием. Не сердитесь, пожалуйста.
– Я не сержусь. Видно, он постарался хорошо исполнять то, за что ему платят. Ну, а дальше?
– Дальше? Мы шли и так приятно болтали, а когда я увидела впереди склад мэтра Берна, куда мне надо было зайти, я.., я намекнула – и он меня понял, – что охотно встречусь с ним попозже и в более интимных условиях. Он, помнится, заспорил тут со своим товарищем и сказал ему что то вроде «Старый краб отпустил нас не с пустыми карманами на это…»
– Старый краб? – Бомье словно укололи.
– Не знаю, о ком он говорил, теперь мне кажется.., не о вас ли?..
– Продолжайте! – рявкнул Бомье.
– Ну, они говорили, что имеют достаточно денег.
На самом деле она этого не знала. Но можно было предполагать, что, посылая своих подручных ухаживать за красавицами на улицах Ла Рошели, президент Королевской комиссии снабжал их необходимыми средствами. Догадка оправдалась. Он даже не моргнул. Анжелика осмелела.
– Он сказал потом: «Раз уж встретилась приятная особа, которая не отбивается и позволяет пошутить, воспользуемся случаем. Ты иди пока в таверну Святого Николая и жди меня там. Закажи себе винца за счет старого.., гм! А потом подумаем, что дальше делать». – Что он имел в виду? – Бомье шипел от злости. – Не знаю… Признаюсь, я думала о другом. Это был такой приятный молодой человек. Вы его хорошо выбрали, надо признаться. Он был очень настойчив. Но мне это не было досадно, ведь, как я уже говорила вам, жить у этих гугенотов очень скучно, и я давно уже была лишена.., удовольствий. В переулке никого не было…
Как тошно было сочинять эту мерзкую историю.., но Бомье, кажется, попался на удочку. Он слушал увлеченно, и воображение Анжелики заработало сильнее.
– Помешало то, что нас увидел мой хозяин, господин Берн. Он вспыльчив, а тут просто пришел в ярость. И потом, купец очень сильный, так что моему новому приятелю было не устоять, и он предпочел удалиться. Это ведь было самое благоразумное, не правда ли?
Черт побери этих бездельников! Как они смели разойтись? Раз я послал их вдвоем, значит, так и надо было им ходить вместе!..
– Ну, а меня хозяин втащил в контору, чтобы наказать… Я уже сказала вам, он страшно разозлился…
– Возревновал!
– Может быть, – Анжелика позволила себе капельку кокетства. – Он уже схватился за палку, но так удачно появился пристав Громмер и спас меня от взбучки.
Бомье заволновался. Новая трактовка событий сбивала его с толку.
– Ну, все?
– Нет, не все, – Анжелика смущенно склонила голову.
– Что же еще?
– Этот молодой человек в синем сюртуке.., я с ним еще встречалась.
– Где? Когда?
– Вечером в тот же день. Мы успели договориться о месте – за укреплениями. И потом еще на следующий день…
Она с опаской нащупывала дорогу. Достаточно ли правдоподобно все это звучит? Не обрушится ли сейчас шаткое строение ее выдумок?
– А потом я его больше не видала. Он уехал, должно быть, из города… Он на что то намекал… Я не поняла и была разочарована.
Бомье с досадой повел плечами:
– Все они таковы! Учишь человека ремеслу, вроде бы усвоит свою роль, даешь ему важные поручения, а он вдруг сбежит неведомо куда искать счастья. Но уж про Жюстена Медара я бы этого не подумал. На кого же тогда надеяться?
Анжелика не дала ему долго задумываться над необъяснимым поведением несчастного Жюстена Медара, который дорого заплатил за честное исполнение своих профессиональных обязанностей. Она взмолилась:
– Я все вам сказала и прошу вас, не будьте слишком строги ко мне. Обещаю вам, что завтра же уйду от этих гугенотов. Слишком много неприятностей навлекает служба у них. Ну что ж. Правда, я еще не знаю, куда мне деваться, но от них я уйду, это я вам обещаю.
– Вовсе не так! Вам не следует уходить от них. Наоборот, вы должны оставаться там и рассказывать мне все, что они задумают. Вот, этот побег на «Святой Марии», вы же знали о нем? Вас внесли в список.
– Что я могу? Я не знаю, в чем тут дело. Если бы мой хозяин собирался в путь, он бы сказал мне, чтобы я приготовилась.
– А вы ничего не заметили?
– Нет, – она успешно притворялась наивной.
Бомье вертел в руках разоблачительный список.
– У меня есть точные сведения.
– Если те, кто вам их доставляет, так же усердствуют, как ваш Жюстен Медар… – насмешливо начала Анжелика.
– Замолчите ка! Я вас терпеливо слушал, и вы уже подняли голову. Что за наглость! Как вы смеете?.. Вас надо отправить в Дом раскаявшихся девиц, потому что вы, в сущности, не больше, чем.., самая худшая из этих тварей. Но раз вы такая, вы мне еще пригодитесь. Я вам найду применение во внешней службе, это будет даже лучше, чем во внутренней. – Успокоившись, он снова внимательно и задумчиво посмотрел на нее, повторив вполголоса:
– Если вы, действительно, такая…
Он встал и обошел стол. Что же он задумал? Неужели потребует у нее поцелуя в отплату за освобождение?..
Но он шел к двери.
– Умоляю вас, – она сжала молитвенно руки, – скажите, что отпускаете меня к моей дочке. Я ничего дурного не сделала.
– Пожалуй, я вас сейчас освобожу, – сказал он с олимпийским снисхождением. – На этот раз. Надо только еще кое что проверить, и тогда вы будете свободны.
Он вышел. Если бы она так не волновалась, то заметила бы странный тон, с каким он произнес слова «еще кое что проверить». Но она так обрадовалась обещанию «Я вас сейчас освобожу». А положение то было отчаянным. Хотя бы с ней отпустили детей Берна – вместе с Онориной! Ее плечи опустились. Она закрыла глаза, и две слезинки, признак слабости, скатились по щекам.
Дверь отворилась, и кто то вошел в комнату. Это был полицейский Франсуа Дегре.

0

42

Глава 14

Так удивительно было увидеть его здесь, его квадратную челюсть и прямо смотрящие карие глаза, ладно сидящий редингот из сукна каштанового цвета, с обшитыми золотом петлицами, высокий галстук и высокие каблуки – все, от чего так и «несло» Парижем, каретами под синим небом, что она не сразу поняла, что может означать для нее этот пришелец из ее прошлого.
Установят, что она – маркиза дю Плесси Белльер, бунтарка из Пуату, что ее арестовали по приказу короля и как мятежницу посадили в тюрьму, что ее еще раз судили, – и оторвут от Онорины, она потеряет ее так же, как потеряла Флоримона, и не удастся уже бежать на острова далекой Америки…
Ее мозг был парализован этим страшным ударом, ни о чем больше думать она не могла. Да, она узнала вошедшего. Даже было как то приятно снова увидеть его. Дегре! Так далеко и.., так близко!
Он поклонился, словно лишь вчера расстался с нею.
– Приветствую вас, мадам. Как вы поживаете?
Она вздрогнула, услышав его голос – а в нем далекий отзвук споров, которые они вели, ненависти и страха, которые она испытывала к нему, мгновения жаркой и безыскусной любви по его настоянию.
Она смотрела, как он идет через всю комнату и садится за стол Бомье. Парика он не носил. Тем легче было узнать в нем, несмотря на укрепившуюся жесткость черт, того бедного студента гуляку, с которым она была знакома еще прежде, чем он поступил служить в полицию. И напротив, изысканный наряд, уверенные движения, то как он уселся с видом человека, привыкшего к тяжелой ответственности, – это все было непривычно и чуждо. Все линии его лица обозначались жестко, в уголках глаз неотступно стояла чуть ироническая усмешка, складки, и горькие и мягкие, по обеим сторонам рта не расправлялись, даже когда он не улыбался. Но ее он приветствовал дружеским оскалом своих хищных зубов.
– Так вот, дорогая Маркиза Ангелов, видно, в небесах написано, что нам суждено встретиться, несмотря на поспешность, с которой вы бежали от меня после нашей встречи.., когда же это было?.. Давно уже… С нашей последней встречи прошло четыре.., нет, пять лет!.. Уже! Как бежит время! И как богато оно событиями, особенно что касается вас. У вас особенный талант жить беспокойно. Что касается меня?.. Ну что же, жизнь идет гораздо спокойнее, когда вы в нее не вмешиваетесь. Я занимаюсь текущими делами. Вот совсем недавно пришлось арестовать одну из ваших соседок.., маркизу Бренвилье. Не знаю, помните ли вы ее, она жила за несколько улиц от Вашего дома в Борейли. Она отравила все свое семейство и еще несколько десятков человек. Это продолжалось годы, уже несколько лет я выслеживал ее, и, знаете ли, это вы помогли мне арестовать ее. Именно так! Мне помогли драгоценные сведения, которые я исторг таки у вас, об ограблении, совершенном вашими приятелями из Двора чудес. Вы этого не помните?.. Забыли, видно. Столько пережито с тех пор. Ах, моя дорогая, в Париже теперь очень часто отравляют людей. У меня безумно много работы. И в Версале тоже часты отравления. Там особенно трудно выявлять… Но я вижу, эти мелкие сплетни вам неинтересны. Поговорим о другом.
Мне поручено разыскать вас и задержать. Мне всегда дают неприятные поручения. Задержать Бунтовщицу из Пуату! Не очень это удобно! И вообще это не моя специальность – таскаться по провинции вроде вашей… Жалкая это провинция, обескровленная, ограбленная, где люди забиты, как скот, а услышав ваше имя, держат рот на замке… Я отказался от поисков там и предпочел довериться случаю… Тут сыграл некоторую роль этот проныра Бомье. Он явился в Париж с донесением по церковным делам, которым не видно конца, и одновременно искал сведений об одной женщине… Почему я подумал, не вы ли эта женщина? Сам не знаю. Но недавняя встреча с любезным наместником Ла Рошели господином де Барданем, устранила мои сомнения. Я помчался сюда со всей возможной скоростью, чтобы вновь увидеть вас, моя драгоценная. И это оказались действительно вы. Мое поручение выполнено.
А знаете ли вы, что помолодели?.. Именно так, меня поразило это, едва я вас увидел. Неужели все дело в этом скромном чепчике, напоминающем мне о служанке мэтра Буржюса в то давнее время, когда я заходил к нему в таверну Красной маски выпить стаканчик белого винца… Позднее меня ввело в заблуждение ваше новое обличье, когда вы числились в фаворитках короля и были кругом обвешаны драгоценностями. Поверьте мне, я уже начинал видеть в нем приметы моих отравительниц: жадность, честолюбие трусость, стремление мстить. Теперь все это ушло. Я вновь вижу чистые глаза молодой женщины.., только в них прибавилось кое что – след тяжелых переживали Что же отмыло вас от всей той грязи? Что сделало ваше лицо опять ясным и чистым? Что вернуло вам всепоглощающий взгляд этих огромных глаз, зовущих на помощь?
Я вошел сюда и сразу сказал себе: Боже! Как она молода! Приятный сюрприз, надо признаться, спустя пять лет. Может быть, это слезы на ваших щеках?..
Кто же заставил вас плакать, дорогая? Это старая крыса Бомье? Почему? Что вы еще натворили тут, что опять попали в грязные лапы полиции?.. Когда же вы научитесь благоразумию?.. Но почему же вы не отвечаете мне? Ваши глаза очень красноречивы, бесспорно, как и всегда были, но мне этого недостаточно. Я хочу услышать, как звучит ваш голос.
Он наклонился вперед и внимательно вглядывался в нее. Она молчала, будучи не в силах выговорить ни слова. Из глубины ее отчаяния рвался зов, мольба: «Дегре, друг мой Дегре, помогите мне!» Но губы ее не издавали ни звука.
Дегре умолк. Он долго рассматривал ее, черту за чертой, подробность за подробностью, сверяя впечатление с тем лицом и фигурой, которые так часто являлись ему в сновидениях и мечтах.
Он приготовился ко всему, думал увидеть ее опустившейся, постаревшей, вызывающей, полной горечи или ненависти… Он не ждал только этой сдержанной скорби, этой немой и отчаянной мольбы, исходящей из ее зеленых глаз, которые стали еще яснее, еще светлее, чем были.
«Я знал, что ты красива, – думал он, – но ты стала гораздо красивее!.. Каким это чудом?»
Его охватило истинное уважение к этой женщине, которой удалось невероятное: сохранить свою душу здоровой, несмотря на пережитые страшные годы, войну, поражение, существование гонимого и преследуемого зверя, бесконечные опасности.
Он вновь наклонился и серьезно спросил:
– Мадам, чем я могу помочь вам?
Анжелика вздрогнула, словно пробуждаясь от гипноза.
– Помочь мне? Вы решили помочь мне, Дегре?
– А что же еще я делаю, с тех пор как познакомился с вами? Только помогаю вам. Да, и в Марселе, когда я хотел арестовать вас, это было для вашей пользы. Что бы я не отдал тогда, чтобы помешать вам пуститься в ту гибельную эскападу, которая так дорого обошлась вам!
– Но.., вам приказано арестовать меня?
– Разумеется, и даже не один раз, а два. И все таки я вас не арестую. – Он покачал головой:
– ..Потому что это будет ужасно для вас. Больше бежать вам не удастся. Я должен буду предоставить вас, мой ягненочек, связанной по рукам и ногам. И я даже не знаю, не о жизни ли вашей пойдет речь. Во всяком случае, о вашей свободе. Больше вам света не увидеть.
– Вы рискуете карьерой, Дегре.
– Вот уж о чем не следовало напоминать в ту минуту, когда я предлагаю вам помощь. Я не могу себе представить вас в пожизненном заключении, вас, созданную для безграничных просторов… Кстати, вы правда собирались отплыть в Америку с несколькими десятками протестантов?
Он полистал небрежно лежавший на столе список пассажиров «Святой Марии». У нее в глазах заплясали фамилии: Маниго, Берны, Карреры, Мерсело.., потом имена: Мартиал, Северина, Лорье, Абигель, Ревекка, Жереми, Рафаэль… Она помедлила еще секунду.
У полиции есть сто способов вырвать признание. Взволнованный голос Дегре, его язвительные замечания и прорывающиеся выражения нежности – может быть, это должно было лишь усыпить недоверчивость, заставить ее подчиниться? Одним словом она могла выдать своих друзей, тех, кого любой ценой хотела защитить. Губы ее дрожали. Она решила сыграть ва банк.
– Да, это правда.
Дегре откинулся на стуле и странно вздохнул.
– Хорошо, что вы не усомнились во мне. Если б вы это сделали, я, возможно, арестовал бы вас! Наша профессия делает нас с годами более суровыми и более сентиментальными, более жестокими и более деликатными. Отказываешься почти от всего кроме некоторых мелочей, которые стоят дороже золота. И со временем они делаются еще дороже. К таким вещам принадлежит ваша дружба. Я разговариваю с вами так откровенно, моя дорогая, – что не в моем обычае, – потому что знаю, что если выпущу вас в этот раз, то больше никогда не увижу.
– Вы меня выпустите?
– Да. Но этого недостаточно для вашей защиты; вы ведь опять попали в очень скверную историю. Почему вы раньше не уехали на острова? Это был лучший исход. Я бы так никогда вас и не увидел и очень был бы рад этому. Теперь придется попортить кровь. Этот Бомье сумел обогнать вас. Всех ваших сообщников немедленно отправят под арест. За кораблем их уже следят. С этой стороны ничего сделать для вас невозможно… К чему вы вздумали, моя прелесть, связаться с этими еретиками, когда вам прежде всего надо было держаться незаметно? На них теперь обращают слишком много внимания, и укрываться в их домах рискованно… Не говоря уж о том, что это народ неинтересный. Ледяные души, которые не умеют любить… Вы меня разочаровали!..
– Вы говорите, что их всех арестуют? – Остальных его слов Анжелика уже не расслышала. – Когда?
– Завтра утром.
– Завтра утром, – повторила она, бледнея.
Никто ни о чем не догадывается. А завтра утром черные люди и люди с оружием ворвутся во двор, где цветут испанские сирени и левкои, где детишки плясали вокруг пальмы. Они схватят этих детей за руки и уведут их навсегда. А руки мэтра Берна закуют в цепи. Они станут грубо толкать старую Ревекку и почтенную тетушку Анну, а та будет протестовать, прижимая к тощей груди Библию и свои математические книги. Книги у нее вырвут из рук и швырнут в ручей…
И по всем уличкам их квартала под стенами города поведут женщин в белых чепцах с наскоро увязанными узлами в руках, мужчин в цепях, детей, чьи ножонки не будут поспевать за шагами волочащих их солдат.
– Дегре, вы сказали, что поможете мне…
– А вы хотите воспользоваться моим обещанием, чтобы предупредить этих людей?.. Этого не будет. Довольно уже вы наглупили! Я вам даю совсем немного времени собрать ваши тряпки – под моим надзором – и потом вытащу вас из опасного окружения, в котором вы оказались по своему неразумию. Вы слишком быстро забыли, что за вами тоже охотятся, и то, что вы католичка, никак не поможет вам, когда еще кто нибудь, кроме меня, станет разбираться в вашей истории.
– Дегре, выслушайте меня.
– Нет.
– Двадцать четыре часа… Я прошу у вас только сутки. Воспользуйтесь своей властью, чтобы отсрочить арест до послезавтра или, в крайнем случае, до завтрашнего вечера.
– Черт побери! Вы сошли с ума! – вскричал Дегре, не скрывая гнева. – Вы становитесь все более бесцеремонной. Не так то просто спасти вашу голову, оцененную уже в пятьсот ливров, а вам этого мало.
– Двадцать четыре часа, Дегре.., обещаю вам, что убегу вместе с ними.
– Вы смеете утверждать, что до завтрашнего вечера сумеете вызволить отсюда полсотни человек, которых ждет арест, и отвезти их достаточно далеко, чтобы их не могли захватить?
– Да, я постараюсь это сделать…
Дегре помолчал, опять разглядывая ее. Потом заговорил с внезапной нежностью:
– Что за звездочка загорелась в ваших глазах? А, узнаю ее. Вас не изменить, Маркиза Ангелов. Ну что же, идет! Ради них и ради вас я устрою отсрочку, о которой вы просите. Из за той улыбки, с которой вы сказали «Я постараюсь».
Она хотела уже встать, он жестом удержал ее.
– Внимание! Только двадцать четыре часа. Не больше! Нелегко будет получить эту отсрочку. Меня тут уважают, зная, что я правая рука господина де ля Рени, начальника полиции Французского королевства. Но я приехал сюда, разыскивая вас, и мне не годится вмешиваться в местные дела. Бомье будет страшно недоволен, что я вмешиваюсь в дело ареста «его» протестантов. Но я найду повод отложить это до завтрашнего вечера. Но никак не позже. Он хитер. И он знает, что голландский флот уже на подступах к Ла Рошели. А когда корабли подойдут, тут поднимется такая суматоха, что ожидавшие ее могут и воспользоваться ею. Поэтому он хочет, чтобы все они сидели под замком еще до прихода флота.
– Я поняла.
– Вам лучше выйти здесь. – Он взял ее за локоть и подвел к другой двери, позади стола. – Я не хочу, чтобы видели, как вы уходите. Надо избежать нескромных вопросов.
Анжелика остановилась:
– А дети? Я не могу уйти без них.
– Я уже давным давно отправил их домой. Этот рыжий чертенок, ваша дочка, кажется, так терзал наши уши своими криками, что я велел старшей забрать ее, возвращаться к отцу, никому ничего не говорить и ждать вашего возвращения. Вас тогда допрашивал Бомье. Но я знал, что придет и мой черед.
– О, Дегре, – прошептала она, – как вы добры!
Он вывел ее в темный узкий коридор и потянул дверь, открывавшуюся внутрь. На улице было уже совсем темно. Из соседней водосточной трубы хлестала вода, но дождь уже перестал. Влажный ветер рывками пробивался между домов.
Дегре остановился на пороге. Он обнял ее по своему, не сжимая, но так непоколебимо, что сопротивляться было невозможно.
– Я люблю вас. Теперь я могу это сказать, потому что это ничего уже не значит.
Его твердая рука так повернула ее, что затылок пришелся в ямку под его локтем. И это положение, и ветер, и ночь не позволяли ей видеть его, и он утратил для нее реальность. Она была душою опять одна, сознавая лишь, что, как пленная птица, стремится скорее улететь отсюда, улететь навсегда.
Он понял, что держит в руках опустевшее тело, тело без души, уже улетевшей. Для этой гонимой женщины он был не живым, достаточно солидным, как он сам считал, человеком, а всего лишь призраком прошлого, который мог унести ее к могиле. Она же рвалась вперед, к своей вольной судьбе, в которой ему не было места.
«Она создана для простора, для свободы…» – подумал он, склонился над ее лицом и не прикоснулся к ее губам.
– Прощайте, Маркиза Ангелов.
Очень бережно он разжал руки. Она бросилась бежать, сделала несколько шагов, остановилась, повернулась. Он уже не видел ее, различил только ее слова:
– Прощайте, мой друг Дегре… Спасибо. Спасибо.
Анжелика бежала по ночному городу. Соленый ветер бил ей в лицо. Так бежала, наверно, из Содома жена Лота, когда над этим городом собирались несущие ему гибель серные облака.
Задыхаясь, она добежала до дома. Все были на месте: дети, мэтр Габриэль, старая Ревекка, тетушка Анна, Абигель, старый пастор и молодой пастор со своим сироткой сыном. Они бросились обнимать ее, окружили, засыпали вопросами.
– Говорите же, – требовал купец. – Вас арестовали. Почему? Что произошло?
– Ничего серьезного.
Даже тетушка Анна повторяла дребезжащим голосом:
– Мы страшно перепугались за вас. Мы боялись, что вас посадят в тюрьму.
– Ничего страшного.
Она постаралась улыбнуться, чтобы успокоить их. Все были на месте, и она уверилась, что ее замысел удастся и она сумеет спасти всех. Ее проводили на кухню, Ревекка принесла вина и спрашивала, какого ей хочется, какую бутылку открыть. Бутылок было много, не имело смысла беречь их, ведь на корабль все не унесешь.
– Корабль? – спросил мэтр Габриэль. – Вас из за этого задержали? Что нибудь стало известно?
– Ничего серьезного.
– Вы повторяете «ничего серьезного», а сами белы как полотно. Что же случилось? Скажите. Может быть, надо предупредить Маниго?
Его нелегко было обмануть. Он положил руку на плечо Анжелики.
– Я уже собрался сам бежать во Дворец правосудия.
– Это была бы опасная ошибка, мэтр Габриэль. Я поняла, что эти господа что то заподозрили, но у них еще нет доказательств, а пока они соберут их, мы уже будем далеко! Надеюсь, Мартиал и Северина ничего не сказали там.
– Нас не спрашивали, – сказал Мартиал. – К счастью. А очень скоро к нам вышел важный господин. Он взял Онорину на руки, чтобы она перестала кричать, и потом сказал нам: «Идите домой. Госпожа Анжелика придет позже». Другим это не понравилось, но он сам вывел нас на улицу.
– Кажется, этот господин приехал из Парижа, – добавила Северина, блестя глазами. – Все относились к нему очень уважительно.
Анжелика подтвердила:
– Этот господин один из моих друзей, и он обещал мне, что сегодня нам можно спокойно спать.
– У вас есть друзья в полиции, госпожа Анжелика? – резко спросил мэтр Габриэль.
Анжелика провела рукой по лбу.
– Да. Это вышло случайно, но так оно и есть. И, как видите, это может пригодиться. Я обещаю все рассказать вам завтра. Но сегодня я устала, да и детям пора ложиться.
Однако когда все разошлись по своим комнатам, она попросила Абигель остаться:
– Мне нужно поговорить с вами.
Они подождали, пока все в доме затихло, и Онорина уснула. Анжелика открыла сундук, стоявший в углу кухонного алькова, и вытащила самое толстое свое пальто и черный шерстяной платок, который крепко затянула под подбородком, чтобы чепец не слетел с головы.
– Я не хотела говорить мэтру Берну о своем замысле, потому что он помешал бы мне. А действовать могу я одна. Но вы должны все знать.
Она кратко рассказала девушке самое главное. Их выдали. Кто? Может быть, один из приказчиков Маниго. А может быть, из их собственных… Это, в сущности, неважно. Важно то, что Бомье все известно. Он знает имена. Подручные и стражники уже сторожат их, следят за складами, за «Святой Марией». Все их дома уже помечены. Черный ангел гибели уже коснулся невидимой рукой и богатых особняков, и скромных лавочек с их улицы Под городскими стенами. Завтра за ними придут и всех арестуют.
Абигель слушала, не шевелясь. Как никогда, она была похожа на фламандскую мадонну с одной картины, со своим длинным кротким лицом, бледными ноздрями и белым чепцом. Она держалась спокойно. У нее было достаточно душевных сил, чтобы смириться с тем, что ее ждет, но пока это ей легко, думала Анжелика, потому что она еще не знала несчастья. Она не испытала тюрьмы, не была в положении преследуемой жертвы, когда некуда приклонить голову и напрасно молишь о помощи.
– У нас остался только один шанс. Надо рискнуть. Поэтому я должна выйти из дома ночью.
Абигель вздрогнула.
– Сейчас? Когда буря так разыгралась? Послушайте…
Ветер рвал ставни, и оконные стекла звенели от его ударов. Дождь лил снова, и его шум смешивался с глухим ворчаньем моря.
– Остались считанные часы, – сказала Анжелика. – Если завтра утром мы все не будем на корабле, значит, мы погибли.
– На корабле? Но как же? Ведь вы сами сказали, что порт сторожат. А в такую погоду ни один корабль не выйдет в море.
– Один, может быть, найдется. Это последний наш шанс. Надо рискнуть. Будьте наготове, Абигель. Пока меня нет, приготовьте для каждого узелок. Много не кладите: одну смену одежды и белье.
– Когда вы вернетесь?
– Не знаю. Может быть, на заре. Но вы будьте наготове… Я надеюсь прийти с вестью, что корабль ждет нас и надо спешно идти к нему.
Она подошла уже к двери, но обернулась:
– Если я не вернусь, Абигель.., моя дочка Онорина, постарайтесь позаботиться о ней, что бы ни случилось. Да что за глупости я говорю!.. Я должна вернуться. Иначе быть не может!
Абигель обняла ее за плечи.
– Что вы думаете сделать, Анжелика?
– Самое простое. Я хочу найти капитана одного корабля, которого я знаю, и попросить забрать нас всех.
Девушка крепко прижалась к Анжелике, обратив к ней сияющие глаза.
Так приятен был этот порыв дружбы, и в памяти встало, сливаясь с ним, наивное видение детских лет. Когда совсем маленькой она слышала вой бури над болотами Монтелупа, она воображала, что дева Мария берет ее на руки, и страх проходил. Она прижалась лбом к плечу Абигель. Та тихонько спросила:
– Почему вы стараетесь увезти нас всех? Ведь это гораздо труднее. Вы могли бы спастись одна, Анжелика, я чувствую…
– Нет, не могла бы. Это было бы выше моих сил, поверьте. Вам не понять этого, моя милая Абигель, но я знаю, что, если не помогу спастись вам и вашим собратьям протестантам, я никогда не искуплю ни пролитой крови, ни всех ошибок моей жизни… – И добавила, стараясь, чтобы голос прозвучал бодро:
– Сейчас или никогда! Вот почему я должна добиться удачи.
Абигель проводила ее до ворот. Порыв ветра задул свечу. Молодые женщины обнялись, и, цепляясь за стены, чтобы ветер не сбил ее с ног, Анжелика пошла к городским воротам. Пока она будет пробиваться сквозь дождь, Абигель не уснет, сидя у лампы. Значит, она не одна. Чуть не на коленях она взобралась на мокрые ступени, ведущие к окружной дороге. Там ее охватил немолчный гул моря. Время от времени слышались мощные удары больших волн, колотивших в дамбу. Разлетавшаяся от них водяная пыль покрывала все кругом влажной пеленой. Анжелика промокла насквозь, пока дошла до кордегардии у Башни маяка.
Уцепившись за одну из боковых подпор, она немного отдышалась, потом поднялась на цыпочки и заглянула внутрь. В караульном помещении сидел, уныло пригибаясь к жаровне, солдат Ансельм Камизо, на его небритую физиономию падал красный отблеск от горящих углей.
Хорошо, что Анжелика знала о природной робости этого ее вздыхателя, потому что вид солдата под скрещенными балками потолка средневековой башни никак не внушал доверия. Но выбора не было! Она стукнула в окошко.
Солдат неторопливо поднял глаза, и на лице его выразилось глубочайшее потрясение при виде чудесного призрака, посланного ему богом бури. Он несколько раз протер глаза, вскочил, зацепился за алебарду, споткнулся, уронил каску, пробудив многократное эхо башни, наконец добрался до двери и отпер ее. Анжелика, стоявшая уже у двери, быстро вошла, с облегчением сбрасывая мокрый капюшон.
– Вы? Госпожа Анжелика! – воскликнул Ансельм Камизо, не в силах вздохнуть, словно после долгого бега. – Вы!… Здесь, у меня!..
Жалкое было это «у меня» – полутемная круглая будка, матрас на полу да скромный ужин часового – креветки и черный хлеб.
– Господин Камизо, я пришла просить у вас о большой услуге. Отоприте мне угловую калитку, потому что мне надо выйти из города.
Стражник задумался. Разочарование придало ему суровости.
– Полагается… Я обязан… Ничего подобного! Это ведь запрещено, красавица.
– Потому я и обращаюсь к вам. Только тут можно выйти. И я знаю, что ключи от этой калитки у вас.
Обезьяньи брови бедного Камизо ползли все дальше вверх.
– Если вы к любовнику идете, нечего на меня рассчитывать. Я, как и все, охраняю мораль.
Анжелика пожала плечами:
– Вы думаете, что в такую погоду назначают свидания любовникам на ландах?
Солдат прислушался к стуку дождя и завываниям ветра вокруг башни.
– Пожалуй, что нет. Даже здесь лучше, чем снаружи. Но тогда зачем? Зачем вам надо выйти из города?
Анжелика не приготовила объяснения, но оно ей быстро пришло в голову:
– Мне надо отнести записку человеку, который прячется в Сен Морисе. Этому человеку грозит смерть… Это пастор.
– Понятно, – пробурчал Камизо. – Но если вы будете вмешиваться в такие истории, госпожа Анжелика, не миновать вам тюрьмы. А мне уж не дыбы, а веревки.
– Никто не проговорится… Я дала обещание отнести записку и сразу же подумала о вас. Я никому об этом не говорила, но если вы откажете, кому же мне довериться?
Она ласково положила руку на огромную волосатую лапу и подняла умоляющий взгляд к солдату. Бедный Ансельм Камизо был потрясен до глубины души. Когда ему случалось встречать ее, если она проходила мимо, он, конечно, не удерживался от любезностей, как всякий уважающий себя мужчина, но ему и присниться не могло, что когда нибудь она окажется рядом и так посмотрит на него. Он провел рукой по подбородку, вспомнил, что небрит и вообще некрасив, что женщины всегда смеялись над ним.
– Я буду вам очень обязана, господин Камизо.., так обязана…
Воображение солдата не могло представить ничего больше поцелуя, но даже мысль о том, что эти чудные губы милостиво прикоснутся к нему, самому несчастному из всех солдат гарнизона, сводила его с ума. Его товарищи нередко говорили между собой о холодности красивой служанки Берна. А если они узнают когда нибудь, что ему, Ансельму, уроду, турецкой башке, досталось то, что самый дерзкий среди них счел бы невероятным счастьем… Ах, за это можно и свечку поставить в папистской церкви! Да неужели это сбудется? Ему даже стало страшно от предвкушения. И, глядя в сторону, он смущенно забормотал:
– Ну, ладно… Хорошо! В конце концов, ничего дурного я никому не сделаю. Я сам распоряжаюсь тут, у стен, что же, могу и постараться для такой женщины, как вы.
Он встряхнул связку ключей.
– А на обратном пути вы заглянете ко мне на минутку?..
– Да, загляну.
Она готова была идти на уступки. И улыбнулась ему, подумав, что этот безобразный невежа на самом деле хороший человек и даже не потребовал, как многие другие, платы вперед. Ансельм же соображал, что, пока она вернется, он успеет побриться перед кирасой, служившей ему вместо зеркала, и сходить к потайному погребу, где у него хранились сокровища: бочонок белого вина и окорок… Ох, и пир же будет…
Анжелика дрожала от нетерпения, следуя за ним вдоль старой стены к потайному ходу, которым когда то во время осады города пробирались лучники, чтобы осыпать стрелами нападающих. Деревянная калиточка вела оттуда на узкую лестницу, спускавшуюся к дюнам. Анжелика переступила порог и начала спускаться по скользким ступенькам, ежеминутно рискуя сломать себе шею. Солдат светил ей сверху, но ветер несколько раз задувал фонарь и водилось дожидаться, пока он загорится вновь, притаясь к стене, от которой яростный ветер чуть не отрывал ее.
Наконец она ощутила под ногами мокрую зыбкую почву Город остался позади. Волны шумно налетали на берег расшвыривая гальку. Анжелика выбралась на тропинку, ведущую к скале, и пошла по ней, двигаясь на ощупь. Иногда она сбивалась, отклонялась в сторону натыкаясь на стебли трав, а то и на кусты тамариска, потом с трудом возвращалась на тропинку. В такой кромешной тьме ей еще не доводилось бывать. Нигде не было ни малейшего просвета, ни слабенького лучика – ничего, что могло бы указать путь в непроглядном мраке. Холодный дождь хлестал неутомимо, так что ресницы ее слипались. Иногда она двигалась с закрытыми глазами. А слева была скала со страшным обрывом. Один ложный шаг – и она рухнет вниз, на мокрые камни. Страх все более охватывал ее, наконец она опустилась на четвереньки в грязь дорожки, по которой струился целый ручей дождевой воды. Продвигаться вперед было совершенно невозможно. Тогда она решила, поборов страх, спуститься к подножию скалы и дальше идти по краю берега. К счастью, она наткнулась на старый деревянный крест, который заметила, когда проходила здесь с Онориной. Это позволило ей ориентироваться. Неподалеку должен был находиться каменный оползень. Она отыскала это место и стала спускаться. Какая то глыба вывернулась из под ее ног, целый град камней полетел вниз, увлекая ее за собой. Она скатилась кубарем, но быстро пришла в себя. На ушибы и царапины некогда было обращать внимание, из ладоней сочилась кровь, платье на коленях порвалось, но главное
– она ничего не вывихнула. Можно было подняться и продолжать путь. Скала теперь была справа, и на нее можно было опереться.
Рядом было море, со страшной злобой бросавшееся на землю. Постепенно глаза Анжелики, привыкшие уже к темноте, стали различать белые гривы валов и слетавшие с них длинные клочья пены. Эти бледные грозные формы с адским грохотом наскакивали на берег, некоторые вдали, а другие, наоборот, разливались беспредельно широко, свирепыми змеями подползая к ее ногам. Вдруг налетела такая высокая волна, что Анжелике пришлось вжаться в обрыв, чтобы ее не снесло. Эта волна разбилась о камни совсем рядом, и холодная вода залила ей ноги, поднялась до щиколоток, потом до колен. Следующая волна залила ее до пояса, и потянула ее с собой в море с такой силой, что она упала и едва уцепилась за какие то камни. Еще такой вал – и ее унесет в море. «Надо подняться вверх», – подумала она. Но как выбраться из этой западни? Она пустилась бежать, поскальзываясь на гальке, – только бы ее не догнали эти страшные волны. В некоторых местах песчаная полоса так сужалась, что некуда было поставить ногу. Теперь ею владела одна мысль: скорее вернуться на ланды. Ведь прилив нарастает. Если она останется внизу, то непременно утонет. Она хваталась за скалу, ища, где бы подняться, но выступы нависали над берегом. Наконец она как то дотащилась до бухточки, где останавливались иногда рыбачьи лодки, и, обходя ее, натолкнулась на вырубленную в камне тропинку, которой пользовались рыбаки. Она вползла вверх, вырвавшись из гибельной круговерти.
Дотянувшись наконец до края скалы, она без сил растянулась на мокрой земле, не подымая головы.
Это путешествие во мраке ночи походило, должно быть, на то, что совершает человек, умирая – медленно и мучительно пробираясь в неведомые края.
Осман Ферраджи, знаменитый черный колдун, так рассуждал об этом: «Смерть не всегда замечают. Некоторые люди оказываются, не зная почему, где то в потемках и должны искать дорогу по свету единственного лучика, взращенного их земным опытом. Если они ничего на земле не взрастили, не наработали, им придется снова блуждать в мире духов… Так говорят восточные мудрецы…»
Осман Ферраджи! Он стоял перед ней, черный, как эта ночь, и говорил:
– Почему ты убежала от этого человека?.. Твоя судьба скрещивается с его судьбой.
Опираясь на руки, Анжелика поднялась. «Если его судьба и моя должны скреститься, значит, я добьюсь успеха!» – и она сжала зубы.
Навряд ли случайность привела Рескатора к этим берегам. Это означало что то другое. Это означало, что ей надо добраться до него. И она это сделает, несмотря на ветер, море, дождь и ночь. Она вновь услышала, словно рядом, глухой голос, шепчущий ей на ухо: «У меня вы уснете. У меня есть розы». И ее охватила колдовская атмосфера Кандии, и вспомнилась та минута, когда она готова была остаться там навсегда – возле человека в маске который ее купил.
Она выпрямилась и увидела, что дождь перестал. Зато ветер стал еще сильнее. Он хватал ее за плечи толкал вперед потом вбок; каждый шаг требовал борьбы, словно с настоящим противником. Пройдя совсем немного, она испугалась, что повернула не туда. Она бросалась в разные стороны, кружилась на месте и никак не могла найти путь. Наконец небо чуть чуть прояснилось. И вдруг на востоке стало заметно красное пламя на Башне маяка. А в противоположной стороне, на краю острова Ре, засветился огонь послабее.
Теперь она выбралась из чистилища. Перед ней расстилалась обдуваемая ветром, но свободная от тумана равнина. Можно было идти быстрее. Добравшись до того залива, где накануне видела корабль, она замедлила шаги. Вдруг ей пришло в голову: «А что, если он снялся с якоря?» Но она тут же успокоилась. За последние несколько часов произошло столько трагических событий – возвращение детей, арест, допрос у Бомье, допрос Дегре, что казалось, она прожила уже много дней. Пираты, когда она заметила их, конопатили свой корабль. Значит, он нуждался в ремонте, и навряд ли они могли сняться с якоря ночью, да еще когда начиналась буря.
И тут над ней, высоко, как звезда, загорелся довольно яркий огонь. Она поняла, что это фонарь на вершине мачты «Голдсборо». Ведь пираты, как ни старались остаться незамеченными, нуждались в освещении. Залив, в котором они укрылись, не защищал судно от бури, и оно раскачивалось, напрягая якорные цепи. На мостике можно было различить силуэты часовых.
Анжелика застыла у края скалы. Из своего укрытия она вглядывалась в начавшее выступать из тени судно; оно казалось сказочным видением, мачты без парусов едва вырисовывались, паруса были, конечно, свернуты, чтобы ветер не сорвал их, в кипении морской пены оно подпрыгивало, словно под ним клокотал котел ведьм.
Совсем недавно, когда она выходила из Ла Рошели, ей казалось, что надо просто скорее добраться до этого места и тут ее будет ждать единственно возможное спасение.
Теперь этот замысел показался безумным: добровольно отдаться в руки человека, стоявшего вне закона, самой явиться к опасному пирату, которого она обидела и выставила на посмешище, и просить у него помощи в деле, ничего не обещающем, кроме риска!.. Столько безумных поступков, которые могут привести лишь к катастрофе. Но катастрофа ждала и позади. А она зашла уже так далеко.
Под скалой загорелся еще огонек, у края одной из пещер, должно быть, дозорные матросы разожгли костер.
И та же рука, которая только что заставила Анжелику подняться и идти вперед, – может быть, это была рука Османа Ферраджи – толкнула ее: «Иди Иди! Там твоя судьба…» Надежда и ужас боролись в ее сердце. Но она больше не колебалась, разыскала тропинку, по которой накануне спускались крестьяне из Сен Мориса, таща своих свиней, и стала сходить вниз. На берегу ноги увязали в перламутровой массе миллионов истертых морем раковин. Она еле пробиралась вперед. Вдруг ее схватили сзади за пояс и за руки, не давая шевельнуться, и направили прямо в лицо фонарь. Пираты заговорили на незнакомом языке, она видела их смуглые лица под кроваво красными платками, жестокие зубы и сверкавшие в ушах у некоторых золотые серьги. И тогда она закричала, выставляя перед собой, словно щит, одно имя:
– Рескатор!.. Я хочу видеть вашего предводителя, его светлость Рескатора!..

0

43

Глава 15

Она ждала, опираясь на деревянный борт сильно раскачивавшегося корабля. Береговые дозорные посадили ее в каик, который волны швыряли как ореховую скорлупку, и бог весть откуда у нее взялись силы подняться в темноте на корабль по веревочной лестнице.
Теперь сил у нее уже не оставалось. Ее ввели в какое то помещение, где пахло жиром, должно быть, камбуз. Два человека сторожили ее. Вошел третий, в маске, в шляпе с мокрыми перьями, и она узнала этот приземистый силуэт.
– Вы капитан Язон?
Она видала его на мостике галеры «Ла Рояль». Тогда капитан Язон, сподвижник знаменитого Рескатора, отдавал распоряжения герцогу Вивонскому, главному адмиралу флота короля Людовика XIV. Теперь он был не столь великолепен, но держался с уверенностью власть имущего, чья воля не знает преград.
– Откуда вы меня знаете? – спросил он удивленно.
– Я видела вас в Кандии.
Его глаза из под маски всматривались в эту странную крестьянку, которую привели сюда, в испачканной и разорванной одежде, с которой стекала вода. Он явно не узнавал ее.
– Скажите вашему предводителю, господину Рескатору, что я.., та женщина, которую он купил в Кандии за тридцать пять тысяч пиастров четыре года тому назад.., в ту ночь, когда случился пожар…
Капитан Язон буквально подпрыгнул до потолка. Пораженный, он снова стал всматриваться в нее. Потом выругался несколько раз по английски. Наконец с непривычным для него волнением – вообще это был человек спокойный – приказал двум матросам бдительно сторожить пленницу и бросился на мостик.
Матросы сочли нужным взять Анжелику за руки. Все равно бежать было невозможно. Она же попала в логово зверя. Впечатление, произведенное ее именем, встревожило ее. По всей видимости, про нее тут помнили. Ей придется предстать перед Господином. Сразу налетели воспоминания. Кандия, освещенная взрывом синего пламени, Кандия в огне. Отходящий от берега «Гермес» пирата д'Эскренвиля, уже запылавший, блестящий, словно золотой, с мачтами, падающими в вихре искр. Рескатор, выскочивший из клубов дыма своей загоревшейся шебеки, и этот старый гном, колдун де Савари, плясавший на корме своей греческой барки и кричавший: «Это греческий огонь! Это греческий огонь!»
Она подтянула промокшее пальто, страшно давившее на ее усталые плечи. В ту ночь пожара в Кандии две судьбы встретились, потом разошлись в ярких вспышках огня, и вот этой ночью против всякой логики и воли богов снова встречаются в противоположном конце земли. Неужели Осман Ферраджи предвидел это, вглядываясь в звезды с вершины Мозагрибской башни?..
Послышался шум шагов за стеной, и Анжелика выпрямилась, готовая встретить Его. Но вошел опять капитан Язон. Он взмахнул рукой, и Анжелику повели на палубу. По дороге она ощутила колючее дыхание ветра, услышала непрекращающийся рев волн. Пришлось подняться затем по коротенькой деревянной лестнице. В окнах рубки светились неподвижные красные огоньки, напоминающие дьявольские огни, освещающие реторты алхимиков, слуг Сатаны. Почему это сравнение пришло Анжелике в голову, когда из под шквала ее втолкнули в каюту? Может быть, ей вспомнилось, что того, кто был здесь властелином, называли Колдуном Средиземного моря?..
Прежде всего она ощутила что то мягкое под ногами, словно оказалась на лужайке, поросшей травой муравой и цветами, потом, когда дверь за ней закрылась, ее охватила благодатная теплота. После ледяного дождя и пронизывающего ветра это неожиданное тепло… Ей чуть не стало дурно, и лишь усилием воли она удержалась от обморока. Постепенно приходя в себя, полуоткрыв глаза, ослепленные ярким светом, она увидела, что в каюте стоит человек, почти заполняющий ее.
Это был тот, кого она увидела, когда пробиралась через ланды, это был Рескатор. Она позабыла, что он такой высокий. Он почти упирался головой в низкий потолок каюты. Она забыла, какая величественная у него осанка. Наверно, потому что видела, как он мягким, кошачьим шагом беззаботно пробирался среди азиатов на базаре в Кандии. А теперь он стоял так непоколебимо, словно его угловатая фигура – квадратные плечи, талия затянутая широким кожаным с металлическими вставками поясом, с которого свисали два пистолета в резных кобурах, длинные мышцы сухопарых бедер, обтянутых кожаными штанами – была высечена из черного камня. Поза его – слегка раздвинутые ноги (так было удобнее держаться прямо на шаткой палубе) и руки за спиной – была позой судьи. Он держался холодно, недоверчиво, настороженно, выжидательно. Совсем не властителем Средиземноморья.
Она узнала только его узкую голову, обвязанную темным платком на испанский манер, кожаную маску с искусственным носом, доходившую до самых губ, черную вьющуюся бородку, удлинявшую его скрытое под маской лицо, и алмазно твердый, невыносимо пронзительный взгляд, сверкавший из прорезей этой маски. Да, это был он, Рескатор, но в нем ощущалась магия не океана, а чего то более грубого и страшного. Она так долго мечтала об этом загадочном человеке как о герое сказок тысячи и одной ночи, а перед нею стоял пират. Венецианские светильники с красными стеклами и золотыми подвесками, освещавшие его с обеих сторон, не придавали ему величия.
Корабль сильно тряхнуло, и Анжелику отбросило к двери, за которую она ухватилась. И тут черная статуя ожила. Плечи ритмично задвигались, голова откинулась назад. Рескатор смеялся, смеялся своим глухим смехом, переходившим в кашель.
– Это француженка из Кандии!
Его глухой, хриплый голос с колючими нотками подействовал на нервы Анжелики, как и в прошлом. Ее охватило болезненное, мучительное чувство. Слушать этот голос было почти невыносимо и в то же время хотелось услышать его вновь! Ровным шагом он направился к ней. Под черными усами сверкнули белые зубы. Смех его смутил ее больше, чем могли бы смутить упреки или обвинения.
– Почему вы смеетесь? – спросила она ослабевшим голосом.
– Потому что мне любопытно узнать, что превратило самую красивую из средиземноморских рабынь в женщину, за которую я не отдал бы и сотни пиастров!..
Ничего более презрительного, более издевательского и представить нельзя было. Анжелика увидела себя такой, какой сейчас была: промокшая, оборванная, в простонародной тусклой одежде, с бледным, окоченевшим лицом, на которое стекали капли воды с ее черного платка, с выбившимися наружу космами волос – настоящей ведьмой.
Но этот новый удар не свалил ее, а придал силы для дерзкого ответа.
– Ах, так! – она усмехнулась. – Тем лучше. Значит, вам нечего жалеть, если вы когда то жалели, о той скверной шутке, которую я сыграла с вами в Кандии.
Опершись на дверь, она, набычившись, смотрела блестящими глазами на человека в маске, вдруг утратив всякий страх перед ним. Ведь она решила, что он спасет их, потому что это был единственный и последний шанс. Значит, надо было как то уговорить его, воздействовать на него. А пока он представлялся огромным и недоступным, страшно далеким и нереальным, чем то средним между сонным видением и галлюцинацией. Это впечатление усиливалось его молчанием.
Хотя бы он опять заговорил!.. Звук его голоса помогал освободиться от чар его магнетического взгляда.
– У вас хватает дерзости напоминать о ваших прежних проделках, – наконец проговорил он. – А как вы меня здесь разыскали?
– Я увидела вас, когда переходила ланды. Вы стояли на краю скалы и смотрели на город.
Он вздрогнул, задетый за живое, и воскликнул:
– Судьба определенно играет нами. Опять вы прошли недалеко от меня, а я вас не видел.
– Я поспешила спрятаться в кустах.
– И все таки мне следовало заметить вас. Что у вас за талант появляться и исчезать, проскальзывать между пальцами?..
Он сердито зашагал по каюте. Это все таки было лучше враждебной неподвижности.
– Нельзя сказать, что мои люди были достаточно бдительны. Вы сказали кому нибудь о том, что видели, о нашем присутствии здесь?
Она отрицательно покачала головой.
– Ну, ваше счастье… Значит, увидев меня, вы опять убежали, а потом заполночь явились ко мне… Почему? Зачем вы пришли?
– Просить вас принять на борт своего корабля людей, которые должны наутро, не позже, бежать из Ла Рошели на Американские острова.
– Взять пассажиров?
Рескатор остановился. Вообще он двигался поразительно легко, несмотря на непрерывное раскачивание корабля. В ее памяти возник силуэт, по жонглерски балансирующий на бушприте его шебеки, бросая якорь для спасения галеры «Дофине». Она сидела здесь, в этой каюте, а какая то часть ее души находилась среди видений прошлого. Словно она бродила в подземелье, пытаясь пробиться к этому черному и обаятельному человеку. И теперь, как в первый раз, когда он приблизился к ней на базаре в Кандии, он сразу завладел ее мыслями и вниманием.
Вспомнились признания Эллиды, молодой рабыни из Греции, и бабочками запорхали ее смятенные слова: «Все женщины!.. Он чарует всех женщин… Ни одна не избежала его власти…» И в тоже время она слышала собственный голос, четко и внятно произносящий:
– Да, пассажиров. Они хорошо заплатят.
– Что же это за пассажиры, которым требуется уехать из Ла Рошели именно на пиратском корабле? Почему они бегут?
– Да, они бегут. Это семьи протестантов. Французскому королю неугодно, чтобы в его королевстве жили еретики. Те, кто не согласен сменить веру, должны бежать, иначе их ждет тюрьма. Но за побережьем ведется наблюдение, и тайно сесть на корабль в гавани невозможно.
– Вы сказали, семьи… Значит, среди них есть женщины?..
– Да.., да…
– И дети?..
– Да, конечно, и дети, – еле выговорила она. Ей представилось, как они пляшут вокруг пальмы, их розовые щечки и блестящие глазки. А за ритмичным постукиванием их сабо ухе слышится грохот бури. Она сознавала, что этот ответ почти наверняка приведет к отказу. Капитаны торговых судов очень неохотно соглашаются брать на борт пассажиров. Что же до женщин и детей, этот «товар» считается лишь поводом для споров и ссор. Они хнычут, болеют, умирают, мужчины на корабле дерутся из за женщин. Анжелика прожила достаточно в таком портовом городе, как Ла Рошель, чтобы понимать беспрецедентную дерзость своей просьбы. Ну, как рассказать пирату об адвокате Каррере и его одиннадцати детях?.. Она почувствовала робость.
– Так, совсем хорошо! – насмешливо заметил Рескатор. – Ну, и сколько же их всего, этих псалмопевцев, которыми вы хотите загрузить мои трюмы?
– Ну, примерно человек сорок. – (Еще десяток она утаила.) – Вы шутите, видно, красавица. Но пора остановиться. Шутки не должны заходить так далеко. Одно меня все таки интересует: с какой стати маркиза дю Плесси Бельер – ведь я вас купил под этим именем – заинтересовалась вдруг судьбой кучки жалких отщепенцев?.. У вас есть родственники среди них? Или любовник?.. Такое, кажется, не могло вдохновить бывшую одалиску, но.., чего на свете не бывает, может быть, вы нашли себе нового супруга среди еретиков.., ведь про вас говорят, что расход мужей у вас велик…
Его злая насмешка соединялась, казалось, с подлинным интересом.
– Ничего подобного.
– Так что же?
Как объяснить ему, что она просто хотела спасти своих друзей протестантов? Это должно было представляться недопустимым пирату, безбожнику, конечно, и, возможно, испанцу, как говорили. К безбожию он присоединит еще нетерпимость своей нации. И откуда он столько знает о ее жизни? Правда, по Средиземному морю вести разносятся быстро и неукоснительно, иногда и с преувеличениями.
Он продолжал издеваться:
– Значит, вы замужем за кем то из этих еретиков? Как же низко вы пали.
Анжелика опять качнула головой. Эти придирки, пусть и злые, ее не задевали. Заботило только одно: неужели из ее обращения ничего не выйдет? Где взять доводы, чтобы уговорить его?
– Среди них есть судовладельцы, вложившие часть своего состояния в дела на Островах. Они в состоянии возместить все ваши расходы, если вы спасете их жизнь.
Он небрежно отмахнулся.
– Все, что они смогут заплатить мне, не компенсирует хлопот от их присутствия на судне. У меня нет места для сорока дополнительных людей, я даже не уверен, что мне удастся сняться с якоря и пройти пролив, не столкнувшись с этим проклятым королевским флотом, да и Американские острова расположены совсем не на моем пути.
– Если вы не захотите взять их, они все завтра будут в тюрьме.
– Ну и что? Такова судьба очень многих в этом прелестном королевстве.
– Не говорите об этом так легко, – она в отчаянии сжала руки. – Если бы вы знали, каково сидеть в тюрьме.
– А почему вы думаете, что я этого не знаю?..
А ведь действительно, он решился жить так, вне закона, наверно, потому что на родине его осудили, может быть, изгнали. Интересно, за какое преступление?..
– ..Столько людей попадает в наше время в тюрьму. Столько жизней гибнет! Немногим больше, немногим меньше!.. Свободно пока только море да некоторые девственные земли в Америке… Но вы не ответили на вопрос, который я вам задал. Почему маркиза дю Плесси интересуется этими еретиками?
– Потому что я не хочу, чтобы они попали в тюрьму.
– Высокие чувства? Не верю, что они возможны у женщины с такой нравственностью, как у вас.
– Ах! Верьте чему хотите! – она вышла из себя. – Я могу сказать только одно: я хочу чтобы вы их всех спасли!
Кажется, в этот день ей довелось измерить все бездны, разделяющие сердца женщин и мужчин. После Бомье Дегре, теперь еще Рескатор! Эти образованные, знающие свое дело мужчины, прочно стоящие на ногах, властные, уверенные в себе, безразлично внимающие слезам женщин и рыданиям избиваемых детей. Бомье это только доставило бы удовольствие. Дегре согласился дать им отсрочку только ради нее, потому что он еще любил ее. Рескатор же, теперь, когда она утратила привлекательность в его глазах, ничего для нее не сделает!
Он отвернулся и уселся на большой восточный диван, стоявший в каюте. Поза его выражала глубокую досаду, даже уныние. Он вытянул перед собой свои длинные ноги в высоких сапогах.
– Капризы женщин, бесспорно, очень разнообразны, но вы, надо признаться, выходите далеко за пределы допустимого. Вспомните ка, когда я виделся с вами прошлый раз, вы оставили мне, в качестве сувенира, охваченную огнем шебеку и тридцать пять тысяч пиастров долгу. И вот спустя четыре года вы находите возможным отыскать меня и, не боясь возмездия за прошлое, требовать, чтобы я взял вас к себе на борт вместе с четырьмя десятками ваших друзей. Признайтесь, что ваши претензии хватают через край!
Ударом сухого пальца он привел в действие корабельные песочные часы, стоявшие на полке рядом. Тяжелый бронзовый пьедестал не давал им сдвинуться с места, так что раскачивание корабля не нарушало их равновесия. Песок побежал светлой быстрой струйкой, Анжелика не отрывала от часов взгляда. Проходили часы, скоро кончится ночь…
– ..И наконец в заключение, – сказал Рескатор. – Сделка с пассажирами, предложенная вами, меня ни в малой степени не интересует. И вы сами меня тоже больше не интересуете. Но поскольку вы имели дерзость вернуться в руки хозяина, который сто раз клялся, что заставит вас дорого заплатить за все неприятности, которые вы ему причинили, я оставлю вас, несмотря ни на что, у себя на борту… В Америке женщины ценятся меньше, чем в Средиземноморье, но, возможно, мне удастся там сбыть вас, чтобы возместить часть моих потерь.
В комнате было жарко, но ледяной холод пронизал ее до самого сердца. Ее мокрая одежда прилипла к стулу; раньше, в волнении спора, она этого не замечала. Теперь ее затрясло.
– Ваш цинизм не удивляет меня, я знаю, что… – внезапная хрипота прервала ее голос, затем приступ кашля сотряс ее, довершая ее поражение… Мало того, что она потерпела неудачу, она еще выглядела больной, задыхающейся. Полный разгром!
Совершенно неожиданно он подошел к ней, взял за подбородок и заставил поднять лицо.
– Вот что бывает, когда ночью бегут через ланды за пиратом, несмотря на бурю, – пробормотал он, приблизив свою маску к ее лицу. Прикосновение жесткой и холодной кожи и блеск его горящих глаз совсем парализовали ее.
– Что вы скажете о чашечке хорошего кофе, мадам?
Анжелика моментально ожила.
– Кофе? Настоящего турецкого кофе?
– Да, турецкого кофе, такого, какой пьют в Кандии… Но раньше сбросьте эту промокшую накидку… Вы совсем закапали мои ковры.
Теперь она увидела, во что превратилась под ее ногами бархатная дорожка, напомнившая ей о зеленой траве летнего луга. Пират стащил с ее плеч мокрый плащ и швырнул в сторону, как тряпку. Сняв со спинки кресла свой собственный плащ, он набросил его на нее.
– Вы уже мне должны один, который бессовестно унесли на своих плечах, когда убежали в ночь пожара. Никогда еще Рескатор не был в таком дурацком положении…
И все было, как той ночью на Востоке: горячие руки на ее плечах, душистые, теплые складки великолепного бархатного плаща на ней. Он подвел ее к дивану и посадил, все еще не выпуская из объятий. Потом отошел в глубину каюты. Снаружи зазвучал звонок. Буря, видимо, подходила к концу: корабль качало гораздо слабее. Песок в часах продолжал струиться, и зернышки его поблескивали в оранжевом свете венецианских ламп. Анжелика отключилась от реальности, она была в волшебном убежище…
По зову колокольчика явился босоногий мавр в коротком бурнусе и красных матросских штанах. Двигаясь изящно, как свойственно его расе, он стал на колени и пододвинул к дивану низкий столик, на который поставил ларец из кордовской кожи с серебряными накладками. Откинутые стенки ларца представляли собой два блюда, на которых были прочно закреплены все принадлежности для приготовления кофе: серебряный самоварчик, массивное золотое блюдо с двумя чашечками китайского фарфора, маленький фарфоровый кувшинчик с водой, в которой плавала льдинка, и блюдечко с леденцами.
Мавр вышел и скоро вернулся с чайником, полным кипятка. Очень аккуратно, не пролив ни капли, он приготовил восточный напиток, аромат которого проник в сознание Анжелики, вызвав почти ребяческую радость. Румянец вернулся на ее щеки, когда она протянула руку к серебряному футляру, в который была вставлена фарфоровая чашечка. Сидя рядом, Рескатор следил своим загадочным взглядом, как она осторожно, по мусульманскому обычаю, двумя пальцами держала чашечку, как влила в нее каплю ледяной веды, чтобы осадок осел на дно, как поднесла чашку к губам.
– Видно, что вы побывали в гареме Мулай Исмаила. Умеете себя вести! Вас можно принять за мусульманку. Как вы ни опустились, но все же сохранили кое какие добрые навыки, позволяющие узнать вас.
Мавра уже не было в комнате. Анжелика поставила опустевшую чашку между распорками, удерживавшими ее на месте, и пират нагнулся, чтобы снова наполнить ее. При этом он заметил следы крови на футляре.
– Откуда эта кровь? Вы ранены?
Анжелика взглянула на изодранные ладони.
– Я даже не почувствовала. Совсем недавно, когда я спускалась со скалы, цепляясь за камни… А, такое уже бывало на дорогах Рифа.
– Когда вы убежали? Знаете, вы ведь единственная рабыня христианка, которой такое удалось. Я долго был уверен, что ваши кости белеют где то в пустыне.
Глаза Анжелики широко раскрылись при воспоминании о том страшном пути.
– Правда ли, что вы искали меня в Микенах?
– Именно так! Впрочем, это было нетрудно: вы оставили за собой убитых.
Веки молодой женщины сомкнулись. Все ее черты выражали ужас.
Человек в маске сказал негромко, с двусмысленной улыбкой:
– Там, где проходит француженка с зелеными глазами, остаются только пожарища да трупы.
– Это что, такая новая поговорка появилась в Средиземноморье?
– Да, вроде этого.
Анжелика подавленно смотрела на кровь на своих ладонях. Он продолжал спрашивать:
– Из Микен вас бежало десять человек. А сколько добралось до Сеуты?
– Двое.
– Кто был второй?
– Колен Патюрель, предводитель узников. И снова ее охватила тревога. Неопределенная опасность… Чтобы прогнать ее, она заставила себя вновь встретиться взглядом со своим собеседником.
– У нас с вами много общих воспоминаний, – проговорила она тихо.
Он резко засмеялся, пугая ее.
– Слишком много. Больше, чем вы думаете.
Вдруг он вытащил платок и подал ей:
– Вытрите ладони.
Она послушалась, и заглохшая было боль вновь обожгла ее, соль разъедала ранки.
– Я пыталась пройти по краю моря, чтобы не сбиться с пути. – И она рассказала, как думала, что пришел ее последний час, когда на нее налетели волны прилива. Она не понимала, каким чудом ей удалось взобраться на крутой обрыв. – Казалось, я борюсь уже со смертью… Но наконец я добралась до вас.
При последних словах в голосе Анжелики послышалась какая то мечтательная нежность. Сама она этого не заметила. «Я добралась до вас». Теперь она видела только черное неподвижное лицо. Мечтам пришел конец.
Была минута, когда Анжелика чуть не припала к твердой груди пирата и готова была спрятать лицо в складках его бархатного камзола. Этот бархат был не черного цвета, как ей сначала показалось, а темно зеленого, как мох на деревьях. Разглядывая его, она подумала: «Как там было бы хорошо!»
Рескатор протянул руку, провел пальцами по ее щеке и подбородку; странны были у человека с таким пронзительным взглядом осторожные жесты слепого, знакомящегося на ощупь с недоступными его зрению чертами.
Потом одним пальцем он медленно распустил жалкую промокшую косынку, до сих пор покрывавшую ее голову, и сбросил ее на пол. Слипшиеся, потемневшие от морской воды волосы упали ей на плечи. Среди них светились седые пряди. Анжелике хотелось бы спрятать их.
– Почему вы так хотели добраться до меня?
– Потому что вы один можете спасти нас.
– Вы думаете только об этих людях?! – вскричал он с досадой.
– Как же я могу забыть их?
Она повернулась к песочным часам. Струйка бежала быстро, через определенные промежутки песок вытекал и Рескатор машинально переворачивал часы.
А Онорина спала пока на большой кровати в кухонном алькове, но ее детский покой, которым столько раз любовалась Анжелика, был нарушен. Она волновалась и плакала во сне. Ведь днем возле нее опять были угрожающие лица. Абигель сидела возле девочки и, сжав руки, молилась за Анжелику. Лорье не мог заснуть, как бывало на чердаке, и прислушивался к тревожным шагам отца в соседней комнате.
– Как же я могу забыть их? Вы мне только что сказали, что я оставляла за собой развалины… Помогите же мне спасти хотя бы этих людей, последние обломки.
– Эти люди, гугеноты, чем они занимаются? Какое у них ремесло?
Он спрашивал резко, подергивая бороду нервными рывками. Такое замешательство в поведении человека, который всегда владел собой, показало ей, что неведомо как она добилась успеха. Лицо ее просияло.
– Не торжествуйте, даже если кажется, что я уступаю вашим настояниям. Это еще не значит, что победа будет за вами.
– Ну и что! Если вы согласны взять их на борт и спасти от тюрьмы и гибели, что еще может иметь значение? Я заплачу сторицей!
– Пустые слова! Вы же не знаете, какую цену я возьму с вас. Ваше доверие ко мне граничит с наивностью. Я морской пират, и вы могли бы сообразить, что я занимаюсь не спасением жизни людей, а скорее наоборот. Такие женщины, как вы, вообще не должны вмешиваться ни в какие дела кроме любовных.
– Но это вопрос любви.
– Не философствуйте! А то я посажу вас на свой корабль только затем, чтобы утопить, когда мы выйдем в море! В Кандии вы меньше болтали и были много приятнее. Отвечайте на мой вопрос: каких людей вы просите меня взять на свой корабль – не считая благочестивых женщин – хуже их нет на свете – и хнычущих детенышей?
– Среди них есть один из самых богатых судовладельцев, господин Маниго, и несколько крупных купцов, занимающихся заморской торговлей. На Островах они владеют…
– А ремесленники среди них есть?
– Есть плотник с подмастерьем.
– Это уже лучше…
– Есть булочник, два рыбака. Они опытные мореходы и организовали маленькую флотилию для снабжения бельгийского города Халле рыбой из Ла Рошели. Есть еще господин Мерсело, бумажный фабрикант, мэтр Жонас, часовых дел мастер…
– Эти ни к чему!
– Мэтр Каррер, адвокат.
– Еще хуже.
– Врач…
– Хватит… Ладно, возьмем их на борт, раз вы хотите спасти их.., возьмем всех. Никогда еще не встречал такой упрямой женщины. А теперь, любезная маркиза, представьте мне план осуществления вашего каприза. Я не собираюсь застрять в этой крабовой яме, куда имел глупость зайти, чтобы проконопатить свое судно. Я собирался выйти отсюда на заре. Подожду следующего прилива, еще до обеда мы снимемся с якоря.
– Мы все соберемся у скалы, – просияла она и встала. – Я иду за ними.

0

44

Глава 16

Солдат Ансельм Камизо, который часть ночи провел, согреваясь надеждами и райскими мечтами, подскочил, услышав легкое царапание в дверь. Ночь уже кончалась, и небо начало светлеть. Надежда его совсем истончилась, словно огонек догорающей свечки. С трудом передвигая окоченевшие за ночь ноги, он подошел к двери и шепотом спросил:
– Это вы, госпожа Анжелика?
– Это я.
Ключ со скрипом повернулся, и Анжелика появилась в приоткрывшейся двери.
– Долго же вы ходили, – упрекнул солдат.
И вдруг железная рука схватила его за горло, здоровенный пинок свалил с ног и сильный удар по затылку лишил сознания.
– Бедняга, – вздохнула Анжелика, глядя на длинное костлявое тело Ансельма Камизо с кляпом во рту, обмотанное веревками.
– Иначе невозможно, мадам, – отвечал один из сопровождавших ее матросов. Всего их было трое. Рескатор выбрал их из своей команды.
«Я приказал им не отходить от вас ни на шаг и доставить сюда живой или мертвой!»
Во дворе дома мэтра Берна, куда сам хозяин вышел с фонарем в руках, появились Анжелика в черном плаще с серебряными галунами и трое моряков довольно страшного вида, которых легко было представить с ножами во рту. Они опустили наземь огромный сверток, в котором купец узнал крепко связанного стража с Башни маяка.
– Так вот, – быстро заговорила Анжелика, – я нашла капитана, который согласен взять нас всех на свое судно. Через несколько часов он снимается с якоря. Эти люди будут сопровождать меня, пока я извещу всех остальных. Надо дать им надеть что то на себя, чтобы на них не обратили внимания на улицах. Они с иностранного корсарского судна…
Она постеснялась прямо сказать, что договорилась с пиратом, не признающим никакой власти, никакого государя и подымающим лишь черный разбойничий флаг на мачте своего корабля.
– Он стоит сейчас на якоре в заливе недалеко от деревни Сен Морис. Там всем и следует собраться. Каждый будет добираться туда как может. Вам со всеми вашими, мэтр Берн, я предлагаю выйти из города через калитку в укрепленной стене. Ею можно пользоваться еще три часа, потому что смена караула производится в семь утра. Если мы поторопимся, то и другие семьи успеют воспользоваться этим проходом.
Мэтр Габриэль был достаточно умен, чтобы не возражать. Абигель уже поговорила с ним. Он знал, что им грозит гибель и надо хвататься за любую возможность выйти из города и поскорее сесть на корабль. Ночной туман еще держался над городом, но уже занималась заря того дня, который увидит либо их уход, либо гибель в тюрьмах короля.
Он указал погреб, куда положить связанного солдата, и поднялся вслед за Анжеликой в дом будить детей и тетку.
Чуть позже он тревожно задумался над тем, что за странные люди, в подозрительных меховых шапках, с лицами цвета подгоревшего хлеба, сопровождают Анжелику и что превратило ее в непохожую на себя женщину, так твердо отдающую приказы. Он смутно понимал, что в таких серьезных обстоятельствах Анжелике некогда притворяться. Смертельный риск наступающего дня утверждал ее правоту. Она приняла на себя заботу о всех с хладнокровием и бескорыстием знатных вельмож прошлого, и, чтобы ее жертвы не оказались бесплодными, следовало быстро и точно повиноваться ей.
Абигель уже приготовила тощие узлы, как ей было сказано. Пастор Бокер с племянником были уже здесь. Маленький Натаниэль спал еще рядом с Онориной.
– Сейчас я подниму их и одену, – сказала Абигель, не задавая лишних вопросов. – А вы, Анжелика, согрейтесь пока в этой кадке горячей воды, которую я приготовила для вас, и переоденьтесь в сухое.
– Вы добрая фея! – отвечала Анжелика и, не теряя ни секунды, закрыла дверь кухни, вошла в чуланчик, где ее ждала горячая вода, быстро сбросила на пол плащ Рескатора, за ним всю свою мокрую одежду и блаженно опустилась в охватившее ее тепло. Без этой передышки она не могла бы выдержать всего, что еще предстояло сделать, несмотря на экзальтацию, придававшую ей сил. А ведь впереди было много дел.
Ей было слышно, как Абигель осторожно будит детей, рассказывая им о чудесной стране, полной цветов и лакомств, куда они поедут. Девушка сумела поднять их, не напугав, не давая ощутить тревоги этих налитых свинцовой тяжестью последних минут сборов.
– Восхищаюсь вами, Абигель. Вы нисколько не растерялись.
– Это самое малое, что я могу сделать для вас, Анжелика, – отвечала девушка так спокойно, словно сидела за прялкой. – Но где же вы были? Вы совершенно преобразились.
– Я? – Анжелика увидела себя всю, обнаженной, в высоком трюмо с оправой из полированной стали, куда она раньше лишь мимоходом бросала рассеянный взгляд, поправляя волосы и чепчик. Перед ней предстала крепкая женщина с белой кожей, тонкой талией, высокой грудью, длинной спиной и стройными ногами, «самыми прекрасными ногами во всем Версале», и с красным рубцом от разреза, который сделал Колен Патюрель, спасая ее от укуса змеи, там, в Рифе. Забытое тело!..
В ушах ее зазвучал насмешливый голос: «Женщина, за которую сегодня я не отдал бы и сотни пиастров». Она спокойно пожала плечами: «Ему это не годится? Тем хуже для него!» и натянула сухую рубашку, положенную заранее Абигель на табурет. Вызывающе улыбаясь, она встряхнула волосами, и они опять разлетелись солнечным ореолом. «Как же это понять? Он мой худший враг.., и мой лучший друг…» Он так зло и даже цинично разговаривал с нею. Издевался. Не хотел принимать всерьез невыносимые страдания преследуемой женщины. «А теперь, любезная маркиза, представьте мне план осуществления вашего каприза», словно стремление спасти человеческие жизни было лишь странной причудой! Но все таки он согласился взять их на борт. Этот стоящий вне закона корсар согласился сделать то, на что не решился бы ни один капитан с хорошим экипажем и большим запасом продовольствия. Так стоит ли обращать внимание на циничные слова! Чувствительности Анжелики пора было притупиться. Несчастье учит мириться со многим. Надо обращать внимание только на дела.
Он сам с удивлением заметил, когда она уходила с корабля:
– У вас, безусловно, ужасный характер, моя дорогая, и все таки вы не обиделись на мою невежливость.
– Ах, есть столько вещей несравненно более важных. Спасите нас, а потом обращайтесь со мной, как вам будет угодно.
– Обязательно.
Анжелика едва сдержала смех. Абигель ничего бы в этом не поняла. А ее поддерживало взаимопонимание противников, сознающих себя одинаково сильными и умеющими дать ответ.
Она вышла из чулана, завязывая шнурки юбки, скрутила волосы, засовывая их под чистый чепчик, и завернулась в плащ.
– Я готова.
– Мы все готовы.
Анжелика взглянула на красивые большие часы на стене. Не прошло и получаса с ее возвращения. Время словно растягивалось.
Онорина в двух юбках и пальто с капюшоном спала стоя. Анжелика взяла тяжелую сонную дочь на руки. Подошла Ревекка, чтобы вылить воду. Она задерживалась из за Анжелики. Все уже было прибрано в доме. Оставалось только погасить угли в очаге. Мэтр Габриэль сам раздавил их каблуком. Молча они спускались по лестнице при свете единственной свечки. У каждого в руках был узел или сверток.
Во дворе мэтр Габриэль остановился и спросил, что будет со связанным солдатом в подвале. Бросить его в пустом доме значило обречь на мучительную смерть. А ведь Ансельм Камизо помогал им. Поколебавшись с минуту, Анжелика сказала, что даже если их побег не скоро заметят, то вечером уж сюда определенно придут солдаты, чтобы арестовать все семейство. Увидят, что дом оставлен, обшарят его весь и, конечно, найдут беднягу, – если он сам не сумеет еще раньше развязаться и освободиться.
– Хорошо. Тогда идем, – решил мэтр Габриэль. Ночь уже кончалась, когда они вышли со двора, закрыв за собой тяжелые ворота. В плотном еще тумане они добрались до городской стены, а затем и до калитки в углу. Анжелика передала Онорину в руки Абигель.
– Дальше я не могу идти с вами. Мне надо предупредить остальных. Идите к деревне Сен Морис. Когда все там соберутся, мы вместе отправимся к месту посадки на корабль. Но жители деревни ничего не должны знать. Скажите, что вы собрались на похороны единоверца, что погребут его в ландах.
– Ты знаешь, как добраться туда, Мартиал? – обратился мэтр Габриэль к сыну. – Отведи туда женщин, до самой деревни. А я должен остаться с госпожой Анжеликой.
– Нет, – возразила она.
– Вы думаете, я оставлю вас с этими иноземными разбойниками?
Анжелика убедила его все таки идти вместе со своими. Она ничего не опасалась, она чувствовала себя под охраной, больше всего она хотела, чтобы они вышли за стены города. Это ведь только первый этап.
– Нужно, чтобы тех людей, которых я пошлю вслед за вами, встретил около деревни кто нибудь, кто сумеет их успокоить и ободрить. Ведь они уйдут из дома впопыхах, не успев подумать, а придя в назначенное место, могут растеряться, разволноваться.
Наконец Берн с семьей, оба пастора и Абигель с Онориной на руках ушли, и Анжелика могла исполнять свою роль овчарки, торопливо сгоняющей стадо на место.
У Мерсело все прошло спокойно, и супруги, и дочь их Бертиль не просили никаких объяснений. Анжелика сказала им, что надо отправляться немедленно, иначе придется ночевать уже в тюрьме. Они быстро оделись. Мэтр Мерсело зажал под мышкой книгу, которую составлял долгие годы; на бумаге с филигранями королевского герба красовалось заглавие: «Летопись мук и страданий, испытанных ларошельцами в годы от рождества Христова с 1663 по 1676 й». Это был труд всей его жизни.
Бертиль спросила, что станет с вещами, уже отправленными на «Святую Марию».
– Этим мы потом займемся.
Семейство Мерсело направилось к городской стене, Анжелика пошла будить часовых дел мастера.
Немного позже она позвонила у дверей Карреров. Этот адвокат не у дел со своими одиннадцатью детьми был, кажется, самым «бесполезным» пассажиром среди тех, кому предстояло тесниться на корабле Рескатора. И он то начал топорщиться. Отправляться? Именно сейчас? Но почему? Их собираются арестовать? А откуда ей это известно? Сказали? Кто сказал? Где доказательства?.. Анжелика не стала с ним разговаривать, а прошла по комнатам и разбудила всю семью. К счастью, дети, хорошо вымуштрованные матерью, собирались без суеты. Старшие помогали одеваться младшим, те собирали свои вещички. Через несколько минут все были готовы, комнаты приведены в порядок, постели застланы. Мэтр Каррер в ночной рубашке и колпаке еще требовал доказательств, что ему грозит арест, когда вся семья в полном порядке уже ждала его в прихожей.
– Мы уходим, отец, – сказал старший, шестнадцатилетний подросток. – Мы не хотим попасть в тюрьму. Туда отправили сыновей часовщика, и они так и не вернулись.
– Идем же, Матье, – сказала его жена, – мы все решили уходить, значит, надо уходить, рано или поздно.
Она сунула младенца в руки Анжелике и помогла мужу натянуть штаны. Быстро одев его, как ребенка, и не переставая уговаривать, она бесцеремонно вытолкнула его за дверь.
– Моя табакерка… – прохныкал он.
– Держи ее.
Туман уже разошелся. Стало светло. Горожане просыпались. Анжелика и трое моряков, сопровождавших ее, помогли семейству адвоката добраться до калитки в стене. Видя, как они один за другим вступают на тропинку, ведущую через ланды, где туман еще стоял, Анжелика почувствовала невыразимое облегчение. Оставалось предупредить еще три четыре семьи, да еще Маниго, жившего в отдаленном квартале.
Монотонно зазвонили в церкви, и сейчас же забил большой колокол, чьи звуки еще глохли в сыром воздухе. Звонили к утренней молитве. На улицах стали появляться прохожие. Ремесленники открывали ставни своих мастерских. Вновь подходя к городской стене вместе с семьей булочника, Анжелика насторожилась. По стене забегали, там перекликались мужские голоса, потом над переулком повесили что то красное. Туман еще не совсем разошелся, и солдаты сверху не могли разглядеть подходивших к стене беглецов. Им удалось тихонько отойти и спрятаться за крыльцом ближайшего дома. Надо было подумать, что делать дальше.
Пришла смена и обнаружила, что часовой исчез, – объяснила Анжелика. – Подумают, наверно, что он бежал через угловую калитку. Во всяком случае, ее запрут и поставят возле нее солдата.
Становилось все светлее и было видно, как на стене собирается все больше солдат в красных мундирах.
– Красные мундиры у драгун, – пробормотал булочник. – Почему сюда привели такое пополнение?
– Может быть, потому что подходит голландский флот.
Жена булочника залилась слезами:
– Нам всегда так везет. Если бы ты поторопился, Антуан, мы бы еще успели пройти тут. А как нам теперь выбраться из города?
– Можно прямо через городские ворота, – успокоила ее Анжелика. – Сейчас их откроют.
Она растолковала им, что теперь и другие ремесленники и торговцы отправятся в Ла Паллис или на остров Ре и вполне можно будет пройти вместе с ними, не привлекая к себе внимания:
– Город ведь не в осаде. И один день у нас еще есть. Вы идите, как будто несете свой хлеб на продажу. Если вас станут спрашивать, можете назвать свое имя.
Она быстро успокоила их, и они смешались с первыми прохожими. Мэтр Ромен прихватил с собой порядочную часть ночной выпечки. Хорошо, будет чем закусить на корабле, пока очередь дойдет до галет.
Прохожие видели просто еще одного булочника из Ла Рошели, шагающего среди своих сограждан, он же подходил к воротам Св. Николая с тяжелым сердцем, уже сознавая себя изгоем. Горе его усугублялось спешкой, в которой пришлось собираться. Он все еще не мог поверить, что это на самом деле.
Семью Маниго Анжелика застала за столом в их роскошной столовой. Сирики разливал им горячий шоколад. Она так же устала и запыхалась, как в тот день, когда впервые пришла к ним за де Барданем. Ведь солнце уже встало. После ночной бури начинался чудесный ясный день. Туман весь разошелся. Улицы уже кишели народом. Теперь приходилось действовать не под спасительным покровом ночной темноты. Надо было идти на риск.
Анжелика как можно короче рассказала о последних событиях. Заговор обнаружен, арест неизбежен, осталось одно спасение – немедленно сесть на судно, которое согласилось принять их и находится в окрестностях Ла Рошели. Трудность в том, чтобы выйти из города, не привлекая внимания. Маниго достаточно хорошо известны, и, конечно, на их счет уже отдан приказ. Надо выбираться, разделившись, и под чужими именами. Выйдя за пределы города, они должны встретиться в деревне Сен Морис…
Мэтр Маниго, его супруга, четыре дочери, зять в сынишка так и застыли с чашками в руках.
– Да эта особа с ума сошла! – воскликнула госпожа Маниго. – Что? Она заявляет, что мы вот так, сейчас должны отправляться в Америку?.. И все тут бросить?.. – Как называется это судно? – сурово спросил судовладелец.
– «Голдсборо».
– Не знаю такого. А эти люди, что с вами, из его экипажа?
– Да.
– Судя по их рожам, судно ненадежное и даже подозрительное.
– Это так, но его капитан согласился принять нас, тоже подозреваемых. Если вы предпочитаете им рожи подручных Бомье, которые скоро явятся за вами и потащат в тюрьму, тем хуже для вас.
– Из тюрьмы можно выйти, когда имеешь влияние, как я.
– Нет, господин Маниго, на этот раз вам выйти из нее не удастся.
Один из посланных с нею матросов взял ее за руку и сказал с сильным акцентом:
– Мадам, хозяин велел нам не задерживаться в городе после восхода солнца. Надо спешить.
Эта семья, спокойно сидевшая за лакомой едой в роскошной обстановке, словно им не грозила гибель, привела Анжелику в ярость. Не взять с собой Маниго значило лишиться опытного негоцианта, в руках которого было состояние их маленького общества. И она ведь обещала Рескатору, что ему заплатят. А главное, тут был этот беленький мальчик, Жереми, так похожий на Шарля Анри.
– Тем хуже для вас и для вашего сына. Мне только жаль, что я рискую жизнью, придя за вами. Если бы мне не пришлось добираться сюда, я была бы уже возле Сен Мориса. Каждая минута уменьшает возможность спастись. Значит, вы решили уехать, но не хотите этого. Дожидаетесь чуда, которое позволит вам сохранить и ваше положение, и деньги, и веру, и свой город. Вы читаете Священное Писание, вам следовало бы помнить, что евреям, узникам в Египте, было ведено есть пасху стоя, перепоясанными, с палкой в руке, готовыми пуститься в путь, когда их призовут.., прежде чем фараон хватится…
Судовладелец Маниго внимательно посмотрел на нее, сильно покраснел, потом побледнел.
– Прежде чем фараон хватится, – пробормотал он. – Сегодня мне приснился сон, в котором все опасности, грозящие нам, приняли определенные формы. Я увидел громадную змею, которая приближалась, чтобы задушить меня и всех моих. Она приближалась и голова у нее была…
Он не договорил, встал, тщательно вытер рот салфеткой и положил ее на стол, рядом с недопитой чашкой шоколада.
– Идем, Жереми, – он взял сынишку за руку.
– Куда же ты? – вскричала госпожа Маниго.
– Идем садиться на корабль.
– Ты поверил дурацким историям этой женщины?
– Я в них верю, потому что это правда. Уже несколько дней я подозреваю, что нас предали. – Он повернулся к старому негру:
– Принеси мне пальто и шапку, и для Жереми тоже.
– Возьмите с собой сколько можете денег. Положите их в карманы, – шепнула ему Анжелика.
Мадам Маниго разразилась слезами:
– Он сходит с ума! Что с нами будет, дочери мои?..
Те смотрели то на мать, то на отца. Тут поднялся зять судовладельца, офицер, и взял за плечи свою молодую жену, решительно и нежно глядя ей в глаза.
– Пойдем, Женни… Надо идти.
– Как же это? Прямо сейчас?.. – Она боялась путешествия, потому что ждала ребенка.
– У тебя же приготовлен дорожный тючок. Возьмем его. Пора идти.
– И у меня есть сак. Он тяжеловат, но Сирики понесет его.
– Сирики нельзя идти с нами, – тихо сказала Анжелика. – В городе все знают, что это ваш негр. Вас сразу заметят. Ведь за вами следят.
– Бросить Сирики? – возмутился Маниго. – Это невозможно. Кто же позаботится о нем?
– Ваш компаньон, господин Тома, который должен был принять на себя ведение всех ваших дел и вступить в переписку с вами, когда вы окажетесь на Островах.
– Мой компаньон?.. Да это он нас и выдал. Теперь я убедился в этом. Он мечтает, конечно, захватить все себе. У змеи, которая мне приснилась, была его голова.
В передней он с горечью обвел взглядом прочные, украшенные резьбой своды, большой сад, куда вели стеклянные двери, и двор с непременной пальмой, куда вела другая дверь.
Держа Жереми за руку, Маниго пошел по двору. Один из матросов нес за ним дорожный сак.
– Куда же вы уходите? – ахнула госпожа Маниго. – Я еще не готова. Мне еще надо упаковать несколько тарелок, самых драгоценных…
– Укладывай все что хочешь, Сара, и догоняй нас, когда сможешь, но поторопись, хоть на этот раз, – с философским спокойствием ответил ее муж. За ним вышла молодая пара. Уже на улице к нему подбежала одна из дочерей.
– Отец, я хочу идти с тобой.
– Идем, Дебора!
Она была его любимицей, вместе с младшим сыном. У него хватило мужества перейти улицу, не повернув головы.
У ворот Св. Николая группа, состоявшая из судовладельца с дочерью и сыном, его зятя с женой и Анжелики с тремя матросами, решила разделиться. Первым пошел офицер, Жозеф Гаррет, с женой и мальчиком Жереми, потом Маниго с тремя матросами. На вопросы, которые им задавали, один из матросов отвечал по английски. Часовой ни слова по английски не понимал, но знал, что в гавань прибыл накануне английский корабль. С понимающим видом он пропустил иностранцев. За ними шли две сельские красотки, – Анжелика и Дебора, видимо, бывшие при них. Как только иностранцев пропустили, женщины, хихикая, прошмыгнули вслед, не считая нужным назваться и записаться, а часовые не посмели окликнуть их и проводили снисходительными взглядами.
– Самое трудное позади, – шепнула Анжелика Маниго, догнав его. – Вас не узнали.
Для скорости они шли друг за другом. Ветер был довольно силен. По небу быстро бежали белоснежные облака, легкие и пушистые. Море у берега все еще было темным после ночной бури.
– А что же мать? – спросила Дебора. – И сестры?
– Они пойдут за нами.., или не пойдут…
С равнины было видно далеко. Уже можно было различить хижины Сен Мориса. Их встретили возгласами: «Наконец то!»
Беглецы вышли из хижин, где пока обогревались у очагов. Мэтру Берну нелегко было уговаривать их сохранять спокойствие и бодрость. Они слышали, что надо будет подняться на корабль. Но где же он? Тут все начали вспоминать о забытых, не взятых с собою вещах.
– Ax, где же шаль Рафаэля?..
– Где мой кошелек с пятью фунтами?..
Габриэль Берн своей властью как то установил тишину. Детей напоили свежим молоком, потом пастор Бокер стал читать молитвы, и к беглецам присоединились жители деревни, которые тоже были гугеноты. Проверили всех по списку. Не доставало только госпожи Маниго с двумя дочерьми.
– Пора отправляться, – заявил говоривший по французски со странным акцентом моряк с «Голдсборо», по имени Никола Перро. – Скоро начнется прилив. Мы будем поднимать на борт пассажиров, а один из моих товарищей останется здесь, чтобы проводить опаздывающих.
Быстро собрали детей, совсем уж проснувшихся и затеявших игры, так неожиданно оказавшись в поле. Все собрались семьями и хотели ухе пуститься туда, куда указал говоривший по французски матрос, как вдруг на ландах раздался крик, приковавший их к месту. Какой то оранжевый огонек метался среди кустов со страшной быстротой. Это был старый негр Сирики, в желтой атласной ливрее с золотыми галунами, мчавшийся со скоростью доброй лошади.
– Мой хозяин! Где мой хозяин?
– Ах, сын мой! – воскликнул Маниго, прижимая к сердцу старого раба.
Сирики нес в руках свои башмаки на высоких каблуках, чтобы не мешали бежать. Он тряс головой, обмотанной белоснежным платком, и золотыми кольцами в ушах.
– Ты ведь не уедешь без меня, мой господин? А то я умирать…
– Что сказали тебе часовые, как они тебя пропустили? – спросила Анжелика.
– Часовые?.. Ничего сказать… Я бежал, так бежал! – Он рассмеялся, сверкая белыми зубами.
– Пойдемте скорее, – Анжелика подталкивала их одного за другим по указанной тропинке. Онорину она держала за руку. Первые группы шли уже через ланды. От моря их отделяло открытое ровное пространство, голая огромная равнина. Еще можно было разглядеть башни и стены Ла Рошели. Анжелика забеспокоилась. Раб Сирики, догонявший своего хозяина, привлек, наверно, внимание.
– Идите же, – сказала она Маниго. – Нельзя больше терять ни минуты.
Но он и его родные медлили. Судовладельца терзали два чувства: желание освободиться наконец от супруги, двадцать пять лет отравлявшей ему жизнь, и стыд бросить жену и дочерей. «Она найдет способ выкрутиться, – утешал он сам себя. – Она сможет даже взять в руки моего нечестного компаньона! Но если ее посадят в тюрьму, она там погибнет – ведь она так любит хорошо поесть».
На дороге послышался шум колес и показалась тележка, за оглобли которой держалась потная и пыхтящая госпожа Маниго. В тележке были в беспорядке свалены ковры, одежда, шкатулки и ларцы, а главное, драгоценная посуда фабрики Бернара Палисси. Обе дочери и служанка толкали тележку сзади. Утомление ничуть не укротило эту даму. Едва увидев супруга, она набросилась на него с упреками и обвинениями.
– Теперь твоя очередь, – приказала она зятю, передавая ему оглобли. – И ты, лодырь, – напустилась она на старого Сирики, – не мог меня подождать, а умчался, словно ласточка…
– Ты так и проехала через ворота Св. Николая со всем этим добром? – спросил покрасневший от гнева Маниго.
– Ну и что?
– И тебе ничего не сказали?
– Они попробовали сказать. Только я их болтовню слушать не стала. Посмотрела бы я, кто мне помешает проехать!..
– Ну, раз вы уже здесь, идите вперед и поторапливайтесь, – велела Анжелика с досадой. Толстуха устроила скандал у ворот. Появилась там, таща за собой, как цыганка, эту тележку. Переругиваясь с часовыми, она могла выболтать и то, куда направляется, и то, что собирается покинуть навсегда Ла Рошель с ее противными жителями. Она любила распространяться на эту тему, потому что сама была родом из Ангулема и жизнь в портовом городе ей вообще не нравилась.
Анжелика, ведя за руку Онорину, пошла к скале, время от времени оборачиваясь, чтобы поторопить Маниго, которые далеко позади тащили тележку и спорили. Потом она повернулась и поглядела на город. Ла Рошель, сверкающая белизной на солнце среди серых низин, как никогда походила на корону со многими лепестками. Но у стен города, со стороны ворот Св. Николая, появилось пятнышко пыли, встревожившее Анжелику. Она ускорила шаги и скоро догнала семейство булочника.
– Вот Маниго взяли тележку, – сварливо говорила его жена, – я бы тоже могла уложить все на тачку…
– Как бы Маниго не погубили нас всех со своей тележкой, – сухо заметила Анжелика. Бегом она обогнала колонну и подошла к мэтру Берну.
– Посмотрите туда, что вы там видите? – она задыхалась. Купец шел быстро, держа Лорье за руку. Он поднял глаза в указанном направлении.
– Я вижу пыль, поднятую группой всадников. – Через минуту он добавил:
– Всадники в красных мундирах. Они едут прямо к нам.
Матрос, шедший впереди, тоже заметил их. Он бросился бежать, держа двоих детей под мышками и крича, чтобы все скорее прятались за дюнами.
Анжелика вернулась немного назад и крикнула Маниго:
– Поторапливайтесь! Бросьте тележку! За нами гонятся драгуны.
Все бросились бежать, спотыкаясь на песчаной дороге. Женские юбки цеплялись за кусты. Уже был слышен тяжелый стук лошадиных копыт.
– Скорее! Скорее! Да бросьте же, Бога ради, тележку.
Маниго вырвал из рук жены оглобли, за которые она держалась, и несмотря на крики и ругань, потащил ее вперед. Анжелика схватила свободной рукой Жереми; к счастью, он был легок как эльф и, подгоняемый страхом, изо всех сил перебирал своими ножонками. Жозеф поддерживал едва дышавшую Женни.
– Не могу больше, – простонала она…
Заметив беглецов, драгуны испустили торжествующий крик. Им сказали, что гугеноты пытаются сбежать. Это была дерзость с их стороны, но уйти им не удалось. Вот они – бегут к морю, как перепуганные зайцы, в беспорядке. Ага! Черт побери это протестантское отродье… На этот раз им достанется! От «миссионеров в сапогах» еретикам не уйти!
Драгуны обнажили сабли, лейтенант скомандовал в атаку. На скаку чья то сабля задела брошенную тележку Маниго. Ткани разлетелись. Великолепный фарфор хрустнул под копытами…
Слыша этот галоп и торжествующие вопли, Анжелика подумала: «Ну, теперь мы пропали». Она мчалась изо всех сил – так, как когда то, спасаясь вместе с Коленом Патюрелем из под стен Сеуты. Жереми споткнулся, она удержала его за руку и опять поставила на ноги. Прижавшаяся к ее уху Онорина смеялась и пронзительно вскрикивала – ей очень нравилась эта игра. Наконец Анжелика добежала до дюн и бросилась под укрытие первой же кучи песка. Жалкое это было укрытие…
Драгуны были уже почти рядом. Они почти нагнали медленно, со стонами тащившиеся пары Маниго с женой и его зятя с беременной женой.
И вдруг, когда казалось, что сейчас уже сабли обрушатся на их головы, защелкали мушкеты, запах пороха проник в ноздри, вокруг поднялись дымки выстрелов.
Голос Никола Перро был слышен всем беглецам:
– Не оставайтесь тут! Ползите к скале. Оттуда вам помогут спуститься.
Анжелику тронули за плечо. Это был смуглый матрос, один из сопровождавших ее, оставшийся здесь, видимо, по распоряжению того, кто говорил по французски. Как ни странно, только сейчас она сообразила, к какой расе он принадлежит. «Ну, конечно. Это же мальтиец!» Совсем неуместная догадка в такую минуту. Он знаком показал ей, что надо отползти назад по отлогой скале. Анжелика осторожно приподняла голову и сквозь сухие стебли увидела, что лошади мечутся и ржут в дыму, а на земле уже лежат тела в красных мундирах.
Беглый огонь мушкетов оборвал атаку драгун, они отъехали назад и начали перестраиваться.
Сердце Анжелики исполнилось восторга. Он предвидел, что за ними могут погнаться, и заранее разместил вооруженных пиратов в засаде между дюн, чтобы оборонять место посадки на корабль.
Она стала отползать, подталкивая детей. Теперь она увидела, повернув голову, судно с поднятыми парусами в заливе. Совсем близко уже была дорожка, спускавшаяся к берегу.
– Госпожа Анжелика, так вы не ранены! – Это мэтр Берн подполз к ней с пистолетом в руке. – Почему же вы задержались?
– Из за этих недотеп, – она сердито показала на чету Маниго, тяжело шагавших, оступаясь на скользком песке.
– Я ранена, я ранена! – стонала госпожа Маниго. Может быть, ее действительно задела пуля. Она висела всей своей немалой тяжестью на муже, который ругаясь, тащил ее.
– Где Лорье? – спросила Анжелика.
– Матросы уже сажают детей в лодки. Я беспокоился о вас и вернулся. Слава Богу, капитан этого корабля позаботился о защите!.. Он там внизу, на берегу, руководит посадкой.
– Он там! Ах, это замечательный человек, не правда ли?..
– Едва ли… Он в маске, как я видел, и командует пиратами…
Перестрелка вспыхнула снова. Драгуны, перестроившись, попытались вновь напасть, и опять мушкетный огонь отогнал их. Но некоторые из них спешились и направились к дюнам, чтобы встретиться с противником лицом к лицу. Матросы с «Голдсборо», раньше сторожившие драгун со скалы, стали отходить к своим. Пока они еще оставались на скале, обороняя посадку, драгунам было нелегко приблизиться к беглецам. Но стоило последним мушкетерам отойти на берег, как спускавшиеся туда протестанты оказались без защиты: королевские солдаты могли убивать их стреляя со скал. Некоторые драгуны попробовали предпринять обходный маневр, и красные мундиры появились на вершинах соседних скал. К счастью, мушкетов у них было мало, – в основном сабли и пистолеты. По приказу лейтенанта двое самых неистовых рискнули спрыгнуть прямо вниз, но поломали себе ноги, и их вопли охладили энтузиазм тех их товарищей, которые собирались последовать за ними.
Матросы с «Голдсборо» охраняли единственное оставшееся место спуска. Другие моряки спускали детей и женщин, усаживали их в плясавшую на волнах лодку и гребли изо всех сил, торопясь подойти к судну, готовому уже сняться с якоря. На реях видны были другие матросы, расправлявшие снасти; надо было правильно распределить нагрузку и изменить площадь парусности, когда корабль двинется.
Мэтр Габриэль и Анжелика медленно отходили, держа за руки Онорину. Мальтиец заботился о Жереми. Матросы с мушкетами осторожно отходили с прежних мест.
Лейтенант прокричал драгунам:
– Не бойтесь ничего! Скоро эти бандиты спустятся вниз и тогда мы их перестреляем. Эй вы, внизу, стреляйте по шлюпке!
Он обращался к тем солдатам справа от себя, которые успели уже добраться до берега. Целиться в беглецов и пиратов с мушкетами они не могли, так как тех закрывала нависавшая скала. Зато лодка, подплывавшая уже к кораблю, хотя и была далеко, но представляла хорошую цель. Скоро пули заплясали вокруг нее, а в группе женщин и детей, столпившихся в ней, раздались вопли ужаса. Находившийся там же пастор Бокер встал на ноги, несмотря на протест пирата, управлявшего шлюпкой, и запел своим старым, надтреснутым голосом псалом.
Матросы на шлюпке быстро гребли, чтобы скорее выйти из опасной зоны. Это им удалось – на шлюпке никто не был ранен. Но предстояло вернуться к берегу, чтобы забрать оставшихся.
А драгуны успели за это время пристреляться.
– Они от нас не уйдут! Смелее! Следующий раз никого не упустим, – кричал лейтенант. – Будьте наготове, драгуны!
Щелкнули «собачки» мушкетов, зазвенели шомпола, которыми прочищали дула, и цепочки от рогов с порохом. Некоторые солдаты, надеясь на близкую удачу, высунулись вперед, чтобы вернее попасть в тех, кто еще не спустился со скалы.
Анжелика спускалась по крутой тропинке и вдруг перед ней возник усатый драгун с поднятой саблей. Габриэль бросился вперед, выстрелил, и драгун свалился, но последним конвульсивным движением успел еще нанести удар. Купец, раненный в плечо и висок, упал бы со скалы, если бы Анжелика не подхватила его в последнюю секунду. Но сама она не могла удержаться на ногах под весом тяжелого тела и, зовя на помощь, чуть не скатилась вниз. На помощь ей пришел чернолицый матрос из команды «Голдсборо»; поддерживая раненого, он кое как спустил их по козьей тропинке.
На берегу раздалась команда по английски, вероятно, приказ отходить, так как последние пираты из прятавшихся среди дюн вскочили и обезьяньими скачками присоединились к товарищам внизу.
– Путь свободен! Теперь сюда!.. – кричали драгуны, скучившись.
Анжелика на кучке осыпавшихся камней соскользнула на песок, поддерживая окровавленную голову мэтра Берна.
– Он умер! Он умер! Бедный мой друг.
Кто то схватил ее за талию и заставил обернуться. Это был Рескатор.
– Наконец то вы! Конечно, самая последняя! Сумасшедшая женщина!
Он явно смеялся под маской. Словно гибель не грозила им в эту минуту – ведь он со своими матросами оставался без всякого прикрытия на берегу, куда шлюпка не могла подойти, потому что над головой у них стояли драгуны, словно рядом не лежали раненые, пятная кровью гальку и песок, словно не настал их последний час…
Он смеялся, прижимая ее к себе, словно любил ее, рабыню, купленную в Кандии, невероятной варварской любовью, усиленной всеми бедами и трудностями, которых она ему стоила.
Но Анжелика билась и вырывалась из его рук, оглядываясь во все стороны, потому что новая страшная тревога пронзила ее.
– Онорина! Где же Онорина?.. Я выпустила ее из рук, чтобы поддержать раненого мэтра Берна… Неужели она осталась там, на скале?..
Она пыталась вырваться и опять полезть вверх. Он удержал ее железной рукой:
– Куда вы рветесь, несчастная? Стойте здесь! Сейчас пушки дадут залп, и от вас ничего не останется.
На борту корабля подняли заслонки, из за которых показались черные дула десяти пушек.
Из уст Анжелики вырвался дикий вопль загнанного зверя. На скалистой тропинке она увидела зеленый чепчик Онорины. Девочка была у самого края и могла вот вот свалиться вниз. В общем шуме ничего нельзя было разобрать, но можно было догадаться, что она плачет от страха и зовет мать, оказавшуюся внизу, под обрывом. А сверху к ребенку уже приближались драгуны.
– Дочка! Дитя мое! – кричала Анжелика вне себя. – Спасите ее! Ее сейчас убьют! Она свалится вниз!
Железная рука безжалостно держала ее, не давая шевельнуться.
– Оставьте меня, там моя дочь! Мое дитя! Онорина!.. Онорина!..
– Не двигайтесь с места. Я пойду за ней.
Парализованная ужасом, она смотрела, как Рескатор с поразительной ловкостью взобрался по обрывистой тропке. К ребенку уже приближался королевский солдат. Рескатор выстрелил ему прямо в лицо из своего пистолета, а другой рукой схватил девочку, словно какой то узел. Раненный им солдат зашатался и грохнулся на прибрежные камни в нескольких шагах от Анжелики. В эту минуту с корабля начали стрелять пушки, полетели осколки скал, поднялся страшный грохот.
Анжелике показалось, что Рескатор и Онорина погребены под обвалом камней и земли. Но вдруг из облаков пыли и дыма появился силуэт пирата.
– Берите свою дочь! И держите ее получше!
– Она не ранена?
– Кажется, нет. Теперь надо садиться в лодку.
Пользуясь расстройством в рядах драгун, которых настигли пушечные ядра, шлюпка вернулась к берегу. Матросы перенесли в нее мэтра Берна и одного из своих, тоже раненого. Анжелику бесцеремонно втолкнули в шлюпку, посоветовав сесть прямо на дно. Она услышала голос Рескатора:
– Больше шлюпка не сможет подойти к берегу. Все должны уехать этим рейсом.
Он последний забрался в лодку и повернулся к белым стенам шарантских скал с театральным жестом:
– Прощайте, негостеприимные берега! Он стоял в самой корме шлюпки, представляя собой удобную цель. К счастью, солдаты, деморализованные неожиданным обстрелом и потерявшие многих из своих рядов, уже не думали стрелять. Лейтенант был тяжело ранен, его помощник отдавал противоречивые приказы и орал так, что беглецы могли их расслышать.
– Скачите скорее и просите поддержки в Пор Луи.
– Оповестите флот в Сен Мартине на острове Ре и Большую крепость на мысу Саблонсо…
– Не дадим этому разбойнику уйти из наших рук…
На «Голдсборо» уже поднимали якорь. Марсовые подтягивали шкоты, ветер сразу заполнил укрепленные паруса. Капитан Язон отдавал с мостика приказы так спокойно, словно дело было в порту на глазах у толпы зевак. Матросы носились по реям, подтягивая кое где ванты и шкоты…
В это время подошла шлюпка, переполненная последними беглецами, и стала с другой стороны корабля, вне досягаемости выстрелов с берега, так что можно было переправить людей на борт уже начавшего двигаться «Голдсборо». Онорину подхватил матрос с черной повязкой на одном глазу, напомнивший Анжелике Кориано, помощника д'Эскренвиля. Но Онорине это неблаговидное лицо понравилось, она обняла матроса за шею и даже не пискнула, пока он подымался с нею по веревочной лестнице. Поднять двух раненых было сложнее и опаснее, но и это прошло благополучно. Наконец все оказались на мостике, шлюпку подняли на блоках и крепко принайтовили у шканцев. Все это совершалось с образцовой быстротой и аккуратностью.
Стоя на палубе, в безопасности, Анжелика подняла глаза. Скалы уже отодвигались вдаль. Еще видна была поверх их красная линия мундиров королевских драгун, яростно махавших кулаками. Подгоняемый бризом корабль вышел из залива и направлялся в свободное море между островами. Слева показалась Ла Рошель, ее морской фасад. Она казалась совсем близко и блестела в лучах полуденного солнца, особенно полуразрушенные, но все еще величавые башни Св. Николая, Цепи, Маяка. «Голдсборо» шел в направлении города.

0

45

Глава 17

Рескатор поднялся на палубу последним. Он сразу оценил ситуацию. Оказавшийся рядом Никола Перро покачал головой.
– Ветер с северо запада!.. Нам не везет…
– Да уж…
Анжелика и сама видела, что ветер гонит их к городу. Капитан Язон отдавал приказания одни паруса поднять, другие спустить, чтобы можно было направить судно к каналу Ла Паллис. К Рескатору подошел матрос и протянул подзорную трубу. Пират взялся за маску, словно хотел ее снять, потом быстро огляделся и скомандовал:
– Раненых и пассажиров в трюм! На палубе остаются только члены экипажа.
Он поднял трубу, оглядел берега, оценил возможности не плыть к ним несмотря на дующий в ту сторону ветер.
– Нет, вас это не касается… – проговорил он, не поворачивая головы. Он заметил, конечно, краем глаза, что Анжелика собиралась послушно последовать за спускавшимися по трапу беглецами.
Рескатор опустил подзорную трубу, повернулся к молодой женщине и внимательно посмотрел на нее. Она еще не успела успокоиться и отчаянно прижимала к себе дочь. На ветру волосы Онорины поднимались огненным ореолом вокруг ее личика.
– Ваша дочь! Действительно, она похожа на вас. Кто из этих гугенотов, которых я взял сегодня на борт, ее отец?
Теперь ли задавать такие вопросы? Анжелике показалось, что город уже близок. Еще немного – и у окон и на стенах появятся любопытные, наблюдающие за отчаянными маневрами неизвестного корабля.
– Ее отец, – проговорила она, глядя на пирата как на потерявшего разум, – представьте себе, это бог Нептун… Да, так мне сказали. А теперь посмотрите ка лучше, где мы сейчас. Мы на расстоянии выстрела от крепости Людовика. Если ее гарнизон уже предупредили, то мы погибли.
– Вполне вероятно, моя дорогая…
Кораблю не удалось обогнуть мыс в начале залива. Теперь он был на полном виду Ла Рошели и крепости, у амбразур которой замечалась подозрительная суета.
– Идите сюда! – стремительно бросил Рескатор и жестом велел Анжелике следовать за ним. Он быстро перешел мостик, поднялся на левые шканцы, потом по ступенькам в рубку.
– Мадам, укройтесь здесь, – произнес человек в меховой шапке, Никола Перро, указывая на вход в каюту Рескатора, под рубкой. – Наш капитан сам берется за руль. Значит, мы выберемся.
Эту веру в мастерство своего командира разделял весь экипаж. Все были совершенно спокойны, некоторые матросы покачивались на вантах, перекидываясь насмешливыми замечаниями в подражание тому, кто научил их встречать опасность философской улыбкой.
– Ведь из крепости Людовика будут стрелять в нас, – ослабевшим голосом пробормотала Анжелика.
– Всенепременно, – отвечал своим странным французским языком Перро, стоявший подле; ему поручено было, видно, охранять ее.
Над их головой послышались распоряжения капитана Язона. Марсовые забегали по снастям, их силуэты с непостижимой быстротой мелькали среди такелажа. Когда над фортом Людовика поднялись дымки вспыхнувших фитилей, «Голдсборо» чуть передвинулся и стал почти неподвижно как раз напротив крепости и обращенных к нему пушек.
– Отдать якорь!
И сразу загремела якорная цепь и полетели брызги от якоря, погружавшегося в воду. В тревоге и недоумении Анжелика взглянула на матроса.
– Разве Рескатор собирается вести с ними переговоры?
Перро покачал своей лохматой головой и проворчал:
– Не похоже на него. По моему, он вроде бы охотится за кашалотом в устье реки Святого Лаврентия.
Якорь достиг дна. Корабль остановился, слегка подрагивая под ветром. Раздался залп всех пушек крепости, выстреливших сразу, по общей команде. И в ту же минуту, повинуясь резкому движению руля и опираясь на якорь, корабль вильнул в сторону. Ядра пролетели совсем близко и вспенили волны там, где только что находился бок «Голдсборо».
Корабль уклонился от удара словно опытный дуэлист. Но опасность еще не миновала. Некогда будет поднять якорь, чтобы избежать второго залпа. Едва Анжелика подумала об этом, как раздался крик:
– Рубить якорь!
На передних шканцах появилась, словно чудом, наковальня; три мощных удара
– И якорная цепь была перерублена.
– Полный вперед! Держи на северо восток!
Освободившись от якоря, судно помчалось на всех парусах. Пушкари из крепости Людовика прицеливались напрасно. Опять заряды пролетели совсем близко от цели, взбаламутив волны и подняв тучу брызг, что нисколько не мешало кораблю продолжать путь.
– Гип гип ура! – воскликнул Никола Перро, и вся команда единогласно подхватила его крик. Затем он стал объяснять Анжелике:
– Эти злодеи всадили бы в нас десяток «шариков», если бы не он. На всех морях нет другого такого мастера маневра! Если б не его искусство, лежали бы мы теперь на дне морском. Видели, как он двинул руль?.. А все же, мадам, войдите в каюту, осиное гнездо еще близко, как бы чего…
– Нет, я останусь здесь до конца, пока не увижу впереди свободное море.
– Что ж, поступайте как вам угодно, мадам. Некоторым нравится смотреть в лицо смерти. Впрочем, иногда от этого бывает толк: смерть пугается и уходит.
Этот охотник с реки Св. Лаврентия определенно вызывал симпатию, несмотря на шапку из лохматой шкуры и татуировку на руках.
После акробатических фокусов, давших ему возможность вывернуться из под обстрела крепостных орудий, корабль выпрямился и помчался вперед, как пришпоренный боевой конь. Ветер сместился чуть более к западу. Пользуясь этой милостью природы, подняли все паруса, и очень скоро «Голдсборо» был далеко от Ла Рошели и даже миновал мыс в начале залива. Чтобы выйти в открытое море, надо было еще пройти через проливы между островами. В расположенный на юге пролив Антиош между островами Ре, Э и Олерон не позволял направиться сильный северо западный ветер, дувший с утра. А чтобы попасть в бретонский пролив, более узкий и лучше обороняемый, между материком и северным берегом острова Ре, надо было раньше пробраться узким каналом от Ла Паллис до мыса Саблонсо. Рескатор избрал второй путь. Капитан Язон скомандовал:
– Эй, на марсе! Спустить верхние паруса! Поднять нижний фор марсель, крюйс стень таксель и контр бизань.
Под низкими парусами корабль вошел в проход между двумя мысами. Анжелике стало страшно. Она знала о коварном, неглубоком дне этого прохода, каменистых мелей которого опасались портовые моряки. Короткие порывы ветра, нагонявшие на судно сбоку сильные волны, могли в любую минуту сбить его с единственно безопасного для судна такой осадки курса.
– Вам уже приходилось проходить здесь? – спросила она Перро.
– Нет, сюда мы вошли с юга.
– Тогда вам нужен лоцман. Среди моих друзей есть один рыбак, Ле Галль, который знает здесь все мели.
– Правильная мысль! – вскричал человек в меховой шапке и побежал сказать об этом обоим капитанам. Очень скоро матрос привел Ле Галля. Анжелика поднялась на ют следом за ним.
Рескатор, по прежнему в маске, стоял у руля, напряженно прислушиваясь к малейшему движению корабля, осторожно нащупывая правильный курс. Он обменялся с ларошельским мореходом несколькими словами и уступил ему место.
Анжелика старалась не двигаться, и Онорина тоже не шевелилась, словно понимая, что женщине и ребенку не место на корабельном мостике в час опасности. А все таки ни за что на свете она не хотела бы уйти отсюда. Корабль двинулся более уверенно. Но Ле Галль вглядывался в край острова Ре, где была едва заметна крепость.
– А что, если в нас станут стрелять из крепости Гран Саблонсо?
– Там посмотрим! – отвечал Рескатор. Видимость становилась хуже. Дневное солнце грело сильно, и над водой поднялся золотистый туман, скрывавший из виду берега. Вдруг с марса донесся крик:
– Вижу военный корабль. Идет нам навстречу.
Капитан Язон выругался и, кажется, повесил нос:
– Везет нам, как крысам!
– Этого следовало ожидать, – спокойно заметил Рескатор, словно все было в порядке вещей. – Прикажите замедлить ход.
– Для чего?
– Чтобы я мог подумать.
Теперь они увидели военный корабль, вышедший из за мыса Саблонсо. Его поднятые паруса белели на фоне затуманившегося неба, словно нарисованные мелом. Ветер был для него попутный, и двигался он быстро.
Рескатор положил руку на плечо Корентину Ле Галлю.
– Послушайте, начинается отлив; если нам тут трудно пройти, каково будет нашему противнику, у которого водоизмещение много больше? Он ведь находится впереди нас.
Взор Анжелики упал на руку в перчатке, лежавшую на плече моряка. Рука была мускулистой и в то же время изящной. На безымянный палец был надет узорный серебряный перстень. Она побледнела. Она помнила эту руку без перчатки, ее мягкую и непреодолимую хватку. Где же она ее видела? Может быть, в Кандии, когда он повел ее к дивану, сняв предварительно перчатки? Нет, где то еще. Что то было ей так знакомо. Может быть, мысли у нее мешались, оттого что последний час был так близок… Может быть, в неотвратимой уже смерти и скрестятся их судьбы, как увидел это в звездах Осман Ферраджи…
И в тоже время она понимала, что они не умрут сейчас. Ведь Рескатор взял на себя заботу о их судьбах! Этот загадочный человек обладал, казалось, неподатливостью античных героев. Ничто не могло сразить его, она была наивно, слепо убеждена в этом и до сих пор не обманывалась.
Лицо лоцмана просветлело.
– Ну, конечно! Вы тысячу раз правы! Они рискнут войти в этот канал, только если им чертовски захочется изловить нас. Конечно, у них тоже должен быть хороший лоцман. Но положение у них.., ненадежное.
– А мы сделаем его еще ненадежнее… Да еще используем их как заслон, если крепость решит вмешаться. Я их заставлю стать между нею и нами… Эй, полный вперед! Приготовиться к бою!
Марсовые бросились по реям, а прочие матросы быстро выскочили на шканцы с саблями и кортиками наголо, моментально убрали камуфлирующие заслонки с пушек. Марсовые с мушкетами поднялись на верхушки мачт.
– Не посыпать ли палубу песком? – спросил помощник.
– Навряд ли дело дойдет до такого боя, – отвечал Рескатор, поднимая подзорную трубу. Он иронически улыбнулся под маской: «Посыпать палубу песком. Еще что!..» Анжелика помнила, что в Средиземноморье так готовились к решающим сражениям: заранее рассыпали на палубе песок, чтобы босые ноги сражающихся не скользили в крови раненых.
– Они сядут на мель, прежде чем попробуют забросить на нас крюк, – добавил пират, пожимая плечами. От него исходила такая уверенность, что стало ослабевать напряжение последних минут перед встречей двух кораблей, неудержимо двигавшихся навстречу друг другу. А скоро стало заметно, что положение военного корабля хуже. Он был отягощен четырьмя десятками пушек да еще имел неосторожность поднять все паруса и теперь с трудом придерживался правильного курса. Волны сносили его к берегу.
– А если они станут стрелять в нас? – спросил Ле Галль.
– Такая махина!.. Им очень трудно будет повернуться так, как надо для пушек. А мы повернемся к ним бушпритом, пусть попробуют попасть в эту цель.
«Голдсборо» упорно двигался вперед. Военный корабль все с большим трудом удерживался на волнах. Волны неукротимо толкали его к берегу, и вдруг он наклонился и раздался глухой треск.
– Сел на мель! – закричали все матросы «Голдсборо» и замахали шапками от радости.
– Как бы и с нами этого не случилось. Отлив усиливается. – И Рескатор послал матросов на шканцы промерять глубину.
Скоро пиратский корабль вышел на простор мимо своего беспомощного противника, посылающего вслед проклятия.
– Не выпалить ли в них разок? Нам это удобно, – спросил капитан Язон.
– Нет. Не стоит оставлять за собой слишком дурную память. Да и мы далеко еще не выбрались отсюда. Анжелике тоже пришло на ум, что могут появиться и другие корабли и преградить им дорогу.
Но больше помех не было, и они благополучно вышли из узкого канала в бретонский пролив. Ле Галль распрямил спину, стоя у руля:
– Самое опасное место мы прошли. Теперь я предлагаю увеличить парусность и двигаться вдоль северного берега, пока не дойдем до мыса Груэн де Гу.
– Хорошо. Теперь идти было легче. Пролив представлял собой неплохо защищенный рейд, ветер был там не так силен и толкал корабль прямо вперед. Легкий туман не скрывал дуги материка и белоснежного кружева солончаков.
Но по другую сторону был порт Сен Мартен на острове Ре, и скоро оттуда медленно, как во сне, стали выходить одно за другим суда королевского флота, направляясь к «Голдсборо» и готовясь преследовать его.
На «Голдсборо» молча следили за движениями этой своры.
– Мы почти у цели, – пробормотал Ле Галль. – Скоро будет мыс Арсай.
– Ускорим ход! Ветер немного изменился. Он нам поможет.
– Им тоже.
– Но мы пока впереди.
Суда королевского флота сначала надвигались с пугающей быстротой, а потом стали держать одну и ту же дистанцию. Пиратский корабль был пока недосягаем для их пушек.
Рескатор снова положил руку на плечо ларошельца.
– Попробуем выйти подальше в открытое море, а там уж – слово Рескатора! – мой корабль помчится по ветру и никаким королевским судам не догнать его.
– Попробуем! – загорелся лоцман. Он не спускал глаз, точно соблюдая курс и учитывая самые ничтожные течения, самые слабые порывы ветра, все, что могло ускорить ход корабля. Он великолепно знал эти проливы, столько раз ставил здесь сети и вытаскивал их полными омаров, и заливался песней, разглядывая с любовью четкие линии берегов, острова и море – привычный ему с детства пейзаж. По происхождению он был бретонцем, но уже три поколения его семьи жили в Ла Рошели, вот почему он был гугенотом и держался за свою веру так же упрямо, как бретонские католики – за свою. Сейчас он думал, что проходит по местам, где знал счастье, чтобы покинуть их навсегда, и что в трюме этого убегавшего от погони судна прячутся его жена и дети, и что ужасно было бы погибнуть под пулями французского короля здесь, поблизости от островов, где рыбачил, и от родного города.
Он боялся не столько смерти, с которой встречался не раз на море, сколько такой несправедливости. «О Господи, вспомни, что мы страдали во имя твое!.. Почему это?.. Почему?..»
Анжелика бросила взгляд назад. Паруса преследующих кораблей еще приблизились. А морская зыбь становилась сильнее, пенистые гребни волн все выше – это значило, что скоро уже будет открытое море. Берега оставались позади, их уже трудно было разглядеть. Ветер стал солонее и острее. Туманный горизонт раскрывался все шире. Морской простор!.. Успеет ли их корабль выбраться туда?..
Она взглянула на Рескатора и увидела, что и он смотрит на нее сквозь прорези своей маски. Ей показалось, что он хочет прогнать ее с палубы, сказать, что тут ей не место. Прогнать, зло насмехаясь, как делал уже не раз. Но он ничего не сказал. Она подумала тогда, что он так смотрит на нее, потому что дела повернулись очень плохо, что наступила критическая минута. Ей, до сих пор сохранявшей уверенность, вдруг стало страшно.
– Неужели слишком поздно?
Вдруг Онорина привстала у нее на руках и вытянула ручки к горизонту, весело лепеча:
– Птички, там птички.
Это были корабли. Они появились на горизонте, преграждая выход из залива. Еще несколько мгновений – и их стало бесчисленное множество. Между ними и королевским флотом, подходившим все ближе, «Голдсборо» оказался на положении окруженного и загнанного зверя, который даже не может повернуться лицом к преследователям.
Вся команда столпилась с возгласами удивления и отчаяния. Это уж было чересчур. Они могли сражаться, но победа была невозможна, и все пути к спасению закрыты. И вдруг Рескатор расхохотался. Он так смеялся, что закашлялся, не в силах говорить. «Да он с ума сошел», – подумала Анжелика, похолодев. Но пирату удалось выговорить, наконец:
– Голландцы!
И всеобщая растерянность сменилась порывом радости.
– Подымите на главной мачте английский торговый флаг! – крикнул по английски капитан Язон. Потом он повторил приказ по французски.
На ветру заплескались поднятые флаги – на главной мачте с красным крестом поверх белого андреевского креста на синем поле и красные флаги на корме с тем же трехцветным крестом в верхнем углу.
Тяжелый торговый флот, сильно потрепанный вчерашней бурей, медленно и торжественно входил в бретонский пролив. Впереди двигались два линейных пятимачтовых корабля с тремя мостиками и батареями из семидесяти двух пушек. За ними двигались четыре сотни торговых судов самого различного тоннажа, но не меньше трехсот тонн. Этот огромный флот сопровождало еще два десятка военных кораблей, не таких больших, как пятимачтовики, шедшие впереди.
«Голдсборо» проскользнул в середину этого флота с ловкостью зайца, прячущегося в глухом лесу. Через несколько минут между ним и преследователями оказался десяток торговых кораблей. Офицеры Его Величества Короля Французского не могли сделать ни одного выстрела из пушки, не задев честных негоциантов, вошедших во французские воды. И пришлось отказаться от намерения наказать дерзкого пирата, который так умело посмеялся над ними.
Характер качки изменился, и запертые в трюме беглецы поняли, что корабль вышел в открытое море. Долго они прислушивались ко всем доносившимся снаружи звукам, следя за борьбой корабля с встречным ветром. Резкий поворот, когда корабль маневрировал у крепости Людовика, заставил их всех повалиться друг на друга, а глухой грохот пушек предвещал, казалось, их последний час. Потом корабль долго и как будто неуверенно шел по проливу. Остановки, приготовления к бою, шлепанье босых ног, пробегавших над головой находившихся в трюме людей, мучительное ожидание… Все эти часы они молились и молились, лишь изредка обмениваясь краткими словами, чтобы унять детей или прервать уж совсем невыносимую тревогу…
И как в Ноевом ковчеге, у них не было окна и они не знали, что делается снаружи.
А потом корабль пошел ровно, спокойно, ритмично покачиваясь, и ветер наполнил все паруса, которых уже не опускали, и все снасти весело натянулись, и корабль понесся вперед, как чистокровный конь, более не сдерживаемый рукой всадника.
В дверях трюма появился измученный Ле Галль с блеском победы и тоской в голубых кельтских глазах.
– Мы ушли от погони. Мы в открытом море. Мы спасены!
И все они с разбитым сердцем, со слезами на глазах, упали на колени.
– Прощай, Ла Рошель! Прощай, наш город! Прощай, наше королевство! Прощай, наш король!..
– Землю еще видно, – сказал Рескатор, подойдя к Анжелике и упорно сверля ее взглядом через прорези маски. – Может быть, вы хотите бросить последний взгляд на берега, которые покидаете навсегда, мадам?
Анжелика отрицательно качнула головой.
– Нет.
– Маловато у вас чувства для женщины. Опасно, наверно, вызвать вашу ненависть. Так вам нечего пожалеть, не о чем вспомнить, никого дорогого вам вы там не оставили?
Она подумала: «Только мертвое дитя, могилку на краю Ниельского леса… Вот и все».
– Все, что у меня есть дорогого, я увожу с собой, – сказала она вслух, прижимая к себе Онорину. – Вот мое единственное сокровище.
И опять, как при всяком проявлении настойчивого любопытства Рескатора, затрагивавшего ее за живое, ей показалось, что за ней следят, что ей грозит опасность.
Страшная усталость легла ей на плечи. Это был груз только что пережитых часов и груз всей ее жизни, так мучительно ощущавшийся теперь, когда судьба навек запирала дверь за прошлым. Она почувствовала, как болят усталые руки, на которых все время держала Онорину.
– Я устала, – сказала она еле слышно. – Ах, я так устала. Я хочу спать…
Что происходило, после того как она выговорила эти слова и перед тем как проснулась уже на закате, она не знала. Открыв глаза, она увидела темно красное солнце, огромным фонарем опускавшееся на тускнеющую серебряную поверхность неба и моря. Оно опустилось до горизонта и страшно быстро исчезло, оставив за собой лишь розовую полосу, которая скоро побледнела.
Анжелика ощутила движение судна, ровный непрерывный ритм, перенесший ее на несколько лет назад, в Средиземноморье. И тогда, даже когда она была пленницей на «Гермесе», ее посещали такие минуты, наполнявшие сердце сознанием беспредельности мира и как то умирявшие тревогу ее неудовлетворенной и страстной души. Благодаря этим минутам она вспоминала с сожалением и какой то отрадой о путешествии, в котором пережила неимоверные муки.
Сейчас она узнавала то море. В стеклянном оконце позади вспыхнул краткий костер сумерек, потом наступила пора таинственного полумрака, предвещающего ночь.
Она слышала, как взлетающие брызги волн ударяются о стенки корабля, как сухо пощелкивают снасти, как ветер поет в вантах.
Она приподнялась на восточном диване, куда ее уложили, оперлась о руку и так сидела с пустой головой, ни о чем не думая, но с острым сознанием охватившего ее счастья. Она свободна!
Рядом спала Онорина, широко раскинувшись, с румянцем на пухлых щечках. Анжелика склонилась к ней с бесконечной нежностью.
– Я увезла тебя, мое сокровище. Плоть от моей плоти, сердце от моего сердца.
Беспредельная радость стала почти мучительной. Наконец осуществилась мечта всей ее жизни. Она достигнет свободы, переплыв через море. Соленый воздух наполнил ей грудь, глаза закрылись, голова склонилась в странном хмелю, губы приоткрылись в блаженной улыбке.
Одна, в угасающем свете дня, Анжелика повернула к океану, как к вновь обретенному любовнику, бодрое и счастливое лицо влюбленной женщины.

0