www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Земля любви, земля надежды. Расставания и встречи


Земля любви, земля надежды. Расставания и встречи

Сообщений 41 страница 60 из 64

41

Глава 28

На следующий день после свадьбы брата Беатриса стала собираться домой.
— Я переживаю за маму, ей сейчас тоже нелегко, — сказала она в свое оправдание.
Маурисиу промолчал, и это означало, что он не возража¬ет против решения сестры, а Катэрина принялась удержи¬вать Беатрису:
—  Но она же сама отказалась от вас! А сейчас, после нашей свадьбы, она еще больше злится...
— А ты помолчи! — одернула ее Констанция. — Молода еще рассуждать о том, что на самом деле может твориться в душе этой женщины. Беатриса права: мать всегда остается матерью, как бы она ни злилась на своих детей.
Получив неожиданную поддержку со стороны Констан¬ции, Беатриса еще больше утвердилась в своем решении и стала прощаться.
— Я помогу вам донести вещи, учительница! — вызвался Марселло.
Беатриса не отказалась от его помощи. Они дружно заша¬гали по направлению к кофейной роще, и там, в прохладной тени деревьев, Беатриса вспомнила, как утешал ее Марселло вчера во время свадьбы.
— Почему ты обо мне так заботишься? — спросила она его.
—  Потому что вы... Потому что я... — разволновался Марселло, подыскивая нужные слова и не находя их. — Нет, я не могу сказать, — наконец признался он в своей беспо¬мощности.
Сам того не ведая, он заинтриговал таким ответом Беат¬рису, и она попросила:
— А ты все-таки скажи!
—  Нет, не могу, — уперся Марселло.
—  Но почему? — недоумевала она.
—  Я боюсь вас обидеть, — потупился он. Теперь Беатриса уже не попросила, а потребовала:
—  Нет, ты скажи!
И Марселло опять пришлось изворачиваться, чтобы об¬лечь в иносказательную форму свое признание в любви, ко¬торым он так боялся обидеть Беатрису.
—  Ну понимаете, — начал он, — вы для меня... как луна на небе. К ней можно протянуть руку, но до нее нельзя до¬тронуться... Понимаете?
Его глаза при этом светились такой нежностью и любов¬ные, что Беатрисе не составило труда верно истолковать пред¬ложенный им образ.
— Да, я тебя понимаю, — сказала она волнуясь. — По-моему, это прекрасно — недосягаемая луна... А ты все же; попробуй, протяни к ней руки!
Не веря своему счастью, Марселло осторожно, как слепец, ощупывающий простирающееся перед ним пространство, вы¬тянул вперед обе руки и кончиками пальцев попытался дотронуться до Беатрисы.
А она, с замиранием сердца ожидавшая этого прикосно¬вения, в последний момент испугалась и отбежала от Мар¬селло на несколько шагов.
Все произошло так стремительно, что Марселло даже не успел огорчиться и, продолжая двигаться вперед с вытяну¬тыми перед собой руками, крикнул ей вслед:
— Я люблю вас, учительница!
Беатриса тотчас же обернулась и сама пошла ему на¬встречу.
— Не надо бояться любви, — сказала она, и в тот же миг их губы сами нашли друг друга и слились в жарком, но не¬умелом еще поцелуе.
Однако идти до дома Франсиски было довольно далеко и за время пути эти двое вполне освоили искусство поцелуя.

Франсиска же, как всегда в последние дни, за обедом вынужденно общалась с Жулией, и беседа у них шла на одну и ту же нескончаемую тему.
— Не представляю, как мои дети могут жить рядом с эти¬ми тупыми итальянцами! — говорила Франсиска.
А Жулия изо дня в день повторяла свою просьбу:
— Вы простите их, дона Франсиска, вам сразу станет легче.
— Нет, не прощу! Они сами сделали свой выбор, — неиз¬менно отвечала Франсиска и затем еще долго возмущалась чудовищным поступком своих неблагодарных детей.
В тот день, когда Беатриса была уже на пути к дому, обед у Франсиски проходил по устоявшемуся сценарию, и Жулия опять спросила:
—  А если я схожу к ним и узнаю, что они хотели бы вернуться домой, вы их простите?
Франсиска на сей раз несколько изменила привычный текст роли.
—  Не понимаю, — сказала она, — почему ты о них так печешься? Тебе-то какое дело до них?
— Ну как же я могу о них не беспокоиться? — изумилась Жулия. — Они ведь мои родственники!
От возмущения Франсиска даже вскочила из-за стола.
—  Как ты сказала? — угрожающе двинулась она на Жулию. — Что ты себе позволяешь, рабыня?
—  Я вам не рабыня! — вскипела Жулия, но тотчас же взяла себя в руки и продолжила невинным тоном: — Про¬стите, я оговорилась. Хотела сказать: «они мне как родствен¬ники».
Франсиска посмотрела на нее с недоверием, но тоже пред¬почла не обострять внезапно возникший конфликт.
А тут как раз домой вернулась Беатриса, и внимание Франсиски полностью переключилось на нее.
—  Здравствуй, мама, я вернулась, — сказала Беатриса с такой легкостью, словно пришла домой после обычной про¬гулки.
—  Напрасно, — невозмутимо ответила Франсиска, про¬должая пребывать в образе Железной Руки. — Можешь идти обратно.
Еще живя у Винченцо, Беатриса не раз представляла, что ее возвращение домой будет именно таким, и это ее пугало. Но теперь, после сладостных поцелуев с Марселло, жизнь предстала перед ней в новых, радужных, красках, и на этом фоне разрыв с матерью показался Беатрисе всего лишь нич¬тожно мелкой размолвкой, которую можно легко уладить. Поэтому она не испугалась грозного тона матери и не обиде¬лась на нее, а просто улыбнулась и сказала:
—  Да ладно, мама, не сердись. Я погорячилась, прости меня. Если бы ты знала, как я по тебе соскучилась!
Она подошла к Франсиске, собираясь обнять и поцело¬вать ее, но та все же отстранила ее рукой:
— Иди к себе в комнату, живи здесь, но никогда не заго¬варивай со мной об итальянцах!
—  Спасибо, мама, — ответила Беатриса, не желая с ней спорить.
Она отправилась в свою спальню, и вслед за ней туда прошмыгнула Жулия.
— Как я рада тебя видеть! — сказала она. — Я знала, что дона Франсиска тебя простит. Она и Маурисиу готова про¬стить, если он будет жить тут один, без Катэрины.
—  Он никогда на это не согласится.
— Да, пожалуй, — вынуждена была признать Жулия. — Но дона Франсиска очень переживает из-за Маурисиу, толь¬ко старается скрыть это. После вашего ухода она стала еще жестче обращаться с рабочими, срывает на них свое плохое настроение.
—  Мне жаль ее, — вздохнула Беатриса. ~ Если бы отец был жив, мама бы легче справилась с этими трудностями. Ей очень его недостает! Поэтому она до сих пор и носит траур. Хотя я, честно признаться, уже не могу видеть ее во всем черном.
— Да, можно было бы уже и снять траур, — поддержала ее Жулия? Как-никак три года прошло!
— Ну что ж, — развела руками Беатриса, — мой отец был замечательным человеком, он достоин такой верности.
Жулия на сей раз промолчала, а позже, пересказывая этот разговор своей бабушке Рите — старой негритянке, всю жизнь проработавшей служанкой в доме Марсилиу и по старости уступившей свой пост внучке, — заметила с усмешкой:
—  Беатриса не знает, каким на самом деле был ее отец!

* * *

Марселло примчался домой вприпрыжку, с улыбкой до ушей, и Констанция сразу же заподозрила, что это как-то связано с Беатрисой.
—  Перестань ухлестывать за учительницей! — строго ска¬зала она. — Хватит и того, что у меня зять из этой проклятой семейки!
—  Мама, ты зря беспокоишься, — чмокнул ее в щеку Марселло, а Катэрине тихонько шепнул: — Не могу же я сказать ей, что сегодня луна спустилась с небес и поцеловала меня!
—  Ты и правда будь осторожнее, — посоветовала ему Катэрина, — а то получится, как у меня с Маурисиу.
—  Но у вас же все хорошо кончилось! — возразил ей Марселло.
—  У нас все только начинается, — вздохнула Катэрина, успевшая понять уже в первый день после свадьбы, что ее жизнь с Маурисиу будет отнюдь не безоблачной.
Маурисиу тоже это понял, правда, не так скоро.
Поначалу он вел себя в доме Винченцо как гость: следуя своим давним привычкам, просыпался поздно, когда осталь¬ные члены семьи и Фарина уже вытирали десятый пот со лба, потом пил кофе, приготовленный Констанцией, потом читал, готовясь к вечерним занятиям в школе. И так, неза¬метно для него, наступало время обеда. Катэрина возвраща¬лась с плантации, они с Маурисиу целовались в своей комнате. А затем шли обедать.
Маурисиу садился за стол вместе со всеми, не испытывая угрызений совести оттого, что ест чужой хлеб, да его в этом никто и не упрекал. Но однажды он услышал, как Винченцо сказал Фарине:
—  Одни убытки у меня от Катэрины! Все деньги угрохал на свадьбу, а взамен получил только лишний рот.
—  Ничего, скоро у тебя появится богатый наследник! — засмеялся Фарина.
— Да, и его тоже надо будет кормить, — проворчал Вин¬ченцо. — А Катэрина через пару месяцев уже не сможет работать на плантации. Так что у меня будет полон дом на¬хлебников!
Маурисиу бросило в жар от этих слов тестя. Нахлебник! Это было сказано о нем, о Маурисиу! И этот горе-шутник Фарина мерзко хохотал, говоря о богатом наследнике. Ясно же, что он имел в виду не столько будущего ребенка, сколько самого Маурисиу — тоже богатого наследника, у которого нет в кармане ни сентаво, потому что мать не дает ему денег, а в школе он преподает бесплатно. Стало быть, все правиль¬но, он и есть нахлебник!
Признав справедливость этого, пусть и не высказанного ему в лицо, замечания Винченцо и Фарины, Маурисиу тем не ме¬нее затаил злость и обиду на тестя, и особенно почему-то на его дружка-остряка. Ходит тут, отпускает шуточки налево и направо, пристает к Маурисиу с расспросами о матери: почему она так долго носит траур, не собирается ли со временем выйти замуж?.. Как будто не знает, что любое упоминание о матери для Маурисиу болезненно. В общем, неприятный тип этот Фа¬рина!
Тот подслушанный разговор хоть и разозлил Маурисиу, но все же подтолкнул его к действию.
— Я пойду к матери и потребую у нее свою долю отцов¬ского наследства, — сказал он Катэрине. — Не могу я боль¬ше сидеть на шее у тебя и у тестя.
— Она прогонит тебя, — мрачно предрекала Катэрина. — Ты лучше попробуй освоить мотыгу, будем вместе работать на плантации.
— Да как ты не поймешь, что это не мое дело? Я никогда не работал на земле и вряд ли смогу этому научиться. Нет, я потребую у матери свою долю, а если получу отказ, то обра¬щусь в суд!
И он пошел к Франсиске.
А она, как и предсказывала Катэрина, встретила его в штыки:
— Я готова была простить тебя и принять в своем доме, но без той наглой итальянки, а ты пришел предъявлять мне иск?!
— Это не только твой дом, — поправил ее Маурисиу. — Я здесь вырос и тоже имею на него право.
— Нет у тебя никаких прав! Я лишаю тебя наследства! Теперь единственной наследницей будет Беатриса!
—  Мама, ты не имеешь права распоряжаться той долей имущества и капитала, которую я унаследовал по завещанию от моего отца. Она тебе не принадлежит. Ты можешь распо¬ряжаться только своей долей отцовского наследства. Можешь передать или завещать ее Беатрисе, и я не буду на тебя в обиде. Пойми, я претендую всего лишь на то, что положено мне по закону, и намерен отстаивать свое право в суде, если мы с тобой сейчас не договоримся.
Понимая, что закон на стороне Маурисиу и крыть ей нечем, Франсиска закричала в бессильной злобе:
—  Иди в суд, иди! Нанимай адвокатов, судись со мной! Но знай: пока я жива, ты от меня ничего не получишь! Ты вообще ни на что не имеешь права, потому что ты незакон¬норожденный!
Маурисиу остолбенел, услышав о себе такое.
—  Что ты сказала! Повтори, — произнес он глухо, зады¬хаясь от волнения.
Франсиска же продолжала неистовствовать:
—  Пожалуйста! Я могу не только повторить, но и пред¬ставить документальные доказательства, если дело дойдет до суда!
—  А ты представь их мне сейчас! Зачем же дожидаться суда? — поймал ее на слове Маурисиу, и Франсиска лишь теперь спохватилась, поняв, что в пылу гнева сказала лиш¬нее.
— Я не намерена больше с тобой объясняться, убирайся прочь из моего дома, наглец! — закричала она, сознательно форсируя голос и срываясь на фальцет. — И не смей никогда появляться здесь!
Она демонстративно покинула гостиную, а Маурисиу, прежде чем уйти, попросил Беатрису выяснить у матери, что же она имела в виду, когда сказала, что он незаконнорож¬денный.
Беатрису тоже это волновало, и она, выждав, пока мать немного успокоится, потребовала у нее объяснений.
— Не придавай этому значения, — устало ответила Фран¬сиска. — Просто он довел меня до безумия, я не владела собой от злости и огорчения. Вот и выпалила, имея в виду, что он мне больше не сын.
—  Но ты говорила о каких-то документальных доказа¬тельствах, — напомнила ей Беатриса.
—  Это я уже по инерции говорила, со злости. Не могла же я допустить, чтобы он со мной судился. Такого позора я бы точно не пережила!
— Но может, ты и впрямь выделишь Маурисиу его долю? Должен же он жить на какие-то средства...
— Нет, это исключено, — твердо ответила Франсиска. — Я буду стоять на своем и добьюсь того, что он вернется сюда один, без итальянки и ее отродья!

Объяснение, полученное Беатрисой от матери, внешне всех успокоило, но внутренне каждый считал, что у этой слу¬чайной проговорки должна быть другая — тайная — причи¬на, и пытался до нее докопаться.
Так, Беатриса стала выспрашивать у Жулии, не слышала ли та от кого-либо, что у Марсилиу есть незаконнорожден¬ные дети. Жулия в ответ испуганно мотала головой.
—  Нет-нет, я ничего не слышала, ничего не знаю! И ты не сомневайся. Маурисиу — сын дона Марсилиу, это точно.
А Маурисиу тем временем пристально изучал свое свиде¬тельство о рождении, выискивая там какую-либо юридичес¬кую закавыку или хотя бы банальную подчистку. Но документ был в полном порядке, придраться не к чему. И Маурисиу в сердцах отбросил его.
— Не хочу больше гадать на кофейной гуще! — сказал он Катэрине. — Даже если я их приемный сын или кто-то из родителей прижил меня на стороне, вне брака, все равно это теперь не имеет никакого значения. Вот он, официальный документ, где четко написано, что я сын Марсилиу и Франсиски ди Андради. То есть сын своего отца, который завещал мне часть семейного капитала. И, значит, у меня есть все права на этот капитал!
—  Ну так иди в суд, в чем же дело? — сказала Катэрина, не понимая, что же теперь может останавливать Маурисиу.
И он попытался объяснить ей причину своего промедления;
—  Думаешь, так легко затевать судебную тяжбу с собственной матерью? Ты поставь себя на мое место. Это же все равно как если бы ты судилась с доной Констанцией.
Катэрина вошутилась:
—  Ну ты и сравнил! Моя мать не выгоняла меня из дома и не отбирала последний кусок хлеба. Наоборот, она отдает нам все, что у нее есть, и кормит нас обоих! А твоя...
— Прошу тебя, не говори больше ничего, а то мы серьез¬но поссоримся, — остановил ее Маурисиу. — И никогда не попрекай меня куском хлеба! Пойми, я не могу сейчас су¬диться с матерью, потому что надеюсь еще все уладить путем переговоров. Ей ведь тоже не хочется доводить дело до суда, к чему ей такой позор! А пока она упорствует, я действитель¬но возьму в руки мотыгу или лопату и, уж как сумею, буду отрабатывать свой хлеб!
Он был так уязвлен, что и впрямь схватил лопату и по¬шел разгребать кучу навоза, с непривычки набивая кровавые мозоли на своих изнеженных руках.
Увидев, как неуклюже зять управляется с лопатой, Винченцо выплеснул свое раздражение на Катэрину:
—  Ты можешь объяснить, что означает этот цирк? Твой муженек вздумал потешать людей? Что ж, он достиг своей цели: Фарина вон за живот держится от смеха. А мне вовсе не смешно!
— Папа, на тебя не угодишь, — вступилась за мужа Катэ¬рина. — То ты его бездельником обзываешь, то циркачом. Пусть Маурисиу работает как умеет!
—  А он что, уже не собирается отвоевывать свою долю наследства, если взялся за лопату?
—  Почему? Собирается! Только не хочет идти в суд. И я его понимаю: на это сложно решиться. Какой бы гадиной ни была Железная Рука, для Маурисиу она прежде всего мать!
—  Как ты его, однако, защищаешь! Молодец! — одобри¬тельно покачал головой Винченцо, хотя и не разделял мне¬ния дочери. — Судиться с матерью, конечно, последнее дело, но я думаю, Маурисиу просто боится, что на суде выплывет вся правда и его признают незаконнорожденным.
— Папа, и ты уже все знаешь? — расстроилась Катэрина. — Я же просила маму держать язык за зубами! Больше ничего не стану ей рассказывать!
— Да как же она могла молчать, если мы выдавали тебя за отпрыска богатой сеньоры, а он оказался вообще невесть чьим сыном?
—  Папа, это недоразумение, у Маурисиу есть документ, где черным по белому написано, что он — сын Франсиски и ее покойного мужа!
—  Нет, в этой семейке явно что-то нечисто, — остался при своем мнении Винченцо. — Франсиска Железная Рука не могла ляпнуть это просто так, по глупости. Значит, там наверняка есть какая-то тайна.

+1

42

Глава 29

О досадной оговорке или, может быть, проговорке было известно не только Винченцо, но и Фарине, поскольку он был в курсе всех семейных проблем своего друга.
Так же, как и Винченцо, Фарина полагал, что дыма без огня не бывает, но в то же время считал неразумным раздувать этот огонь в сложившейся ситуации.
— Маурисиу правильно рассудил, — сказал он Винченцо. — Не стоит ему сейчас доводить отношения с матерью до суда, а то как бы не стало еще хуже. Эту дамочку надо брать не угрозами, а терпением и лаской!
—  А мне кажется, ты либо преувеличиваешь свои возможности, либо недооцениваешь эту стерву, — заключил Винченцо. — Ты был уверен, что запросто выкупишь у нее пай Адолфо, однако же воз и ныне там...
— Так я же сам морочу ей голову, — усмехнулся Фарина. — Подлавливаю ее будто бы случайно на фазенде, бурно приветствую, не скуплюсь на комплименты, от которых она вся трепещет, и раскланиваюсь, так и не поговорив о деле.
— Ну и чего ты сможешь так добиться? Она тебя возненавидит, и все.
—  Нет, она в меня влюбится!
—  Ну допустим, и что дальше? От большой любви к тебе продаст пай Адолфо?
— А если я сделаю ход конем и женюсь на ней? — поде¬лился своими.наполеоновскими планами Фарина. — Тогда мы с тобой станем родственниками и полюбовно, без вражды и скандалов, объединим нашу фазенду с фазендой очаровательной Франсиски!
—  Не называй ее так при мне, — взмолился Винченцо, по-прежнему скептически воспринимая затею Фарины. — Ты скоро и сам убедишься, что это не женщина, а танк с непробиваемой броней. Она раздавит тебя, как того клопа, о которых ты тут недавно вспоминал.
Фарина от души рассмеялся:
—  Ну, это ты, брат, хватил!.. Во-первых, я не клоп, меня так просто не раздавишь, а во-вторых, и она не танк. Слабовата! Не та мощь. Если продолжить твое сравнение и попытаться измерить ее в лошадиных силах, то выйдет, что она всего лишь строптивая необъезженная кобылка!
Винченцо не стал с ним спорить. Кто знает, может, Фарине, опытному ловеласу, и удастся все-таки укротить эту мерзкую зарвавшуюся бабенку. Пусть, по крайней мере, попытается.
И Фарина вновь отправился на фазенду Франсиски.
По утрам она, как правило, объезжала свои плантации, и в прошлый раз Фарина оказался в невыгодном положении рядом с ней: он был пешим, а она говорила с ним свысока, восседая верхом на лошади.
Поэтому сейчас он подождал ее возвращения домой прямо у конюшни и, едва она спешилась, вырос перед ней как из-под земли.
Франсиска отпрянула, увидев его, и даже кобыла, которую она держала под уздцы, фыркнула и слегка дернулась.
—  Что вы делаете в моем дворе? — с явным недовольством спросила Франсиска.
— Ничего, — улыбнулся Фарина, демонстративно пожирая ее глазами. — Я просто любовался вашей фазендой.
—  Ну раз уж вы здесь, то давайте поговорим о деле, — строго сказала Франсиска.
И опять Фарина счел необходимым уклониться от делового разговора:
—  Мне больше нравится любоваться красотой фазенды и... вашей красотой!
Франсиска нахмурилась:
— Я не люблю комплименты.
—  Это не комплимент, — клятвенно заверил ее Фарина, для пущей убедительности прижав ладонь к груди. — Я действительно очарован вашей красотой!
—  Мы собирались поговорить о деле, — напомнила ему Франсиска.
— А может, в другой раз? — озорно щурясь, уставился на нее Фарина, словно говорил: «Вам ведь тоже гораздо больше нравится говорить на предложенную мной тему».
Он предполагал еще некоторое время покуражиться, вгоняя Франсиску в трепет и смущение, но она резко пресекла этот любовный танец распустившего перья Фарины:
— Хорошо, поговорим завтра. В восемь утра.
Не прощаясь, она повернулась к нему спиной и повела лошадь в конюшню. А Фарина остался верен себе:
—  Красивая кобылка! — произнес он ей вслед таким тоном, что невозможно было понять, о ком идет речь — о лошади или о самой Франсиске.
«Мерзкий пакостник! Хулиган!» — выругалась про себя Франсиска в ответ на его озорную выходку.
На следующий день Фарина ровно в восемь вошел в гостиную Франсиски, и она, не давая ему завладеть инициативой, сделала упреждающий ход:
— Итак, поговорим о деле. Я уплатила сеньору Адолфо за его пай сто восемьдесят тысяч рейсов. А вы сколько хотите?
Фарина, как в прошлый раз, покосился на портрет Марсилиу, потом пренебрежительно махнул рукой: дескать, пусть смотрит, он мне уже не конкурент, и лишь после этого ответил Франсиске:
— Я уже предлагал вам: сами назовите цену, и я ее удвою.
—  Вы издеваетесь надо мной? Я предлагаю вам продать свой пай!
—  А я предлагаю вам продать пай Адолфо, причем за весьма приличные деньги.
— И они у вас действительно есть? — язвительно спросила Франсиска, уверенная в том, что Фарина просто блефует.
— Есть. И вы в этом убедитесь, как только мы ударим по рукам! Соглашайтесь!
—  Моя фазенда не продается.
—  Наша с Винченцо — тоже. Но я хочу купить у вас не всю фазенду, а только ту часть, которая прежде принадлежала Адолфо. За любую сумму, какую вы назовете.
Франсиска возмущенно покачала головой.
—  Я вижу, вы пришли сюда, чтобы покуражиться, а не поговорить о деле.
— Я пришел, чтобы повидать вас! — подобострастно глядя ей в глаза, выпалил Фарина и, приблизившись на неприлично близкое расстояние, с жаром зашептал Франсиске в самое ухо: — Вы богиня! Я от вас без ума!
Франсиска оцепенела, и Фарина тут же коснулся губами мочки ее уха.
Она резко отскочила в сторону, словно ужаленная.
- Что вы себе позволяете? Это дерзость! — зашипела она.
—  Нет, это страсть! — с придыханием произнес Фарина, вновь очутившись рядом с ней и пытаясь ее облапить.
—  Жулия! — в испуге закричала Франсиска. — Проводи сеньора!
Жулия тотчас же вошла в гостиную, а Фарина, прежде чем выйти, окинул Франсиску беззастенчиво плотоядным взором и произнес восхищенно:
— Богиня!..
Жулия тихонько прыснула у него за спиной. После ухода Фарины Франсиска приказала всем слугам впредь не впускать его даже на порог. Дома Винченцо упрекнул компаньона:
—  Ну и чего ты добился? Теперь она уж точно не ста¬нет иметь с тобой дела и ни за какие деньги не продаст пай Адолфо.
—  Конечно, не продаст. Я с первого раза это понял, как только ее увидел, — обезоружил его своим ответом Фарина.
— А что же ты мне голову морочил? — рассердился Винченцо.
Фарина ответил, сохраняя невозмутимость:
—  Ничуть не морочил. Я честно предлагал ей заключить со мной сделку. Но главное — я влюблял ее в себя.
—  И что, влюбил?
— Да. Ее прелестное ушко до сих пор пылает от моего поцелуя, и, по мере того как она будет вспоминать это сладостное мгновение, в ней будет крепнуть желание снова повторить его. Да-да, она теперь будет грезить обо мне в своих дамских фантазиях! Ты не сомневайся, друг Винченцо, я хорошо знаю женщин. Сегодня я многое сделал для укрощения строптивой и могу со спокойным сердцем взять длительную паузу.
— Это как? — не понял Винченцо. — Перестанешь к ней ходить?
— Да, представь себе! Эта дамочка будет ждать меня, чтобы показать, как я ей не нужен, а я дождусь, когда она сама станет искать ко мне дорожку!

Винченцо не слишком верил в успех компаньона, однако его устраивало то, что Фарина своими хитроумными ухаживаниями все же сумел отвлечь внимание Франсиски от борьбы за треть урожая, которую она прежде так стремилась взыскать с Винченцо.
Конечно, этому, наверняка временному, затишью немало поспособствовал и Маурисиу, женившись на Катэрине. С его уходом из дома Франсиска затаилась, не решаясь на открытую вражду. И надо благодарить Бога за эту передышку.
Так рассуждал Винченцо, не зная, какую мину заложил в его и без того взрывоопасные отношения в Франсиской проныра Марселло, успевший переспать с девственницей Беатрисой.
А вскрылось это случайно: Маурисиу застукал юную парочку в кустах точно так же, как когда-то Винченцо застукал его самого с Катэриной. Правда, этих двоих Маурисиу увидел в тот момент, когда они всего лишь целовались, лежа в траве, и все пуговицы на их одежках были застегнуты. По¬этому он и не мог с уверенностью сказать, как далеко про¬двинулись отношения его сестры с Марселло.
С его появлением любовники сразу же разбежались в разные стороны, и Маурисиу вынужден был пойти в дом матери, чтобы увидеться там с сестрой и, если еще не поздно, предостеречь ее от безрассудного шага, чреватого бедой.
Однако поговорить с Беатрисой ему не удалось: им помешала Франсиска, сразу же заявившая, что Маурисиу тут делать нечего.
—  Я пришел не к тебе, а к Беатрисе, и не уйду отсюда, пока не поговорю с ней, — воспротивился он.
— Я не запрещаю тебе видеться с сестрой, только общайтесь где-нибудь в другом месте.
—  Но это же мой дом!
— Он может стать снова твоим, если ты вернешься сюда один, без итальянки. А сейчас уходи!
У Маурисиу не было сил спорить с матерью, и он обратился к сестре:
—  Пойдем поговорим в другом месте.
Но Беатриса не ждала ничего хорошего от этого разговора и потому сказала:
— Давай поговорим завтра. Сегодня я устала. Франсиску насторожил ее ответ, и она, дождавшись ухода Маурисиу, принялась допрашивать Беатрису:
— Зачем он приходил? О чем собирался говорить с тобой?
—  Откуда я знаю? Ты же не дала ему возможности сказать то, что он хотел, — уворачивалась от ответа Беатриса, но Франсиска ей не верила:
—  Нет, ты знаешь, зачем он приходил. И я должна это знать!
Под таким напором Беатрисе не оставалось ничего иного, кроме лжи во спасение:
— Маурисиу хотел, чтобы я походатайствовала за него пе¬ред тобой. Он хочет переселиться сюда с Катэриной. А я-то знаю, что ты к этому не готова.
— Что значит «не готова»? — возмутилась Франсиска. — Я никогда, запомни, никогда не позволю этой грязной итальянке ступить на порог моего дома! И Маурисиу от меня ничего не получит, если будет жить с ней. Все свое состоя¬ние я перепишу на твое имя.
— А как же твой внук, мама? Он же ни в чем не виноват.
— Мне не нужны внуки с итальянской кровью! — отрезала Франсиска.
И тут Беатриса впервые подумала, что и сама может оказаться в такой же ситуации, как Катэрина. Похолодев от ужаса, она спросила:
— А если бы я ждала ребенка от итальянца? Что бы ты сделала?
—  Я бы молила Бога, чтобы ты умерла при родах, — с предельной жестокостью ответила Франсиска, не оставив Беатрисе никаких шансов на возможный брак с Марселло.
А тем временем в семье Марселло разгорелся страшный скандал, который он сам же и спровоцировал, сообщив матери:
— Учитель застал меня с его сестрой. Теперь я должен на ней жениться!
Констанция едва удержалась на ногах от такого заявления.
—  Как это «застал»? Что вы делали? Почему ты должен жениться? Это наш зять тебя заставляет?
— Да нет же, просто у нас это уже случилось, — ответил на все вопросы сразу Марселло.
—  Что значит «это»? - продолжала допытываться Кон¬станция, все еще надеясь, что произошло недоразумение и речь идет всего лишь о невинных поцелуях.
Но Марселло не оставил ей никаких надежд:
—  С нами случилось то же, что у Катэрины с учителем!
— Боже мой! — всплеснула руками Констанция. — И сестра нашего зятя тоже беременна?!
— Нет, — отрицательно помотал головой Марселло и тут же добавил: — Пока нет. Но я все равно должен на ней жениться.
— Винченцо! Винченцо! — заголосила Констанция. — Иди сюда, убей этого мерзавца!
Объяснение с отцом вышло не менее сумбурным, чем с матерью, и уж точно более эмоциональным, поскольку Винченцо не поскупился вывалить на сынка все самые отборные ругательства, какие только знал.
Марселло же терпеливо выслушал все это и робко заметил в свое оправдание:
—  Но я ее не принуждал, она сама сказала, что не надо бояться любви.
— Ах, она сама?.. — замахнулся на него Винченцо и, влепив Марселло весьма ощутимую затрещину, вновь обрушил на него поток ругательств.
Когда же он наконец умолк, обессиленно откинув голову на спинку стула, Марселло как ни в чем не бывало спросил:
—  Так я женюсь на Беатрисе? Ты не против? Мои дети тоже станут богатыми наследниками.
У Винченцо уже кончился весь запас ругательств, и он всего лишь проворчал усталым голосом:
— Да, с этой семейкой разбогатеешь! Посмотри на богачку Катэрину, та же учась ждет и тебя.
— Ну и пусть, я не гонюсь за богатством, — совсем осмелел Марселло. — Я просто люблю учительницу и не могу без нее жить. Скажи, ты пойдешь со мной к Франсиске просить руки Беатрисы? Если откажешься — я сам пойду!
— Беатриса может и отказать тебе, — подала голос Катэрина.
— Это почему же? — взвился Марселло.
—  Потому что ты рядом с ней выглядишь болваном. Ей нужен другой, образованный парень.
Марселло задохнулся от негодования, но тут на его защиту неожиданно встала Констанция:
— А ты как выглядишь рядом с учителем? Помолчала бы!
— Ладно, хватит! — сказал свое веское слово Винченцо. — Раз уж набедокурил, то придется отвечать за это безобразие. А то как я посмотрю в глаза моему зятю, когда он придет домой?
— А как он смотрел в твои глаза, когда ты застукал его с Катэриной? — снова вмешалась Констанция.
— Но он женился на нашей распутнице, — возразил Винченцо, — и Марселло придется сделать то же самое. Вот только согласится ли Железная Рука выдать свою образованную дочку за итальянца, да еще и такого шельмеца, как наш Марселло?
— Тут и гадать нечего: не согласится, — сказала Катэрина.
— Ну это уже пусть она решает. А нам все равно придется к ней идти.
Фарина, до той поры молчавший, не преминул дать приятелю совет, на которые он был большой мастак:
— Я бы на твоем месте не говорил о предстоящем сватовстве с таким обреченным видом. Ты, друг Винченцо, забываешь, что это не твоя дочка вляпалась, а ее, богатой вдовы. Поэтому у тебя есть все основания идти туда не с понурой головой, а диктовать Франсиске жесткие условия. Пусть дает в качестве приданого треть своей фазенды!
— А что, и правда, пусть дает! — подхватил Марселло, но Винченцо велел ему помолчать и ответил Фарине:
— Вот я возьму тебя с собой, ты ей сам это и скажешь, договорились? А я против такого приданого не буду возражать.
Фарина расхохотался, по достоинству оценив мрачный юмор Винченцо, а затем, приняв серьезный вид, дал еще один мудрый совет:
— А самое разумное, на мой взгляд, решение: вообще не, ходить к Франсиске и сделать вид, будто ничего не происходит. Это же не твоя, а ее дочка шастает по кустам с молодым пронырой, который своего не упустит. Вот ты и жди, пока Железная Франсиска сама не приползет к тебе на коленях и не станет умолять, чтобы твой сын взял в жены ее распутную дочку!
— Перестаньте! Я не позволю так говорить о Беатрисе! - вспылил Марселло. — Вы ее не знаете! Она чистая и благородная девушка!
— Да знаем мы ее, не кипятись, — осадил его Винченцо. — Лучше прислушайся к сеньору Фарине. По-моему, он говорит дело. Нам не стоит торопиться со свадьбой. Никакого приданого мы от Франсиски не получим, это ясно, только взвалим себе на шею еще одного нахлебника.
—  Ну и не надо мне вашего благословения! — чуть не плача от обиды, закричал Марселло. — Я сам сейчас пойду к Железной Франсиске и попрошу у нее руки Беатрисы!
С этими словами он выбежал из дома и помчался к своей возлюбленной.

Увидев Марселло у себя в доме, Беатриса испугалась.
— Зачем ты сюда пришел? Не дай бог, мама тебя увидит! Уходи, пожалуйста!
—  Но я как раз к ней и пришел. Я хочу просить у нее твоей руки. Мы с тобой должны пожениться!
— Нет, уходи, не надо говорить с моей мамой! Я не хочу. Уходи.
—  Как? Ты не хочешь выходить за меня замуж? — опешил Марселло.
—  Не хочу. Уходи, пожалуйста, пока мама тебя не увидела.
— Но как же ты можешь?.. После того, что с нами случилось...
—  Ничего с нами не случилось! Уходи.
—  Но я ведь сделал тебя женщиной, я обязан жениться!
—  Замолчи! — истерично выкрикнула Беатриса. — Я родилась женщиной, понял? Оставь меня. Ты должен уйти из моей жизни!                                           
У Марселло из глаз покатились крупные слезы, и он спросил жалобно:
— Я тебе совсем не нужен?
- Нужен. Но ты должен уйти, — ответила Беатриса.
Выбежав из ее дома, Марселло упал наземь и долго рыдал, зарывшись лицом в траву.
А на подступах к отцовскому дому его встретил Маурисиу и сказал:
— Оставь мою сестру в покое. Не обижайся, но ей нужен другой мужчина. А ты ей ничего не должен.
Он не знал, что Беатриса накануне сама отвергла Марселло, и потому не был готов к реакции, последовавшей на его слова. А Марселло, еще не успевший оправиться от предательства Беатрисы, выплеснул всю свою обиду и весь свой гнев на ее брата, который, как выяснилось, был с ней заодно.
—  Ей нужен другой мужчина, да? — заорал на весь двор Марселло. — А нужна ли она ему? Вряд ли он захочет на ней жениться, когда узнает, что я уже лишил ее девственности!
—  Ах ты, подлец! — замахнулся на него Маурисиу, но Марселло сумел увернуться от удара и стремглав понесся к дому, крича на бегу:
—  А ты бездельник и приживал! Тебя терпят в нашем доме и дают тебе кусок хлеба только потому, что ты спишь с моей сестрой!
Маурисиу догнал его у самого порога и, применив боксерский прием, нанес мощный удар в челюсть.
Марселло истошно завопил, вся его родня высыпала во двор, замыкающим был Фарина, но он не принимал участия в последовавшем затем скандале.
Марселло тоже выбыл из строя — он мог только мычать, но не говорить, так как Маурисиу своротил ему челюсть.
Остальные члены семьи Винченцо, включая и зятя, по¬носили друг друга, не стесняясь в выражениях и не задумываясь о возможных последствиях. Все взаимные обиды и претензии, копившиеся еще с той поры, как стало известно о беременности Катэрины, теперь были высказаны, и кончилось это тем, что Маурисиу покинул дом тестя.
— Я не могу жить среди людей, которые меня презирают и унижают, — сказал он. — Даже ты, Катэрина, встала на сторону брата, не разобравшись, за что я его ударил.
—  Если бы ты его просто ударил, а ты свернул ему челюсть! - возразила она.
— Я больше не собираюсь это обсуждать, — сказал Маурисиу. — Если ты меня еще любишь, то собирайся, и пойдем отсюда.
— Куда?! Ты хочешь повести меня к своей матери, чтобы она там надо мной поиздевалась? Я же для нее только «грязная итальянка». Она выставит меня вон, и тебя вместе со мной. Нет, я туда не пойду.
—  Но у меня нет другого дома и другой матери!
—  У тебя вообще ничего нет, потому что мать от тебя отказалась и выгнала из дома! А другого дома ты не нажил!
—  Ну это я уже слышал. От твоего брата и от сеньора Винченцо. «Нахлебник и приживал»! Нет, уж лучше терпеть упреки родной матери, чем выслушивать такие оскорбления в доме тестя! — сказал Маурисиу и ушел не оглядываясь.
А Катэрина забилась в рыданиях.

+1

43

Глава 30

Печальное известие получил Тони из Италии; от сердечного приступа умерла его мать. Дженаро написал об этом скупо, в нескольких строках — но все же написал, забыв былые распри!
Тони стало нестерпимо жаль старика, и он написал ему ответное письмо, в котором уговаривал Дженаро не сидеть одиноко в осиротевшем доме, а ехать к сыну в Бразилию.
Тони не мог знать, что этому письму суждено разминуться с его отцом на встречных курсах, поскольку Дженаро к тому времени уже успел заколотить свой дом и отправиться на пароходе в Бразилию.
— Мне тут больше делать нечего, Розинела, - бормотал он на могиле жены перед отъездом. — Или туда, в Сан-Паулу, или — к тебе, Роза! Но ты хотела, чтобы мы уехали к нашему сыну, поэтому я постараюсь исполнить твою волю.
Незадолго до отъезда Дженаро его навестила Мария.
—  Мы виделись с сеньорой Розой в церкви за несколько дней до ее смерти. Я была там с сыном, и она все-таки успела посмотреть на своего внука. А теперь я хочу и вам его показать. Вот он какой, смотрите! Сынок, это твой дедушка! Он скоро поедет к твоему папе и передаст ему от нас привет.
—  Ты же сама говорила, что отец твоего ребенка — фашист. Мы так и написали Тони.
— Это неправда, и вы не могли ему это написать, — огорчилась Мария. — Посмотрите на мальчика. Он же похож на Тони и... на вас!
— Но ты же все равно теперь жена того проклятого фашиста, и твой сын носит его фамилию, значит, это не мой внук!
Мария печально покачала головой:
— Да, я жена Мартино. Так распорядилась судьба. Но я всегда любила и люблю Тони, и мой малыш — его сын!
—  Пусть даже так, — смягчился Дженаро. — Но у Тони там тоже есть семья, возможно, скоро появятся дети, и я считаю, ему не надо знать, что в Италии у него есть сын, который носит фамилию фашиста. Никогда я ему этого не скажу!
Отправляясь в Бразилию, Дженаро взял первое попавшееся письмо Тони из небольшой стопки писем, которые бережно хранила Роза, и теперь, добравшись до Сан-Паулу, пришел по тому адресу, который был указан на конверте, — в бывшую мастерскую Агостино.
Однако сына он там не нашел, поскольку к тому времени жизнь Тони во многом изменилась. Купив пробную партию кубков, он так и не продал ни одного и вынужден был распрощаться с этой затеей. А Эзекиел стал перестраивать помещение мастерской под магазин и даже успел нанять новых швей и продавцов — так, к нему на работу устроились Соледат и Маноло.
Дженаро не повезло дважды: во-первых, он взял с собой не тот адрес, по которому теперь проживал его сын, а во-вторых, пришел в бывшую мастерскую в тот момент, когда там работали только маляры, ничего не знавшие о Тони.
— Да, — сказали они Дженаро, — мы слышали, что здесь раньше будто бы работал какой-то художник. Но он уехал из Бразилии, а дом у него купил один торговец, но мы его тоже не знаем, нас прислал сюда делать ремонт наш начальник.
Дженаро опечалился. Где же теперь искать сына? Куда идти? Сан-Паулу город огромный, это не Чивита, где все друг друга знают...
День близился к концу, Дженаро устал с дороги, ему надо было найти место для ночлега.
И он вошел в пансион доны Мариузы, где ему любезно предоставили комнату на одном этаже со студентами — друзьями Жозе Мануэла.
Студенты поначалу восприняли Дженаро с опаской: какой-то странный угрюмый старик, на лице которого постоянно написано недовольство. Но когда они узнали от Мариузы его печальную историю, то сами стали помогать Дженаро в поисках сына.
Поиски эти пока были безуспешными, но Дженаро привязался к молодым людям и однажды, желая сделать для них что-то приятное, сел за пианино, стоявшее в гостиной пансиона, и заиграл те самые мелодии, которые когда-то строго запрещал играть сыну.
—  Мы и не знали, что вы такой классный пианист! — сказал ему Маркус.
— Это же моя профессия, — пояснил Дженаро. — Я всю жизнь провел за инструментом.
— Так вы и сейчас могли бы зарабатывать игрой на фортепьяно, — подсказал ему Маркус. — А то я слышал, что у вас уже кончаются деньги.
— Да, это так, — нахмурился Дженаро. — Скоро мне будет нечем платить за ночлег. Но во времена кризиса пианисты никому не нужны. Я уже заходил в музыкальный магазин тут неподалеку, предлагал свои услуги. Мне разрешили поиграть там на рояле и даже немного денег за это заплатили, но сказали, что у них уже есть постоянный пианист.
— Ну вот видите, не все так плохо, как вам представляется, — сказал Маркус. — Выходит, пианисты еще кое-где нужны. Значит, просто надо искать.
И вскоре он, смущаясь и переминаясь с ноги на ногу, предложил Дженаро поработать пианистом в... публичном доме!
— Я понимаю, это может вас шокировать, — говорил он, — но за неимением другой работы можно и там какое-то время поиграть, не правда ли?
— Да я уже готов работать где угодно, — обреченно махнул рукой Дженаро.
Маркус обрадовался:
— Вы не волнуйтесь, вам не надо будет окунаться в, скажем так, своеобразную жизнь этого заведения. Рояль стоит в холле, куда приходят клиенты. Вы будете видеть только их и, собственно, для них и будете играть. Кстати, большинство из них — вполне респектабельные люди.
— А ты что, часто там бываешь? — не смог скрыть своего осуждения Дженаро.
Маркус залился краской:
—  Нет, просто у меня там работает знакомая девушка, Жустини.
Позже Мариуза рассказала Дженаро о трагической любви Маркуса к проститутке Жустини. А заодно рассказала и о романтической любви другого своего постояльца — Жозе Мануэла.
—  Представляете, сеньор Дженаро, — говорила она, — из-за этой девушки он переселился с бедный квартал, стал работать грузчиком, хотя отец у него — крупный промышленник в Рио. Он приезжает сюда, ищет сына, как вы, а я вынуждена скрывать от него правду, потому что Жозе Мануэл меня об этом просил.
— Но это же так жестоко! — возмутился Дженаро. — Отец страдает, его нельзя держать в неведении!
— Я тоже так считаю, — вздохнула Мариуза, — но Жозе Мануэл боится, что сеньор Антониу силой увезет его домой, в Рио. А он не хочет расставаться с любимой девушкой!
— Ну и пусть не расстается, если не хочет. Отец тоже сможет это понять. Я уверен, — сказал Дженаро. — Этот сеньор Антониу сейчас здесь, в Сан-Паулу? Я сам ему все расскажу!
— Нет-нет, не надо, — испугалась Мариуза. — Я никогда не лезу в личную жизнь своих постояльцев, за это они и ценят мой пансион. Да и сеньора Антониу сейчас здесь нет, он уехал в Рио.
Дженаро стал работать пианистом в публичном доме, у него появились деньги, и настроение его заметно улучшилось. Но незнакомый ему сеньор Антониу, этот несчастный отец, не давал покоя Дженаро. И он, расспрашивая Маркуса о любимой девушке Жозе Мануэла, выспросил, где она живет и как ее зовут. А когда отец Жозе Мануэла снова приехал в пансион, Дженаро сообщил ему все эти сведения.
— Я тоже ищу своего сына, и мне понятно ваше состояние, — пояснил он мотивы своего неоднозначного поступка. — Хочется надеяться, что когда-нибудь и мне кто-то вот так же поможет найти моего Тони.

В пансионе, где жила Нина, тоже произошло много перемен. Прежде всего она поняла, что ей очень нравится Жозе Мануэл, и он теперь был на седьмом небе от счастья. Правда, времени на общение с Ниной у него было мало, поскольку он продолжал работать грузчиком и учебы в университете тоже не бросал.
О притязаниях Умберту Нина рассказала Жозе Мануэлу все, без утайки, и он решил сам по-мужски поговорить с соперником, если тот еще раз посмеет заявиться к Нине домой.
И такой случай Жозе Мануэлу вскоре представился.
Зная, что днем Нина не бывает дома, Умберту заехал к ней вечером, и предложение у него на сей раз было вполне приличным:
— Я приехал, чтобы пригласить тебя обратно на фабрику, — сказал он Нине. — Там освободился станок.
Разговор этот происходил в комнате Нины, где присутствовала также и Мадалена. Опасаясь, что дочь может ответить отказом, она поспешила опередить Нину:
- Спасибо, сеньор Умберту, вы к нам так добры! Нина обязательно пойдет работать к вам на фабрику. Правда, дочка? Нина еще не успела ничего ответить, как в комнату ворвался Жозе Мануэл и без всяких объяснений стал выталкивать оттуда Умберту:
— А ну убирайся отсюда! И забудь дорогу в этот дом! Умберту и не подумал следовать его приказу.
— Кто это такой? — спросил он. — Нина, скажи, что этот хулиган тут делает?
—  Нина, помолчи, — скомандовал Жозе Мануэл. — Я сам ему все объясню.
Мадалена тем временем подняла крик:
— Сам убирайся отсюда, голодранец! Или я вызову полицию! Сеньор Умберту предлагает Нине хорошую работу на фабрике! А что ей можешь предложить ты?
Она встала между мужчинами, пытаясь заслонить собой Умберту и поколачивая своими мощными кулаками прачки не желавшего отступать Жозе Мануэла.
Нина попробовала перекричать Мадалену:
—  Перестаньте! Дайте мне сказать хоть слово! Все разом умокли, и она продолжила: — Я не собираюсь возвращаться к вам на фабрику, сеньор Умберту. И прошу вас больше не приезжать сюда. А тебе, Жозе Мануэл, спасибо. Такой защиты мне всегда не хватало.
— Теперь она у тебя будет всегда, — пообещал он и, обернувшись к Умберту, добавил: — Надеюсь, ты все понял? Если еще раз сунешься к Нине, будешь иметь дело со мной!
Умберту вынужден был уйти ни с чем.
А на следующий день к Нине пришла Эулалия, которая теперь работала на фабрике под покровительством Силвии, и сообщила неожиданную новость:
— Сеньора Силвия хочет с тобой познакомиться и предложить тебе хорошую работу. Я рассказала ей все о тебе. Ты уж прости, и о ключах от квартиры тоже...
— Зачем? — огорчилась Нина. — Ей же больно слышать подобные вещи! И потом, я ведь не взяла эти проклятые ключи.
— Я ей так и сказала. Поэтому она сразу прониклась к тебе симпатией и у нее возникла идея насчет хорошей работы для тебя.
— Я только вчера отказалась идти туда из-за Умберту, — сказала Нина. — Нет, и к Силвии я не пойду.
— Ты забываешь, что фабрика принадлежит не ему, а ей. Силвия там хозяйка! Я вот работаю у нее, и Умберту ко мне не пристает. Пойдем, тебе же нужна работа! — уговаривала ее Эулалия.
Нина заколебалась:
—  Разве что отнесу ей эти ключи...
— Нет! Не смей! — вклинилась в их разговор Мадалена. — Сеньор Умберту дал эти ключи мне, и я их сохраню! Мало ли как может обернуться жизнь? Может, мы с тобой еще туда и переедем.
—  Кстати, эта квартира тоже принадлежит Силвии, она сама мне сказала, — внесла ясность Эулалия.
—  Ну тогда я просто обязана вернуть ей эти ключи, — приняла окончательное решение Нина.
Она пошла к Силвии, и та предложила ей работать на фабрике администратором с достаточно широкими полномочиями. Нина согласилась, и теперь ей только оставалось объясниться с Жозе Мануэлом, которому наверняка будет непонятна такая непоследовательность Нины. По дороге домой она обдумывала аргументы, с помощью которых надеялась убедить Жозе Мануэла в правильности своего решения. Должен же он ей поверить, что она пошла туда не из-за Умберту!
А между тем во двор пансиона, где жила Нина, въехал роскошный «мерседес» — это сеньор Антониу с подачи Дженаро добрался наконец до своего сына.
Выйдя из автомобиля, он спросил у Мадалены, развешивавшей во дворе белье, не знает ли она, в какой комнате живет Жозе Мануэл.
Мадалена очень удивилась: зачем такому важному сеньору понадобилась эта голь перекатная? Что у них может быть общего? Возможно, Жозе Мануэл интересует этого господина как грузчик?
- А, этот голодранец? — бросила она с пренебрежением. — Знаю! Он живет в пятнадцатой комнате на втором этаже. Вы хотите нанять его как грузчика?
Сеньор Антониу вынужден был осадить ее.
—  Мой сын не голодранец, — сказал он строго. — А за подсказку спасибо.
Мадалена с изумлением смотрела, как грузный сеньор Антониу взбирается по хлипкой деревянной лестнице на террасу второго этажа, и не могла поверить, что все это происходит наяву. Жозе Мануэл — сын богатого сеньора?! Бред какой-то! Может, незаконнорожденный сын?
Сеньор Антониу тем временем спустился вниз, не застав Жозе Мануэла дома. И поскольку во дворе, кроме Мадалены, никого не было, вновь подошел к ней.
—  Простите, а вы не знаете, в какое время его можно застать дома?
—  Приезжайте вечером, — охотно ответила Мадалена. — Когда рынок закрывается, он и приходит домой. А это правда ваш сын?
—  Да, — раздраженно ответил Антониу. — Может, вы знаете, и на каком рынке он работает?
—  Нет, к сожалению, не знаю, — развела руками Мадалена. — Зато я могу передать ему, что вы приезжали.
—  Не надо, прошу вас! — отказался от такой услуги Антониу. — А то он, чего доброго, и отсюда сбежит. А я должен увезти его домой.
«Ну вот, — с огорчением подумала Мадалена, — как только выяснилось, что этот голодранец на самом деле богат, так его тут же хотят увезти. Надо предупредить Нину, пусть не зевает!»
И, едва Нина вернулась домой, Мадалена принялась наставлять ее на путь истинный:
—  Он, конечно, с большими странностями, этот Жозе Мануэл: таскать на себе мешки и бочки — при таком богатом отце! Но ты не упускай его! Ты должна опередить этого сеньора и сказать Жозе Мануэлу, что любишь его. Он в тебе души не чает, я же вижу. Вот пусть и увезет тебя с собой на «мерседесе»!
—  Мама, я слышать не хочу об этом лжеце! — сердилась Нина. — Зачем он водил меня за нос, зачем разыгрывал комедию?
—  Не знаю. Я же говорю, что он малость с прибабахом. Но тебе же он до сих пор нравился! Так в чем же дело? Главное, что отец от него не отказывается. Ты бы видела, на какой шикарной машине он сюда приезжал! Сеньору Умберту такая и не снилась!
—  Мама, помолчи! — взмолилась Нина. — Тебе бы только выдать меня за богача. А какой он человек — не важно.
—  Нет, ты не права, — продолжала спорить с ней Мадалена. — Я как раз считаю, что вы с Жозе Мануэлом очень подходите друг другу. Он сдуру в грузчики подался, а ты у меня тоже ненормальная, если отказываешься от богатства.
Они долго спорили, но так и не пришли к соглашению.
А потом Нине пришлось еще и выдержать трудный разговор с Жозе Мануэлом, который наотрез отказался ехать вместе с отцом и, проводив его, пришел объясниться с Ниной.
— Теперь ты уже все знаешь, и мне больше незачем скрывать, что я поселился здесь из-за тебя. И грузчиком стал только потому, что ты не любишь богатых. Прости. Хотел тебе понравиться...
— Я почти влюбилась в тебя, — призналась Нина. — Но ты своей чудовищной ложью убил то чувство, что зарождалось во мне! Уходи, я не хочу тебя видеть.
—  Но все еще можно поправить, — не отступал Жозе Мануэл. — Мой отец вовсе не эксплуататор, как ты думаешь. Этот капитал он заработал собственным горбом. Работал на плантации, выращивал кофе. А когда в стране разразился кризис — занялся хлебопечением и преуспел в этом деле. Теперь у него целая сеть пекарен...
—  Дальше можешь не рассказывать, и так все ясно, — прервала его Нина.
—  Нет уж, ты послушай, потому что я не сказал самого главного. Мой отец всегда заботился о своих рабочих. Они имеют хорошие заработки, он оплачивает им отпуска, выдает пособия по болезни, а женщинам — по беременности. При каждой фабрике есть детские ясли, где кормящие матери могут оставлять своих младенцев с нянями, а для детей постарше — садики...
Он так увлекся, что не заметил перемену в настроении Нины, которая теперь слушала его с огромным интересом.
— Неужели это правда? — спросила она. — У нас на фабрике ничего подобного не было.
—  Если не веришь, можешь съездить со мной в Рио и увидеть все собственными глазами.
— Да, мне бы очень хотелось на это посмотреть, — сказала она, к большой радости Жозе Мануэла. — Знаешь, сегодня сеньора Силвия, хозяйка ткацкой фабрики, предложила мне работать там администратором. И я думаю, вот бы нам завести такие же порядки, как у твоего отца! Сеньора Силвия мне очень понравилась, она тоже не похожа на эксплуататоршу. Мне кажется, она согласится облегчить труд ткачих. Я, во всяком случае, буду настаивать на этом...

+1

44

Глава 31

С возвращением домой Маурисиу Франсиска могла бы успокоиться, но не тут-то было! Маурисиу каждый день бегал на свидания с Катэриной и требовал, чтобы мать приняла ее в своем доме как законную невестку.
Франсиске это так надоело, что она однажды сказала сыну:
—  Знаешь, мне было спокойнее, когда ты жил у этих грязных итальянцев. Может, ты переселишься к ним снова, если тебя так околдовала та мерзавка?
— Мама, не смей дурно отзываться о моей жене! — ответил Маурисиу. — И не надейся, что я снова уйду из этого дома. Идти мне некуда. К тестю я больше не вернусь.
—  Но может, ты съездишь в Европу, развеешься, отвлечешься от этого кошмара? И Беатрису с собой возьмешь, а то она тоже в последнее время захандрила.
— Нет, мама, и в Европу я не поеду, и в Азию, и в другие части света. Не могу я путешествовать и развлекаться, когда у меня тут беременная жена. Я должен как-то уговорить тебя, чтобы ты наконец смирилась с моим выбором, приняла Катэрину, и чтобы она смогла спокойно родить здесь твоего внука.
—  Это не мой внук. Пусть о нем заботится Винченцо! Я даже не уверена в том, что ты имеешь какое-то отношение к этому ребенку. Твоя итальянка могла зачать его от кого угодно, а тебя потом уже окрутила.
—  Мама, перестань! Это невыносимо! — первым не выдерживал Маурисиу и уходил в свою комнату.
Иногда, правда, случалось и наоборот — у Франсиски сдавали нервы, и она уходила от Маурисиу, не в силах слушать его бесконечные требования впустить в их дом Катэрину.
Так они и жили: кто кого переупрямит.
А тем временем в стране разразился очередной кризис, закупочные цены на кофе упали до предельной отметки, президент Варгас вновь распорядился сжигать запасы кофе, чтобы хоть немного поднять цены на него и получить хоть какие-то малые деньги в казну.
В связи с кризисом производители кофе несли огромные убытки, а многие и вовсе становились банкротами. Некоторые из них отчаивались настолько, что добровольно сводили счеты с жизнью.
На грани разорения оказались и Винченцо с Фариной. Тот год выдался урожайным, они собрали со своей не такой уж и большой плантации столько кофе, что для него пришлось строить два новых амбара, однако продать его был невозможно, он лежал на фазенде мертвым капиталом.
В этом ряду не составила исключения и Франсиска, ей тоже не удалось продать ни зернышка из нового урожая кофе. Из-за этого она была удручена, подавлена, однако и теперь не отказывалась от своих давних намерений завладеть теми кофейными плантациями, что принадлежали Винченцо и Фарине.
— Я тебя не понимаю, мама, — сказала ей однажды Беатриса. — Кофе сейчас ничего не стоит, мы терпим убытки, так зачем же тебе нужны еще и кофейные плантации тех двух итальянцев?
—  Потому что я их ненавижу, особенно этого фигляра Фарину! Он тут изображал передо мной богача, блефовал, предлагая мне большие деньги за мою фазенду!.. А теперь где он? Тоже, наверно, доедает последние крохи, потому что нет у него никаких денег! И я сейчас просто обязана использовать эту ситуацию, чтобы прижать его к ногтю вместе с его компаньоном Винченцо!
— Мама, я говорю о кофе, — напомнила ей Беатриса, — а ты об итальянцах. При чем тут они?
—  Притом, что цена на кофе когда-нибудь снова вырастет, а эти проклятые итальянцы всегда останутся такими же мерзкими, как теперь.
—  Твоя неприязнь к ним не знает границ, — с досадой заметила Беатриса. — Ты готова бороться с ними даже себе в ущерб. Допустим, ты купишь у них эту фазенду, потратишь последние деньги, а ведь мы и сами можем разориться, как многие другие плантаторы!
—  Нет, с нами этого не произойдет, — уверенно заявила Франсиска, и ее глаза сверкнули отраженным блеском тех золотых монет, что хранились в тайнике. — Если надо будет, я сама устрою грандиозный костер из кофейных зерен!
После этого разговора с матерью Беатриса спросила у Маурисиу:
— Тебе не кажется, что у нашей мамы помутился рассудок от ненависти к итальянцам?
—  Мне сама эта ненависть кажется патологической, — с горечью ответил он. — Я ищу и не нахожу ей объяснения. Это ведь началось не тогда, когда я женился на Катэрине, а гораздо раньше. Так в чем же тут причина?
— Не знаю, — вздохнула Беатриса. — Но мне очень жаль нашу маму. Она так несчастна!
—  Она делает несчастными других! Я из-за нее не могу привести в свой дом жену, а ты вынуждена тайком встречаться с Марселло.
— Я? — залилась краской Беатриса, но Маурисиу попытался снять возникшую неловкость:
— Да успокойся ты, я на него давно не сержусь. Он был не в себе из-за разрыва с тобой, а тут еще и я подлил масла в огонь. Сам виноват, сорвался. А о ваших тайных встречах мне известно от Катэрины. Ты что, все-таки любишь его?
— Я не знаю, любовь ли это, но быть в ссоре с ним для меня невыносимо, — призналась Беатриса. — Я должна видеть его каждый день, иначе мне все становится немило.
—  Но выходить за него замуж было бы, на мой взгляд, безумием, — высказал свое мнение Маурисиу. — Ты ведь жила в их доме и знаешь, какие там порядки. Даже я их не выдержал!
—  Я не думаю о замужестве. Пусть все идет, как идет. Вот только бы мама не узнала, что я встречаюсь с Марселло. Мне даже представить страшно, что будет тогда!..
Говоря это, Беатриса и не предполагала, что самое страшное, чего она так боялась, случится очень скоро, буквально на следующий день.
Утро того дня было солнечным и не предвещало никаких грозовых потрясений. Франсиска, как обычно, отправилась на свои плантации, и кто же мог знать, что ей вздумается завернуть также и на соседнюю фазенду, где у нее был тот самый, спорный, участок земли!
Ехала она туда в воинственном настроении, собираясь предпринять очередную, и на сей раз беспощадную, атаку на Винченцо и Фарину. А чтобы еще более взбодрить себя, Франсиска подстегнула лошадь, и та понеслась бойкой рысью, доставляя удовольствие своей хозяйке. Встречный ветерок развевал волосы Франсиски, и она в тот момент была похожа на грациозную амазонку, бесстрашно рвущуюся в бой.
Дорога, по которой ехала Франсиска, пролегала в ложбине между холмами, поросшими густой травой и мелким кустарником. Но вот вдали замаячила «вражеская» кофейная роща, и Франсиска пришпорила лошадь, намереваясь осмотреться вокруг и приготовиться к решающему броску на противника.
Однако то, что она увидела, заставило ее круто изменить план действия: вместо того чтобы ехать к Винченцо и Фарине, Франсиска поскакала вслед за Беатрисой и Марселло, которые, не замечая ее, в обнимку шли по дороге, а потом свернули к кофейной роще и скрылись из виду.
Отыскать любовников в зарослях кофейных деревьев было непросто, но праведный гнев Франсиски вывел ее к месту их тайного свидания. Они миловались, лежа в траве, и лошадь, несшая на себе разъяренную амазонку, едва не налетела на них со всего разбега.
Не помня себя от гнева, Франсиска принялась стегать Марселло плеткой, от которой он пытался увернуться, прячась за стволами деревьев.
— Я убью тебя! — кричала Франсиска. — Подонок! Мразь! Вонючее отродье!
Она могла бы и правда забить его до смерти, если бы не упала, споткнувшись о пенек. Это помогло Марселло убежать от нее на безопасное расстояние, и Франсиска не стала гнаться за ним на лошади — ей нужно было еще как следует разобраться с собственной дочерью.
Когда она вернулась к Беатрисе, та была уже одета и застегнута на все пуговицы, но это не могло спасти ее от материнского гнева. Франсиска и на нее замахнулась плеткой, однако Беатриса не стала убегать и прятаться за деревьями. Ее страх перед матерью внезапно исчез, и она, смело глядя в глаза Франсиски, сказала:
— Не надо, мама. У тебя нет на это права. Я уже взрослая женщина и могу сама решать, кого мне любить, а кого нет.
—  Соплячка ты, а не женщина! — выкрикнула Франсиска, однако плетку все же опустила.
—  Нет, мама, я — женщина. Во всех смыслах этого слова, — пошла еще дальше Беатриса. — Да ты сама все видела и поняла...
— Я поняла, что эти поганые итальянцы вознамерились извести всю мою семью, — сказала Франсиска. — Они одурманили тебя и Маурисиу, чтобы уничтожить в конце концов меня.
— Мама, ты слишком преувеличиваешь значение своей персоны, — возразила Беатриса. — Поверь, мы с Марселло вовсе не думали о тебе, когда полюбили друг друга.
—  Боже мой! Опять любовь? Это просто какое-то издевательство надо мной, — упавшим голосом произнесла Франсиска, почувствовав полное свое бессилие. — Пока я обдумывала, как покончить с этими подлыми итальяшками, они зашли с тыла и ударили по моим детям со всех своих орудий! Теперь я должна думать не о них, а о вас.
— По-моему, это правильное решение, — позволила себе заметить Беатриса. — Если ты будешь думать о нас, тебе станут понятны и наши чувства, и наши привязанности.
—  Нет, не надейся! — отрезала Франсиска. — Я буду защищать вас другим способом: отправляю вас в Европу, подальше от этих мерзких людишек.
—  В Европу? А куда именно? Может быть, в Италию? — съязвила Беатриса. — Нет, мама, я никуда отсюда не поеду. И Маурисиу, насколько мне известно, тоже не поедет.
—  Тогда я отправляю вас в Сан-Паулу, а сама буду сражаться с Винченцо и Фариной до тех пор, пока не изгоню их с этих земель!

На следующий день она действительно уехала в Сан-Паулу, собираясь подготовить там дом для Беатрисы, а заодно и подыскать ей жениха. Франсиска наконец поняла, что Беатриса, живя на фазенде, попросту не видит достойных порядочных мужчин, в которых она могла бы влюбиться. Их там нет. Вокруг одни итальянцы!
Маурисиу же, воспользовавшись отъездом матери, едва ли не силой притащил Катэрину в свой дом, чтобы она там успела пообвыкнуть до возвращения свекрови. Он обещал всячески защищать ее от нападок Франсиски и был уверен, что та в конце концов смирится с пребыванием в этом доме невестки и внука.
— У меня есть законное право на часть этого дома, и я не намерен его никому уступать, — пояснял он Катэрине. — Конечно, поначалу тебе будет здесь трудно жить, но ты потерпи, пожалуйста. Мы должны быть вместе, у нас скоро родится ребенок. Я хочу, чтобы он появился на свет в нормальной семье и в своем фамильном доме.
Катэрина согласилась потерпеть, понимая, что у нее нет другого выхода, и с достоинством выдержала первый, самый страшный, скандал, который устроила Франсиска по возвращении домой. Она ни разу не ответила свекрови, промолчала, хотя та и выгоняла ее вместе с Маурисиу, и оскорбляла всячески. Катэрина только цепко держалась за руку Маурисиу, всем своим видом давая понять Франсиске, что они теперь одно целое, их нельзя отделить друг от друга, и, если муж считает, что должен жить здесь, то и она, жена, будет жить рядом с ним, чего бы ей это ни стоило.
Маурисиу тоже проявил завидную твердость, отстаивая интересы своей молодой семьи и защищая жену-итальянку.
Не ожидавшая получить такой мощный отпор, Франсиска в какой-то момент растерялась, потом разозлилась на себя из-за того, что ей никак не удавалось взять верх над взбунтовавшимся сыном, и наконец сдалась, попытавшись, правда, сохранить лицо.
—  Не могу же я выгнать тебя отсюда силой, — сказала она сыну. — И если уж ты привел в мой дом итальянку, то я могу рассматривать ее только в качестве прислуги. Она будет делать все: стирать, гладить, стряпать, мыть пол и прочее. А если не сможет — я подвешу ее на дереве, как подвешивали когда-то провинившихся черных рабынь!
—  Мама, ты забываешься, Катэрина — не рабыня. Она моя жена! — строго сказал Маурисиу.
— Еще не так давно итальянских иммигранток у нас приравнивали к черным рабыням, которые после освобождения от рабства гуляли со своими бывшими хозяевами и рожали от них детей! Итальянки ничем не отличаются от негров! Такие же распутницы и грязнули! — не унималась Франсиска, и Маурисиу снова вынужден был ее прервать.
—  К счастью, рабство в нашей стране отменено, — сказал он. — И что бы ты ни думала об итальянцах, а Катэрина не будет здесь прислугой! Она моя жена. Сеньора. Госпожа!
—  Тогда убирайтесь оба! Или я превращу вашу жизнь в ад! — заявила Франсиска.
Выяснение отношений, таким образом, зашло в тупик, и выход из него неожиданно предложила Катэрина.
—  Мне кажется, ты не совсем прав, я могла бы выполнять посильную работу по дому, — сказала она, обращаясь к Маурисиу, но имея в виду прежде всего Франсиску. — Я умею вкусно готовить, ты это знаешь, да и просто не привыкла сидеть без дела.
Маурисиу замялся, не зная, что ответить, и тут Катэрина единственный раз за все время этой беспощадной схватки не удержалась, уколола-таки Франсиску.
— Ты не беспокойся, — вновь сказала она якобы только Маурисиу, — я справлюсь, твоей маме не придется подвешивать меня на дереве!
Франсиска предпочла промолчать, понимая, что надо соглашаться на компромисс, иначе дело может дойти до драки.
На том их противостояние и завершилось, хотя все понимали, что это был лишь первый раунд и вся борьба еще впереди.
Франсиска не могла смириться с поражением и, промаявшись без сна всю ночь, придумала, как следует вести себя с Катэриной, чтобы одержать над ней полную, безоговорочную победу: «Я все же превращу ее жизнь в ад, и она сама отсюда сбежит!»
Наутро Франсиска, осуществляя свой план, сказала Катэрине, что та может заниматься только стиркой и уборкой комнат.
—  А в кухню я тебе запрещаю входить, — добавила она строго. — Там у нас стерильная чистота. Я не хочу, чтобы ты прикасалась к посуде, и тем более к продуктам!
Катэрина и это стерпела.
Несколько дней ей удавалось избегать стычек с Франсиской благодаря тому, что та отказалась садиться за обеденный стол вместе с Катэриной. Это был ошибочный ход со стороны Франсиски, она сама потом пожалела, что лишила себя возможности поскорее довести Катэрину до отчаяния.
За обедом это сделать проще: наверняка итальянка не умеет пользоваться столовыми приборами, и тут ее можно было бы жалить и травить до полного уничтожения.
И все же Франсиска ухитрялась находить поводы для придирок и откровенной травли, медленно, но верно подвигая Катэрину к капитуляции. Маурисиу, правда, всякий раз вставал на защиту жены, однако это не намного облегчало жизнь Катэрины в доме свекрови. Терпение ее постепенно иссякало и однажды кончилось совсем. Произошло это даже раньше, чем предполагала Франсиска. А поводом для рокового скандала стали пресловутые итальянские макароны, которые так любила поносить Франсиска.
В ее доме макароны вообще никогда не употреблялись в пищу, так как она считала их продуктом исключительно итальянским, и значит, не пригодным для еды.
А Катэрина за несколько дней, проведенных в доме Франсиски, соскучилась по макаронам и попросила кухарку приготовить их. Та ответила, что не умеет готовить это блюдо, и тогда Катэрина в нарушение приказа сама встала у плиты, отварила макароны, да еще и приготовила к ним томатный соус.
Она надеялась все это съесть вместе с Маурисиу до той поры, как Франсиска вернется домой, а та, конечно же, вернулась раньше обычного и застала Катэрину на месте преступления, то есть на кухне.
Разразился жуткий скандал. Франсиска чувствовала: терпение итальянки уже на пределе, и потому оскорбляла ее так: жестоко и так обидно, что у Катэрины брызнули слезы из глаз.
Это был важный сигнал для Франсиски, и она не замедлила нанести решающий удар.
— А теперь отнеси всю эту гадость свиньям! — скомандовала она.
Тут уж терпение Катэрины лопнуло, Франсиска не ошиблась. Но все же она недооценила Катэрину! Прежде чем уйти из кухни и вообще из этого дома, Катэрина надела Франсиске на голову кастрюлю с макаронами, щедро сдобренными томатным соусом!
Франсиска истошно закричала. На кухню прибежал Маурисиу и увидел страшную картину: все лицо Франсиски было залито томатным соусом, он стекал густыми струями ей на платье, а в ее роскошных волосах запуталось десятка два длинных извилистых макаронин, свисавших со лба как локоны.
Катэрина тоже была здесь: ее душил истерический хохот.
Увидев сына, Франсиска оправилась от шока и вынесла окончательный приговор:
—  Все! Убирайтесь оба отсюда!
Катэрина тем временем тоже овладела собой и сказала мужу:
—  Пойдем к моим родителям! Я не могу здесь больше оставаться!
Маурисиу не ответил ей, он все еще пребывал в шоке. Но Катэрина этого не поняла и стала кричать на него:
—  Вот, значит, как ты меня защищаешь? Трус! Предатель! Если ты сейчас же не пойдешь со мной, то я уйду одна!
Маурисиу теперь не просто промолчал — он закрыл уши ладонями. Чудовищная дикость происходящего настолько ошеломила его, что он не мог говорить, не мог слушать, не мог смотреть на весь этот ужас.
И Катэрина ушла к родителям.
Дома она горько плакала, называла Маурисиу трусом, ничтожеством, сгоряча обмолвилась, что лучше бы ей было выйти замуж за Гаэтано, а тот не заставил себя долго ждать: пришел к Винченцо и сказал, что возьмет Катэрину в жены даже с ее огромным животом, и позже заявил Маурисиу, пришедшему мириться с женой, что Катэрина уже дала согласие на брак с ним, Гаэтано...
В общем, ад, начавшийся для Катэрины в доме мужа, продолжился и здесь.
А тут еще и Франсиска возобновила военные действия против их семейства, пригрозив Винченцо и Фарине, что если они не выделят ей треть земли, некогда принадлежавшую Адолфо, то она приведет с собой вооруженных людей, те снесут изгородь, силой захватят тот участок земли, который им больше понравится, и установят новую межу.
В доме Винченцо начался переполох: уступать Железной Руке никто не хотел, даже Фарина собирался встретить Франсиску с оружием в руках и уж потом потолковать с ней в своей излюбленной манере, то есть осыпать ее комплиментами, подразнить и, если получится, все уладить миром, поскольку она выкупила пай Адолфо и имеет на него полное право.
Но Катэрина не знала об истинных намерениях Фарины, и ее пугало предстоящее кровопролитие. Когда же она услышала от Гаэтано, что в перестрелке, под шумок, он обязательно убьет Маурисиу, который наверняка придет сюда вместе с матерью, — ей и вовсе стало плохо.
— Делай что хочешь, забирай меня куда хочешь, — сказала она Маурисиу, который в очередной раз пришел мириться с ней, — я больше так не могу жить! Я устала от этих бесконечных распрей, от этой жестокой вражды. Если бы мы с тобой могли жить где-нибудь отдельно от всех! Пусть в маленькой каморке, но отдельно!
—  Я что-нибудь придумаю, — твердо пообещал ей Маурисиу.

+2

45

Глава 32

Между Франсиской и Винченцо шла настоящая война. Франсиска вооружила своих людей, грозила, что снесет ограду, разделяющую фазенды, и заберет принадлежащую ей землю.
Винченцо вооружать было некого, хотя Гаэтано и предлагал ему свои услуги, однако Винченцо не торопился ими воспользоваться. Он прекрасно понимал, что, если дать Гаэтано волю, дело может дойти и до смертоубийства, поскольку Катэрина вновь помирилась со своим драгоценным Маурисиу. Винченцо хоть и недолюбливал зятя, считая его слабаком, если тот не мог целый день под палящим солнцем махать мотыгой и таскать на себе мешки с фасолью и кукурузой, но все равно ценил его выше сынка предателя Адолфу. От предателей только и жди, что предательства, как от апельсинового дерева апельсинов. Поэтому Винченцо и не хотел иметь никакого дела с отпрыском бывшего приятеля и держал грубого неотесанного парня на расстоянии.
Не собирался Винченцо вооружаться и сам, хоть и грозил когда-то сеньоре Железной Руке дрыном. Чтобы закончить войну, которую затеяла глупая баба, нужно было найти радикальное средство.
Фарина все расписывал выгоды животноводческого хозяйства.
— Мясо всегда в цене, — твердил он. — Не то что кофе! Ты заработал за это время хоть рейс лишний?
Нет, Винченцо ничего за это время не заработал. Наоборот, прожил то немногое, что у него еще оставалось. И семья у него увеличилась. Поэтому волей-неволей он все чаще подумывал, что скорее всего ему и в самом деле придется расстаться со своей землей. Да и была ли своей эта земля?
С тех пор как Франсиска заявила ему, что каждое третье зернышко, каждая третья курица принадлежат ей, и она спросит за них отчета, с тех пор как она принялась донимать его своими требованиями и распоряжениями, Винченцо перестал себя чувствовать хозяином на своей земле. Хотя сам себе в этом не признавался. Сопротивлялся, как мог. Противостоял сеньоре Железной Руке всеми силами, а главное, чувством юмора, но понял: договориться с ней невозможно. Фарина же всячески уговаривал его пойти навстречу новой родственнице, убеждал отказаться от кофе, который все равно не приносит дохода, расписывал, какие можно будет купить на полученные деньги пастбища, каких замечательных бычков можно будет на них растить.
Винченцо умом понимал доводы Фарины, но ни бычки, ни коровы не были ему по душе. Тяга земли была сильнее, земля держала и не отпускала его.
И все-таки Винченцо преодолел эту тягу: решил дать согласие на продажу. Фарина одобрил его решение. Он считал, что на этой продаже Винченцо только выгадает.
—  Я не Адолфо, на меня ты можешь положиться. Как только получим деньги, поедем и выберем самое лучшее пастбище для самых лучших бычков.
Старинные приятели поглядели друг на друга с улыбкой: сколько прожито вместе! И вместе они двинутся дальше, чтобы все-таки отвоевать свою долю счастья!
Наконец Винченцо сообщил жене:
— Кофейных баронов из нас не вышло! Посмотрим, может, получатся короли скота!
Констанция расстроилась, узнав о решении мужа. Сколько сил они положили на то, чтобы здесь обжиться, и снова все бросать, все оставлять? Начинать все сначала? Правда, эта фазенда не принесла им ни богатства, ни счастья. Зато нашла свою судьбу Катэрина. Вышла замуж, ждет ребенка! А Марселло? Как скажется на судьбе детей решение отца?!
Мать не зря волновалась о судьбах детей. И Катэрине, и Марселло всерьез предстояло подумать о будущем. Как лучше поступить Катэрине? Может быть, уехать вместе с Винченцо подальше от Франсиски? И уговорить ехать с ними Маурисиу? Или навсегда расстаться с ним? Осуществить то, чем она ему грозила?
Но примирение было так сладко! Такой покой, такая любовь разлились на душе Катэрины после того, как они помирились. Она любила Маурисиу, одного его и никого больше. Ей было даже странно, как могла она хоть краешком глаза взглянуть благосклонно на Гаэтано. Значит, нужно уговорить Маурисиу ехать с тестем! И там на новом месте им самим строиться, заводить хозяйство и заниматься им?..
Катэрина мучительно размышляла о том, чего хотела бы для себя в будущем. Для себя, своего ребенка и мужа Маурисиу.
О том же самом и так же мучительно размышлял и Марселло.
А Фарина с Винченцо приготовились нанести Франсиске решающий удар: предложить ей мирные переговоры и тем самым покончить с военными действиями.
Сочтя, что пятница — благоприятный день, потому что она под знаком богини любви Венеры, Фарина и Винченцо отправились к доне Франсиске.
—  Мы с тобой, как два голубка, несущие оливковую ветвь, — пошутил Фарина, поглядев на коренастого здоровяка Винченцо, и оба они громко расхохотались.
Друзья особенно не рассчитывали на благожелательную встречу и не просчитались: Франсиска не пожелала их принять.
Одно упоминание об итальянцах приводило Франсиску в ярость. На это были особые причины. Именно они и заставляли ее с такой настойчивостью желать избавления от соседства с итальянцами. Ее выводила из себя любовь Маурисиу к Катэрине, она не могла простить ему этой женитьбы.
—  Итальянцы, проклятые итальянцы, — шептала она, расхаживая по кабинету,
И ее старые сердечные раны, о которых она старалась забыть, начинали вновь ныть и саднить. Вся беда была в том, что никто на свете не избавлен от низменных склонностей и недостойных страстей: закрывай на них глаза, не закрывай, но они были, были! Были они и у ее мужа, который считался идеальным семьянином: он любил негритянок! А как ценила Франсиска добродетель! Как ей хотелось достойно выдать замуж дочь и женить сына! Эта было ее самой заветной мечтой! Но жизнь разбила эту мечту! Проклятые итальянцы! Она их ненавидела. В них, этих итальянцах, таились все соблазны и все пороки, они умели возбуждать страсти, они сеяли вокруг себя беспорядок, потому что страсть ломает любой порядок. От них, как от чумных, нужно было держаться подальше. А ее дети поддались этим прирожденным соблазнителям. Попали им в лапы. Стали их жертвами.
— У меня не будет внука-итальянца! Не будет никогда! — шептала она. — Я их знать не хочу. На порог не пущу! Ни ребенка! Ни мамашу!
И все-таки Франсиска опять поддалась ненавистному обаянию итальянцев. Выглянув в окно, она увидела Фарину, поза его выражала покорность, он стоял, опустив голову и писал записку. Франсиска почувствовала торжество. Она, и не кто иной, была хозяйкой положения. В записке Фарина умолял о короткой встрече, ровно на две минуты, и Франсиске захотелось насладиться своим торжеством. Она позволила им войти в гостиную, не сомневаясь, что они пришли капитулировать, устрашенные ее военными действиями.
В общем, она не ошиблась.
—  Мы согласны продать свои доли, — с порога заявил Винченцо, — и хотели бы знать, сколько времени уйдет на оформление документов и когда мы получим деньги.
Восторг победы засветился в глазах Франсиски. Но она хотела насладиться своей победой, растоптать и унизить этих людей. Она хотела взять реванш, проиграв Фарине прошлый раунд. К тому же она была убеждена, что сгоряча дала слишком много денег Адолфо. Но тогда она была готова на все, ей было необходимо разделить партнеров. — Свои сто тысяч рейсов каждый вы сможете получить через неделю, — высокомерно заявила она.   .
Услышав названную сумму, Фарина и Винченцо переглянулись, они не были готовы к тому, что сеньора Железная Рука будет менять свои условия, как перчатки. Винченцо несколько растерялся, зато Фарина сразу почувствовал боевой задор.
—  Речь шла о совершенно иной сумме. Мы хотим получить столько же, сколько получил наш компаньон, — весело заявил он, приготовившись к длительной дуэли.
— Вы слишком долго думали, — с неприятной усмешкой ответила Франсиска. — Вы упустили время. Идет инфляция, земля сильно подешевела.
Партнеры переглянулись: похоже, воинственная сеньора еще не утолила свой пыл и хочет разжечь и в них желание воевать.
— Мы возьмем ее лаской, — шепнул Фарина Винченцо. — Предоставь дело мне.
— Но не за два же дня! — мягко возразил он, поворачиваясь вновь к Франсиске. — Совсем недавно вы предлагали нам устраивающую нас сумму и мы приготовились разойтись полюбовно, и вдруг... Но я вас понял и очень вам за это благодарен: вы оценили меня по достоинству, дорожите моим обществом, не хотите со мной расставаться, не правда ли?
Фарина смотрел на Франсиску с таким откровенным желанием, в его тоне звучал такой откровенный призыв, что у нее сначала загорелась мочка уха, а потом все лицо вспыхнуло до корней волос. Почувствовав жар и волнение, она пришла в ярость. Как он смеет, этот негодяй?! Всякий раз подчеркивает, что он — мужчина, а она — женщина. Обращается с ней то как с неопытной девчонкой, то как с королевой, но она всякий раз оказывается перед ним беззащитной и попадает впросак. Его следует поставить на место!
Рядом с Фариной Франсиска теряла присущую ей уверенность и не могла простить этого ни ему, ни себе. Однако ярость не лучший советчик, она не находчива, и Франсиска вновь не нашла ничего лучшего, как прибегнуть к угрозам.
— Вы отказываетесь? Завтра же я присылаю своих людей! Разбираю изгородь! Мне надоели ваши фокусы! Я готова оформить купчую как можно скорее! Но цену назначаю я, а не вы! — повысила она голос почти до крика.
— Разбирайте! Между нами не должно быть никаких преград! — радостно откликнулся Фарина. — Я чувствую, что их и так уже нет между нами.
Он подошел к Франсиске совсем близко, еще секунда, и он взял бы ее за руку...
Она отдернула руку, отстранилась, тут же поняла, что опять невольно ответила на признания Фарины.
— Убирайтесь! — яростно прошипела она. — Я... я...
— Я забочусь только о своем друге Винченцо. От вашего имени я выплачу ему ту же сумму, что вы выплатили нашему бывшему компаньону Адолфу, и мы останемся с вами наедине, без всяких посредников, — голос Фарины уже нежно журчал, в нем было столько обещаний нежности, ласки...
Франсиска едва не застонала: Господи! Зачем ей еще и это испытание! Если бы не подлость предыдущего владельца, который ни за что не хотел продать ее мужу землю, фазенда давно принадлежала бы им и задешево! Но теперь она готова была на все, лишь бы никогда больше не видеть рядом ненавистных итальяшек!
Она на секунду закрыла глаза, постояла, совладала с собой, и вновь сделалась сеньорой Железной Рукой, умеющей добиваться желаемого.
— Так и быть, я куплю у вас землю на прежних условиях, учитывая ваше бедственное положение, — она сделала ударение на слове «бедственное» и высокомерно взглянула на Фарину. — Я могу себе это позволить! — И опять высокомерно взглянула на Фарину.
Он должен видеть, что не смутил ее своими подходами, что ее женская сущность по-прежнему для него недоступна.
Высокомерие Франсиски ничуть не смутило Фарину, он смотрел все с той же ласковой улыбкой.
Кисло улыбнулась и Франсиска, она пообещала оформить документы как можно скорее и уже от души пожелала обоим счастливого пути, мысленно посылая их ко всем чертям собачьим.
—  Надеюсь, вы дадите нам время на переезд? — поинтересовался Винченцо.
—  Безусловно, — пообещала Франсиска. — Но я заинтересована, чтобы вы уехали отсюда как можно скорее.
Мужчины откланялись и вышли.
—  Ну вот, старина, дело сделано и на самых выгодных для тебя условиях, — проговорил Фарина. — Не знаю, продвинулся ли я со своими планами, но ты с такими деньгами можешь продвинуться очень далеко!

На следующий же день Франсиска отправилась в город оформлять документы, радуясь тому, что семейство Винченцо отправится в путь в самом скором времени и Бог избавит ее от беременной Катэрины и нежеланного ребенка. В согласии на сделку Винченцо Франсиска видела благословенный перст судьбы.
Но Маурисиу, как только узнал от матери, что ненавистные итальянцы наконец сдались, поспешил к Катэрине. Он был настроен решительно.
— Я не позволю тебе никуда ехать, моя любимая, — сказал он, нежно обнимая Катэрину. — Мы с тобой муж и жена и не расстанемся никогда! Ты же понимаешь, что я никуда тебя не отпущу.
—  Отец и Фарина собираются уезжать. Поедут смотреть землю, которую могли бы купить, — отвечала Катэрина. — Я не знаю, что нам делать. Может, лучше уехать с моей семьей? Твоя мать никогда не захочет признать меня невесткой.
— Да, от моей матери трудно ждать понимания, она человек жесткий и бессердечный, — со вздохом признал Маурисиу. — Но это ничего не значит. Треть имения принадлежит мне по праву и перейдет по наследству к моему сыну, так что ты рано или поздно будешь в нем хозяйкой. Сколько бы моя мать ни грозила лишить меня наследства, она на это не имеет права: то, что оставил мне отец, принадлежит мне и только мне. Рано или поздно мать смирится с моим решением, вот увидишь. Я не хочу раздражать ее, но и уступать ей не намерен! Мы с тобой останемся и будем жить на нашей фазенде.
—  Но может быть, нам лучше уехать всем вместе? Может, и ты поедешь с нами? — спросила Катэрина. — Там, на новом месте...
— Нужно будет строиться и устраиваться. Там будет много тяжелой работы. А тебе предстоит рожать. Нет уж, нам лучше остаться в обжитых местах. По крайней мере, таково мое мнение, — настаивал на своем Маурисиу. — Если мы сейчас уедем отсюда, то уже никогда не вернемся, я это чувствую. За свое будущее я должен бороться здесь и сейчас.
Маурисиу говорил так решительно, с такой убежденностью, что тревога Катэрины отступила, на губах ее появилась слабая улыбка, в сердце затеплилась надежда. Ей были отрадны забота и решительность Маурисиу.
«Если люди любят друг друга, то они всегда найдут выход, даже когда весь свет против них!» — подумала она.
—  Я приеду за тобой к вечеру, — пообещал он. — Будь, пожалуйста, готова, мы начинаем с тобой новую жизнь!
После разговора с любимым Катэрина повеселела. Она положилась на решение Маурисиу и сообщила матери, что вновь переезжает к мужу. Констанция только покачала головой.
—  Постарайся ужиться с ним, дочка. Когда нас рядом не будет, тебе некуда будет деться!
—  Постараюсь, мамочка! — Катэрина обняла ее и побежала собираться.
Она шла по двору в кладовую за чемоданом, когда ее остановил вышедший из кустов Гаэтано.
Катэрина уже сто раз прокляла себя за то, что внушила ему невольную надежду, когда, поссорившись с Маурисиу, обронила в сердцах, что лучше бы вышла замуж за Гаэтано. С тех пор он настойчиво искал с ней встреч, подкарауливал на каждом шагу, пытаясь вернуть себе ее расположение.
— Добрый день, красавица!
— До свидания, Гаэтано! — весело отозвалась Катэрина. — Уезжаю на фазенду к мужу. Вещи собираю.
Катэрина с удовольствием сообщила ему новость, которая избавляла ее от неприятного выяснения отношений. И, помахав ему, скрылась за дверью кладовки.
Гаэтано остался стоять посреди двора. Злоба против Маурисиу давно накопилась в нем, он давно мечтал расправиться с соперником и сейчас стоял, сжимая свои тяжелые, будто молот, кулаки.
Катэрина, поглядев на него сквозь щелку двери, прекрасно почувствовала его ненависть, и по спине у нее прошел холодок. Она испугалась, что эти пудовые кулаки рано или поздно все-таки обрушатся на Маурисиу. Гаэтано ведь способен и на подлость: не победив красавца учителя в открытом бою, может подкараулить его где-нибудь и напасть.
Гаэтано постоял, подумал и отправился на кухню к Констанции. Говорил он всегда одно и то же:
— Я люблю вашу дочь. Работник из меня отличный, вы сами знаете. На новых землях я вам понадоблюсь. Вы еще пожалеете, что не выдали за меня Катэрину.
— Ты бы ее с собой увез, а не с нами поехал, — резонно отвечала ему Констанция. — Да и что воду в ступе толочь, когда дело сделано? Замужнюю да брюхатую как посватаешь?
Только напоминание о беременности Катэрины немного образумливало Гаэтано.
Он ушел озлобленный и недовольный и, кроме расправы с соперником, ничего придумать не мог.
Он попытался привлечь на свою сторону Марселло, настроить его против Маурисиу:
—  Этот чистюля бросит твою сестру, вот увидишь! Бросит в грязь! Вы еще нахлебаетесь горя и позора! Я бы на твоем месте измолотил этого голубчика так, чтобы небу жарко стало! Живого места бы не оставил!
Он говорил с такой злобой и кровожадностью, что Марселло словно бы увидел шурина, лежащего в своем элегантном белом костюме избитым, без чувств, в пыли на дороге, и эта картина привела его в ужас.
—  Отвяжись ты от нас, об одном прошу! — возвысил голос Марселло. — Наши семейные дела тебя не касаются! И не смей говорить плохо о моей сестре! Иначе я тебе бока наломаю! И не только я, но и Маурисиу. Он однажды отколотил тебя, и отколотит еще раз, как только узнает, что ты не даешь прохода его жене.
Ссора с Марселло не входила в планы Гаэтано, и он отошел, буркнув на ходу:
—  Вот увидишь, этот суп вам еще придется расхлебывать, — и пошел прочь.
Марселло посмотрел ему вслед, думая, что не так уж не прав этот толстяк Гаэтано, проблем им всем предстояло немало, другое дело, что не Гаэтано мог их разрешить! Конечно, Катэрине с учителем трудно ужиться, но Катэрина по крайней мере за ним замужем, и им с Маурисиу не грозит разлука, а вот ему, Марселло...
Ему было очень тяжело, и он всячески занимал себя работой, чтобы отвлечься от печальных мыслей, которые надрывали его сердце. Он понимал, что разлука с Беатрисой стала неизбежностью. Вначале порыв любви повлек их друг к другу и соединил. Им казалось, что любые преграды падут перед их взаимной страстью. Но вот совместная жизнь Катэрины и Маурисиу дала трещину, и их печальный пример заставил Беатрису и Марселло особенно остро ощутить, что родились в разных домах, она в богатом, он в бедном, и этой разницы им не преодолеть никогда. Сам Марселло всей душой тянулся к прелестной изящной девушке, знал, что и она тянулась к нему, но как могли они жить вместе? Марселло не мог себе представить Беатрису на кухне с кочергой и кастрюлями, в поле с мотыгой, у большого корыта, стирающей белье всей семьи. Она привыкла спать на простынях, да еще глаженных, а в его доме обходились соломенными тюфяками, застеленными домотканной крашениной, которую мать не так уж часто перестирывала, потому что мылись они каждый день. И себя он не мог представить в гостиной или в кабинете, сидящим за ворохом бумаг, что-то пишущим или считающим. Он был рад, что научился читать и писать, однако призвания к корпению над бумагами не чувствовал. Зато идея разводить бычков пришлась ему по душе, и он даже подумывал о том, чтобы найти книги по животноводству и почитать, как это делать лучше. Ему не терпелось посмотреть новые земли, прикинуть, как на них можно будет жить. Жить без Беатрисы... Марселло не мог себе представить фею, которая чистит навоз в хлеву, доит коров и принимает у них роды. Беатриса вряд ли могла увлечься разведением племенных бычков на мясо, и душа Марселло разрывалась от горя. Беатриса была любовью всей его жизни, она стала первой в его жизни женщиной, но ради ее счастья и благополучия он готов был на все, даже на разлуку...
—  Я поеду с вами, — заявил он отцу, который вместе с Фариной собирался ехать смотреть пастбища.
—  Буду только рад, сынок, — одобрил его решение Винченцо. — Пора тебе становиться не работником, а хозяином. Вникай в новое дело, поведешь его.
Сам Винченцо впервые чувствовал что-то вроде робости, впервые не радовался переменам. Неужели сказывался возраст? Неужели он успел за это время состариться? Или его огорчала судьба Катэрины, которую они должны были оставить тут со слабаком Маурисиу, который против матери слова не скажет?
Дочь сказала ему, что перебирается к мужу, и сердце Винченцо защемило. Нет, не нравилось ему, как Катэрина распорядилась своей судьбой. Ему трудно было найти общий язык с зятем. Он мечтал совсем о другом парне — ладном, коренастом, который споро делал бы любое дело, был привычен к физическому труду, и они вместе с Катэриной, словно пара крепких лошадок, тянули бы, не уставая, воз нелегких житейских забот. А Винченцо с Констанцией радовались бы внучатам, что подрастали бы рядом с ними.
Но Катэрина, сделав свой выбор, ушла из семьи. Внуки Винченцо не будут крестьянами, не будут любить землю, работать на ней. И Катэрина, если приживется в семье мужа, станет со временем им чужой. Кто знает, может, даже будет стыдиться деревенской родни. Как ни поверни, выходило, что он лишается дочери, и Винченцо горевал об этом, потому что любил красавицу Катэрину. Надеяться им с Констанцией приходилось теперь только на Марселло. Сын, похоже, оказался надежнее и разумнее дочки, раз задумал расставаться со своей кралечкой и заинтересовался животноводством.
Марселло перед отъездом не мог не повидать Беатрисы. Он встретил ее, когда она возвращалась из школы, и пошел рядом как делал уже много-много раз и как не будет делать больше никогда.
—  Я рад, что война наконец закончилась, — сказал он, начиная трудный разговор.
—  Рад тому, что мы с тобой разлучимся, Марселло? - прозвучал ему в ответ звенящий слезами нежный голосок Беатрисы. — Если б ты только знал!.. Мне так больно! Я…я... ты повсюду со мной! Я не могу забыть тебя!
—  Беатриса! — Марселло приостановился и положил ей на плечи руки. — Если бы феи могли жить с простыми смертными, то мы с тобой были бы счастливы.
— Но феи живут среди цветов на лугах и питаются медом, ты это хочешь сказать? — печально спросила Беатриса. — Нет, дело совсем не в этом, а в том, что ты должен помочь своим родителям. Они уже в возрасте, и им будет трудно обживаться на новых местах. И потом, не останешься же ты здесь, чтобы работать батраком? А я? — Марселло ждал, что же она скажет про себя. — Я не могу оставить школу, — очень серьезно сказала Беатриса. — Я отвечаю за детей, которых начала учить. Ты меня понимаешь?
Марселло наклонился и нежно коснулся губами розовых лепестков — губ своей возлюбленной феи.

+1

46

Глава 33

Мадалена ласково смотрела на Нину. Та, вернувшись с фабрики, с аппетитом ужинала и рассказывала новости.
— Ты осунулась, доченька, — жалостливо заметила Мадалена. — Тебе бы отдохнуть! Почему ты не выйдешь замуж?
— Не за кого, мама. Не встретила пока того, с кем хотела бы пройти всю жизнь рука об руку.
—  Уж больно многого ты хочешь, Нина! В браке важно не счастье, а постоянство. Почему бы тебе не выйти за Жозе Мануэла? Он ведь любит тебя, и человек, кажется, состоятельный. Родила бы мне внука. И я бы на старости лет порадовалась. А то так и умру, не дождавшись внучат.
После того как стало известно, что Жозе Мануэл — сын богатого промышленника, Мадалена все чаще подумывала о нем как о женихе. А главное, хотела выяснить, что подумывает на его счет Нина.
Нину же подобные разговоры крайне раздражали. Она не любила, когда матушка вмешивалась в ее личную жизнь. Ей вообще сейчас не до личной жизни, и тем более не до замужества!
Стоило Мадалене упомянуть об этом, как Нина начинала сердиться. И о Жозе Мануэле она не хотела говорить с матерью.
— Хватит, мама! Давай не будем об этом! — Нина встала из-за стола и отнесла тарелку в раковину. — Знаешь, что я тебе скажу? Радуйся чужим детишкам! Ты же знаешь, о чем я сейчас думаю? О наших фабричных яслях! Я ими занимаюсь. Я тебе рассказывала, если у нас будут ясли, тогда наши работницы смогут спокойно рожать детей, они будут работать, дети будут рядом, матери будут их кормить. И все будет хорошо!
— Ты такая же выдумщица, как твой отец, — улыбнулась мать. — Как начнет рассказывать про хорошее — заслушаешься. И так все складно выходит! Вот и у тебя тоже. А на деле-то не так.
— Так! Вот увидишь! Я своего добьюсь! Ясли — это прямая выгода для производства! И наш бестолковый управляющий, сеньор Умберту, должен наконец это понять.
Она вспомнила несчастную, у которой приняла ребенка прямо между станков. Из-за ребенка ее и уволили, а какая была хорошая работница! Совсем не обязательно было ее увольнять. Будь на фабрике ясли, она могла бы кормить ребенка и продолжать работу.
— Ах, Нина! Нина! Вся в отца! Хорошо бы, из твоих затей вышло больше толка, чем из его! — вздохнула Мадалена.
Нина засмеялась:
—  И мне тоже этого хочется, мамочка! Ты даже не можешь себе представить, как хочется!
Каждый день Нина с утра отправлялась к Умберту, который должен был дать распоряжение отпустить средства на обустройство яслей. Он встречал ее улыбкой. Нина опять и опять излагала свой проект насчет яслей, а Умберту продолжал с улыбкой на нее смотреть. По его улыбке было ясно, что хозяин очень далек от ее проектов и очень занят своими.
—  Моей жене стало гораздо лучше, — в очередной раз сообщил он. — У нее уже двигаются ноги.
— Очень рада за вас и за нее, — вежливо ответила Нина.
—  Мне кажется, ты не даешь себе труда понять меня, Нина! — настойчиво проговорил Умберту. — Я еще раз повторяю, что могу быть счастлив только с тобой. Но я не оставляю жену, потому что чувствую свою вину перед ней: за рулем сидел я, и выходит, что я оставил ее калекой. Мы не жалеем средств на лечение. И когда ее здоровье восстановится, я подам на развод.
— На вашем месте я не делала бы этого, — сказала Нина. — Вам будет трудно одному.
—  Но я надеюсь, что ты будешь со мной, — настойчиво проговорил Умберту. — Разве есть какие-то еще препятствия, кроме моего брака? Я же тебя люблю!
Нина посмотрела на Умберту даже с некоторым сочувствием.
— Мне кажется, для брака одной любви мало, — сказала она.
— Я человек состоятельный, ты же знаешь! У тебя будет все, что пожелаешь, — сказал он, словно бы объясняя очевидные вещи непонятливому ребенку.
— Я имела в виду любовь только с вашей стороны. А у тех, кто вступает в брак, любовь должна быть взаимной, — строго пояснила Нина и вновь перешла к главному: — Так что же вы мне скажете насчет моего предложения по поводу яслей?
— То же, что ты ответила мне на мое, — отрезал Умберту.
—  Но это неравнозначные предложения! Мое касается многих и выгодно прежде всего вам, а ваше касается одной меня и совершенно никому не выгодно! — заявила Нина.
—  Если ты подумаешь над моим, то я подумаю над твоим, — предложил Умберту.
— Думайте, — требовательно проговорила Нина. — Иначе мне придется напрямую обращаться к сеньоре Силвии!
В вечернем разговоре с матерью Нина рассказала о разговоре с хозяином. Мадалена вновь принялась вздыхать.
—  Не пойму я тебя, дочка, два богатых человека вьются возле тебя, а ты никак не можешь сделать выбор.
— Да я давно его сделала, — засмеялась Нина. — Я выбрала свободу.
— А мне-то казалось, что тебе нравится Жозе Мануэл, — осторожно кинула пробный камешек Мадалена.
— Мне нравится, что он живет на белом свете и что случилось это не без моей помощи, — откликнулась Нина. — Мы с ним друзья, и я дорожу его дружбой.
— Только ли дружбой? — спросила Мадалена, зная о том, что Жозе Мануэл сходит с ума от любви к ее дочери.
Нина засмеялась и не ответила. Она хотела бы пережить такую же любовь, какая была у ее матери, только гораздо более счастливую. Она и ее избранник должны были прожить вместе долгую и счастливую жизнь. Но пока она еще не могла понять, где же этот избранник. Кругом у нее были только друзья. Вот если бы-Тони не был ее двоюродным братом, может быть, сердце ее и дрогнуло бы, но он был ей родня, и она была рада милому и славному кузену.
Время от времени Тони заходил навестить тетю Мадалену, и она догадалась по грустному виду племянника, что: в его семейной жизни нет большого счастья.
— Ты, наверное, по-прежнему любишь ту, что осталась в Италии? — как-то раз спросила она его.
Тони в ответ только вздохнул. Он пришел с очередным визитом, принес фруктов и сладостей, уселся на диван и вел беседу с тетушкой, дожидаясь Нины, которая скоро должна была прийти с фабрики.
— Моя невеста в Италии вышла замуж, — сказал Тони. — Она потеряна для меня навсегда. У меня нет никого, кроме Камилии, но моя жена не может понять этого, ей повсюду чудятся соперницы.
«Потому что она видит много жадных женских глаз, обращенных на тебя, мой мальчик, а ты их и не замечаешь» — хотела сказать ему Мадалена, но предпочла промолчать. И заговорила совсем о другом. Стала рассказывать о Нине, 6 том, что творится у нее на фабрике, о ее мечтах и надеждах. Тони с первого дня восхищался своей двоюродной сестрой — ее красотой, умом, энергией.
«Моя привязанность к дяде Джузеппе перешла на мою сестру», — шутливо говорил он про себя.
В самом деле, с Ниной они могли говорить часами, и у них всегда находились темы для разговора, интересные для обоих. Однако чаще всего Нина расспрашивала Тони о своем отце. И Тони охотно погружался в воспоминания. Все привычки дяди, все его характерные черточки легко всплывали в памяти, и Тони без устали расписывал, каким был его дядя Джузеппе.
— Он теперь стоит передо мной, словно живой, — с благодарностью говорила Нина. — Мне кажется, что я знаю, вижу, чувствую своего отца.
—  Он был необыкновенным человеком, — подхватывал Тони. — У него было не только щедрое сердце и живой ум, но еще и дар рассказчика. Если бы не его рассказы о Бразилии, я бы никогда сюда не приехал.
— Ты не жалеешь, что приехал в Бразилию? — спросила в ответ Нина.
Тони задумался. На этот вопрос было нелегко ответить.
Конечно, роптать на судьбу было грешно. Если вспомнить, как он сюда добирался — без гроша в кармане, без документов; как мыкался поначалу — без связей, без единого знакомого человека, — и сравнить с тем, что он имеет теперь: работу, дом, семью, то можно было сказать, что ему повезло. Родители его жены — состоятельные люди, они охотно ему помогут, если он вдруг задумает открыть какое-то коммерческое предприятие. Они уже ему помогли, купили для него мастерскую. Конечно, если сравнивать, то нужно было бы ответить, что не жалеет, потому что все для него сложилось более чем удачно. Но это была какая-то чужая удача, ненужная ему, им не ощущаемая. А все его удачи остались где-то далеко-далеко, на родине. Вот он и дела для себя никак не мог найти, которое бы и кормило его, и доставляло удовольствие. Размышляя о своей жизни, Тони все отчетливее понимал, что означает слово «ностальгия», о котором говорил ему дядя Джузеппе... Да, это тоска, но тоскуешь даже не по родине, тоскуешь о себе на родине, где все тебе знакомо, все понятно. И кажется, что на родине ты был бы гораздо счастливее...
—  Иногда жалею, — наконец честно признался он.
— Италия очень красивая страна? — снова спросила Нина.
—  Очень красивая, только маленькая по сравнению с Бразилией, — ответил Тони.
—  Мне бы очень хотелось побывать на могиле моего отца, — мечтательно вздохнув, произнесла Нина. — Мы не встретились с ним при жизни, но я хотела бы побыть с ним там, где он спит вечным сном.
—  Кто знает, может, твоя мечта и исполнится, — сказал Тони. — Об этом мы будем мечтать теперь вместе.
Проведя вечер в доме тетушки и двоюродной сестры в разговорах об Италии, Тони словно бы вновь переселялся туда, и Мария опять как живая вставала у него перед глазами. Ах, Италия! Италия! Он так и перелетел бы туда!
—  Приходите и вы к нам в гости, — стал приглашать он Нину с Мадаленой. — Мне хочется, чтобы вы посмотрели, как я живу, познакомились с моей женой, тестем, тещей.
— Ты уверен, что это удобно? — на всякий случай уточнила Мадалена. — Твои тесть и теща не сочтут нас бестактными?
—  Ты же не сочла бестактными Камилию и меня, когда мы к тебе однажды приходили? — спросил Тони.
— Я-то рада была, — ответила Мадалена, — но я женщина простая, со мной все просто.
—  Ну и они будут рады познакомиться с моими родными, — сказал он вслух, а про себя добавил: «Все, кроме Камилии, которая считает, что я влюбился в свою кузину».

0

47

Глава 34

Сидя у открытого окна и поглядывая в цветущий сад, Мария кормила своего маленького сыночка. Стоило ей посмотреть в его темные глазки, как она видела перед собой Тони, и тогда прижимала малыша к себе крепко-крепко и целовала сладко-сладко. Как же ее радовал чудесный крепкий малыш! Она благодарила Бога за то, что, уехав, Тони оставил ей такой необыкновенный подарок.
Мартино, глядя с порога на свою жену с ребенком, любовался ею словно иконой — так она была хороша!
Мария, почувствовав его любящий взгляд, обернулась. Муж подошел к ней и наклонился к малышу. Мария коснулась губами щеки Мартино-старшего.
—  Он — прелесть, правда? — спросила она.
— Чудо, — отозвался Мартино совершенно искренне. Он в самом деле чувствовал, что произошло чудо: у него была жена, был сын, и этот сын ему очень нравился.
Но сейчас он подошел к жене с тем, чтобы сообщить ей весть, которая очень огорчит ее, и не знал, с чего начать и как это сделать. За последнее время на долю бедной Марии выпало слишком много горя!
Мария сама невольно помогла ему, спросив:
— Мартино! А ты послал людей на поиски бабушки? Я все представляю, как она возвращается к нам, сидит возле меня, берет на руки малыша...
Мартино потупился.
—  Знаешь, я шел к тебе, чтобы сказать: сеньоры Луизы больше нет на свете. По крайней мере, именно это известие привез нам Ринальдо, которого я послал на поиски.
Мария уткнулась лицом в сверточек, лежащий у нее на коленях, и из груди у нее вырвалось глухое рыданье.
Мартино не тревожил жену, давая ей выплакаться.
— Скажи мне, как она умерла? — спросила Мария, поднимая к мужу залитое слезами лицо.
— Она умерла в больнице, — тихо ответил Мартино, — за ней ухаживали. Ни внучке, ни зятю она просила ничего не сообщать о своей болезни, говорила, что не хочет никого волновать. Умерла она во сне.
— Только такой ангел, как моя бабушка, мог удостоиться такой кончины, — проговорила Мария.
Мартино нежно обнял ее. Он и сам не знал, так или как-то иначе умерла сеньора Луиза, но выбрал для Марии самый трогательный, самый утешительный вариант, оберегая жену от лишних волнений.
— Я уверен, что перед смертью она вспоминала тебя, - прибавил он.
— А я буду вспоминать ее до самой смерти, — отозвалась Мария.
Неудивительно, что после этого известия она заболела: ее душевные силы были на исходе. В постели она пролежала не один день, доктор прописал ей витамины и успокаивающее.
— Непременно кормите, а то молоко пропадет, — сказал он, прощаясь, — оно и так у вас уменьшилось.
Мария судорожно прижала к себе сыночка: она сделает все, чтобы он жил! И жил счастливо!
Со смертью бабушки Луизы для Марии оборвалась последняя ниточка, связывавшая ее с родными и близкими, она осталась одна на свете, и дороже существа, чем ее крошка-сын, у нее не было.
Как бы ни относилась Мария к Мартино перед свадьбой, но решив однажды, что замужество для нее — единственный выход, она теперь пыталась относиться к нему по-доброму. Их семейному ладу во многом помогла и случившаяся беда: смерть отца Марии. Осиротев и поплакав на груди мужа, Мария почувствовала к нему что-то вроде доверия, а доверие — первый шаг к дружбе. Сближали мужа и жену и каждодневные житейские заботы. Шло время, жизнь вошла в накатанную колею, и многое, казавшееся прежде немыслимым, стало привычным и обыденным.
Мартино часто уезжал из дома по делам. Они так и не решили, что им делать с домом в Чивите. Мартино предпочел бы продать его, но Мария все медлила. Она дорожила этим домом, хотя с ним были связаны ее самые горькие, воспоминания. Попадая в него, она сразу же вспоминала любимого Тони, потом бабушку Луизу, а следом с невольным упреком и отца... Все ушедшие от нее словно бы продолжали жить в этом доме, и продать его значило бы лишиться возможности ощущать их живое присутствие.
После отъезда Луиджи Мартино купил его трактир. Теперь в Чивиту он ездил и для того, чтобы наблюдать за домом, и для того, чтобы проверять, как идут дела в трактире. Он уже не раз пожалел о покупке, потому что никогда не содержал трактиров, а дело это оказалось чрезвычайно хлопотным. Разумеется, найдись человек, который бы заменил Луиджи, дело бы пошло, но такого не находилось. Завсегдатаи помнили старого трактирщика, сожалели о нем, правда, сожалели, сидя за бутылкой вина на привычных местах в знакомом уютном зале.
—  Что он там в Бразилии поделывает и нашел ли там своих сыновей? — вздыхали его седые приятели.
Мартино все жители Чивиты немного побаивались, зная про его связи в правительственных кругах. Обывателям приходило в голову, что он не случайно купил этот трактир.
— Теперь слово скажешь, и в кутузку! — шептались они по углам. — А у пьяного на языке то, что у трезвого на уме. Это раньше мы были у Луиджи как у себя дома. А Мартино — птица важная, его отрядили за нами следить и доносить куда следует.
Если бы Мартино знал, какие слухи про него ходят, он бы, наверное, посмеялся, но ему ничего подобного и в голову не приходило.
А в Чивите все друг друга пугали сеньором Мартино. Мало-помалу он вырос в зловещую фигуру, которая застила солнечный свет мирным законопослушным обывателям. Появилась молодежь, которая мечтала сразиться с воплощением зла, а от мечты до реальности один шаг.
И вот однажды крестьяне привезли Марии окровавленного мужа: неизвестный выпустил в него две пули и скрылся.
И Мария вдруг поняла, насколько дорог ей стал муж. Она сидела возле него дни и ночи после того, как доктор прооперировал его и вынул пули. Не стань она при нем сиделкой, неизвестно, выжил бы Мартино или нет.
Многое передумала Мария в эти бессонные ночи, меняя бинты и повязки. И поняла одно: лишиться спутника жизни она не хочет ни за что! Спутника жизни и отца своих детей. Она ждала второго и не хотела родить сироту.
Мартино, открывая глаза, видел перед собой склоненное лицо жены и благодарно улыбался ей.
Розысками виновных занялась полиция. Шума было много, результаты — плачевные. Полиция, воспользовавшись этим предлогом, арестовала не одного неблагонадежного, с ее точки зрения, молодого человека. Затем всех их выпустили, продержав довольно долго под следствием в тюрьме. Наконец нашли козла отпущения, осудили и отправили в лагерь на остров. Действия полиции не увеличили любви к Мартино среди окрестных жителей. Его стали считать человеком еще более страшным и отвратительным, чем считали до покушения. Когда после нескольких месяцев постельного режима Мартино встал и вместе с Марией начал выезжать на прогулки, он почувствовал враждебность окружающих.
—  Нас с тобой здесь не любят, — как-то сказал он жене, вернувшись после очередной прогулки.
—  Мне кажется, ты преувеличиваешь, — отозвалась Мария, снимавшая перед зеркалом шляпку.
—  Преуменьшаю, — печально сказал Мартино. — Мне жаль тебя огорчать, дорогая, но я уже получил несколько анонимок, в которых мне недвусмысленно советуют катиться отсюда куда подальше.
— Боже мой! — испуганно воскликнула Мария. — И что ты по этому поводу думаешь?
—  Не знаю, что и думать, если честно сказать. Мартино сел и прикрыл глаза. Он еще был слишком слаб, и любое волнение вызывало у него головокружение.
—  Хочу посоветоваться со своим другом Фариной. Мне кажется, международная обстановка такова, что, если мы думаем о будущем наших детей, им лучше расти не в Италии.
— Неужели все обстоит так серьезно? — обеспокоенно спросила Мария, которая никогда не интересовалась политикой, зато интересы детей принимала очень близко к сердцу.
Ранение Мартино, беременность Марии сблизили супругов. Мария понемногу стала привыкать к своей семейной жизни. Мартино берег ее как драгоценный сосуд и полюбил бы еще больше, если это было возможно. Он с удовольствием возился со старшим малышом, который носил его имя.
— Так ты считаешь, что это серьезно? — снова повторила Мария.
— Очень серьезно, — отозвался Мартино. — Может быть, нам и впрямь придется уехать.
Сердце у Марии внезапно забилось быстро-быстро, дыхание перехватило.
—  Куда? — только и смогла она спросить.
— Думаю, в Соединенные Штаты, а может быть, и в Бразилию, — отвечал муж. — Мой друг Фарина, с которым я хочу посоветоваться, как раз приехал из Бразилии, где стал очень богатым человеком. Я постараюсь встретиться с ним и посоветоваться. Такие решения нельзя принимать наобум.
Как же все хрупко! Как эфемерно! Марии казалось, что она со всем примирилась, со всем сжилась, что она даже привыкла и привязалась к своему мужу, но стоило произнести слово «Бразилия», как она уже полетела туда, навстречу Тони, Навстречу счастью!..
Однако она уже не была той непосредственной девочкой, у которой все было написано на лице, она успела научиться владеть собой, и Мартино даже в голову не пришло, о чем думает его жена.
Мартино прежде всего был человеком дела: несмотря на слабость, он тут же собрался и поехал к своему старинному другу Фарине. Но к глубокому прискорбию, не застал его. Мартино узнал, что Фарина недавно похоронил отца, ликвидировал все дела и уехал в Бразилию. Родственники дали Мартино адрес, и он написал другу письмо. Вскоре получил от Фарины ответ: друг звал Мартино с семьей в Бразилию.
«Если Бразилия окажется тебе не по душе, ты всегда сможешь уехать в Соединенные Штаты, — писал ему Фарина. — Но лично мне здесь очень нравится».
Если говорить честно, то Мартино совсем не хотелось ехать в Бразилию, для него это было своеобразным возвращением в прошлое: призрак Тони Ферьяно восставал из праха забвения и отравлял ему жизнь. Он не сомневался, что и сердце его обожаемой Марии забьется быстрее, как только они начнут собираться в Бразилию да еще насовсем...
Но с другой стороны, многое было и за Бразилию: он знал португальский, там у него был друг, готовый оказать помощь...
—  Мы поедем в США, — все-таки сообщил он, — но сначала заедем к моему другу Фарине в Бразилию.
Бразилия! Огненные буквы заплясали в воздухе перед глазами Марии. Дважды она готова была бежать туда, но путь ей преграждала судьба. Потом она запретила себе даже произносить это слово, простилась с ним навсегда. Но нежданно-негаданно путешествие в Бразилию вновь стало реальностью. И вместе с ним реальностью стал Тони, от которого она так старательно отгораживалась, которого старалась забыть.
«Увидеть бы его хоть краешком глаза, узнать, что он здоров, и больше мне ничего не нужно», — взмолилась она про себя. И сразу же почувствовала готовность расстаться со старым домом, который ей так трудно было решиться продать. Она больше не нуждалась в призраках, ощутив дуновение живой жизни. И не стала лукавить перед мужем.
— Я рада, — сказала она. — Уверена, что ты принял правильное решение.
Вопрос об отъезде был решен, и Мария стала деятельной и дельной помощницей Мартино во всех предотъездных хлопотах.
Нелегкое дело — стронуть с места множество вещей, которые стояли в покое не одно десятилетие, а эти десятилетия были твоим детством и юностью. Но упаковывая посуду, лампы и всевозможные дорогие безделушки, распродавая мебель и картины, Мария ни на секунду не почувствовала сожаления о прошлом. Оно будто бы враз умерло и перестало существовать.
— Я хочу поставить памятник на могиле бабушки, — сказала Мария мужу. — Единственное, что у нас здесь останется, — это дорогие могилы.
Она не могла это сделать сразу, потому что сначала болела сама, потом случилось несчастье с мужем, но теперь перед отъездом она намерена была это сделать.
Мартино пообещал Марии, что займется этим в самое ближайшее время, хотя не был уверен в том, что сеньора Луиза похоронена на больничном кладбище...
—  В больницах для бедных хоронят в общих могилах, дорогая, и даже не пишут, кто именно там похоронен, — осторожно сказал он жене вечером того дня, который потратил на розыски. — Мне показали ее могилу, но там нет имен.
Мария задумалась, на глазах у нее выступили слезы, но очень скоро они высохли: ее бабушка была гордячкой. И распоряжалась своей судьбой всегда сама. Такова была ее воля, она решила остаться в памяти внучки живой и деятельной. Мария не вправе была осуждать ее решение и желать чего-то иного.
— Я закажу заупокойный молебен, помолюсь обо всех, — наконец сказала она. — Наши дорогие усопшие всегда с нами.
Мартино наклонил голову, выражая почтение и согласие.
Мария горячо молилась в церкви, прося прощения и у отца, и у бабушки, и после службы на сердце у нее стало совсем легко.
—  Я чувствую, что они меня простили, — прошептала она с облегчением. — Им хорошо там, на небесах.
Мартино заметил, что Мария стала гораздо увереннее, взрослее и спокойнее за время сборов. Что на нее так подействовало: переезд или беременность, он не стал разбираться. Он наслаждался семейным миром и надеялся на лучшее в будущем.

0

48

Глава 35

Камилия очень не любила визитов мужа к родственникам. Хоть она и познакомилась со старой Мадаленой и та показалась ей симпатичной женщиной, но все же чувствовала: Тони возвращается оттуда в таком настроении, словно он побывал в другой стране. Несмотря на ровность характера и мягкое обращение, которое никогда ему не изменяло, Камилия чувствовала, что он не с ней, не рядом, а где-то далеко-далеко. Она пыталась вернуть его, но он постоянно витал где-то в недоступных ей мирах, и тогда отчаявшаяся Камилия закатывала бешеную сцену ревности. Поначалу средство действовало безотказно, Тони мгновенно возвращался на землю, принимался разубеждать ее, утешать. Однако время шло, и вместо сочувствия у Тони стало возникать раздражение, а потом чувство бессилия и гнев. Но Камилия не могла остановиться, и ни один день не обходился без истерик и сцен.
— Во всем виновата беременность. Все женщины в ее положении нервничают, будь к ней снисходителен, — убеждала зятя Ципора. — Ах, какое это трудное состояние! То тебя тошнит, то страхи мучают, то слезы наворачиваются!
Теща постоянно напоминала Тони о беременности Камилии, надеясь этим пронять зятя. Она не одобряла поведения дочери, но делала все, чтобы поддержать семейный мир. А Тони становился все более отрешенным. Да и что ему было делать? Что бы ли происходило, Камилия непременно закатывала ему сцену ревности. Казалось бы, что могло быть невиннее визита родственников? Нина и Мадалена по приглашению Тони пришли познакомиться с его семьей. Они провели очень приятный вечер. Тони казалось, что Нина сумела найти общий язык с Камилией, а Ципора с Мадаленой. И что же? Камилия нашла тысячу недостатков у родни Тони и вдобавок приревновала Тони к Нине.
Для Тони это было глупостью, равносильной оскорблению. Впервые он всерьез задумался, что же за человек оказался рядом с ним. И выводы, к которым он пришел, были неутешительными: Камилия оказалась недоброй, властной и эгоистичной. Она мечтала об одном: завладеть им и крепко держать, не отпуская ни на шаг. Он не вспомнил ни одного спокойного радостного вечера, ни одной прогулки, которая не была бы отравлена недовольством. Это открытие потрясло Тони. Он стал еще более молчаливым и все больше замыкался в себе. Убегая от скандалов, он старался реже бывать дома, до позднего часа пропадая в мастерской. Работы у него, к сожалению, было маловато. И тогда, неожиданно для себя, он начал лепить Деву Марию с младенцем. Наверное, на эту мысль его навела беременность Камилии. Ребенка он ждал с волнением и сожалел, что Камилия своими истериками нарушает то благоговейное состояние ожидания, которое могло бы их объединить.
Работа захватила его. Может быть, он даже собирался вылепить Камилию, но под его руками возникало совсем другое лицо. С каждым днем изображение становилось все совершеннее, и облик Девы Марии виделся Тони все прекраснее. Он не отдавал себе отчета, что лепит свою земную Марию, не понимал, что давным-давно тоскует по ней.
Когда Тони закончил свою работу, он отошел и залюбовался ею, собственное творение вызвало в его душе благоговение.
С этих пор он стал разговаривать с Девой Марией, поверяя ей свои чаяния и надежды. И это были самые сладостные минуты в его жизни. В эти минуты он жил любовью.
— Может быть, мне имеет смысл делать статуэтки для церквей? — размышлял он, потому что дело с кубками потерпело фиаско. Он остался в должниках у своего тестя, который ссудил ему на кубки деньги, и теперь не знал, чем отдавать долг.
Но и изготовление статуэток было очередной химерой. Он не был известным художником, которому церковный староста мог бы сделать заказ, не был и поставщиком какого-либо магазина церковной утвари. На то, чтобы им стать, требовалось немалое время, а это значило, что он снова будет вынужден жить за счет своего тестя, чувствовать себя ущербным и терпеть истерики Камилии. Что бы ни придумывал Тони, все оборачивалось для него порочным кругом, из которого он не видел выхода.
Эзекиел был не меньше Тони озабочен отсутствием у зятя доходов. Мужчина должен зарабатывать приличные деньги и прилично содержать семью, иначе что это за мужчина? Мысль о том, что его дочь выбрала себе в спутники такое ничтожество, печалила старого Эзекиела. Он считал, что его долг все-таки сделать из этой размазни человека.
После того как в части мастерской он открыл еще один маленький магазинчик, для которого стала шить Соледад, а продавать сшитую одежду стал ее муж Маноло, торговля у Эзекиела пошла куда более бойко. Если человек крутится, то у него все получается. Таково было твердое убеждение Эзекиела. Зять его раздражал отсутствием инициативы. Вот Эзекиелу инициативы было не занимать! Для начала он стал обходить своих приятелей, заходил то к одному, то к другому, и каждого спрашивал, нет ли у них какой-нибудь «художественной» работы для его зятя.
Старые евреи сочувственно покачивали головами, — ох, как они понимали Эзекиела! — но помочь ничем не могли. Один из них торговал обувью, так какую тут предложишь художественность? Другой — овощами, и тут товар говорил сам за себя. А третий развозил воду на тележке, и разные художества выделывал его ослик, так что и тут помощники не требовались.
—  Пойди к нашему реббе, Эзекиел, — советовали они ему в один голос. — Если и он тебе ничего не подскажет, то придется тебе самому содержать твоего зятя и твоих внуков, потому что счастье дочери и ее детей превыше всего!
Эзекиел и сам так думал: счастье дочери было для него превыше всего. Навестив еще двух-трех приятелей, он отправился к раввину. И раввин — мудрый из мудрейших — разрешил проблему Эзекиела.
—  Почему бы, — спросил он, — твоему зятю не заняться надгробными плитами? Я думаю, что это высокохудожественное занятие принесет ему приличный доход, и он станет очень уважаемым человеком.
Эзекиел чуть не прослезился от радости. Как он сам до этого не додумался? Такое достойное и почтенное занятие! Он поблагодарил раввина сто раз, а когда шел домой, то был счастлив радостью своих домашних, которые обрадуются так же, как он, найденному выходу.
Глаза Эзекиела сияли, когда он сообщил Тони о представившейся ему возможности.
—  Ты только подумай, как тебя будут все уважать! — заключил он свой панегирик предлагаемой профессии.
Тони посмотрел на него с изумлением.
—  Но я вовсе не хочу заниматься надгробиями, — сообщил он. — Это дело мне не по душе.
—  А что тебе по душе? Умирать от голода? И морить голодом жену и детей? — кротким голосом поинтересовался Эзекиел.
Тони вспыхнул.
— Мне кажется, не стоит попрекать меня куском хлеба, — заявил он. — Я ушел из вашего дома и не собирался в него возвращаться.
— Не стоит попрекать и Камилию за то, что она полюбила тебя и стала верной и преданной женой, — отозвался тесть.
—  Не стоит, — согласился, устыдившись, Тони.
—  А тебе стоит подумать над моим предложением, — продолжал Эзекиел. — По душе тебе должно быть теперь то дело, которое позволит достойно содержать твою семью. Разве тебе не хочется иметь свой дом, быть в нем хозяином? Разве сладко всю жизнь есть из чужих рук?
—  Нет, не сладко, — честно признался Тони.
—  Поэтому я и нашел дело, которое поставит тебя на ноги, — нарочито спокойно, словно бы говоря с упрямым ребенком, заключил Эзекиел.
—  Спасибо, — наконец-то выдавил из себя Тони, но в голосе его не звучало никакой благодарности. — Я подумаю.
В мастерской Тони стал советоваться со своей любимой Девой Марией.
—  Матерь Божия! — молился он. — Научи меня, что делать. Умудри меня, дай понять, как поступить. Я знаю, что, приняв предложение тестя, я навек останусь при могильных плитах на еврейском кладбище. А мне хочется совсем другого! В душе у меня звучит музыка, и я хотел бы записать все мелодии, которые звучат у меня в душе.
Он запел удивительно трогательную и нежную мелодию.
— Ах, вот оно что! — услышал он раздраженный женский голос. — Ты поешь для своей Марии!
Тони повернул голову и увидел стоящую на пороге Камилию.
—  Ты ошиблась, — миролюбиво сказал он, — я пою совсем не своей Марии, я пою Деве Марии.
Камилия взглянула на изображение, и глаза ее загорелись злобой.
—  Как ты посмел изобразить свою бывшую невесту Божьей матерью? Я уверена, что это она!
Камилия понятия не имела, какой была эта ненавистная Мария из Чивиты, но интуиция ей подсказала, что прототипом этой скуластой, большеглазой с крутым лбом Божьей Матери была земная реальная девушка.
«А ведь на сей раз она права! — мысленно признал Тони, — это моя Мария! Ей я пою песнопения, с ней советуюсь!»
Но вслух он сказал совсем другое:
— Я устал от твоей ревности, Камилия.
— А я от твоей неверности, — тут же подхватила она. — Я ненавижу твою Марию! Ненавижу! Ненавижу!
Она схватила статуэтку и треснула ею изо всей силы о стену. Гипсовая голова разлетелась вдребезги. Камилия швырнула то, что осталось, на пол, Тони бросился к ней, оттолкнул ее и опустился на колени перед грудой обломков.
— Ты сама не знаешь, что ты наделала, Камилия, — тихо сказал он. — Ты разбила нашу жизнь.
Он даже не увидел, что Камилия от его толчка упала и сильно ушибла ногу. В слезах, прихрамывая, она вышла из мастерской...

0

49

Глава 36

Винченцо с сыном вернулись из своего путешествия, не купив земли. Оказалось, что не так-то просто найти то, что хочется. Они без конца обсуждали различные варианты, спорили друг с другом, хотели узнать мнение Констанции, Катэрины, Маурисиу. Но Катэрина и Маурисиу редко участвовали в этих семейных обсуждениях. Они обустраивались на новом месте, и Катэрине некогда было даже навещать родителей. Однако когда Винченцо узнал, где живут молодые, то возмущению его не было предела. Оказалось, что Франсиска поселила молодых в пристройке, предназначенной в давние времена для рабов, когда они еще были на фазенде. В этой же пристройке жила и Жулия со своей бабушкой Ритой.
—  Да как она посмела? Что она о себе воображает? — кипел Винченцо, ворочаясь с боку на бок и не в силах уснуть.
— Да успокойся ты, — уговаривала его жена. — Франсиску ты знаешь, ничего другого ждать от нее не приходится. Цени то, что Маурисиу, такой изнеженный, такой избалованный, крепко любит нашу Катэрину, раз ушел ради нее из господского дома.
— Он должен был постоять за себя и за жену! — сердито отвечал Винченцо.
— А ты бы послушался Марселло, если бы он стал распоряжаться у нас в доме? — кротко поинтересовалась Констанция.
—  Послушался? Марселло? Да я его, сопляка, в бараний рог бы согнул, если бы он вздумал у меня распоряжаться! — ответил Винченцо.
—  Вот и Франсиска тоже готова сына в бараний рог согнуть, — так же кротко заметила Констанция.
Винченцо хотел было еще что-то сказать, но не сказал: жена была права, детям против родителей трудно идти, особенно если дети добрые и порядочные. На этом он и успокоился.
А Катэрина чувствовала себя в пристройке куда лучше, чем в господском доме. Этот дом она вспоминала с большой неприязнью, там под недобрым оком свекрови ей было гораздо хуже, чем здесь, в своем уголке. Да и что ей было делать в господском доме? Барышней она себя не чувствовала, а служанкой быть не хотела. К хоромам Катэрина не привыкла, ей было хорошо и в небольшой комнатушке, которую она могла убрать по своему вкусу и чувствовать себя хозяйкой. Она никого здесь не изображала, с удовольствием ходила босиком и чувствовала себя вольно и свободно. Сожалела Катэрина лишь о том, что в домишке не было кухни. Будь у нее плита, она чувствовала бы себя просто королевой: готовила бы еду себе и мужу и ни от кого бы не зависела. Но плиты не было. Наверное, в этом и был злой умысел Франсиски, когда она предложила сыну поселиться в пристройке: таким образом они все равно целиком и полностью зависели от нее. От того, позовет или не позовет она их обедать, пришлет или не пришлет еды со своего барского стола.
—  Надеюсь, Маурисиу будет обедать с нами, — сказала Беатриса матери,
—  Маурисиу безусловно, но не эта итальянка. Я ее на порог не пущу.
—  Как ты можешь так говорить про свою невестку? — обиделась Беатриса за подругу.
—  Я еше и не такое могу, — зловеще пообещала Франсиска, и слово не разошлось у нее с делом. Она строго-настрого запретила Жулии относить какую бы то ни было еду в пристройку.
—  Все свиньям в свинарник! — скомандовала она, указывая подбородком на почти полные кастрюли на кухне. — Узнаю, что отнесла не свиньям, выгоню на улицу!
Жулия не решилась ослушаться хозяйку. С тех пор как она узнала тайну своего рождения, ей стало особенно неуютно рядом с этой женщиной, которая имела полное право ее возненавидеть и с ней расправиться. Жулия трепетала при одной мысли, что будет, если и Франсиска узнает эту тайну. Поэтому она предпочитала не гневить хозяйку и исполнять все ее приказы, даже самые несправедливые. Скрепя сердце она отнесла весь обед в свинарник, оставив голодными Маурисиу и Катэрину.
А у них в доме не было ни крошки. Они легли бы спать голодными, как наказанные за провинность дети, если бы не Беатриса. Услышав возмутительное распоряжение матери, она не стала вступать с ней в спор, но пошла потихоньку в кладовку, положила в корзину то, что считала наиболее полезным при беременности, и отнесла припасы брату и невестке.
—  Ты понимаешь, что жить так невозможно, — заговорил, обращаясь к сестре, Маурисиу. — Матушка держит нас за нашкодивших котят.
Подобное отношение матери, пожалуй, даже смешило его. Он чувствовал себя едва ли не старше своей матери после того, что пережил на баррикадах, и, разумеется, не собирался затевать войну в собственном доме с престарелой женщиной.
—  Постарайся что-нибудь сделать, как-то наладить свою жизнь. Конечно, нелепо зависеть от матушкиной кухни! — отозвалась Беатриса. — Если вам что-то понадобится, скажите мне, и я позабочусь, чтобы у вас не было ни в чем нужды.
—  Спасибо, — Катэрина была растрогана чуткостью золовки.
На следующий день Маурисиу вывел из гаража отцовский автомобиль, усадил в него Катэрину, и они уехали в направлении города.
Франсиска была вне себя от возмущения.
—  Как он посмел? Как посмел?! — гневно восклицала она, собираясь устроить сыну разнос.
—  Я думаю, брат повез Катэрину к врачу, — спокойно отозвалась Беатриса, подняв голову от тетрадок, которые проверяла. — Ей пора уже определяться со сроками.
— Невероятно! — еще больше возмутилась Франсиска. — Даже я, барышня из благородного дома, рожала при повитухе негритянке с плантации. Мы и понятия не имели ни о каких докторах.
—  Очень жаль, — покачала головой Беатриса. — Я надеюсь, что мой ребенок появится в цивилизованных условиях.
— Что?! И ты ждешь ребенка?! — вскинулась Франсиска. — Нет, пока еще нет, — спокойно ответила Беатриса.
Маурисиу с Катэриной вернулись, нагруженные всевозможными припасами, после чего Маурисиу принялся сооружать летнюю кухню, где могла бы хозяйничать Катэрина.
На возмущенные упреки матери в самоуправстве он с полным самообладанием отвечал:
—  Мне кажется, что и я имею право на отцовское наследство. Ты не умеешь управлять автомобилем, а я умею, поэтому и забираю его себе. И потом, не думаю, чтобы ты поставила себе целью уморить нас с Катэриной голодом.
Франсиска почувствовала в сыне такую несгибаемую волю, поняла, что он не уступит ни на шаг, и невольно отступила сама.
— Но внука-итальянца у меня не будет, пусть не обольщается! — процедила она сквозь зубы и ушла в дом.
Катэрина очень скоро подружилась с Ритой. Старая негритянка обладала веселым нравом и была неистощимым кладезем житейской мудрости. Предстоящие роды не могли не пугать молодую женщину, и Рита всячески успокаивала ее, обещая помощь.
—  Я бы хотела рожать у мамы, — призналась Катэрина.
—  И на здоровье, — отозвалась Рита. — Отправишься туда. А если захочешь, то и я с тобой вместе. Я этих малышей приняла целый полк, не меньше, приму и твоего. Главное, не бойся.
Жулия по целым дням оставалась в господском доме, работы там у нее хватало, а Рита с Катэриной коротали долгие дни в разговорах. Старая негритянка много чего успела рассказать ей и про свою молодость, и про своего мужа, и про свою дочь.
Катэрине было интересно слушать Риту, она погружалась в прошлое той страны, которая дала им приют и стала родиной. Многое она узнала и о семье Маурисиу... Поведала ой Рита и тайну рождения внучки Жулии. Катэрина замерла.
— А Маурисиу знает об этом? — поинтересовалась она. Рита замахала на нее руками:
—  Что ты! Что ты! Никто и не подозревает об этом! И ты не говори ни одной живой душе! Это я так тебе сказала, по большой дружбе. Поклянись, что никому не скажешь!
— Клянусь, — торжественно произнесла Катэрина, но на сердце у нее было при этом неспокойно. Все тайны производят большие потрясения, когда открываются. И нет такой тайны, которая бы не открылась. Чем им всем грозит открытие этой тайны?
Но Катэрина чувствовала еще и невольное злорадство. Она сочувствовала мужу Франсиски, а не свекрови. Ее не удивляло, что у него появилась внебрачная дочь. Любить такое чудовище, как дона Франсиска, невозможно! В обманутых мужьями женах есть что-то жалкое, и Катэрина про себя уже свысока смотрела на ненавистную свекровь. Теперь ей было понятно, отчего Франсиска зла на весь белый свет: она чувствовала, что никто ее не любит!
Маурисиу все пытался договориться с матерью о выделении его доли наследства, но Франсиска и слышать не желала об этом.
— Если бы отец желал этого, он специально оговорил бы это в завещании, — твердила она. — Но он оставил меня распоряжаться всем имуществом, и я распоряжаюсь им, преумножая наше общее достояние, а не разбазаривая его!
Неугодная ей, неразумная женитьба на беднячке была в ее глазах расточительством, и Франсиска твердила об этом Маурисиу постоянно. Он понял, что добровольно она ничего ему не выделит, но пока не был готов к тому, чтобы судиться с родной матерью и требовать от нее раздела. Честно говоря, ему было ее даже жалко. «Хватит и кастрюли с макаронами, которую моя женушка опрокинула ей на голову, — думал он. — От других забот я пока ее голову избавлю».
Он предложил Катэрине подождать.
—  Главное для нас, чтобы ты родила спокойно, — говорил он. — А я пока буду советоваться с юристами, и мы найдем тот беспроигрышный ход, который приведет нас к победе.
Отец и мать Катэрины нет-нет да и упрекали зятя за бездеятельность и мягкотелость.
—  Все забрала и держит Франсиска Железная Рука, — вздыхала Констанция. — А ты так и будешь на задворках пыль мести. Учись у нее хотя бы, как мужа к рукам прибирать, все ведь ей оставил!
—  Нечему мне у нее учиться! — вспыхнула Катэрина. — Муж от нее бегал к негритянкам и даже дочь незаконнорожденную оставил!
Сказала и зажала рот рукой.
—  Только это, мамочка, тайна, и ты никому-никому не говори!
— Не скажу, дочка, не скажу, — пообещала Констанция, — ты сама молчи, а то неприятностей не оберешься. Она и так тебя терпеть не может, а если узнает, что ты ее порочишь, со свету сживет!
Констанция была недалека от истины. Если бы Франсиска могла, она и впрямь сжила бы итальянку со света...
Как ни готовилась Катэрина к родам, схватки, — так оно всегда и бывает, — начались неожиданно. Маурисиу был в городе. Она хотела было отправиться к матери, но испугалась, что родит где-нибудь на обочине дороги под кустом. Хорошо хоть, Рита была рядом,
— Ложись-ка на кровать, — распорядилась она. — К матери твоей я пошлю Жулию. Она придет, и мы с ней вдвоем прекрасно управимся. Так что волноваться тебе не о чем.
Но когда Жулия сказала Франсиске, что ей нужно позвать Констанцию, потому что Катэрина рожает, Франсиска злобно прошипела:
—  Пусть подыхает! И щенок, которого она родит, тоже! Жулия в ужасе перекрестилась:
—  Господи! Спаси и сохрани мать и младенца! Грех-то какой! Какой грех! — и уже не оглядываясь на хозяйку, побежала по направлению к соседней фазенде.
Пока у Катэрины продолжались схватки, успела прибежать Констанция, успел приехать из города Маурисиу. Узнав новость, он побледнел, ринулся к жене, но женщины остановили его на пороге:
—  Нечего тут делать господам мужчинам! Когда дело будет сделано, принесем тебе подарок!
Маурисиу остался ждать, болезненно вздрагивая при каждом стоне Катэрины, а она стонала все громче и громче, а потом и вовсе начала кричать.
Маурисиу зажал уши и молился про себя.
Франсиска же в это время, расхаживая по кабинету, бубнила себе под нос:
—  Видеть его не хочу, итальяшку проклятого! Не хочу! Не хочу!

0

50

Глава 37

— Ишь попрыгушка! Поскакала неведомо куда! — посетовала со вздохом Мадалена, глядя вслед принарядившейся дочери, которая наспех поцеловала ее на прощанье и убежала.
Материнское сердце всегда найдет из-за чего волноваться и переживать. Раньше Мадалена переживала, что у дочери нет богатых женихов, а теперь переживала, что из двух богатых, которые за ней ухаживают, дочь выберет не того, какого нужно. А какого нужно?
Что бы Мадалена ни делала — стирала ли, гладила, она все раздумывала, кого бы она из женихов предпочла на месте Нины.
Если говорить честно, то сеньор Умберту казался Мадалене гораздо солиднее и надежнее, чем молодой студент. Все, что Умберту нажил, было при нем, а студент и есть студент, доходов никаких, а что касается родительских денежек, то, может, и нечего на них рот разевать, того и гляди, ни при чем останешься. Но у сеньора Умберту тоже имелся изъян, и не маленький: он был женат, а вот разведется или нет, еще неизвестно. Может, похороводится с Ниной год-другой да и бросит... Когда он пришел в гости, Мадалена много чего ему высказала. А высказав, успокоилась. И ей стало казаться, что очень даже разведется. Чего в жизни не бывает? Оформит сеньор Умберту развод и женится на Нине. Будет у них большой дом. Ездить будут они на автомобиле. И дальше она старалась представить себе их счастливую совместную жизнь...
Но почему-то картины расплывались, и мысли Мадалены перетекали к молодому португальцу. «Наверное, все-таки моей Нине больше нравится молодой человек, поэтому я и не вижу с ней рядом Умберту», — думала Мадалена. И, разумеется, была права.
Нина то ссорилась с Жозе Мануэлом, то мирилась. — Ты спасла меня от смерти, а теперь убиваешь своим безразличием, - говорил во время их очередной размолвки Жозе Мануэл. — Послушай меня, Нина, мой отец — богатый человек, но я не хочу жить в праздности, ожидая наследства. Скоро я получу диплом инженера, и, вот увидишь, смогу достойно содержать семью.
Зная взгляды Нины на богатство, а главное, на богачей, он всячески старался показать, что не принадлежит к презираемому сословию бездельников, что готов ступить на трудовую стезю.
— Мне кажется, ты путаешь любовь с чувством благодарности, — шутливо отвечала Нина.
— А мне кажется, ты не хочешь услышать меня, — с обидой возражал Жозе Мануэл. — Ты же знаешь, что я даже грузчиком на рынке работаю и живу на свои, только на свои деньги!
Нина в ответ смеялась, рядом с Жозе Мануэлом ей почему-то становилось безотчетно весело, и все-то ей казалось смешным.
Жозе Мануэл, глядя на нее, тоже начинал улыбаться, а потом и хохотать, потому что по натуре он был человеком веселым и жизнерадостным.
Так обычно заканчивались их недолгие размолвки.
Однажды Жозе Мануэл пригласил Нину на танцы, заметив при этом в шутку:
— Мне кажется, ты совсем не умеешь танцевать тарантеллу. Или я ошибся?
— Нет, попал в самую точку. Именно тарантеллу я танцевать и не умею, — не могла не улыбнуться Нина.
—  Научу! — живо отозвался Жозе Мануэл. Оказалось, что Нине по душе и учитель, и ученье. Теперь она, принарядившись, стала частенько уходить из дома.
—  Вот не знала, что мой любимый танец — тарантелла, мамочка, — говорила она, и глаза у нее блестели. — Бегу танцевать.
На фабрике Нина продолжала бороться за права работниц, хлопотала о пособии в случае болезни, сокращении рабочего дня. Деятельность Нины стала страшно раздражать Умберту. Он вызывал ее к себе в кабинет, желая поговорить с ней о том, что его мучило. Но она не давала ему и рта раскрыть, отчеканивала предложения работниц по поводу улучшений трудового процесса, длины рабочего дня, величины отпуска, потом поворачивалась и уходила. Она не могла простить ему безразличия к жизни фабрики, к людям, работавшим на ней, и с каждым днем относилась к нему все враждебней.
Умберту, скрипнув зубами, откидывался в кресле, и перед глазами у него опять вставала красавица Нина, которую он был не в силах забыть.
Между тем Силвии понемногу становилось лучше. Она делала первые робкие шаги по комнате, и сама возможность ходить воодушевляла ее.
— Я мечтаю танцевать с тобой вальс, — сказала она вечером мужу, — закрываю глаза и вижу, как мы с тобой танцуем.
Умберту, закрывая глаза, вальсировал совсем с другой партнершей, но, когда это случалось при Силвии, ему становилось стыдно, и он бывал с ней особенно нежен. Силвия винила себя в любовных похождениях мужа.
«Будь я здорова, такого бы не случалось», — вздыхала она. Ей хотелось поправиться поскорее и наконец-то всерьез заняться делами фабрики. Почему-то она была уверена, что сможет вникнуть во все проблемы. И не только вникнуть, но и разрешить их. «Умберту не создан для того, чтобы работать с женщинами, он — настоящий мужчина», — таков был ее вывод относительно мужа.

Работать с женщинами пришлось и Дженаро. И еще с какими женщинами! Профессиональными обольстительницами, соблазнительницами и утолительницами всех телесных желаний.
Если бы прежде кто-нибудь сказал, что Дженаро будет работать пианистом в борделе, он бы убил злостного клеветника. И тем не менее он играл именно там вечерами, и клиенты заслушивались его игрой.
Теперь у Дженаро была работа и были деньги, но он очень тосковал по сыну. Видя вокруг себя молодежь, он вспоминал своего Тони, жалел о былом, мечтал о встрече. Но сколько он ни пытался найти сына, поиски ни к чему не приводили. Иногда надежда оставляла его, он впадал в отчаяние, и тогда в салоне борделя звучал тоскующий Шопен, под музыку которого плакал пьяными слезами какой-нибудь богач-эмигрант.
В такие дни девочки окружали седого пианиста, желая его утешить. Они успели привязаться к нему, и щедро предлагали свои услуги.
— Ты каких любишь, рыженьких или черненьких? — спрашивала шустрая Микаэла. — Только скажи, и любая пойдет с тобой.
«Стареньких», — отвечал про себя Дженаро, вспоминая свою Розу, которая в его глазах оставалась всегда молодой, но по сравнению с этой зеленью, конечно, была старушкой. Как он теперь раскаивался, что оставлял ее одну тосковать о сыне! Как раскаивался, что отрекался от Тони! Он казнил себя за свой строптивый нрав, за дурной характер. На старости лет он остался совсем один, но винить в этом было некого. Он сам беспощадно рвал родственные связи, гнал от себя родных и близких, и теперь продажные женщины считали его своим и дарили дружбу. Какая насмешка! Какое унижение! Какое жестокое и справедливое наказание!
Дженаро еще ниже наклонял седую голову над клавишами и играл, играл, играл, призывая к себе милых его сердцу призраков.
— Старик совсем затосковал, — рассказывал Маркус Жозе Мануэлу, навестив его на новом месте.
— Может, позвать его в гости? — предложил Жозе Мануэл. — Правда, я дома совсем не бываю. Что ни вечер, какие-то дела находятся.
— Дженаро тоже некогда ходить в гости. С вечера до утра он на работе, а днем отсыпается, — отозвался Маркус. — Вот если бы сына его отыскать...
—  Да где его отыщешь! — отмахнулся Жозе Мануэл. — Скажешь тоже! Эта его мечта — химера! С ней он сюда приехал, с ней и в могилу сойдет.
Оба сочувствовали Дженаро, ценили его талант пианиста, но у каждого было слишком много своих забот, поэтому в его заботы они не входили.
И обоим им было невдомек, что Жозе Мануэл чуть ли не каждый день виделся с племянницей Дженаро, а она, пусть не часто, но виделась с Тони — в то время как Дженаро искал и не мог найти своего сына, тосковал о нем и печалился.

+1

51

Глава 38

Камилия вернулась домой, прихрамывая. Ципора сразу же всполошилась.
—  Ты упала? Ах, боже мой! — суетилась она, мысленно заклиная: «Только бы не выкидыш!»
— Оступилась, сходя с трамвая, — нехотя объяснила Камилия, которой совсем не хотелось рассказывать, что произошло между ней и Тони.
Но Ципора, взглянув на припухшие от слез глаза дочери, тут же догадалась, что дело совсем не в трамвае — Камилия снова поссорилась с мужем.
—  Сядь, душенька, передохни, — заговорила она. — Я вижу, ты очень устала.
—  Я очень несчастна, мамочка, — призналась Камилия, опускаясь на диван, и снова принялась плакать. Молчать она больше не могла, ей нужно было рассказать о своем горе. — Я была в мастерской Тони и...
— Зачем?! — всплеснула руками Ципора. — Что тебе нужно в его мастерской?
Она не могла понять, почему ее дочь делает все наперекор просьбам мужа. Тони терпеть не мог, когда Камилия приходила в мастерскую. Он не раз умолял ее не делать этого, но Камилия пропускала его просьбы мимо ушей.
— Я должна знать, что он там один! — упрямо заявила Камилия. — С тех пор как папа открыл там магазин, я не могу быть спокойной! Там же в любую минуту может появиться Эулалия, дочка нашего нового продавца. Оказывается, она давно влюблена в Тони! — Одно воспоминание о красавице испанке вызывало у Камилии чуть ли не судорогу. — Эулалии там не было, но я, мамочка, поняла, что Тони совсем сошел с ума: свою бывшую невесту он сделал Божьей Матерью и молится на нее!
Ципоре показалось, что с ума сошла ее дочь.
—  Успокойся, дорогая! — начала она. — Тебе вредно волноваться. Теперь ты видишь, что мы с отцом не случайно хотели выдать тебя замуж за еврея. Наша религия не признает никаких икон. Но раз ты вышла замуж за католика, то привыкай, что у твоего мужа будут разные изображения святых.
Ципора попыталась отвлечь Камилию от ее болезненной ревности и сделать вид, что все дело в разнице верований.
Но Камилия даже не слышала, что говорит ей мать. Глядя прямо перед собой, она продолжала:
—  Я разбила его дурацкую Деву Марию. Он говорил с ней, он ей пел, и я разбила ее.
Ципора побледнела:
— И что, он тебя ударил? — спросила она, чувствуя, как у нес перехватывает дыхание от поднимающегося гнева.
—  Нет, оттолкнул, а я не удержалась на ногах и...
— Я расскажу обо всем отцу, — заявила Ципора. — Пусть он с ним поговорит! Мыслимое ли дело, поднимать руку на беременную жену?!
— Нет, ни говори отцу ни слова, — умоляюще попросила Камилия. — Я не хочу расставаться со своим мужем. Я никому его не отдам! Он мой, только мой!
Ципора не знала, что ей делать с дочерью. По ее мнению, Камилия была не в себе. Все для нее сосредоточилось в муже, но при этом она поступала так, чтобы их совместная жизнь стала невозможной...
Ципора не могла не рассказать о случившемся Эзекиелу, во всех самых трудных случаях жизни он был ее главным советчиком. А что для них было важнее судьбы дочери? Эзекиел решил поговорить с зятем сам.
В этот день не только Камилия, но и Ципора с Эзекиелом нетерпеливо ждали, когда вернется домой Тони. А он так и не вернулся.

Убрав мастерскую, выбросив осколки, Тони долго бродил по улицам. Семейная жизнь его не задалась, и ему нужно было принять какое-то решение. Он не хотел возвращаться в дом, где чувствовал себя чужим. Все благодеяния, которые были ему оказаны, лежали на его душе тяжелым грузом. Он чувствовал себя должником, который не способен расплатиться, и это очень угнетало его. Собственно, родители Камилии всячески помогали ему, чтобы он мог обеспечивать их дочь. Чашу его терпения переполнило последнее предложение тестя, — Тони не хотел всю жизнь заниматься надгробными плитами. Он как раз и молился Деве Марии, прося помочь ему и научить, как, никого не обидев, отказаться от этого предложения. И вот произошел скандал. Камилия устроила очередную сцену ревности и разбила вдребезги изображение Божьей Матери. Но может быть, это и есть ответ на его просьбу? Может, Божья Матерь дала ему понять, что ничего тут не склеишь, что единственный выход — это разбить сковавшие его оковы и покинуть дом, который стал тюрьмой? Чем дольше Тони размышлял, тем отчетливее понимал, что именно это и хотела сказать ему Божья Матерь. Решение было принято, и по существу оно не могло принести большого облегчения, потому что Камилия оставалась женой Тони, а ребенок, который вскоре родится, навсегда оставался его ребенком. И он был обязан им помогать. Но Тони внезапно стало очень легко. Он ощутил дуновение свободы, и оно было сладостно.
С этим сладостным чувством он и отправился повидать Мадалену и Нину. Нина еще не пришла с фабрики, они сидели с Мадаленой вдвоем, и та рассказывала ему о Джузеппе. Она любила вспоминать о нем. На этот раз она рассказала Тони, что не собиралась уходить от мужа, ее просто выгнали из квартиры, потому что нечем было за нее платить. Выгнали с маленькой Ниной на руках. Джузеппе перевели в другую тюрьму. А у нее не было денег на билет, чтобы поехать за ним. Работа для нее нашлась только в предместье. Там она и жила какое-то время, а сообщить о себе не могла. Так жизнь развела их, так они и потеряли друг друга.
—  Он всю жизнь искал вас, — сказал Тони, — говорил, что вы были единственной его любовью, вы и маленькая Нина.
Глаза Мадалены наполнились слезами: как неожиданно Джузеппе признался ей в любви!
— Значит, он ждет меня? — спросила она. — Я рада. Вот выдам замуж Нину и начну собираться.
—  Я думаю, что у дядюшки хватит терпения и еще подождать. Он будет рад, если вы понянчитесь с внуками, — улыбнулся Тони.
—  Ты скоро станешь отцом. Думаю, Джузеппе рад за тебя, — подхватила Мадалена.
— Не уверен. С небес виднее, как обстоят дела на самом деле. Я думаю, что он огорчен из-за меня, — честно признался Тони.
— Не может быть, — недоверчиво покачала головой Мадалена.
И Тони принялся рассказывать о своих семейных неурядицах. Мадалена, слушая, печально вздыхала и покачивала головой.
— Выходит, ты ушел из дома и тебе даже негде переночевать? — спросила она.
—  Нет, ночевать мне пока есть где, — сказал Тони, — я могу пока жить в мастерской. Другое дело, что она тоже принадлежит моему тестю.
— А он тебя не выгонит? — поинтересовалась Мадалена.
— Я сам уйду, — гордо заявил Тони. — Не хочу быть им ничем обязанным.
— В крайнем случае, можешь переночевать у нас, — предложила Мадалена, — хотя я представить себе не могу, где ты тут разместишься.
Хлопнула дверь, и на пороге появилась Нина.
— Какого еще квартиранта ты хочешь поселить, мама? — раздался с порога ее звонкий голос. Увидев Тони, она обрадовалась, а узнав, с чем он пришел, опечалилась.
- Все ссорятся, — сказала она, не желая вникать в суть проблемы. — Как поссорились, так и помиритесь. Но если тебе всерьез понадобится угол, я отведу тебя к своему приятелю Жозе Мануэлу. Думаю, что он как-нибудь пристроит тебя.
Нина не любила откладывать дела в долгий ящик и тут же решила познакомить молодых людей.
Жозе Мануэл не слишком обрадовался перспективе поселиться вместе с Тони, но отказать Нине не мог ни в чем.
—  Пусть ночует, когда понадобится, — милостиво разрешил он. — Положу на пол матрас, и ложе готово.
— У тебя чудный характер и доброе сердце, — растроганно сказала Нина.
Ради того чтобы удостоиться еще раз такой же похвалы, Жозе Мануэл готов был уложить Тони на свою кровать, а сам спать в углу на коврике.
—  Вот увидишь, Нина, ему будет здесь так хорошо, что он не захочет отсюда уезжать, — добродушно пошутил Жозе Мануэл.
Нина засмеялась, оглядев небольшую комнатку, где с трудом могли разместиться двое:
—  Боюсь, в этом случае, — сказала она, — ты сам захочешь, чтобы он уехал...
Родственное участие Нины растрогало Тони. На душе у него стало гораздо легче. Но если решилась проблема с жилищем, может, попытаться решить и другую проблему? Тони очень тяготился своим долгом — деньгами, заплаченными тестем за кубки. Ему очень хотелось вернуть их. Тогда бы он ушел со спокойной душой. А что, если попытаться продать мастерскую? Может, денег хватит и на то, чтобы вернуть долг Эзекиелу?
На следующий же день Тони исходил все бюро по продаже, пытаясь пристроить свою мастерскую, вернее, ту часть, которая от нее осталась. Но ему предлагали такие смешные деньги, что он понял: продавать сейчас что бы то ни было бессмысленно. Тогда он просто-напросто запер мастерскую на ключ и отправился в свой бывший дом. Он приготовился к решительному разговору, намереваясь поставить все точки над «и».

Стоило ему появиться в доме Эзекиела, как Камилия повисла у него на шее.
— Я пойду за тобой на край света, — всхлипнула она. — Я знала, что ты вернешься. Ты не можешь меня оставить!
Тони ласково, но твердо отстранил ее.
—  Мне некуда брать тебя, я сам живу у чужих людей из милости, — сказал он. — Все вопросы я буду обсуждать с твоим отцом. И на этот раз ты подчинишься его решению.
Разбив его творение, Камилия совершила нечто такое, с чем Тони никак не мог смириться, она перешла грань дозволенного, грубо, злобно вторглась туда, куда не имела права вторгаться. Она обнаружила то неприятие его мира, которое не оставляло возможности быть им в дальнейшем вместе. Не то чтобы Тони понимал это или формулировал, он это чувствовал и ничего не мог с собой поделать. О своем окончательном разрыве с женой он хотел сообщить Эзекиелу, с тем чтобы тот объяснил это дочери, потому что сам Тони ничего не мог объяснить Камилии, она просто его не слышала.
Эзекиел страшно сердился на зятя. Мало ему было проблем с новым магазином, так вот, пожалуйста, еще и семейный разлад! Проблемы в магазине ему понятны: Маноло и Соледад надумали уходить. Им, понимаете ли, нужны другие условия! Они хотят завести собственное дело! Эзекиел должен подумать. Должен взвесить, насколько он дорожит этими работниками. Он подумает и решит. От него зависит, уйдут они или останутся. И если уйдут, то это нормально, потому что все работники рано или поздно уходят. А зять? Зять уходить не должен! Иначе как жить? На кого полагаться?!
Это или примерно это Эзекиел и высказал зятю. Тони молча выслушал тестя, потом, когда тот умолк, заговорил сам:
— Что толку нам упрекать друг друга? Вы старались сделать все возможное для счастья дочери. Я тоже старался. Ни у вас, ни у меня ничего не получилось. Значит, надо попробовать жить иначе. Я не забываю о своих долгах. Вам я должен отдать деньги, жене — оказывать материальную поддержку, о ребенке должен заботиться и любить его. Так оно и будет. Когда я смогу расплатиться с долгами, не знаю, но то, что я буду с ними расплачиваться, несомненно. Я нашел себе кров и работу. Вашей дочери, тем более в ее положении, будет несомненно лучше оставаться под родительским кровом, потому что пока я обеспечить ее не смогу. Но я буду навещать своего ребенка, а это основная часть долга, которую я вам возвращаю.
Тони положил перед Эзекиелом ключ от мастерской.
— Ты не хочешь больше зарабатывать деньги как художник? — изумился Эзекиел.
— Я не хочу быть вам хоть чем-то обязанным, — ответил Тони.
—  Ты и так всем обязан мне! Кто добыл тебе паспорт? Кто дал возможность зарабатывать на хлеб художеством? — Эзекиел говорил с печальной иронией, призывая Тони смотреть на жизнь точно так же. — Почему бы тебе не продолжать зарабатывать с помощью твоей мастерской, раз у тебя есть такая возможность?
— У меня такой возможности больше нет, — отрезал Тони.
— Ты полагаешь, что между вами все кончено и навсегда? — спросил Эзекиел.
—  Да, я так полагаю, — ответил Тони с неожиданной твердостью и решительностью.
Эзекиел давно уже жил на свете, он знал, что сердцу не прикажешь, молодых жить по-своему не заставишь, и ему было больно от своего бессилия. Он бы сделал все для счастья Камилии, но ее счастье от него не зависело.

+1

52

Слушай а ты обе книги в олной теме выеладываешь?
у меня нсть тож эти внижки, но они маленькие такие( а тут столько глав у тебя получилось)

0

53

Мария Злюка написал(а):

Слушай а ты обе книги в олной теме выеладываешь?

Это все еще первая книга, в ней 42 главы

0

54

ппц они у меня уже сколько лет, а я их даже не читала и кроме как на обложки внутрь не смотрела)

0

55

Мария Злюка написал(а):

ппц они у меня уже сколько лет, а я их даже не читала и кроме как на обложки внутрь не смотрела)

ага, сами книжечки тоненькие и не скажешь, что такое количество глав %-)

0

56

Глава 39

Мария сидела на палубе в кресле, соленый морской ветерок овевал ее, и она чувствовала себя почти счастливой. После суеты последних перед отъездом дней, когда она трудилась не щадя сил, чтобы покончить со всеми делами к сроку, у нее наконец появилась возможность отдохнуть. Мария сидела, смотрела в синюю даль и думала о Тони.
«Я везу тебе малыша, — думала она, — мы с тобой непременно встретимся, потому что ты захочешь на него посмотреть!»
После того как они с Мартино решили уехать, Мария почувствовала странную свободу — она словно бы прощалась с настоящим. Упаковывая, увязывая вещи, вынося их из дома, освобождая пространство, она словно бы расправлялась с этим настоящим, убирала его со своего пути, освобождая место будущему.
—  Не перетруждайся, — останавливал ее Мартино, — Не забывай о своем положении.
И он с нежностью клал руку на ее округлившийся живот. Мария отмахивалась:
— Я прекрасно себя чувствую. Двигаться мне только на пользу.
Подняв очередной объемистый тюк, она почувствовала тянущую боль в низу живота. Но не обратила на нее внимания. Мария действительно забывала о том, что беременна. Все ее мысли были о первенце и Тони, который должен ждать ее в Бразилии.
Мартино не мог не почувствовать перемены в настроении жены, но после того, как она его выходила, он настолько проникся ощущением ее привязанности, настолько доверился ее расположению, что не допускал до себя никаких дурных мыслей.
Его тревожило совсем другое: курс ценных бумаг, репутации банков, которым он собирался доверить свое имущество, наиболее выгодная продажа домов.
Он и на пароходе продолжал думать о том же, просматривая банковские документы и проверяя, правильно ли он поступил, обратившись к этому банку, а не к тому. Никогда не поздно было переменить решение. Он мог это сделать по приезде. Предстояло ему решить и еще одну проблему: где они все-таки обоснуются. Честно говоря, ему совсем не хотелось оставаться в Бразилии, куда они плыли.
Мария вновь почувствовала тянущие боли в низу живота и опять не придала им значения.
«Я сильно перетрудилась, теперь отдыхаю. Вот и все», — подумала она.
Но боли все усиливались и усиливались, потом началось кровотечение, Тут уж без вмешательства медицины обойтись было невозможно. Перепуганный насмерть Мартино привел к жене судового врача, но тот, к сожалению, ничего не смог поделать: Мария потеряла ребенка.
Мартино был вне себя от отчаяния, Мария его утешала. Сама она была на удивление спокойна. Ей казалось, что именно так и должно было случиться. Ею вновь овладело странное чувство свободы: она была рада выкидышу, ребенок не должен был связывать ее с мужем, потому что в Бразилии ее ждал Тони. За то время, пока они плыли, Мария успела оправиться и прийти в себя, но все больше и больше отстранялась от Мартино и под предлогом нездоровья и пережитого потрясения отказывалась от супружеских отношений.
Мартино, памятуя, как чутка была к нему жена во время его затяжного выздоровления, проявлял к ней ту же чуткость. Как ни странно, но между ними возникла та дружеская близость, которая в иных браках помогает обходиться без любви.
Бразилия встретила их приветливо. Да и как иначе? Документы у них были в полном порядке, и в работе они не нуждались.
Марию, как когда-то Тони, поразила величина города, в котором они оказались, звон трамваев, шум автомобилей. Они поселились в добротном отеле, и Мария изумлялась величине номера, обходительности прислуги. У них были трудности с языком, хотя Мартино перед отъездом брал уроки португальского у одного вернувшегося из Бразилии на родину итальянца.
Мария ловила язык на слух, пыталась применять его на практике и получала от этого большое удовольствие.
— Я буду брать уроки португальского, — сказала она мужу.
— Конечно, дорогая. Но может, лучше английского? — спросил Мартино. — Мы ведь будем жить в Штатах.
— В Штатах я и буду заниматься английским, — ответила Мария, — а в Бразилии — португальским.
На том и порешили. В гостинице они прожили несколько дней, пока Мартино не нашел удобный пансион, куда и перевез свое семейство. Для малыша быстро нашлась чернокожая няня, а вот учителя португальского для Марии пока не нашлось, но она пользовалась любой возможностью, чтобы расширять свои познания в языке. Необходимость в покупках стала для Марии предлогом для странствий по городу. Она полюбила бродить по улицам, рассматривая витрины, глазея по сторонам.
Однажды ей почудилось, что в окне трамвая она увидела Тони. Удостовериться, что это он, Мария не успела: трамвай тронулся с места и умчался в облаках пыля.
— Я уверена, что это он и мы очень скоро встретимся! — восторженно произнесла она вслух. Она не задумывалась, как поступит, встретившись с Тони: оставит ли мужа, забрав ребенка? Будет ли добиваться развода? Она просто хотела увидеть Тони, вот и все.
Ярким солнечным днем, как когда-то и Тони, она забрела в еврейский квартал и даже заглянула в магазинчик Эзекиела. Почему-то Марии не хотелось уходить из этого магазина. Она словно бы чего-то ждала и сама не могла понять, чего же именно. Она долго выбирала себе чулки, наконец купила пару шелковых и медленно покинула магазин. Потом долго шла, время от времени оглядываясь, ища Тони, который почему-то должен был оказаться рядом с ней.
Домой она возвращалась возбужденная, неспокойная, но всячески старалась скрыть свое беспокойство. Мария не была настроена враждебно против мужа, просто ее личное беспокойство его не касалось.
Между тем Мартино связался по почте со своим другом Фариной. Тот занимался покупкой земель, страшно обрадовался приезду Мартино и пообещал немедленно приехать.
Муж представил Марию своему импозантному приятелю, и она почувствовала к нему симпатию: Фарина тем и славился, что умел возбуждать к себе приязнь женщин. Однако деловые разговоры были неинтересны Марии, и она попросила избавить ее от них. Мужчины отправились обедать вдвоем, оставив ее с малышом на веранде пансиона, где ей было так уютно и прохладно.
Фарина осведомился о планах на будущее Мартино и, узнав, что тот намерен ехать в Штаты, принялся горячо убеждать его остаться в Бразилии,
—  Это золотое дно для человека с деньгами, — говорил он. - Ты помнишь, что я нажил свой капитал на биржевых спекуляциях? Когда американская биржа лопнула, я потерял очень много, но здесь надеюсь все восстановить. С тобой вместе мы можем горы своротить.
Мартино улыбался молча, не зная, что сказать.
— Посмотрим, как пойдут дела, — наконец сказал он. — Я бы мог поездить с тобой и посмотреть, что за земля тут имеется, по какой цене ее можно купить и что она может дать.
— Вот, вот, — обрадовался Фарина. — Я об этом и говорю. Я познакомлю тебя со своим старинным приятелем Винченцо. Он тоже озабочен проблемами покупки земли. Вместе мы так развернемся! Вот увидишь! Тебе не захочется уезжать из Бразилии.
Мартино не был в этом уверен, но пока не возражал.
—  Мне придется покинуть тебя дня на два, на три, — сообщил Мартино жене после встречи со старинным приятелем, — Фарина пригласил меня участвовать в его деловых поездках. Справишься одна?
—  Справлюсь, — улыбнулась Мария, почувствовав даже некоторое облегчение. — Я знаю, что мысленно ты будешь со мной.
— Так оно и будет, моя красавица, — подтвердил Мартино. После несчастья, которое с ними случилось, после того,
как они лишились ребенка, Мартино был особенно бережен с женой. Ее повышенную нервозность он связывал с нездоровьем. Ему хотелось поскорее найти надежное пристанище, поселиться в своем доме, на своей земле, чтобы расстроенное здоровье жены поправилось, чтобы Мария успокоилась и родила ему много-много детей. Ради этого он готов был трудиться день и ночь, преодолевать огромные расстояния, тратить, не жалея, силы и деньги. Смыслом его жизни действительно были семья и его жена Мария.

0

57

Глава 40

Винченцо, Констанция и Марселло сидели на кухне и пили вкусное сухое вино за здоровье новорожденного.
—  Он такой хорошенький, — с умилением говорила Констанция, вспоминая красненького младенца с темным пушком на плечиках и ушках. — Он будет похож на тебя, Винченцо, я уверена.
Винченцо приосанился.
—  Молодец, дочка! Не подвела! — он поднял стакан повыше. — Так за здоровье молодой матери!
Родные звонко чокнулись.
— Что отмечаем? — послышался голос из-за кустов, и на лужайку перед домом вышел Гаэтано.
—  У Катэрины родился сын, — небрежно сообщил Винченцо. — Можешь выпить за его здоровье!
Гаэтано скривился, но протянул руку и взял стакан, который налил ему Винченцо.
— Дай бог здоровья матери и ребенку! — произнес он и выпил вино залпом. — Я проститься пришел, — сказал он, ставя стакан на стол. — Отец решил ехать в Парану, говорят, там земля самая дешевая.                                             
—  Значит, мы поедем в другую сторону, — ухмыльнулся Винченцо. — А вам скатертью дорожка!
Хоть Винченцо и недолюбливал Маурисиу, но Гаэтано до него, как от земли до неба. Гаэтано еще потоптался, помялся, но, не найдя темы для разговора, стал прощаться. Никто его не удерживал.
Гаэтано уходил, слышал за спиной веселый смех и клялся, что когда-нибудь отомстит за пережитое унижение.
Однако не один Гаэтано чувствовал себя униженным. Нечто похожее на унижение чувствовал и Винченцо. Его дочь родила наследника и продолжала жить, словно нищенка в какой-то пристройке! А зятю на это, похоже, было наплевать.
— Я этого так не оставлю, — кипятился Винченцо. — Я разберусь с сеньорой Франсиской!
—  Ты оставишь дочь ей на съедение, когда уедешь, — урезонивала мужа Констанция. — Лучше не вмешивайся в их дела. А уж что касается наследства, ты сам знаешь, какое там дело темное... Главное другое: Маурисиу любит Катэрину, она с ним счастлива, чего тебе еще? А что не в палатах живут, так она к палатам и не привыкла!
Устами Констанции говорил сам здравый смысл. Но у Винченцо нашелся новый повод для огорчения. Он был уверен, что внука непременно назовут его именем.
—  Понимаешь, фамилия у него будет другая, зато имя мое, вот и получится ладно!
Но молодые назвали сына Марсилиу в честь отца Маурисиу. Марсилиу ди Андрада так звучало полное имя малыша.
— Маурисиу виднее, как называть сына, — примирительно сказала Констанция, — он его наследник, а не наш.
Узнав, что Маурисиу записал сына на свое имя, Франсиска пришла в ярость:
—  Как он посмел?! Я никогда не признаю его внуком!
— Да ты пойди к ним, возьми на руки малыша, и сразу его полюбишь, — попробовала уговорить ее Беатриса, которая с первого взгляда влюбилась в племянника. Она даже отыскала на чердаке колыбельку, в которой сначала спал Маурисиу, потом она сама, и отнесла ее в пристройку: пусть в ней качается будущий наследник.
—  Никогда! — Франсиска испепелила взглядом дочь. — Я никогда не признаю внуком итальяшку!
В ответ Беатриса только пожала плечами: бессмысленно бороться против того, что есть. У Франсиски есть внук, хочет она этого или не хочет. Беатриса уже не вступала с матерью в спор по поводу итальянцев и поняла: итальянцы — болевая точка Франсиски. Стоит нажать на нее, и мать приходит в ярость, поэтому Беатриса старалась избегать этой темы.
Зато Франсиска не давала себе труда избегать каких бы то ни было тем.
— Я нашла тебе жениха, — сообщила она дочери. — Состоятельный порядочный человек нашего круга. Он увидел тебя прошлой весной на благотворительном базаре и не может забыть.
Беатриса вспомнила тесноту и толкотню базара, радость, что сумела продать много сувениров и... ничего больше. Там было столько народу, что запомнить кого-то было просто невозможно!
Желание матери выдать ее замуж не было для Беатрисы новостью. Мать периодически возвращалась к этой теме, а дочь стоически сопротивлялась ее предложениям.
— Я не готова выйти замуж, — обычно отвечала Беатриса и точно так же ответила на этот раз. Но ее мать на этот раз была готова на скандал.
—  Я не понимаю, что ты нашла в этом безграмотном темном итальянце? — раздраженно спросила она, повышая голос.
— Нашла очень хорошего человека, которого полюбила! — ответила дочь.
—  Ты прекрасно понимаешь, что не можешь выйти за него замуж! — продолжала Франсиска.
Беатриса сидела, опустив голову и ничего не отвечая. Именно об этом она постоянно думала: может или не может она быть вместе с Марселло? Собственно, она уже ответила на этот вопрос: не может. Она приняла решение, но не могла смириться с ним.
Между тем Франсиска продолжала:
— Что тебе может дать этот жалкий неуч? Что он может тебе предложить? Мотыгу? Корыто? Кучу чумазых ребятишек? Не для этого ты училась! Ты создана быть украшением общества — умна, остроумна, изящна! Дон Стефано оценил все твои достоинства. Он без ума от тебя. И мечтает об одном: познакомиться с тобой поближе.
—  Полагаю, что он намного старше меня, — Беатриса подняла глаза на мать.
—  Да, гораздо старше. И что из этого? Тем больше он будет ценить твою молодость. Будет баловать тебя, носить на руках. Твой отец был намного старше меня, и, как видишь, я до сих пор ношу по нему траур.
— А мне кажется, что пора его снять, — неожиданно сказала Беатриса, переводя разговор.
— В твоих устах это звучит святотатством, — патетически произнесла Франсиска.
— Я не вижу, почему ты должна похоронить себя заживо, мама! — тихо, но настойчиво говорила Беатриса. — Папа был человеком здравомыслящим, и я уверена, что, если бы он остался жив, а ты умерла, он бы после стольких лет траура снял его и женился.
Франсиска застыла, словно получила пощечину. Если бы Беатриса знала, что она сказала! Сколько растревожила обид и боли в сердце вдовы, которая изо всех сил старалась быть счастливой своим замужеством! Но она не собиралась исповедоваться дочери!
—  Я не знаю, как поступил бы твой отец, ты, наверное, знаешь его лучше, чем я, — ледяным тоном отвечала Франсиска. — Но для меня нет ничего дороже моего траура!
— А мне так не кажется, — простодушно заявила Беатриса. И надо же было, чтобы именно в этот момент слуга доложил о доне Фарине и доне Мартино, которые просят оказать им честь и принять их.
— Конечно, проси, — живо распорядилась Беатриса. — Это же наш продавец, правда, мама?
Франсиска стояла, будто каменная. Она никогда бы не приняла Фарину после того, что он позволил себе в прошлый раз, но дочь распорядилась без нее, даже не посчитав нужным спросить ее мнения.
Между тем мужчины уже вошли с поклоном в гостиную. И Франсиске ничего не оставалось, как пойти им навстречу и предстать в облике любезной хозяйки. Фарина представил своего друга, который только что приехал с семьей из Италии.
— Я хочу показать ему Бразилию с самой лучшей стороны и поэтому сразу привез его к вам, — проговорил Фарина, целуя руку Франсиске. — Уверен, что и мой друг будет очарован, как я, и останется тут навечно. — При этих словах он многозначительно посмотрел в глаза Франсиске, потом добавил: — Я говорю о вашей фазенде, она великолепна.
Мартино поклонился и тоже поцеловал руку хозяйке дома. Франсиска представила гостям свою дочь, Беатриса выслушала положенные в этих случаях любезности.
—  Вы хотели бы осмотреть фазенду? — уточнила Франсиска.
— С провожатым, — улыбнулся Фарина, глядя на нее все с тем же особенным выражением лица.
—  Беатриса не откажет вам в любезности, — холодно пообещала Франсиска, разом наказав и чересчур самоуверенного гостя, и слишком своевольную дочь.
Беатриса приветливо улыбнулась.
— Я охотно покажу вам наше имение, — пообещала она. — Мы все его очень любим, это будет для меня большим удовольствием.
Мартино впервые видел настоящую бразильскую фазенду со старинным уютным домом, цветниками и небольшим тенистым парком, хозяйственными службами и кофейными плантациями. Сеньора Железная Рука вела хозяйство и впрямь железной рукой, оно было безупречным. Беатриса с удовольствием вела гостей по ровным дорожкам, когда они осматривали огород и цветники, потом, для того чтобы показать им плантации, пригласила сесть в экипаж.                     
Фарина хорошо знал своего приятеля Мартино и видел, что тот просто потрясен.
—  Да, потрясен величиной, размахом!.. — проговорил, объясняя свое состояние Мартино. — Мое имение в Италии было раза в четыре меньше, а я считался очень богатым землевладельцем.
—  Мы средние, — улыбнулась Беатриса. — Есть фазендейро, у которых земли гораздо больше, чем у нас. Вот мама и покупает землю, считая, что она никогда не подведет.
—  Ваша мать — удивительная женщина, — с искренним восхищением произнес Мартино.

Когда они вернулись в гостиную, Мартино рассыпался в комплиментах Франсиске:
—  Я сам хозяйничаю на земле, знаю, какой это труд, и меня восхищает тот порядок, который царит у вас. Вашу фазенду я купил бы не задумываясь и немедленно!
—  Я всегда говорю: для того чтобы влюбиться в Бразилию навсегда, нужно познакомиться с доной Франсиской, — ввернул в разговор свою любимую тему Фарина.
—  Мое имение не продается, — все тем же ледяным тоном отчеканила Франсиска.
— Но если вдруг надумаете, у вас есть покупатель и восторженный поклонник вашей хозяйственной деятельности, — вновь поклонился ей Мартино.
—  Благодарю за любезность, — холодно поблагодарила Франсиска.
Она не собиралась ни угощать их, ни задерживать. Посидев еще минут пять для приличия, гости откланялись. Проводив их, Беатриса сказала:
—  Какие приятные люди! Я просто в восторге!
—  Ты можешь быть в восторге всю жизнь, потому что твоей жених похож на дона Мартино, — сообщила ей Франсиска.
—  Думаю, восторга хватит на всю жизнь, если он будет приезжать к нам так же часто, как сеньор Мартино, — улыбнулась Беатриса. — Дон Фарина мне нравится куда больше.
—  А мне совсем не нравится, — сердито заявила Франсиска.
— Да, я заметила, что ты неравнодушна к этому итальянцу, — подколола свою матушку Беатриса.
— Не смей так со мной разговаривать, — повысила голос рассерженная Франсиска. — Я тебе не подружка!
—  Очень жаль! А представляешь, мамочка, как было бы хорошо, если бы мы с тобой сидели, как две подружки, и обсуждали то твоих женихов, то моих.
—  Твоих я буду обсуждать с удовольствием, — потерла руки Франсиска. — Начнем с того, что Марселло в женихи не годится. У него нет ровно ничего, что он мог бы тебе предложить.
— Он — первый мужчина в моей жизни, мама! Это я тебе говорю, раз уж мы с тобой беседуем, как подружки, и я про¬сто не представляю, как буду без него жить.
— Первая любовь проходит быстро, как утренний туман, — пренебрежительно махнув рукой, сказала Франсиска. — Чтобы прожить жизнь счастливо, тебе нужен совершенно другой человек.
— В очках, с морщинами и в шляпе, — подхватила Беатриса. — Это обязательное условие для счастья? Мне очень интересно, какая у сеньора Мартино жена. Уверена, что такая же пожилая сеньора в очках, но тоже очень симпатичная.
—  Не говори глупостей, Беатриса, — снова рассердилась Франсиска. — Я уверена, что у сеньора Мартино жена молодая и красивая. На днях мы поедем в город, у меня там дела, и заодно я познакомлю тебя с настоящим женихом.
— Никакого жениха мне не надо! — отказалась Беатриса. — Ты же знаешь, что я люблю Марселло.
— Это не любовь, а влюбленность, — отрезала Франсиска. — Я тебе сказала, что все это проходит.
—  Интересно, а папа у тебя был первый мужчина? — поинтересовалась Беатриса.
Дочь так доверчиво смотрела на мать, радуясь, что они и впрямь беседуют, как подружки, что Франсиска не могла ей сказать неправду.
—  Нет, не первый, но любила я только вашего отца.
— А первым у тебя был итальянец, — сделала неожиданное заключение дочь. — Я думаю, поэтому ты их так не любишь.
Франсиска промолчала. Она уже жалела, что позволила себе излишнюю откровенность в разговоре с дочерью. Хотя с другой стороны, вполне возможно, что она поможет ей все-таки склонить дочь к замужеству.
Железная Рука была далеко не так, уверена в себе, как хотела показать. Одолев итальянцев, выжив их с места, Франсиска вдруг задумалась, что же она будет делать с теми колоссальными кофейными плантациями, владелицей которых стала. Кофе по-прежнему падал в цене. Его больше не сжигали, так что прежние запасы пребывали нетронутыми, а на подходе был новый урожай. На сбор его, на хранение кофе требовались немалые деньги. Раньше они возвращались к Франсиске, но вот уже третий год она только тратила их и ничего не получала. Дети не хотели понять ее, они тоже только тратили, а семейное богатство, хоть и было велико, но не было безмерно. Выгодные браки детей укрепили бы семейный капитал, но и сын, и дочь предпочли голодранцев, а значит, и разорение.
Заглядывая в будущее, Франсиска испытывала страх и тогда думала о мужчине, который мог бы быть рядом с ней, тогда бы он решал проблемы, которые ставит жизнь, и освободил бы ее от груза ответственности.
Но и у Франсиски, бессильной и одинокой в минуты слабости, было лекарство: беседы с портретом мужа. И золото.
Франсиска спустилась в тайник и застыла, погрузив руки в золотые монеты. Потом стала перебирать их, пересыпать с ладони на ладонь, зажимать в горстях, гладить.
— Делитесь со мной своей силой, — требовала она. — Мне нужна ваша сила! Я не хочу продавать свою фазенду! Я хочу выгодно выдать дочь замуж!

+1

58

Глава 41

Соледад поднималась раньше всех в доме. Она была жаворонком, и раннее утро радовало ее. Она не спеша принимала душ, потом шла на кухню варить кофе. Ароматный запах будил Маноло. Вот уже тридцать лет его будил этот запах, он потягивался в кровати, вставал и отправлялся завтракать.
В последнее время разговор у них шел только о магазине. Едва сев за стол, они сразу начинали обсуждать, станет, наконец, магазин их собственностью или нет.
—  Ты поговоришь, Маноло, с сеньором Эзекиелом? — спрашивала Соледад.
—  Поговорю, — отвечал Маноло.
— Ты спросишь у него, даст ли он нам ссуду?
—  Спрошу.
Денег у них не было, но они, увидев, что торговля платьями, сшитыми Соледад, идет очень бойко, надумали попросить у Эзекиела ссуду, с тем чтобы стать самим владельцами магазина. Они могли бы торговать, сами платить аренду и понемногу выплачивать долг.
— Материю мы могли бы по-прежнему покупать у Эзекиела по оптовой цене, работа своя. Представляешь, как дешево нам бы обходились платья? — мечтательно говорил Маноло.
— Л продавали бы мы их по магазинной цене, — подхватывала Соледад.
Еще они размышляли, какой лучше товар купить на взя¬тую ссуду, где оптовые цены самые низкие. Ассортимент, конечно, вызывал самые яростные споры. Соледад считала, что им нужно торговать еще детскими вещами и игрушками. Этот товар всегда в ходу. Маноло настаивал на галантерее. Ее возить легче, она занимает мало места, можно сэкономить на транспорте.
Но о товаре супруги как-нибудь бы договорились. Беда была в другом. Их водил за нос Эзекиел. Он никак не мог решить, даст он им ссуду или нет. То говорил «да», то «нет».
—  Если он не ответит на ближайшей неделе, — решила Соледад, — мы от него уйдем!
— И что будем делать? — тут же спросил Маноло, еще не забывший, как он сидел без работы.
—  Ты будешь ходить по другим магазинам и пристраивать мои платья! — решительно отвечала Соледад. — Свет клином не сошелся на Эзекиеле!
—  Конечно, но как-то боязно, — шел на попятный Маноло. — Я попытаюсь еще раз поговорить с ним. Постараюсь его убедить! А как было бы хорошо, если бы у нас появился собственный магазинчик!
И Соледад с Маноло вновь предавались радужным меч¬там, допивая кофе, чтобы потом встать из-за стола и начать нелегкий трудовой день. Соледад вновь садилась за машинку и сидела за ней до вечера, а Маноло отправлялся в магазин, где целый день простаивал за прилавком.
Эулалия уходила из дома раньше всех на свою ткацкую фабрику. Ее радужные мечты лопнули, как мыльные пузыри, и она вынуждена была довольствоваться не слишком отрадной действительностью. Деятельность, которой занималась Нина, ее не слишком интересовала. И хотя их отношения с Ниной можно было назвать дружескими, на самом деле они дружбой не были. История с Умберту осталась для Эулалии большим унижением. Она была счастлива, что все-таки удержалась на краю и не свалилась в пропасть. Но для ее самолюбия было мучительно сознавать, что она поверила в любовь, тогда как ее хотели только использовать. Встреч с сеньором Умберту она избегала, и это было нетрудно, потому что он их не искал.
Другим не менее мучительным переживанием для Эулалии была встреча с Тони. Они столкнулись случайно на улице, когда она шла к отцу в магазин. Выяснилось, что Тони работает в соседнем помещении. Она узнала, что он женат, что жена его ждет ребенка, поняла, что он потерян для нее навсегда. Но сердце у нее болезненно дрогнуло — этот юноша был ей дорог. Ей было очень горько, что он достался другой.
Соледад вздыхала, видя, как ее дочка страдает. «Вот заведем свой магазин, сядет она за кассу и вздохнет свободно. Разве сравнишь работу за кассой с работой за станком? В магазине будут покупатели, глядишь, и жених найдется. Нужно будет держать товары и для мужчин тоже, чтобы разная публика ходила, а не одни только женщины...»
Машинка стрекотала, руки привычно придерживали ткань, следя за безупречно ровной строчкой, и такой же ровной строчкой следовали мысли. Только к вечеру вставала Соледад из-за машинки и принималась готовить ужин, потому что должны были вернуться Маноло и Эулалия.
Она удивилась, услышав, что хлопнула дверь в неурочное время.
—  Кто вернулся? — крикнула она. Оказалось, что вернулась Эулалия.
— Что случилось? Почему ты так рано? — спросила Соледад.
Она подняла голову от машинки и вопросительно посмотрела на дочь.
—  Сегодня все работницы ушли раньше. Мы решили, что раз администрация никак не реагирует на наши просьбы, мы поставим ее перед фактом!
— Но это же почти забастовка! И уверена, что без вашей Нины не обошлось! — встрепенулась Соледад.
—  Конечно, не обошлось, — согласилась Эулалия. — Но я очень рада освободиться пораньше, пойду навещу папу в магазине.
Через пять минут она уже хлопнула дверью, но Соледад успела заметить: Эулалия принарядилась. И покачала голо¬вой. Опять ее дочка нарывается на неприятности.
Эулалия торопилась, летела, как на крыльях. Ей хотелось увидеть Тони. Она не задумывалась, хорошо это или плохо. Просто хотелось.
Маноло обрадовался, увидев дочку.
—  Помогать пришла? Уверен, что торговля у нас пойдет хоть куда!
Эулалия покрутилась немного в магазине и выглянула снова на улицу. Если соседняя дверь приоткрыта, то можно заглянуть к Тони в мастерскую немного поболтать. Но на двери висел большой замок. Эулалия расстроилась. Приподнятого настроения как ни бывало. День померк, все вокруг потускнело.
Маноло как раз отпустил покупательницу и повернулся к дочери.
— Что это ты как в воду опущенная? Ну-ка признавайся папочке, с чем пришла?
От ласковых слов отца на глазах Эулалии навернулись слезы. Ей стало ужасно жалко себя: почему-то все у нее не складывалось! Наверное, она была самой несчастной девушкой на свете!
Маноло хоть и увидел, что глаза у его доченьки на мок¬ром месте, но тут же понял, что сейчас не время для откровенных разговоров, и попросил:
— Обслужи, пожалуйста, вот эту пожилую покупательницу, а потом будем уже закрываться и пойдем вместе домой.
Эулалия кивнула, подошла к немолодой женщине, которая хотела купить себе нарядную блузку, и они вместе занялись выбором.
— Из тебя выйдет отличная продавщица, — похвалил дочку Маноло, когда они, заперев магазин, вышли на улицу. — Не надоела тебе еще твоя фабрика?
Он хотел подступиться к разговору, который открыл бы ему, что так печалит Эулалию.
— Надоела! — откровенно призналась Эулалия. — Ты сам понимаешь, что работать под началом все того же сеньора Умберту мне не доставляет удовольствия!   
— Что правда, то правда, удовольствия мало, зато деньги платят и твоя подружка Нина тебя может защитить, — попытался утешить ее отец. — Если бы мы открыли свой магазинчик, все было бы по-другому. Но сейчас к сеньору Эзекиелу не подступиться. Ходит мрачнее тучи! Небось, слышала, какая у них в семье беда стряслась?
—  Нет, понятия не имею, — отозвалась Эулалия, а сердце у нее тревожно екнуло: наверняка что-то с Тони.
— Зять из семьи ушел, беременную жену, дочь Эзекиела, бросил. Вот это беда так беда! — Маноло вздохнул и прибавил: — А мне перекреститься хочется! Ведь и ты могла быть на месте Камилии! Но я, слава богу, вовремя сообразил, что паренек этот — опасное для тебя соседство.
— Тони от жены ушел? — спросила Эулалия.
—  Тони, — подтвердил Маноло. — Еще какая-нибудь дурочка, наверное, уже на очереди! Хорошо, что у тебя есть голова на плечах. Толкового человека себе ищешь! А такие на дороге не валяются! Не спешишь, дочка, и правильно де¬лаешь. Другие вон поспешают, а потом слезы льют.
Похвала, пусть и незаслуженная, потому что и Эулалия наделала бы глупостей, если бы по-другому сложились обстоятельства, была девушке все-таки приятна. Она сразу почувствовала себя счастливее, благополучнее и удачливее, чем другие ее сверстницы, хотя еще час назад казалась себе несчастной-разнесчастной.
— Зайдем на рынок, — предложил Маноло. — Когда есть работа, можно себя и побаловать.
—  С удовольствием, — откликнулась Эулалия. Она была сластеной, любила засахаренные фрукты, орешки, экзотические фрукты, и теперь сразу же почувствовала себя маленькой девочкой, которой предстоит столько радости. — Мне цукаты, ты знаешь!
—  Будут тебе цукаты! Но сначала купим маме копченой рыбы, она у нас любительница.
В рыбном ряду Эулалия и увидела Тони. Вместе с каким-то парнем он таскал корзины с рыбой. В грубой робе, в какой-то шапчонке он показался Эулалии и некрасивым, и несимпатичным.
В самом деле, что хорошего в человеке, который может бросить беременную жену? Эулалия посмотрела на него даже с каким-то испугом, с какой-то брезгливостью.
«Меня и в самом деле Бог бережет, — с удовлетворением подумала она, возвращаясь домой под руку с отцом. — И нечего мне Его гневить. Он приготовит для меня самого лучшего жениха!»

0

59

Глава 42

— И все-таки я не понимаю, как можно любить одну девушку и жениться на другой, — говорил Жозе Мануэл, растянувшись на кровати и поглядывая на Тони, который точно в такой же позе лежал на своем матрасе на полу. Они пришли с рынка, где успели еще и поужинать, и наконец-то отдыхали. — Вот я люблю Нину, и никого другого для меня не существует.
- Я и сам не знаю, — признался Тони. — Но понимаешь, в тот момент я был уверен, что Мария потеряна для меня навсегда. А теперь это для меня ничего не значит. Я чувствую, я ее люблю, и что тут будешь делать?
Их разговор прервался приходом Нины, она теперь часто забегала сюда, всегда принося с собой что-то вкусное.
—  Я уверена, что вы очень плохо питаетесь, — говорила она. — Ешьте, а то сил для работы не будет.
Молодые люди переглядывались, сначала из вежливости отказывались, но приготовленные Ниной блюда пахли так соблазнительно, что со вздохом и благодарностью они через пять минут усаживались за стол, а еще через пять минут кто-то из них мыл пустые тарелки.
— Просто удивительно, до чего хороший у нас аппетит! — с улыбкой говорили они Нине. Потом она рассказывала, как идут дела на фабрике, советовалась с Жозе Мануэлом, как ей поступить, добиваясь от администрации льгот для подростков. Тони эти обсуждения не слишком интересовали, и он засыпал под мерное журчанье разговора.
—  Ему трудновато приходится, — говорил Жозе Мануэл, кивая на Тони. — Парень-то он крепкий и к работе привычный, одна беда — руки. Неизвестно, сможет ли он потом играть на фортепьяно. Из-за рук и переживает.
— А из-за семьи? — спросила Нина.
—  Если бы не переживал, не работал бы грузчиком, — ответил Жозе Мануэл. — В музыкальном магазине слишком мало платят, а он, хоть и ушел из семьи, хочет зарабатывать достаточно, чтобы хватало и жене и ребенку.
— Понимаешь, мама растила меня одна. И, если бы сейчас Тони проявил к своей семье полное равнодушие, мне бы невольно думалось, что и мой отец был к семье равнодушен, — чистосердечно призналась Нина.
—  Не думай так! Знаешь, как он вкалывает ради женщины, от которой ушел! — горячо защитил Тони Жозе Мануэл.
У него у самого была сложная семья, трудные отношения между родителями, и он понимал, как важно Нине знать, что отец ее не бросил, что он думал о ней и любил ее.
После этой пламенной речи Жозе Мануэла Нина успокоилась, а то ведь даже хотела поговорить с Тони, объяснить ему, что какие бы ни были отношения между родителями, ребенок ни при чем, он все равно нуждается в отце.
Но объяснять это Тони было не надо, он сам все прекрасно знал и, как только скопил небольшую сумму денег, тут же от¬правился в дом тестя, чтобы дать Камилии на ребенка.
— Я знала, что ты придешь, — твердила Камилия, — знала, что ты вернешься!
—  Я пришел, но не вернулся, Камилия, — сказал Тони.
— Я тебя искала, — продолжала Камилия. — Я знала, что у тебя нет ни рейса, мне снилось, что ты голодаешь. Я искала тебя, чтобы дать тебе денег...
—  Что за глупости, Камилия! — Тони протянул ей скоп¬ленное. — Это я тебе принес деньги, а от вас, от тебя, от твоего отца я не возьму больше ни монетки!
Камилия растерянно взяла деньги.
—  Где же ты работаешь? Я была в музыкальном магазине, но сеньор Манчини сказал, что ты ни разу не приходил к ним и он не знает твоего адреса.
— Я работаю грузчиком на рынке, Камилия. И не советую тебе там меня искать. Это неподходящее место для барышень, — Тони усмехнулся, представив себе Камилию среди грубых парней.
—  На рынке?!
Камилия была потрясена: Тони, ее Тони работает груз¬чиком! Да мыслимо ли такое?
—  Но почему, почему ты ушел от нас? Разве тебе было у нас плохо? Разве мои родители не приняли тебя как своего родного сына? — Камилия искренне не понимала, зачем Тони было уходить, почему он так переменился в отношении к ней. — Вспомни, Тони, я всегда была готова ради тебя на любые лишения. Я даже жила в мастерской Агостино, а жить там было совершенно невозможно. И теперь, если тебе не нравится жить с моими родителями, мы можем снять комнату и жить одни!
Тони сморщился, будто съел целиком лимон.
— Не возвращайся больше к этой теме, если хочешь меня видеть. Мы никогда не будем вместе! Никогда!

После ухода Тони Камилия рыдала на груди Ципоры, а та пыталась утешить ее. Ципора прожила долгую жизнь, многое повидала и пыталась объяснить дочери, что согласия в семье можно добиться только взаимным терпением.
—  Ты была слишком требовательна, Камилия. Замучила мужа своей ревностью, — говорила дочери Ципора.
— Это он замучил меня, — тут же возмутилась Камилия, — я не знала ни минуты покоя, потому что...
—  Тони тут ни при чем. У него много недостатков, он рохля, мечтатель, не умеет зарабатывать деньги, но в том, что он бегает за каждой юбкой, его никак нельзя упрекнуть. Ты не согласна? — Ципора внимательно посмотрела на дочь.
Камилия задумалась. Мать была права. Но суть заключалась в том, что Тони был точно так же равнодушен и к ней, как к остальным женщинам, это и бесило ее до крайности, доводило до истерик, а потом до скандалов.
— Он меня не любит, мама, — с глухим рыданьем сказала она.
— Он вернется, когда родится ребенок, — сказала мудрая Ципора. — Береги ребенка, и Тони будет с тобой. Ты же видишь, что он дорожит им. Он пришел, принес деньги. Если ты будешь к нему терпима, не будешь его ревновать, он останется. Здесь, в чужой стране, он очень одинок, и дороже и ближе его собственного ребенка у него никого не будет!
—  Но я хочу, чтобы он любил меня, а не ребенка! — заявляла на это Камилия. — Он ушел! Он так и не дал мне своего адреса!
И Ципора в тоске разводила руками — она ничем не могла помочь своей дочери.
Камилия никак не могла смириться с отсутствием Тони. Единственное место, где она чувствовала его близость, был музыкальный магазин. И она стала приходить туда в надежде услышать музыку, которая бы сблизила бы ее с ушедшим мужем. Но там никто больше не играл... И Камилия перестала туда ходить.

В музыкальный магазин тянуло и Марию. Стоило Мартино уехать в очередную поездку с Фариной, как она отправлялась странствовать по городу в надежде повстречать Тони. Что-то подсказывало ей, что он здесь, где-то рядом, близко.
Ее возрастающее беспокойство чувствовал и Мартино. Он стал предлагать Марии ездить вместе с ним.
— Ты посмотришь, где мы с тобой будем жить, — говорил он. — Выберешь сама место, которое придется тебе по вкусу. Бразилия — очень красивая страна, мне хочется, что¬бы мы открывали ее вместе.
—  Я с удовольствием поехала бы с тобой, — отвечала Мария. — Но боюсь за маленького. Он плохо переносит жару, а в дороге столько непредвиденного. Лучше уж мы будем ждать тебя здесь, в пансионе. А что касается имения, то я целиком полагаюсь на тебя.
Мартино был слишком разумным человеком, чтобы настаивать на своем вопреки таким очевидным доводам. Тем более и Мария, как считал Мартино, еще не оправилась после пережитого потрясения, ни физически, ни нравственно. Поэтому на сердце у него и было неспокойно. А не ехать было нельзя. Фарина узнал о возможности бесплатно получить государственные земли, и теперь они вдвоем прилагали все усилия, чтобы получить доступ к этим землям. Это, однако, было непросто. И для них, приезжих людей, надо прямо сказать, в этом был и риск, и авантюра. Но именно это их и привлекало. Они собирались заняться новым делом втроем, вместе с Винченцо. Фарина сумел уговорить и его. И теперь искали районы, где можно было рассчитывать на бесплатные земли, и одновременно составляли план действий, как обойти чиновников, кому дать взятку, чтобы попасть в списки.
Разумеется, в подробности грядущих махинаций Мартино жену не посвящал, вполне резонно считая, что это не ее ума дело. Но вынужден был оставлять ее часто и пока не знал, как долго будет вынужден уезжать в свои деловые поездки.
Мартино уезжал, а Мария, оставив малыша с няней, отправлялась в очередное странствие по городу под предлогом необходимых покупок. И непременно заходила в музыкальный магазин. Она рассматривала фортепьяно, и ей казалось, что по клавишам бегают руки Тони и он играет песню, которую играл когда-то ей. Если бы она знала, как недалека была от истины! Если бы клавиши обладали памятью, то они должны были бы помнить пальцы Тони.
Придя в очередной раз в музыкальный магазин, Мария внезапно услышала музыку. Кто-то играл, так играл, что у нее зашлось сердце. Она подошла поближе к инструменту и... не поверила своим глазам: за фортепьяно сидел Дженаро! Он играл, прикрыв глаза, а когда открыл их, то увидел перед собой Марию, но решил, что продолжает грезить, и не прервал игру. Мария разбудила его ото сна, бросившись к нему со слезами на глазах.
— Доченька! — вымолвил он, сам того от себя не ожидая. — Доченька!
И оба расплакались. Из магазина они вышли вместе. Дженаро хотел показать Марии пансион, где он живет.
— Ты приведешь туда внука! — говорил он. — Какой он, мой внук?
Мария же подумала, что Мартино рассердится, если узнает, что она отведет сына к Дженаро, но потом решила: откуда ему узнать? И пообещала.
Они сидели у Дженаро и не могли наглядеться друг на друга, им казалось, что нет на свете людей ближе, чем они.
— Я уверен, что мы с тобой найдем Тони, — сказал Дженаро.
О ее муже-фашисте он не сказал ни слова, они оба словно бы забыли о его существовании. Не стали они говорить и о том, что Тони тоже успел жениться. Зачем? Что бы это прибавило их встрече? Да и не знал Дженаро на самом деле, женат Тони или не женат? Может, он уже расстался со своей женой. Скорее всего. Иначе Дженаро нашел бы его. Семью всегда найти легче, чем одинокого человека. Главное найти его. Главное найти. Тогда все и станет ясно.
Мария заторопилась к малышу и расцеловала Дженаро, пообещав, что в следующий раз придет с ним в гости.
Дженаро смотрел ей вслед и не мог понять, почему когда-то он так дурно обошелся с этой чудной, замечательной молодой женщиной, с этим ангелом во плоти? Потом вернулся в свою комнату и со вздохом стал собираться: пора было идти на работу.
Кокетливая проститутка Малу, увидев помолодевшего Дженару, воскликнула:
—  Вот кого я хотела бы заполучить сегодня!
— Да я тебе в дедушки гожусь, — усмехнулся он, невольно польщенный.
—  Скажешь тоже! — возмутилась Малу. — Вы, итальянцы, такие темпераментные!
В эту ночь Дженаро играл и впрямь зажигательно. Встреча с Марией переменила для него все, — он уже не был одиноким стариком, затерянным на чужбине, у него появились родные люди, которых ему хотелось видеть, хотелось думать и заботиться о них. Он мечтал, что увидит внука. Он понял, как был виноват перед сыном.
—  Теперь мы обязательно встретимся, — повторял он себе, — потому что я непременно должен попросить у тебя прощения, Тони! Я был не прав! Как я был не прав!
Вернувшись после работы, Дженаро лег поспать, но ему не спалось. Воспоминания прошлого теснились перед ним, отгоняя сон. Чувство вины росло, а вместе с ним росло желание увидеть сына. Что с ним? Как он? То, что не процветает, в этом нет сомнений, иначе позвал бы их с матерью к себе! Дженаро услышал внизу громкие голоса и спустился вниз. Сейчас он нуждался в деятельности, в обществе, одиночество было ему нестерпимо. Мариуза держала в руках письмо и пыталась уговорить Маркуса отнести его Жозе Мануэлу.
—  У меня нет ни минутки свободной, — отговаривался Маркус. — Подумаешь, письмо! Наверное, от матери. Жозе Мануэл сам придет сюда и получит!
—  Письмо от матери? — взволновался Дженаро. — Это очень важно. Только такой молодой человек, как вы, Маркус, можете не понимать этого. Вам кажется, что родители вечные. Давайте мне письмо, дона Мариуза, и я отнесу его. Я знаю, где живет Жозе Мануэл.
— Вы добрый человек, Дженаро! — обрадовалась Мариу¬за и отдала письмо. — Теперь я буду спокойна. Кто там знает, какие вести в этом письме.
—  Хорошие! — сказал Дженаро. — Я уверен, что буду добрым вестником!
Он шел и волновался. Вспоминал Марию. Находил, что она очень похорошела. И любит Тони по-прежнему. А он-то сомневался в ее любви. Теперь бы он сделал все совсем по-другому. Он бы не был против их брака. И тут Дженаро припомнил твердокаменного Джулиано с его фашистскими убеждениями. И понял, что от его согласия или несогласия не так-то уж много зависело. Но вот когда Мария пришла к ним после отъезда Тони, а он ее выгнал!.. Однако Мария не помнит зла. Она настоящий ангел! Дженаро снова разволновался... А что он, собственно, здесь делает? Он посмотрел на письмо, огляделся вокруг, понял, что почти добрался до Жозе Мануэла, вот только не помнил точно номер квартиры. Но дом был бесспорно этот. В крайнем случае, соседний. Пожилая женщина шла ему навстречу, и он спросил:
— Мне нужен сеньор Жозе Мануэл. Вы такого не знаете?
— Конечно, знаю, — закивала Мадалена. Ей стало смешно от такого совпадения. — У вас для него письмо? Давайте я передам. Сейчас его все равно нет дома.
Дженаро передал письмо, попрощался и ушел. Если бы он только знал, что судьба свела его со свояченицей, женой любимого брата Джузеппе, которая видится с Тони! Если бы знал, что Тони находится в двух шагах от него!
Но они с Мадаленой и не посмотрели друг на друга, занятые каждый своими мыслями и заботами.
Однако Жозе Мануэл получил письмо от матери вовремя. Дженаро и не знал, что помогает устроить судьбу своей племянницы. Это был ответ на письмо Жозе Мануэла о том, что он встретил девушку своей мечты и хочет на ней жениться. Мать писала ему, что примет избранницу сына с радостью и готова помогать ему, когда он обзаведется семейным очагом.
Когда Жозе Мануэл читал письмо, лицо его так светилось, что Нина, обычно не страдавшая приступами ревности, вдруг подумала, а не пришло ли это послание от какой-нибудь старинной подружки Жозе Мануэла.
Но он тут же протянул ей листок:
— Это и тебя касается, прочитай!
Нина прочитала, и на лице у нее тоже появилась улыбка. Пусть Нина еще не решила, выйдет она замуж за Жозе Мануэла или нет, но если будущая свекровь тебе рада, то это всегда приятно.

0

60

Глава 43

Франсиска наметила поездку в город на ближайший вторник. Она надеялась, что ей удастся продать около тридцати мешков кофе. Для тяжелых времен кризиса эта капля была не столько выгодой, сколько обещанием лучшего будущего. А Франсиске очень нужно было поверить, что в будущем ее ждет что-то хорошее. Настоящее приносило одни только огор¬чения. Франсиска полагала, что, пригрозив сыну лишением наследства, она образумит его и отвадит от женитьбы, но этого не случилось, и теперь она сожалела, что сказала лиш¬нее. Ее раздражало до крайности, что ни одна из мер, кото¬рые она принимала, не помогла, напротив, каждая только укрепляла ненавистный союз: Маурисиу с маниакальным упорством стоял на своем и сдвинуть его было невозможно. В результате молодые обзавелись собственным маленьким хозяйством и зажили совершенно отдельной жизнью. Фран¬сиска так и не пожелала увидеть внука. Она вообще постаралась забыть, что рядом с ней живут невестка и внук. О том, что рядом живет и сын, она забыть не могла.
Теперь все ее надежды были связаны с Беатрисой. Дочь должна была выйти замуж за человека своего круга и оправ¬дать надежды матери.
,.;, Беатриса жила дома, много читала, продолжала учитель¬ствовать в школе, казалась спокойной, но что было у нее на душе, никто не знал. Марселло почти каждый день поджидал ее у школьных дверей и провожал до дома, но ни он, ни она не касались болезненной для обоих темы будущего. Беатриса боя¬лась спросить, купили ли они землю, а если купили, то где? Не заговаривал об этом и Марселло, потому что это значило гово-' рить о разлуке. О том, что Франсиска повезет Беатрису знако¬мить с женихом, сообщила Марселло Катэрина. А ей об этом сказала Жулия, которой Франсиска приказала приготовить для Беатрисы дорожный костюм и платье для визитов.
—  На всякий случай положи еще одно платье, понаряднее. Вполне возможно, что Беатриса вернется уже помолв¬ленной.
Когда Марселло услышал о помолвке, сердце у него упа¬ло. Он пришел в отчаяние. До тех пор пока у него была ил¬люзия, что решение о разрыве с Беатрисой принадлежит ему, что он добровольно жертвует собой ради свободы и счастья возлюбленной, он еще как-то мог мириться с предстоящей разлукой. Но когда у него отнимали возлюбленную, более того, она сама уходила от него к другому, даже не сказав ему об этом, он чувствовал такую непереносимую боль, что весь свет становился ему не мил. Не в силах и дальше молчать, он осмелился задать Беатрисе вопрос:
— И когда же ты с доной Франсиской уезжаешь в город? — при этом он испытующе посмотрел на Беатрису, думая, что хоть тень смущения промелькнет у нее в глазах.
Но Беатриса ничуть не смутилась.
—  Кажется, во вторник, — равнодушно ответила она. — Мама настаивает, чтобы я ехала вместе с ней. Придется по¬ехать. Она в последнее время так нервничает, что я не хочу ее огорчать.
«Понятно, — подумал Марселло, — нежелание огорчать свою мать — прекрасный предлог для замужества».
Он никак не мог придумать, что же ей сказать, как дать понять, что знает о ее планах на будущее и хочет выяснить лишь одно: кто принимал решение — сама Беатриса или все-таки дона Франсиска?
— И сколько вы там пробудете? — спросил он, не в силах коснуться больной темы.
— Дня три, не больше, — ответила Беатриса.
— А ты знаешь, что ты едешь на помолвку? — внезапно спросил он. — Дона Франсиска сказала тебе, что там тебя ждет жених?
—  Разговоры о женихах идут давным-давно, — так же равнодушно ответила Беатриса. — Но если я не вышла замуж за тебя, то неужели ты думаешь, я выйду замуж за кого-то другого? — с удивлением спросила Беатриса и даже остано¬вилась, чтобы посмотреть Марселло в глаза.
У Марселло отлегло от сердца. Беатриса не была преда¬тельницей. Она ничего от него не скрывала. Сама она не собиралась выходить замуж.
— Тебя может заставить мать, разве нет? — тревожно спро¬сил Марселло. — Недаром ее называют «Железная Рука».
— Но не по отношению ко мне, — самоуверенно заявила Беатриса. — Как ты видишь, мы с Маурисиу пользуемся до¬статочной свободой и вправе распоряжаться собой.
Марселло в этом уже убедился. Как бы ни злился на него поначалу Маурисиу, он не считал нужным во что бы то ни стало выдать сестру замуж. Мнение сестры было решающим в вопросе замужества.
—  Ссориться с мамой я не хочу, но и выходить замуж не собираюсь, — решительно заявила Беатриса.
—  Ради твоего счастья я готов на все, — сказал Мар¬селло. — Но узнать, что ты замужем за другим, мне было бы невыносимо. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу тебя перед собой, ощущаю твою нежную кожу, шелк твоих во¬лос, пьянею от твоего запаха. Я не хотел тебе говорить, Беатриса, чтобы не мучить и не смущать тебя, но я помню все наши ночи, все наши встречи и кусаю до крови губы, чтобы не закричать от отчаяния. Каждая клеточка моего тела, каждая частичка души тоскует по тебе, моя радость, мое счастье, моя желанная!
Беатриса слушала этот страстный поток слов, он стано¬вился все бессвязнее, но она слушала не слова, а бьющуюся в них страсть. И не могла противиться этой страсти. Та же страсть бурлила и в ее жилах. И она лежала ночами в своей постели без сна, вспоминая ласки Марселло.
—  Я люблю тебя! Люблю, — откликнулась она на его страстный призыв. Губы их слились в поцелуе, и все вокруг перестало существовать...
— Ты никуда не уедешь? — спросил он ее на прощанье.
—  Никуда, — отозвалась она.

Когда на следующее утро Франсиска отдала последние распоряжения относительно их совместной поездки, Беат¬риса сказала:
— Я не поеду с тобой, мамочка. Не вижу, чем я могу тебе быть полезной в городе, а здесь у меня множество дел.
— Ты принесешь огромную пользу своей семье, достойно выйдя замуж, — торжественно провозгласила Франсиска. — Ради этого мы и поедем в город! Я надеюсь, что ты возместишь тот моральный и материальный ущерб, который нанесла нашей семье необдуманная женитьба твоего брата!
Для Беатрисы это были пустые слова, в крови у нее бур¬лил огонь любви, она думала только о Марселло — возлюб¬ленном, любимом, ненаглядном Марселло. Она, собственно, и не слышала того, о чем говорила ей мать, и только повто¬рила:
—  Нет-нет, я никуда не поеду!
—  Поедешь! — заявила Франсиска. И так стиснула руку Беатрисы, что та вскрикнула. — Если ты вздумаешь сопро¬тивляться, я прикажу связать тебя! Я увезу тебя в город! И ты больше никогда не вернешься сюда! Советую тебе отправиться со мной добровольно, а иначе ты всю жизнь просидишь под домашним арестом! И обрадуешься замужеству, как выходу из тюрьмы. Слишком много я дала тебе воли! Но как дала, так и заберу!
Взгляд разгневанной Франсиски был страшен. Беатриса вдруг поняла, что мать именно так и поступит. Она знала случаи, когда девушек ее круга именно так и принуждали к ненавистному замужеству. Беатриса не была готова к тому, что такое может случиться и с ней. Она не ждала, что с ней можно так обращаться, и оказалась не готова к сопротивле¬нию. Беатриса спасовала.
Франсиска смотрела на дочь тяжелым гневным взглядом. Если сына она не скрутила в бараний рог, то уж дочь скрутит непременно. Именно это решение и читала Беатриса на лице матери и чувствовала, что иного выхода у нее нет, она долж¬на была покориться материнской воле.
Маурисиу подал автомобиль к крыльцу. Чернокожий слуга поставил чемодан в багажник. Затем на крыльце появилась Франсиска, крепко держа под руку дочь. Беатриса первой села в автомобиль, за ней села Франсиска. Мать и дочь сиде¬ли молча, не говоря ни слова. Маурисиу тоже молчал. Так и промолчали всю дорогу, хотя молчание было тягостным.
Маурисиу довел мать и сестру до платформы, внес чемо¬дан в купе, помог обеим войти в вагон и стоял, дожидаясь отхода поезда. Билеты Франсиске привезли заранее, и те¬перь она рылась в сумочке, отыскивая их. Беатриса, похоже, была на грани истерики.
— Ты должна меня слушаться! Должна слушаться! — сквозь зубы твердила Франсиска.

Марселло не мог усидеть на месте. Он должен был убе¬диться, что Беатриса дома, что она никуда не уехала, как обещала ему накануне. Поначалу он собирался пойти ближе к вечеру в школу и, как обычно, проводить Беатрису домой. Но потом понял, что не в силах ждать до вечера. Ему нужно было увидеть ее сейчас же, немедленно!
Теперь он не понимал, как мог представлять себе жизнь без Беатрисы? Как мог думать, что они расстанутся? Он го¬тов был предстать перед грозной Франсиской и заявить, что любит ее дочь. Готов был просить руки Беатрисы, если она этого захочет. Или увезти ее на край света, если она будет согласна.
Он уже строил планы на будущее и мечтал совсем о дру¬гой жизни, нежели раньше. Все переменилось с тех пор, как Фарина принес весть о государственной земле. Если им в самом деле удастся получить землю бесплатно, то денег, ко¬торые они выручили за свою долю, вполне хватит не только на приличный дом, но и на добротное мясомолочное хозяй¬ство. А раз так, Беатрисе незачем будет самой стирать и гла¬дить, она сможет играть на пианино, когда усталый Марселло будет возвращаться домой с фермы. Если Беатриса захочет, она сможет завести школу для ребятишек и на их новой фа¬зенде, потому что там непременно будут наемные рабочие...
Марселло не заметил, как оказался перед господским домом. Впервые он посмотрел на него внимательно: кто зна¬ет, а может, и им стоит построить именно такой? На крыль¬цо вышла Жулия, и Марселло, поздоровавшись, спросил у нее, можно ли ему увидеть молодую хозяйку.
—  Она уехала вместе со старой, — ответила Жулия. — Приедут дней через пять, не раньше.
Смуглый Марселло стал пепельно-серым. Жулия даже подумала в испуге, что он сейчас потеряет сознание. Марселло понял ее беспокойство и произнес:
—  Нет-нет, со мной все в порядке. Пойду навещу пле¬мянника.
— Катэрина будет рада! А вот за Маурисиу не отвечаю, —
пошутила Жулия.
Марселло шел к пристройке и повторял про себя как зак¬линание: «Беатриса! Беатриса! Беатриса! Я жду тебя! Я тебя жду!»
Поезд тронулся, Франсиска наконец нашла билеты, под¬няла голову и увидела Беатрису на перроне. Дочь торопливо бежала к лестнице. А поезд набирал и набирал ход.
Беатриса соскочила с поезда в самую последнюю секун¬ду. Она даже не знала, что соскочит. Это произошло как-то само собой. А когда соскочила, то пустилась бежать как ве¬тер. Спешила, торопилась догнать Маурисиу, успеть до его отъезда. Успела!
Автомобиль еще не отъехал, запыхавшаяся Беатриса от¬крыла дверцу и плюхнулась на сиденье рядом с братом.
— Что случилось? — изумленно спросил он. — Ты с ума сошла?!
— Напротив, решила жить своим умом! — заявила отваж¬но Беатриса.
— А более внятно ты можешь мне объяснить? — настаи¬вал брат. — Я хотел бы все-таки знать, что произошло.
— Я не хочу выходить замуж. Мама нашла мне жениха и хотела уже праздновать помолвку, — объяснила сестра и то¬ропливо добавила: — Ну что ты стоишь? Поезжай, поезжай быстрей!
— Боишься, что и матушка соскочила? — пошутил Мау¬рисиу и включил зажигание.
—  Боюсь, — откровенно призналась Беатриса. — Ты знаешь, как она на меня смотрела? Как настоящая горгона Медуза.
—  Это наша матушка умеет, — улыбнулся Маурисиу, — Но и мы с тобой тоже, согласись, не промах!
Брат с сестрой понимающе улыбнулись друг другу.
—  А что ты думаешь делать дальше? — поинтересовался Маурисиу.
—  Думаю, что буду строить свою жизнь с Марселло, — ответила Беатриса.
То, на что она не могла так долго решиться, решилось для нее сейчас.
—  И уедешь с ним? — спросил Маурисиу.
—  Уеду! — решительно ответила Беатриса.
Маурисиу остановил автомобиль возле своей пристрой¬ки. Они вышли из автомобиля вместе.
—  Я хочу повидаться с Катэриной и своим племянни¬ком, — сказала Беатриса.
Маурисиу кивнул:
—  Конечно, конечно. Иди, сейчас и я приду, вот только поставлю автомобиль в гараж.
Беатриса легко взбежала по ступенькам, и каково же было ее удивление, когда первым она увидела Марселло!
—  Ты? — он не поверил своим глазам. — Откуда? Из школы? А мне сказали, что ты уехала в город.
— Я соскочила с поезда, — Беатриса счастливо улыбну¬лась. — Я не могу без тебя. Ты возьмешь меня с собой?
—  Прямо сейчас? Возьму! — и он подхватил ее на руки. Старая Рита смотрела из окна на хохочущую парочку.
—  Кого-то мне напоминает этот молодой человек... — задумалась она. — Никак не могу припомнить, кого же он мне напоминает?..

0


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Земля любви, земля надежды. Расставания и встречи