www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Девочка из рода О'Хара - Рита Тейлор (цикл "Унесенные ветром")


Девочка из рода О'Хара - Рита Тейлор (цикл "Унесенные ветром")

Сообщений 21 страница 40 из 44

21

Куда все исчезло? Пьер собственной рукой разрушил то, что так долго создавал после смерти Кэролайн между ним и Филиппом.
Филипп воспоминал, что после того, как Эллин заставила его признаться в любви к ней, Евлалия тоже влюбилась в него. Она предложила Эллин разделить Филиппа по дням. Четные — он принадлежит Эллин, нечетные — Евлалии. «Мужчинам нужно разнообразие», — обосновывала она свои предложения.
До Милуоки оставалось меньше трех часов…
…Эллин стояла под придирчивыми взглядами двух гусынь и вспоминала, как два года назад они гостили у бабушки Робийяр в Саванне. Бабушкин дом был самым экзотическим в городе, потому что его строил ее дедушка — специалист по военным укреплениям. Он постарался на славу.
У бабушки все комнаты в доме связаны между собой потайными ходами, вход в которые замаскирован под мебель. В одной комнате маленькая дверца шкафа оказывается вовсе не дверцей, а выходом в потайной коридор. А в другой — под сундуком, который не сдвигается, если не знать месторасположение тайного рычажка, — спуск на второй этаж прямо к служанкам. Об этом рассказала Эллин как-то старая Ду. Она рассказывала это совсем крошечной Эллин и думала, что та ничего не поймет. Та не поняла, но запомнила. Все эти штуки придумал муж бабушки — Боливар. Он, говорят, был совсем чокнутый. Водил в дом каких-то девок и оставался с ними на всю ночь, а когда утром к нему стучалась бабушка, тогда еще молодая леди, он торопливо прятал своих гостий в шкаф или заталкивал под диван, и они каким-то чудом оказывались в соседних комнатах и пугали до смерти черных слуг. Вот и паника — пересуды. Одна только бабушка Робийяр ни о чем не догадывалась.
Когда дедушка умирал, об этом никто не знал в городе. К нему пришла проститься бабушка, вдруг дверца шкафа позади нее тихо отворилась, и на пороге возникла одна из любимых девок мистера Робийяра. Они ничего не знала и, видимо, пришла поразвлечься.
Дедушка это увидел, но то ли уже совсем тронулся, то ли и на смертном одре решил себя выгородить, неизвестно. Он позвал бабушку, а когда та наклонилась над умирающим, тихо спросил ее:
— Эльза, они меня все-таки и здесь нашли. Видимо, это у меня судьба такая. Я знаю, как выглядит чистилище.
— Как? — переспросила любопытствующая старушка, дама весьма набожная.
— Это публичный дом.
Если бы дедушка не умирал, бабушка влепила бы ему пощечину.
— Посмотри сама, — и дедушка кивнул ей за спину.
Бабушка обернулась. За ее спиной стоял черный дворецкий Аллилуйя и плакал. Бабушка успокоилась, повернулась к мужу — а он уж и умер. Только после смерти мужа бабушка узнала о существовании таинственных переходов…
…Джекки Уилкс входил в салун. Его новоявленные друзья обещали ему удачную сделку. Этот Коричневый Арчи подстрелил тринадцать черно-бурых лис — у него водились деньги. «Главное — показать ему, что ты настоящий мужчина, — наставляли Джекки друзья. — И дело в шляпе. Он не остановится ни перед чем, лишь бы заполучить модный городской костюмчик». Позже Джекки так рассказывал своим друзьям об этом обмене…
Одиссея Джекки Уилкса, по прозвищу «Поэт»
Мне повезло. Я нарвался на сумасшедшего охотника. Он только что подстрелил тринадцать чернобурых лис. Это было большой удачей для тех мест. Я встретил его в окраинном салуне, куда зашел узнать имена местных охотников, которым мог бы пригодиться городской костюм.
Салун был грязный, до этого я никогда не бывал в подобных, не умел пить и боялся грубых неотесанных мужланов.
Рядом с хозяином стоял дюжий молодец со щетиной, выдававшей в нем гуляку. От него непереносимо несло алкоголем, и смотрел он на всех сквозь щелки заплывших глаз.
— Эй, мистер, мне нравится ваш школярский вид. Может быть, вы хотите сказать, что первый раз оторвались от маминой юбки?
Вы не знаете салунов временных поселений, которые окончательно не умерли или еще не превратились в большой город? Власть там вершит хозяин салуна и те из его гостей, которые чувствуют в себе силу.
Я сделал вид, что мне до чрезвычайности интересны виды за окном питейного заведения. Гуляке это показалось забавным. Он подошел ко мне пьяной походкой и, пьяно ухмыляясь, приложил свои губы к моей щеке. Взасос, как к девке. На щеке остался след табачной жвачки.
— Ха-ха-ха! — гремел верзила. — Маменькиного сыночка, кажется оскорбили. Вы посмотрите на его лицо. Он грозный.
На моем лице не отразилось ничего. Это была маска. Пьяный ублюдок повернулся ко мне спиной. Никто не смотрел в его сторону, все смотрели на меня. Я чувствовал себя на арене цирка. Пьяный мерзавец прошел в угол и стал там мочиться. Желтая струя билась о край стены и рикошетила на его пыльные сапоги. На толстой заднице висела кобура с пистолетом. Мерзавец мочился, как мул, который выпил все дворовые лужи. По лицу хозяина я понял, что даже это будет отнесено на мой счет.
И тут во мне проснулся гнев. Я рванул к громиле, но мои ноги в лакированных ботиночках скользили бесшумно. Моя рука дотронулась до бедра мерзавца, его пистолет выскочил из кобуры, как нитка из иголки, кажется, он ничего не понял. Я толкнул охотника вперед к стене, а сам отпрыгнул в сторону за тяжелый сосновый столик, что оказался между мной и охотником.
Тот нехорошо зарычал, повернулся и вразвалочку сделал первый шаг ко мне. Я поднял пистолет и три раза нажал на курок.
Пьяница нелепо прыгнул назад и закрыл грудь руками. На рубахе вырастало громадное красное солнце. Я выстрелил еще раз в лицо. Отброшенный выстрелом мерзавец сел прямо в лужу, сотворенную им самим. Вместо лица у него была подушка из красных мясных перьев, вывернутая наружу.
— Я, кажется, вытер вам лужу, — сказал я, обращаясь к хозяину. В руке дымился пистолет. Чувство свободы заполнило меня до кончиков пальцев. Я посмотрел в глаза каждому из сидящих в салуне. Все они были очень старые люди, которые в этот момент меня боялись. Я не знал, что чье-то могущество так старит окружающих.
— Пить, — я шагнул к стойке бара. Хозяин смотрел на дуло пистолета, которое было на него направлено.
— Виски, мерзавец, виски!
Мне казалось, что я нашел с миром общий язык и породнился.
Хозяин не трогался с места. Я повернулся в сторону громилы, подпирающего угол. И шагнул к трупу. Его штаны даже не были застегнуты. На животе болтался кожаный кошель. В нем лежали смятые доллары и несколько золотых монет. Я нагнулся и ухватил золото и бумажки, что там были. Хозяин тут же отвернулся, налил мне полный стакан желтой дряни. Я, не чувствуя вкуса, опорожнил стакан. Хозяин кивнул в сторону горы кровавого мяса:
— А с этим что будешь делать?
В голове моей зашумело. Не говоря ни слова, я развернулся и направился к выходу. Старикашка в рваных штанах еле успел сдвинуться с моего пути, а не то я бы сбил стул, на котором он сидел. Ударом ноги я распахнул дверь и вышел на пустынную улочку.
Нападение или бегство
…Платья Эллин, Полин и Евлалии были уложены. Кофры с трудом застегнуты. Женщины готовились к отъезду, как к побегу.
Старухи приказали сестрам садиться в карету. Эллин как сомнамбула, двинулась к выходу. Что-то случилось с одним из чемоданов. Он упал, раскрылся, оттуда посыпались бесчисленные бумаги. Эллин вспомнила далекое прошлое…
…Однажды она чуть было не подумала, что ее соперницей стала маленькая Полин. Это было год назад. Первая женская трагедия.
Полин — в курсе сердечных мук Эллин. Как-то днем она подбежала к сестре: вид ее был крайне озабоченный.
— Эллин, сегодня утром я видела кузена Филиппа. Я стояла на галерее, а он спал в своей спальне.
Галерея тянулась вокруг всего дома. Окна спален выходили на этот гигантский балкон.
— Полин, нехорошо подглядывать за спящими мужчинами. — Пауза. — А что он делал? Шептал мое имя?
— Ну вот видишь, я же говорила, тебе будет интересно! И потом, он не мужчина — он кузен. Окно на галерею было распахнуто, я подумала, что ему должно быть очень холодно, потому что он спал без ночной рубашки.
— Ах, Полин, молчи. Это нескромные подробности. — Пауза. — Так что? Он совсем был раскрыт?
— Я бы сказала так: не совсем.
— Ты иногда говоришь, как взрослая леди. — Негодующее выражение лица сменилось крайним любопытством. — А дальше что было?
— А я и есть взрослая леди. А дальше кузен повернулся на левый, нет, на правый бок. И на плече у него был рисунок, как у этих страшных индейцев, что рисует доктор Мид.
— Это называется татуировка, Полли.
— Я так и подумала, это татуировка. У кузена Филиппа очень мягкие волосы.
— Ты что, пробовала их на ощупь?
— Я достаточно воспитана, чтобы этого не делать. Их шевелил ветер. Если наш утренний бриз шевелит мужские волосы, значит они должны быть, как пух.
— Полли, у тебя талант рассказчицы.
— Это комплимент, переходим к делу. В момент, когда подул ветер, кузен Филипп еще раз повернулся направо.
— Но он уже лежал на правом боку.
— Вот именно. Теперь он лег на живот.
— Как нескромно.
— Конечно.
— Так долго подглядывать!
— Конечно, за это время с него спала простыня.
— О-о, Полли, ты все видела?
— Можешь себе представить, милочка, да!
— Ты не упала в обморок?
— Но он же не показывал мне рога. Он всего лишь открыл нечто другое.
— Полли, я затыкаю уши. Ты даже не покраснела. — Пауза. — А он как? ничего?
— Где?
У Эллин выражение лица оскорбленной добродетели. Полли смягчается.
— Ты знаешь, у него очень белая кожа.
— Это ужасно!
— Конечно. Моя рука по сравнению с его кожей…
— С его кожей, где?
— Ну, конечно же, у спины, дорогая.
— Где мои нюхательные соли? Ты сравнила свою ручку с его…
— Милочка, я сравниваю не мою ручку с его… а цвет кожи.
— С этого дня ты не выйдешь из своей комнаты днем ни на секунду.
— Только ночью?
— Не шути. Это у тебя от нервов. Кожа здесь не причем.
— Я тоже так подумала, что если протяну руку, то, пожалуй, дотронусь до него.
— О-о. Это право жены, моя девочка! Представляю, что ты пережила.
— Да, я тоже так думаю. Помнишь, как бабушка Робийяр рассказывала миссис Покасяьк, что застала своего будущего мужа в океане. Он купался как простой индеец. Бабушка сделала вид, будто не знает, что дедушка знает, что бабушка не знает, будто на дедушке ничего нет, и простояла на берегу два часа, любуясь закатом. Дедушка Робийяр был вынужден сидеть в океане до темноты и на все требования бабушки вылезти из воды отвечал, что здесь ему нравится. Он получил жестокую инфлюэнцу! Когда я смотрела в это утро на твоего кузена…
— Он такой же мой, как и твой, Полли.
— …то я думала, что судьба бабушки повторяется. Только я не собираюсь становиться его женой.
— Я тебя сейчас отшлепаю, Полли. Ты говоришь, как взрослая леди, и ты злишь меня!
— Я тоже подумала, что тебе это будет неприятно…
— Конечно, подсматривать за спящим кузеном…
— …что на моем месте не оказалась ты, и потому решила рассказать тебе все в подробностях и даже передать чувства кузена, за которым я подсматривала.
— Каким образом?
— Дай твою руку.
— Пожалуйста. Ай, зачем ты меня щиплешь?
— Чтобы ты почувствовала себя на месте кузена.
— Ты… его… ущипнула?
— И не просто, а изо всей силы.
— Ой, мне больно.
— И не за руку, а за то, что было доступно моему взору.
— О Боже!
— И убежала. А кузен застонал! Даю голову на отсечение, он подумал, что это ему послание свыше…
…Эллин вывели из сомнамбулического состояния крики бабушки Робийяр:
— Эллин, подали карету! Эллин, быстрее в экипаж! Мы можем опоздать на станцию. Пьер Робийяр не переживет, если встретит нас не в том поезде, который ожидает…
…Из салуна выбежал Джекки Уилкс. В руке он держал револьвер. Его желание потрясти читателей стихами — не осуществлялось.
Джекки пробежал почти весь поселок. Ноги его наливались свинцом. Его судьба была незавидной. Он понимал это. Каждую секунду друзья убитого или раненого Арчи могли расквитаться с Джекки за кровь своего собутыльника.
У маленького домика, что стоял последним в ряду невзрачных домишек на окраине Вайоминга, невольный преступник почувствовал, что больше не может двигаться. Его внимание остановила хозяйка невзрачного бунгало, что стояла на крыльце и испытующе смотрела на него.
Джекки был не настоящий убийца. Он запаниковал. Его умоляющий взгляд, обращенный к старухе, говорил о великом страхе, владевшем им.
Старуха с мрачным любопытством оглядела парня с головы до пят. Его костюм был довольно странен.
Парень судорожно вздохнул и выпалил: — Я только что убил человека, миссис. Этот человек — покушался на меня. Наверное, его дружки хотят со мной поквитаться. Я прошу вас — спрячьте меня! Я вам заплачу.
В доказательство юноша достал из кармана горсть золотых монет и кучу зеленых бумажек, позаимствованных у мерзавца-Арчи. Пальцы его не удержали награбленное, и деньги полетели на землю.
Зеленые деньги подхватил пыльный ветер и как мусор унес за ограду. Желтые монеты утонули в пыли. Старуха даже бровью не пошевелила, наблюдая, как деньги, приготовленные ей, забирает себе природа.

0

22

А парень по всей видимости не мог больше стоять. Он буквально валился на дорожку, ведущую к дому — и, о чудо, старуха посторонилась.
Он понял, что ему разрешено жить, коли его прячут…
…Эллин с бабушкой, нянькой Ду, теткой Покасьяк и сестрами подъезжала к станции. Воля Робийяра исполнялась в точности.
Народу на платформе столпилось необычайно много. Основную массу составляла группа солдат, что разбрелись по перрону в ожидании состава.
Поезд вынырнул из-за холма неожиданно. Люди загомонили, женщины пустили в ход зонтики и стали подтягиваться к краю платформы.
Бабушка Робийяр закричала:
— Ду, следи за вещами. Солдаты могут все растащить. Эллин, считай вещи, чтобы ничего не забыть. Далси!
О, Господи, Далси, где ты?
Тетка, затертая толпой уезжающих, исчезла. Бабушка бросила вещи и нырнула в толпу, отыскивая непутевую кузину. Поезд подъезжал к платформе.
Еще никто не замечал, что был он какой-то странный.
Когда он поравнялся с пассажирами, на вагонах стали видны кричащие надписи: «Ждите нас — мы вас испугаем!»
Пассажиры в сомнении замялись. Не в таком поезде им хотелось держать путь до Саванны. Но глупые солдаты повернули дело по своему. Они бесшабашно принялись штурмом брать закрытые двери.
Эллин поддалась всеобщему ажиотажу.
Она, расталкивая толпу, бросилась к вагону. Дверь последнего из них отворилась и в проеме показалась фигура полного, с глазами навыкате человека. Его лицо напоминало лицо персиянина. Это был мистер Галлимар. Девушка оказалась совсем близко возле открытой двери. Она села в вагон, и дверь за ней моментально захлопнулась. Только внутри Эллин сообразила, что забыла о своих спутницах. Но она подумала, что те, кто устраивали ее изгнание, уж наверняка сели на поезд. Эллин проглотила комок в горле. Что же, она добровольно пошла на муки. Пусть видят, что почтительность дочери она поставила выше своей любви.
Поезд двинулся, оставляя платформу, на которой толпились сотни пассажиров.
— О, да я, кажется, сделала что-то не так! — подумала Эллин.
В поезд никто не сел. Эллин начала беспокоиться. На перроне она вдруг увидела свою бабушку, тетку Покасьяк, няньку Ду, и двух сестер, которые махали в воздухе зонтами, подавая отчаянные знаки. Но остановиться было уже невозможно. Поезд отходил прочь, подчиняясь пламени, что бушевала в его топках. Девушка ехала в нем одна.
Эллин в ужасе обернулась. За ее спиной в черном пальто стоял незнакомый джентльмен, тот, который отворил двери вагона. С выпученными глазами.
— Мистер, немедленно остановите поезд. Я села в него по ошибке.
— Это невозможно. Поезд опаздывает. И потом, машинисты подчиняются не мне.
— Но я не должна в нем ехать! Произошла чудовищная ошибка!
— Ради Бога, успокойтесь! — церемонно ответил неизвестный. — Вам здесь плохо не будет. И потом, никто не знает, кого вы здесь найдете!
— Нет, нет — закричала в истерике девушка и надавила на ручку двери. Вагонная дверь была на запоре. — Я не хочу здесь ехать.
Сильная рука неизвестного подхватила Эллин и отвела из тамбура в вагон.
— Отдохните здесь! Пока! Обещаю вам — вас никто не тронет.
— Филипп! — в отчаянии произнесла Эллин. — Помоги! Господи, страшно, — лепетала она. — Защити меня, Господи или Филипп. Кто окажется ближе…
…На станции Милуоки бабушка Робийяр что было мочи лупила зонтиком джентльмена в фуражке с железнодорожной кокардой и визжала:
— Я требую, чтобы вы остановили этот чертов поезд. Он увез мою Эллин. Вы понимаете? Он увез мою внучку. Она едет совершенно одна. Одна, вы понимаете это, болван! С ней могут сделать все… что… угодно!
…Джекки Уилкс очнулся в полной темноте. Первое, что он почувствовал, было абсолютное одиночество. Ни просвета, ни звука. Джекки пощупал рукой вокруг себя. Над ним была абсолютная пустота, а под ним — рука уткнулась во что-то шершавое и мелкое — песок. И все.
Он лежал на песке. Пистолет, который был в его руке, исчез. А из одежды на нем чувствовалась только собственная кожа.
«Да меня продали в рабство! — мелькнула у него паническая мысль. — А может быть, я ослеп!» — это было еще страшнее.
Джекки дотронулся до своих глаз. Вроде боли не было. Только вот ничего не видно. Может быть, он в гробу?
Мамочка об этом не предупреждала. Но Джекки сбежал от нее тайком. Без благословения. Может, она не успела сказать об этом.
Джекки дотронулся рукой до живота, спустился к коленкам — везде один и тот же результат: собственная «гусиная» кожа. Холодная и не греющая.
Может быть, он на том свете?
Где-то рядом заржала лошадь. И тут же послышался скрип колес. Джекки Уилкс сообразил, что он лежит на дне повозки, полной песком, и его увозят в неизвестном направлении.
Джекки хотел встать и громко крикнуть: «Мама!», но чьи-то жесткие руки зажали ему рот и вдавили головой в песок.
Совершенно трезвый бас пророкотал над ухом:
— Лежите спокойно, мистер. Вы в безопасности. Ничего страшного не происходит. Вас спрятали в фургоне, который развозит строительный материал.
В те времена в Южных Штатах очень много строили. Поселения вырастали как грибы после дождя. Это была обычная картина. Джекки подумал, что его закопают где-нибудь вместо фундамента. Только крикнуть об этом было невозможно!
— Сейчас мы проедем одно питейное заведение, что на нашем пути, — предупредил тот же голос, и хватка чуть ослабла, — можно считать — путь свободен. Вас ищут, чтобы отомстить за Арчи. По счастью, вы не убили его, хотя лицо сделали на всю жизнь красивым. За вашу шкуру назначили не слишком большую цену.
— Кто назначил? — спросил поэт, — Правительство штата?
— Да вы — фантазер, — усмехнулся голос. — Приятели Коричневого. Они сами вершат здесь суд и не нуждаются ни в каком правительстве.
— Очень приятно, — залепетал Джекки. — Но что они хотят со мной сделать?
— Ничего. Просто убить. Поэтому я и вывожу вас контрабандой за пределы графства. Тише, последняя опасность. Держитесь, мистер!
Снова послышалось ржанье останавливаемой лошади. Пьяные голоса разорвали ночную тишь и для убедительности подкрепили ее парочкой выстрелов.
Джекки-поэт замер. Голос ангела-хранителя тоже затих.
— Эй, приятели, кто из вас управляет этой колымагой? — раздался хриплый голос.
— Это я, Эрни, — отозвался знакомый бас. Звучал он не очень воинственно.
Окликал же его, по-видимому, тот, кто утром представился Джекки как Эрни.
— Это ты, Одиночка? — спросил второй голос, в котором Джекки, не сомневаясь, узнал Пита.
— Да, я джентльмены, — прохрипел тот, кого назвали Одиночкой. Хотя на самом деле это был ангел-хранитель.
— Что ты делаешь в такую пору на этой телеге? Вроде ночью домов никто не строит.
— Я везу песок для Джонсона. У него стена осела. Надо укрепить фундамент. Он просил утром начать работу.
— С каких это пор охотники превратились в наемных рабочих?
— С давних, — нелюбезно ответил Одиночка. — Не наступай мне на мозоли, Пит. Наши головы будут целее.
— Ночной сокол? Да? — ухмыльнулся Пит. — Хорохоришься? Ладно, ладно, не задеваю. Знаем, кто ухлопал шерифа.
Джекки съежился. Из огня да в полымя. Его ангел хранитель тоже не пай-мальчик.
— А коли знаешь, дай проехать и не морочь мне голову. Мне нужно утром быть в другом месте.
— Проезжай, Одиночка. Я ведь к тебе не пристаю. Просто если встретишь в степи парня в городском костюмчике — возьми его с собой. Он неправильно отреагировал на наши шутки. Поранил Арчи. Надо его наказать. Ты понял, Одиночка?
— Понял-понял, — пробурчал хриплый бас, который опять показался ангельским. — Только вряд ли ночью в такой темени я кого-нибудь встречу, — возница щелкнул бичом. Телега покатила дальше.
Джекки Уилкс перевел дух: «Кажется, пронесло». Повозка потянулась в гору.
— Эй, приятель, — произнес возница — нас уже никто не преследует. Бывает так, что слоны не топчут мышей — вылезай из укрытия.
Джекки выбрался из телеги. Вокруг была необъятная тишина. Звезды — как сокровища из египетской пирамиды, потерянные незадачливым грабителем.
— Что это, мистер? — воскликнул Джекки.
— Песок.
— Да нет! Над головой. Где мы?
— О господи, я везу тебя, забочусь о твоих ногах, а ты смотришь на то, что никогда не грозит упасть на твою голову.
— Именно поэтому это и здорово! Благодарю вас, ангел-хранитель.
— Слюнтяй! Разве я ангелок? Мне заплатили за тебя. Или ты думаешь, твоя одежда и денежки окажутся в музее Соединенных Штатов? Саванна не то место, где ценят слова благодарности. Если ты поблагодаришь грифа за то, что он выклевал тебе левый глаз, он сделает то же самое с правым. Поэтому здесь все друг друга убивают! И не зли меня своими восторгами! Я дальше не поеду.
— Но вы сказали, что отвезете меня в безопасное место.
— Ты в нем уже находишься.
— А одежда? И револьвер?
— Раз нет — значит, не нужны, — равнодушно отозвался Одиночка.
— Я же не могу показаться людям.
— Значит — не надо. Вот видишь — дорога. — Спаситель махнул рукой вперед. Джекки наклонился и дотронулся до земли — угадывался протоптанный тракт.
— Пойдешь по ней — набредешь на жилище. Там живет некий мистер Джонсон. Думаю, он о тебе знает. Но не спрашивай, откуда! Все сделает он. Ты, главное, ему помоги. Помоги подправить фундамент — он тебе заплатит и даст одежду. А сейчас — беги. — Спаситель крикнул это властно, не допуская возражений. — Беги, ночи сейчас теплые, и прежде чем станет светать, ты будешь у Джонсона. Запомни — никуда не сворачивай и шакалов не бойся: Живого они не тронут, а убить тебя здесь некому. Понял?
Колеса заскрипели на повороте. Колымага развернулась и тронулась в обратный путь.
Джекки подождал, когда она исчезнет. Дабы понять, что он предоставлен самому себе…
Призраки
…Колеса таинственного состава убаюкивающе постукивали. Эллин не заметила, как уснула. Когда она задремала, страх несколько оставил ее.
На нее никто не покушался и тем более не собирался грабить. Она по-прежнему сидела одна в вагоне, и ни одна живая душа к ней не заглядывала, кроме мистера в черном, который хитро ей подмигнул, когда убедился, что девушка там, где он ее оставил, и вроде спокойна.
— Не волнуйтесь, мисс, здесь вас никто не тронет, — пробурчал он Эллин, которая уставилась на неизвестного, с выпученными глазами…
…А в это время другой пассажирский поезд с Филиппом Робийяром в почтовом вагоне прибыл на станцию Милуоки с большим опозданием. Уже глубоко ночью. В дороге с поездом случилась незначительная поломка, однако машинисты провозились с нею весь вечер. Филипп думал: бывают такие дни, когда везет. Сегодня именно такой день, нет, такая ночь. Ночь встречи с Эллин, как он и ждал.
Хотя чуть рановато опережать события. Надо дождаться остановки в Милуоки. Батлер со своими хитростями может спать спокойно. Филипп и без него добрался до Эллин. Спасибо Серне.
Филипп свесился с задних ступенек почтового вагона. Его никто не видел — почтовый вагон пользовался вниманием только грабителей. Но лишь на пустынных перегонах.
Показалась станция. Людей было очень много. Они стали осаждать состав. Даже деревянные скамейки казались божьей благодатью измученным ожиданием людям.
Пассажиров было — как писем в тех мешках, на которых сидел Филипп. Парень даже присвистнул. Как в этой толпе разыскать Эллин? Орава солдат штурмом брала соседний вагон. Нападающих было так много, что за их спинами толком никого нельзя было разглядеть.
И все-таки Серна не ошиблась в своих пророчествах. Эллин ждала Филиппа. Вон мелькнула старая Ду. Сердце парня застучало. Ду все такая же неповоротливая, рядом должна быть ее питомица. Старая Дева не оставляет Эллин без присмотра, если нет дяди.
Старух Филипп обманет и как-нибудь сможет поговорить с Эллин наедине.
Вон смешно бегает бабушка Робийяр. Будто у нее украли мешок бриллиантов.
Даже на расстоянии видно, что она нервничает. Наверное, Эллин надела не то платье в дорогу. Кажется, вся женская команда Робийяр в сборе: вон и тетка Покасьяк — несносное существо, главным достоинством которого является то, что она умеет играть в покер, как настоящий мужчина. Дура. Все здесь. Эллин, наверное, за их спинами?
Показались путевые обходчики, солдаты опять все загородили. Филипп спрятался в вагоне. Дали сигнал к отправлению. Филипп высунулся. Платформа опустела, все расселись по своим местам. Женщины Робийяр садились во второй вагон. Видимо, она уже там.
Филипп направился ко второму вагону. Еще от двери он увидел плачущую бабушку Робийяр и тетку Покасьяк. Старая Ду сидела за их спинами и тоже ревела. Любимой не было.
Забыв о том, что он теперь враг Робийяров, Филипп бросился к дамам.
— Бабушка, где Эллин?
Забыв о том же, бабушка раскрыла свои объятия Филиппу и зарыдала в три ручья.
— Она пропала. Эллин наша пропала.
— Как пропала, где пропала? — упавшим голосом спросил Филипп.
— На поезде, который идет перед нами — с дурацкими надписями на боках. Совсем одна. Негодяйка! Она видимо хотела убежать от нас. Это заговор. Она единственная села из всех пассажиров села туда!
Тут вдруг бабушка изумленно посмотрела на Робийяра-младшего.
— Бог мой, Филипп. А ведь я думала, что похитителем был ты. Значит, это не так. Боже мой! Кому же она попала в руки?
У Филиппа закружилась голова. Эллин уехала на другом поезде. Он опоздал совсем ненамного…
…В составе, который на полных парах мчался вперед, Эллин Робийяр приоткрыла глаза. Одиночество — полное. Что делать? Куда бежать? Надо попробовать осмотреть другие вагоны.
Ее широкие юбки цеплялись за всякие железяки по углам.

0

23

Первый вагон был пуст. В следующем Эллин тоже никого не обнаружила кроме невзрачного старикашки. Эллин бросилась к нему.
«Кондуктор, — подумала девушка, — а у меня же нет билета». Старый дядька прошел мимо нее будто не заметил. Странный какой-то. Эллин бросилась за ним. Третий вагон.
Эллин оторопела: там сидели одни старики и старушки. Все они кого-то очень сильно напоминали.
Этих бабушек и дедушек она несомненно знала. Она их видела где-то. Где — не могла вспомнить.
Среди пассажиров сидел давешний знакомый: человек с выпученными глазами. Он сидел, ни с кем не разговаривая, и одним глазом наблюдал за Эллин. Эллин не могла понять, почему он на нее так хитро смотрит.
Эллин посмотрела вниз. Ножки старичков не доставали до полу. Их рост был ростом семилетних детей.
Эллин посмотрела на старика, который сидел с другой стороны. Его ножки тоже не доставали до полу. Он был мал, как ребенок, который обучается на первом году пансионата. В сереньком сюртучке. С улыбочкой. Аккуратно промытые морщинки.
Маленький сморщенный старичок посмотрел выразительно. Эллин вспомнила рассказ Евлалии о Снепсе. С Эллин могли поступить как с сестренкой. Эллин поняла, что в поезде одни карлы. А пучеглазый — это мистер Галлинар, который руководит карлами, умевшими изображать из себя любых людей. Да, да, это те самые, о которых рассказывала Евлалия, а пучеглазый — это их хозяин мистер Галлинар. Эллин задрожала. Они могут поступить с ней, как подлый карл Снепс поступил с ее несчастной сестрой.
Одиссея Джекки-поэта
На протяжении всей жизни рассказывая о своих юношеских приключениях, Джекки-поэт в зрелые годы так описывал те же самые минуты милях в ста от Эллин:
«Вспоминая потом эту ночь, я подумал, что это был лучший выход. Видно, старая женщина в Вайоминге, что сжалилась надо мной в уплату взяла мои деньги, вытащенные из кошелька мерзавца и одежду. Господин, которого называли Одиночка, был ее сыном. Моя одежда пришлась ему впору.
Я побежал по пустыне. В это время года стоят теплые ночи. Люди, что меня спасли, считали такое бегство самым лучшим подарком для меня. Я очень скоро наткнулся на полуразвалившуюся хижину. На пороге дремал старик. Он хитро приподнял одно веко, уставился на меня, потом достал из-за спины револьвер и направил на меня. Точно так, как сделал я в салуне.
Я поднял руки вверх, и он беззлобно и необидно рассмеялся. Видимо, у Джекки-поэта был забавный вид: костюм Адама.
Мужчина выплюнул жвачку. Я уже устал от преследований и отупляющего страха, мне хотелось покоя и заботы. Я попытался на это намекнуть: широко улыбнулся и сказал, что меня зовут Джорджем Уилксом, о чем тут же пожалел.
Старик убрал револьвер и поднялся со ступенек, освобождая проход.
— Проходи, — чуть ухмыляясь, велел он.
Я спросил, как его зовут.
— Джонсон, — ответил он. — А ты, парень, не иначе из тюрьмы сбежал?
Я рассмеялся и попросил чего-нибудь выпить. Его лачужка состояла из одной комнаты, которую перегораживала занавеска, а у маленького окошка стояли столик и плетеное кресло-качалка.
— Если ты не сбежал из тюрьмы, значит, ты сбежал от любовницы. Костюм, что на тебе, годится именно для этой роли.
Я стоял посреди комнаты и смеялся над собой.
— Может быть, я смогу заработать у вас на новый костюм, мистер?
Я без приглашения уселся на единственный табурет в комнате.
Хозяин опустился в плетеное кресло.
— Значит, ты сбежал от любовницы. Чертовски приятное дело. Я тоже делал так раньше. Может быть, чуть ловчее управлялся с одеждой. Мне нужно вырыть колодец. Сделаешь — считай, заработал.
Я потянулся к бутылке, что стояла на столе. Желтое неочищенное виски. За окном в одночасье собрался дождь. Я выпил глотка два, памятуя о том чуде, что сделал с моим сознанием стакан подобного пойла. На душе сразу стало веселее. Джонсон, кажется, понял, что я хочу повеселиться и кое о чем забыть. Он достал губную гармошку, какие завозили в эти края купцы-баварцы, и стал наигрывать „Наш голубой единственный флаг“. Гимн Юга. Я затопал босыми пятками по полу, потом встал, схватил стул как партнершу и начал с ним вальсировать. Через минуту я уже пел:
— Джон, приди к своей Мэри!
Эту песню принесли сюда первые ирландские поселенцы, приехавшие осваивать новые земли. Мой хозяин выпустил из губ гармошку, налил себе еще стакан, отгрыз кончик сигары и стал качаться, пуская дым в потолок.
Какой-то бред!
Я сидел с человеком назвавшимся Джонсоном, как со старшим братом. Неожиданно я стал жаловаться на то, что живу уединенно, на то, что сутки назад убил человека и боюсь этого.
Джонсон наблюдал за мной. Вдруг он начал мне возражать. Его слова в моем сознании обрастали каким-то удивительным смыслом и западали в самую душу. Мы были совсем чужие, но что-то в нашем мире или в его речи было очень важное, коли нас объединяло.
Джонсон вдруг достал диковинный кожаный кисет — в таких индейцы носили зубы врагов — и сказал:
— Сейчас дам нюхнуть что-то. Помогает сокращать расстояния. Очутишься там, где пожелаешь.
Это было обычное дело для охотников. Они доставали у индейцев порошки преимущественно опиумного состава и, когда больше не могли или не хотели пить, начинали нюхать.
Джонсон отсыпал из кисета на стол две равные горки порошка. Скатал из обрывка газеты две тоненькие трубочки: одну мне, другую себе. Воткнул свою одним концом в белую кучку, другой накрыл ноздрей и закатил глаза.
Порошок моментально исчез в черной дыре громадной ноздри.
— Делай, что я, — промычал Джонсон и откинулся в кресле.
Я вонзил свою трубочку одним концом в горку, другой вставил себе в ноздрю. И вдохнул. Порошок попал куда-то не туда. В носу страшно запершило, и я троекратно чихнул. Хорошо, я догадался зажать нос и рот, и драгоценный порошок из меня не высыпался. Покой и блаженство охватили меня. Прошло несколько минут и я увидел склонившееся надо мной лицо Розалин Бибисер. Она нежно обхватила меня за плечи, внутри меня все вздыбилось, я с восторгом рассматривал ту яркую блондинку, в которую она неожиданно превратилась. Мы закружились с нею в медленном вальсе. Потом я подхватил ее на руки, и стал забрасывать на небо. Я увидел звезды, много-много незнакомых созвездий, что покрывали темное небо блестящей паутиной. Я видел, что где-то в глубине этого космоса зарождается жизнь и даже разглядел мужчину, который, по всей видимости, был богом, который с хитрым прищуром смотрел на меня, потом махал рукой, как бы прогоняя и вернул на землю…»
…Эллин, как кукла, сидела в коридоре и смотрела на мужчину, который шел по вагону, и заглядывал в каждое купе.
— Филипп! — закричала Эллин и открыла глаза.
Мужчина исчез. За стеклом двери возникло лицо кондуктора. Неизвестный подошел к Эллин, помог ей подняться с полу. Оставил одну. В полном молчании прошел дальше по вагону, недоверчиво заглядывая в каждый отсек купе. Обернулся, пристально посмотрел в лицо молодой девушке. Ничего не сказал и пошел дальше. Эллин подумала, что там, откуда он вышел, кто-то скрывается.
Эллин осторожно подкралась к противоположному выходу. Вышла в тамбур. Никого. И можно удрать. В глаза бросилась лента дороги, выбегающая из-под колес. Опасно прыгать. Нужно дождаться ближайшей станции. Эллин достала из сумочки зеркало. Посмотрела на себя. Какое красное лицо, будто она плакала!
Вдруг чье-то лицо мелькнуло в том тамбуре, где скрылся кондуктор. Эллин с бьющимся сердцем побежала в ту сторону. Неожиданно, будто из-под земли, перед ней вырос старый кондуктор и перегородил путь.
— Вы кого-нибудь ищете, миссис? — в его голосе была угроза. Эллин испугалась.
— Когда будет станция? — попробовала она спросить голосом построже.
— На нашем маршруте нет остановок, миссис.
— А в расписании указано восемь станций, — возразила Эллин, которая очень хорошо знала расписание.
— Мы придерживаемся своего порядка, миссис.
Эллин покинула выдержка, в ненависти и страхе она вцепилась в мундир кондуктора.
— Немедленно остановите поезд!
— Вы смеетесь? Все пассажиры спешат в Саванну.
— Кто спешит? Призраки, которым надо лежать в могилах?
Эллин обуяла злость, которой она в себе не подозревала. В ее глазах вспыхнула та отвага, с которой ее французские предки защищали дворянское достоинство.
— Не называйте меня миссис, я не замужем!
— А разве вы ищете не мужа?
От страха Эллин не сообразила, что проводник не мог никак знать о ее семейном положении.
— Я никогда не была замужем и если искала, то не мужа.
— А перед отправлением поезда, мисс, кого вы искали? — кондуктор допрашивал с чувством своего полного права на это.
— Откуда вы все знаете?
— От ваших спутников, мисс.
И проводник махнул рукой в сторону того вагона, где сидели старики и старушки.
Девушка укусила кондуктора и попробовала вырваться из его цепких пальцев. Тот ударил ее по щеке.
— Не волнуйтесь, мисс. Я пошутил. Ваш спутник не едет в этом поезде. Нам приказано вас оберегать.
— Меня? Кем?
— Это нас не касается.
— Зато меня это касается, — вырываясь из его рук, прохрипела Эллин.
— У другого выхода дверь не заперта. Можете бежать к нему — и прыгать. Вы сломаете себе шею.
Все было так дико и страшно. Эллин в изнеможении перестала сопротивляться, чтобы до нее не дотрагивался усатый кондуктор.
Если бы отец знал, на какие муки он обрек свою дочь, он бы в ужасе перекрестился! И чем так страшны ее невинные встречи наедине с Филиппом?
Эллин впервые задумалась о письме, которое получила. Что она о нем знает? Ровным счетом то, что там написано. Отец ждет ее. Он чуть ли не болен. Но самого письма нет! Оно было в том ридикюле, который остался в руках Ду.
Никто не препятствовал Эллин вернуться в вагон, но за ней следили. Эллин это чувствовала. Ощущала каждым дюймом своей кожи. Даже когда она была одна, за ней наблюдали.
Поезд мчался без остановок. Неужели никому не надо сходить до Саванны? Она вспомнила толпы народа на вокзале! Как будто кто-то специально подослал этот взвод, который промаршировал к поезду и разъединил ее и с бабушкой, теткой и со старой Ду.
Остается ждать. Чего? В Саванне ее будет встречать отец. Большой город. Масса людей. А здесь она одна, делай с ней что хочешь, никто не придет на помощь.
Какое громадное число людей действует заодно против маленькой Эллин Робийяр? А она их обманет. Она поступит не так, как от нее кто-то ждет. Она — не Эллин Робийяр, она им это сейчас докажет.
Эллин вскочила словно ужаленная и бросилась в соседний вагон. Перед тамбуром задержалась: «Надо быть спокойной и не показать, как я их боюсь».
Эллин вошла в соседний вагон. Старичков и старушек стало меньше. Стук колес усиливался. Неожиданно погасли лампочки, освещавшие вагон. За окном стало темно. Несколько старых лиц повернулись ей навстречу. Старые отвратительные лица, и как много карликов! Их рты, расползшиеся вдруг в улыбках, показали беззубые десны.
— Я, Роз Бибисер, пришла вам засвидетельствовать свое почтение.
Эллин бросилась по клетушкам купе и каждому старику, которого замечала, орала свое имя: «Розалин Бибисер». И вагон вдруг затрясло, закачало. Ужасные старики засуетились, начали отворачиваться, потом старухи запричитали, и вдруг они все разом повскакивали со своих мест и закричали, тыча пальцами ей в лицо:
— Выкинуть ее, выкинуть! — Эллин не выдержала и потеряла сознание. И тут мистер Галлимар, дотоле никем не замечаемый, встал и громко крикнул:
— Господа артисты, благодарю. Первый акт прошел замечательно…
…Эллин очнулась на полустанке. Поезд стоял, и это было явно не запланировано. Эллин почувствовала запах дыма. Она выглянула в окно — горел локомотив. Каждую секунду огонь мог добраться и до ее вагона. Все зависело от людей, которые тушили пожар.
Эллин бросилась к выходу. Но двери были заперты. Эллин кинулась в вагон старичков, а старичков — ни одного. Они испарились, как лужа под солнцем.
Опиумный бенефис
…Джекки Уилкс открыл глаза. Джонсон стучал подошвой сапога о край столешницы. Возвращению из опиумного путешествия сопутствовали аплодисменты.
«Я открываю глаза и вижу, что надо мной крыша маленькой уютной лачужки и догорает второй огарок свечи, и мужчина в ковбойских сапогах и жилетке сидит, покачиваясь, в кресле, и на глаза ему надвинута шляпа.
Я поднялся. Джонсон, по-видимому, быстрее меня вернулся из своих путешествий. Он спросил, не замерз ли я? Я качаю головой, он бросает мне в руки сверток, состоящий из штанов, домотканой серой рубашки и кожаной жилетки. Я оделся — теперь у меня вид заправского ковбоя. Зеркал в доме нет. Я смотрю на свои босые ноги. Джонсон кряхтит и достает из-под топчана, что стоит за занавеской, новенькие блестящие сапоги — подает мне вместе с тряпками.
Я обматываю ноги, надеваю сапоги — и у меня вид покорителя сердец и прерий.
— Ты, малый, явно собирался куда-то бежать, так что я решил тебя не задерживать рытьем колодца. И денег, я полагаю, у тебя нет, так что даю тебе двадцать долларов, тебе хватит, чтобы добраться в любой конец Штатов. Идем во двор.
Мы выходим. На заднем дворе стоит повозка с запряженной гнедой кобылой.
— Доедешь до Саундтона — это небольшой поселок. Через него проходит железная дорога. Там увидишь кабачок „У Джека“. Лошадь и повозку оставь хозяину, привяжи, где он скажет, и скажи, что это Джонсонова, он за ней непременно заедет.
Я беру под уздцы лошадь, залезаю рукой в задний карман брюк и чувствую тонкий брикет. Достаю. Это табачная жвачка. Я смотрю на Джонсона. Джонсон хитро смотрит, я расплываюсь в улыбке. Честное слово, сейчас роднее, чем Джонсон, я не знаю человека.
— Я этого никогда не забуду, Джонсон!
Я знаю, что нам, может быть, никогда не придется увидеться.

0

24

Я кладу в рот табачную жвачку и, хотя мне чрезвычайно противно, начинаю ее жевать и улыбаюсь. Запрыгиваю на козлы и стегаю лошадь. Она взвивается с места, как ковер-самолет.
Джонсон кричит:
— Я тоже тебя не забуду, парень. Будь осторожен и никогда не пробуй в компании незнакомых людей опиумную настойку.
Я машу ему рукой и исчезаю в клубах пыли. Меня ждет пятимильная пыльная дорога.
По дороге к Саундтону никого не встречаю, в самом поселке на меня никто не обращает внимания. Я заезжаю в кабачок „У Джона“, его хозяин — полная противоположность тому, что встретил меня накануне. Он радостно мне улыбается, когда я говорю, что это повозка Джонсона, и за ней надо проследить.
Железная дорога через это селение проходит, я даже могу заказать билет. В город мне нужно безотлагательно, я спрашиваю билеты на ближайший поезд. Он появится через двое суток. Билет мне продает начальник станции, я благодарю его и возвращаюсь в кабачок „У Джона“. Хозяин мне подмигивает, я подхожу и говорю, что хотел бы дождаться Джонсона, нельзя ли меня приютить в местечке поукромнее.
— О-о, ты его друг?
Я киваю. В окно замечаю, что кто-то едет в направлении салуна. Становится страшно.
— Тогда ползи на второй этаж ко мне. Выбери, что хочешь выпить.
Мне стыдно признаться, что спиртного я боюсь, как огня и утопленников, и я выбираю. Точнее, пробую выбрать, потому что кроме виски, джина и бренди нет ничего. Я робко спрашиваю какой-нибудь настойки. Хозяин наливает мне стакан виски и кого-то громко зовет по имени.
— Уотлинг!
Я оглядываюсь, силясь понять, кто из присутствующих здесь мужчин носит столь странное имя.
Таких нет. И тут раздается топот ножек, и со второго этажа спускается нечто в розовом кринолине, слишком неподходящем для такого салуна. Я во все глаза смотрю на странное существо. Эта девушка горбатая. Она улыбается мне одними глазами и приседает в легчайшем реверансе перед хозяином.
— Вы звали меня, отец?
— Займи мистера, — бурчит он, уже не глядя в мою сторону и заинтересованно поглядывая на двух громил, входящих в салун. Я без особого восторга смотрю на них, потом перевожу взгляд на мисс:
— Добрый день, ваш отец пригласил меня куда-то на второй этаж.
— Что? Очень приятно, мистер… Она, наверное, глухая. Я почти ору.
— Меня зовут Джекки. Ведите меня на второй этаж.
Двое верзил с подозрением оборачиваются ко мне.
— Сэм, — вставляю я, — она меня не слышит!
— Пройдемте со мной, — наконец произносит девушка.
Я поднимаюсь и чувствую, как вслед мне упираются два тупых сальных взгляда. У меня нехорошее предчувствие.
— Кто этот молокосос, приятель? — бурчит чей-то голос.
— Сын моей сестры, — отвечает хозяин, причем это слышит и его дочь. Но, видно, ей не привыкать к подобным гостям своего отца.
— А телега чья? — спрашивает голос, гораздо ниже и гаже предыдущего. Тучи над моей головой сгущаются.
— Вы хотите сказать, повозка с гнедой кобылой, джентльмены?
— Примерно так, малый.
— Мистера Джонсона.
— Ого. Значит, он и сюда добрался, а мы вроде думали, что он обитает сейчас далеко от наших мест.
— Это ваши дела, что вы о нем думаете, — недружелюбно говорит хозяин. — Где бы он ни был, не советую вам пользоваться телегой Джонсона. Он попросил ее очень приберечь. Или вы мне не верите?
Ковбои молчат.
Я понимаю, что Джонсон — человек, который оказал мне гостеприимство, пользуется в здешних краях чуть ли не славой легендарного Робин Гуда, и по-моему его имя спасает меня снова…»
…В пассажирском поезде Милуоки — Саванна Филипп пробрался в головной локомотив к машинистам. Трижды он срывался с переходных мостков вниз. Если бы не чудо, у него бы не было ног. Бабушка Робийяр была в истерике.
Машинисты встретили Филиппа недружелюбно. Филиппу пришлось прибегнуть к мзде. Несчастный влюбленный пообещал озолотить машинистов, если они сумеют догнать поезд, что идет впереди их. Машинисты сомневались. Старший из них спросил:
— Там впереди почтовый вагон в составе, вы что, хотите его ограбить?
— У меня там девушка, любимая. Мне нужно срочно с ней встретиться.
— Так дождитесь Саванны.
Филипп посмотрел на двух крепких машинистов, внимательно глядевших на грудь Филиппа, и решился на крайний шаг.
Он снял с груди крестик с алмазом в центре, что повесила ему на шею Кэролайн при крещении, и отдал машинистам. Те молча переглянулись. Старший из них подержал крестик в руках и кивнул головой.
— Оставайтесь с нами, мистер. Мы прицепимся к хвосту беглеца.
Филипп вздохнул. Машинисты дали страшный гудок, и поезд Милуоки — Саванна пустился вдогонку за поездом, в котором ехала Эллин…
…Джекки-поэт поднимался к Уотлинг. В ее комнате он почувствовал себя спокойнее. И мог обратить внимание на то, чего не замечал раньше. Он не был знаком с уловками девушек, и ему не показалось странным, что в его присутствии у них горят глаза и раскрывается ротик. Он сидел на стуле и смотрел как мисс Уотлинг гладила белье и напевала песенку. Джекки повернулся к зеркалу и оглядел себя. Молодой ковбой. Шляпа на глазах, кожаные штаны, не хватает гребенки, на которой можно насвистеть мелодию.
— Может, вы хотите чаю?
— Премного благодарен, не пью.
— Вы боитесь вспотеть?
— Даже наоборот, боюсь замерзнуть, но все равно — ничего жидкого.
— Вы таинственный.
— О-о, это так кажется.
— Все мужчины говорят «это так кажется». А потом начинают творить такие странности, что только диву даешься.
— Когда мужчина творит странности, то обычно дает дуба. Вскорости.
— Каламбуры, мистер… Как вас звать?
— Вы сами сейчас назвали очень хорошее имя: мистер Как Вас Звать.
— У меня есть сладкое, хотите к чаю?
— Я же сказал, что не хочу чаю.
— Это вы притворяетесь, вы же замерзли. Снимите сапоги, я их высушу.
— Спасибо, они сухие.
— Ну, как знаете. Вы милый воспитанный джентльмен. Подержите вазу, я налью воды и поставлю эти замечательные бегонии. О-о, я пролила воду вам на бриджи. Позвольте, я высушу.
— Это совершенные пустяки. Не надо.
— Но вы же можете простудиться!
— Нет, спасибо, не надо.
— Я выйду. Вот вам простыня. Можете закутаться и сесть в кресло, к окну.
— Может быть, вам тоже надеть простыню и просушиться. Вы себя тоже забрызгали.
— Нет, спасибо, хотя я подумаю. Может, пока буду сушить вашу одежду, пролью на себя таз с водой, тогда посушусь. Снимите сапоги — я их тоже высушу.
— А шляпу и рубашку можно оставить?
— В шляпе при девушке неприлично, а рубашка ведь у вас грязная. Давайте уж и ее. Я ее постираю, — и Уотлинг вышла.
Через две минуты: стук в дверь.
— Вы готовы?
— Я не умею раздеваться с такой скоростью.
— Я еще могу подождать. Но недолго.
— Три секунды. Почти готово.
— Я вхожу.
— Хорошо-хорошо.
— Ой, какой вы смешной. Вы похожи на индейца, замерзшего во льду.
— Наверное. Почему вы побледнели?
— Дырка на простыне.
— Где?
— Внизу. Что с вами? Теперь вы побледнели.
— Как низко? В каком месте?
— Может быть, повыше колен, но пониже пояса. Где-то на экваторе.
— Там холодно.
— Где, на экваторе?
— Нет, где дырка.
— Все! Кончилось!
— Ты про себя или про что?
— Наше счастье. Встретились три часа назад, и уже пора расставаться. У меня еще ни с одной девушкой так скоро не было.
— А может, у тебя их вообще не было?
— Не знаю.
— Как это — не знаешь?
— Вот так: не знаю.
— Ты странный. Если ты до меня целовался, значит, были. Раз не целовался — значит, не были.
— Слушай, а сколько времени на самом деле как я к тебе вошел, прошло? Я как-то потерял счет.
— Суток трое.
— Ты шутишь?
— Да нет. Никогда.
— Я завишу от времени, как от приговора Папы Римского. Ты же знаешь, мне надо торопиться.
— Я знаю. Прошло три дня.
— Нет, ты сошла с ума. И твой папаша тоже. Ты хочешь сказать, что он три дня к нам не заглядывал?
— В этом нет ничего удивительного. Так бывает постоянно, если у меня хорошенькие постояльцы.
— Я еще раз говорю, ты сошла с ума, я позову твоего отца.
— Слушай, прекрати говорить про моего отца. Его здесь нет.
— Как нет, а внизу кто ведет хозяйство?
— А с чего ты взял, что это отец?
— Как же. Он сказал, моя дочь мисс Уотлинг.
— «Моя дочь мисс Уотлинг!» Он мой хозяин, а не отец. Хотела бы видеть такого отца, который позволит дочери то, что позволяет мне мистер Джон.
— Мистер Джон? Тот что внизу? Твой отец? Прекрати надо мной издеваться.
— Никто над тобой не издевается. Это нормальная практика. Ты хотел удовольствия — мы его тебе доставили.
— Я хотел удовольствия? Я пришел к твоему отцу, чтобы скоротать время в ожидании поезда.
— Прекрати называть его отцом. Я тебе сказала — это мой хозяин.
— Хозяин? Так значит я был в борделе? Но я же пришел в салун.
— Прекрати разыгрывать дурачка. Салун на первом этаже. А у меня — Эльдорадо.
— Что?
— Эльдорадо. Земля наслаждений.
— Вот тут ты ошибочку допустила. Это не может быть бордель, потому что я не платил и ничего не заплачу тебе. Ну, что ты на это скажешь?
— Ничего не скажу. Твои деньги мне не нужны.
— То есть как?
— За тебя заплатит мистер Джонсон, чьим гостем ты представился. Мой хозяин уже получил деньги. Ты ведь действительно гость мистера Джонсона?
— Чего ты от меня добиваешься? Чтобы я назвал черное белым? Мистер Джонсон не знал, что я вернусь сюда, и тем более что поднимусь на второй этаж.
— Он знал, что ты сюда зайдешь.
— Хорошо. Давай разберем все логически. То, что я зайду сюда, можно было предположить, коли мне рекомендовали обратиться к «хозяину Джону», как ты его называешь. Но поднялся наверх к тебе я только потому, что в кабак вошли те двое, которые наверняка ищут меня в связи с убийством своего приятеля.
— Могу тебя огорчить. Эти двое — и мои приятели тоже. Они в салун вошли именно для того, чтобы ты их испугался и поднялся на второй этаж.
— Ты лжешь. Зачем? Кому это нужно?
— Ты стал гостем мистера Джонсона, и этим все объясняется.
— Кто этот ваш мистер Джонсон? Это уставший охотник?
— Уставший или не уставший — тебе лучше знать. Я у него никогда не гостила и уж тем более не ночевала. Я не знаю, что ты ему хорошего сделал. Но он тебе благодарен, это факт. Поэтому он устроил тебе представление. Ты не веришь? Тебе нужны доказательства?
— Ненавижу ложь. То, что я вернулся в салун, — чистая случайность. Поезд будет только через двое суток. Где моя одежда? Ты обманываешь меня.
— Ты не волнуйся. Хозяйка Эльдорадо приносит счастье. А что касается поезда, так он здесь вовсе не ходит.
— Но железная дорога… она должна быть везде. Ее строил мой отец!
— Бездействует два года. Ты ведь отправился сюда по подсказке мистера Джонсона. Значит, это уже было запланировано.
— А начальник станции, что продал мне билеты, и расписание?
— Ну, милый мой, не будь же ты таким доверчивым. Расписание!! Расписание висело еще тогда, когда здесь ходил поезд. А было это два года назад. А что касается начальника станции… Так он тоже такой, что и те двое, напугавших тебя. Они простые охотники. Хотя этот «начальник» и не мой приятель.
— Но ради чего и кто им разыграть меня?
— Ты гость мистера Джонсона, и этим сказано все. Это поселение целиком принадлежит Джонсону, и мы зависим от него и потому делаем то, что он нам скажет. Что он сказал тебе не прощанье?
— Что всегда говорят при прощании. До свиданья.
— Это нам ничего не дает. Он должен был сказать, что-то ключевое.
— Ключевое? Ну, он крикнул мне, чтобы я не доверял опиумной настойке и порошку коки, она творит с людьми чудеса.
— И он тебе это сказал последним? Значит, ты просто ему чертовски понравился, парень.
— Но послушай, я оказался у его дома… я даже не знаю теперь, могу ли я говорить это слово, — случайно. Меня практически подбросили к нему. Хм. Почти без одежды. Какие-то неизвестные мне доброхоты.
— Он любит это. Как бы случайность. Ему нужно, чтобы человек чувствовал себя, как в первые дни творения после изгнания из Рая. Нагой — на страшной и опасной земле.
— Так, значит, вы знали, что я у вас появлюсь. Но каким образом?
— От мистера Джонсона прискакал вестовой за полчаса до тебя. Сказал, что Джонсон послал тебя сюда длинной дорогой. Ты же не видел, что он делал до того, как вернулся из кокаиновых путешествий.
— Не видел.
— Вот именно. Посыльный сказал, что сейчас у нас будет прелюбопытный гость и чтобы тебя на полную «катушку» встретили.
— Неужели ты хочешь сказать, что и убийство было подстроено?
— Про убийство не знаю. Скорее всего, его могли спровоцировать. У нас ведь бродит много мерзавцев, которых не жалко пристрелить.
— Зачем ты это все мне рассказываешь?
— Только потому, что ты рвался на поезд, который здесь не ходит, и мог пустить с досады себе пулю в лоб.
— А пущу ее, пожалуй, вашему мистеру Джонсону. Зачем же он дал мне двадцать долларов и сказал, что с ними я доеду до любого уголка Штатов?
— Значит, он собирается в самом деле помочь тебе в этом.
— Каким образом? А что, в самом деле три дня прошло, или как?
— Да — три дня. Сила любви, парень, сила первой любви. Впрочем, это уже мои тайны, ими я с тобой делиться не стану.
— Слушай, только не обманывай меня, а?
— Я не обманываю. Ты мне нравишься. И потом, пока ты мой клиент, я тебе помогаю.
— Я могу достать здесь лошадь? Я по горло сыт вашим мистером Джонсоном. Я должен вернуться в свой дом и попытаться попасть в Саванну.
— Я полагаю, что лошадь стоит там, где ты ее оставил с повозкой. Что касается Саванны, я думаю, мистер Джонсон тебе поможет.
— К черту твоего мистера. Я буду выпутываться сам. Если еще окажется, что я и человека не убил…
— …ты перережешь себе вены! Все вы, мужики, одинаковые.
— Неужели ты — настоящая проститутка? О Боже!
— Но-но, парень. Я хозяйка Эльдорадо.
— Да пошла ты со своим Эльдорадо! Как хоть тебя зовут на самом деле, если вы тут все во что-то играете?
— Могу сказать. Может, когда-нибудь это тебе пригодится. Красотка Уотлинг.
— Что? Легендарная Красотка? С горбом?
— Ты, по-моему, загнул насчет легендарной.
— А у вашего хозяина, я имею в виду не Джона… может, у него есть другой хозяин, более главный?
— Есть. Мистер… Батлер.
Но Джекки уже выскочил из спальни. «Дурачок. Убежал, не услышал. А жаль. Имя-то как Сим-Сим. Открывает многие двери».
Мексиканская история
…Поезд, следующий по маршруту Милуоки — Саванна, глухо стукнулся в состав, мчащийся впереди. Филипп зажмурился. Сейчас будет взрыв. Он представил себе Эллин.
— Удачно сцепились, — услышал он голос машиниста над ухом.
— Можете перелезать, мистер — сказал другой.

0

25

Филипп выглянул в смотровое окно. В самом деле — их поезд тащил «беглеца» перед собой.
Машинист, что был постарше, перекрестил Филиппа.
— Ну, мистер, с богом, — полезайте на тот состав. Как перелезете, не забудь нас отцепить.
Филипп кивнул. Самое главное — не упасть под колеса.
Машинисты открыли ему двери.
Преодолевая сильнейшие порывы ветра, Филипп выскользнул наружу. Каждый шаг давался с трудом. Но идти было не так уж страшно. Через три шага он почувствовал, как его руки намертво вцепились в соединительные троса поезда-беглеца. Филипп был на том же поезде, что и Эллин.
Машинисты дали гудок. Филипп расцепил связку меж двумя составами, и его родной поезд стал тут же на глазах отставать.
Филипп был у цели.
Он проник в вагон, в окнах которого горел желтый призывный свет.
И первым, кого Филипп увидел, был его родной дядя. От неожиданности юноша закачался.
Его дядя был не один.
Рядом с ним стояла умершая Кэролайн.
На ней была шляпка, в которой она позировала художнику, изготовлявшему дагерротипы. И платье — такое же. Его мать вся напоминала картинку с дагерротипа.
Дядя и мать стояли обнявшись. Они одновременно оглянулись и увидели Филиппа.
Кэролайн пронзительно завизжала, а дядя, издав рык, бросился на Филиппа. — «Не смотри на меня!»
Молодой джентльмен не успевал ничего предпринять. Дядя выхватил из ножен, что висели на боку его офицерского мундира, саблю и с размаху погрузил ее в грудь юноши.
Филипп охнул и стал медленно оседать на пол.
В вагоне наступила тишина.
Юноша простерся у его ног.
Дядя довольно засмеялся и обернулся к Кэролайн.
— Эй, Долли, этот парень вовсе не грабитель. Похоже, он из того города, куда мы едем. Он принял меня за своего дядю. Ловко же я под него загримировался. Слышала, он закричал: «Дядя»? А тебя он и вовсе чудно обозвал. Галлимар был прав: наше мастерство это недоумки никогда не видели.
Актриса, которую назвали Долли, озабоченно спросила:
— А зачем ты его убил?
Актер расхохотался.
— Я его не убил. Он просто впечатлительный. Я всадил в него цирковую шпагу.
И старый мим показал своей подружке саблю фокусника, клинок которой складывался в рукоятку и выжимал из нее краску. Получалась кровь и эффект вонзившегося клинка.
— Он очнется и нас побьет, — воскликнула Долли. — Мистер Галлимар будет злиться. Свяжи ты его, рыжий, и пусть лежит здесь до прибытия, а мы уйдем. Авось, когда очнется, подумает, что ему все приснилось. Пошли к нашим, а то они скучают там с какой-то ненормальной девчонкой, что прицепилась к поезду.
Актеры, довольные, засмеялись и покинули вагон, на полу которого, как тюк с песком, валялся связанный Филипп…
…Джекки как угорелый выскочил из салуна. Рассказ проститутки привел его в шок.
«Сердце мое билось. Первым делом я бросился к коновязи. Как и сказала мне Красотка, там стояла лошадь, на которой я прикатил сюда.
Ура-а! Победа! Я попал в какой-то дьявольский розыгрыш. Первый раз в моей жизни тайна замутила ясную действительность. Я хотел мчаться на ферму Джонсона, но как? Мои деньги таинственным образом исчезли из карманов.
То, что на моем пути встала Красотка Уотлинг, — это, конечно, приятно. Она самая известная шлюшка Южных Штатов. Про нее говорили, что она появилась в Джорджтауне несколько лет назад и, как привидение, ходила между местных мужчин. Все, даже нищие охотники, не говоря уже о достойных плантаторах, чурались красотки, пока однажды она не соблазнила первого из них. По-моему, это был несчастный мистер Бибисер-старший.
История соблазнения носила романтический характер. Мистер Бибисер охотился в здешних лесах. Неожиданно он услышал крики о помощи. Какой-то беглый каторжник приставил к горлу неизвестной огненно-рыжей девушки нож и требовал денег. Мисс страшно орала. Мистер Бибисер был вынужден застрелить негодяя. Несчастная девушка со слезами благодарности пала ему на грудь.
Следующий проблеск его сознания был тогда, когда они уже лежали, а потом он почувствовал, что согрешил, но девушка перестала плакать. Это и была Красотка Уотлинг.
Известие об этом случае облетело все порядочные дома. Каким образом? Неизвестно, может быть, опоссумы рассказали неграм, а те передали своим хозяевам. Как бы то ни было, путь такого благочестивого джентльмена, как мистер Дар Бибисер, стал дорожкой для многих. Моральные запреты были сняты незапятнанной репутацией этого гражданина, а Красотку Уотни посчитали чем-то вроде стихийного бедствия, которому нельзя противиться.
Пока я скакал к поезду, все эти истории вертелись в моей голове. „Как же так? — думал я. — Неужели возможно то, что случай свел меня с этой легендарной особой? Кто же такой мистер Джонсон — от чьего лица он творит чудо?“
В полном отчаянии я примчался к какой-то заброшенной платформе и стал смотреть вдаль. И вдруг громадная тень выросла перед моими глазами. Я не мог им поверить. Прямо перед собой я видел поезд. Настоящий, громыхающий, как злые духи, поезд, украшенный яркими плакатами: „Возвращение в прошлое“; „Неожиданные встречи“.
Что заставило машиниста свернуть на эту дорогу — было для меня загадкой, ведь колея была в аварийном состоянии. Я замер, пытаясь придумать, как остановить поезд.
И опять случай распорядился за меня.
Сразу за станцией была железнодорожная развилка. Машинист, проезжая мимо меня, улыбнулся в окно, я замахал ему рукой, он, думая, что я радуюсь чуду цивилизации, и желая еще больше потрясти мое сельское воображение, дал свисток, который заглушил мои крики о помощи, и прокатил мимо. Меня поразили пустые окна вагонов, в которых не мелькали пассажирские лица. Вдруг поезд издал резкий звук, и казалось, что паровоз сошел с рельсов. Произошла авария.
Что-то загорелось под колесами чугунного чудовища. Состав остановился напротив меня. Кондукторов в окнах не было видно. Обслуживающий персонал поезда был занят ремонтом. Оказывается, поломка была легкоустранимая, мне надо было действовать. Проникнуть в состав было не так-то просто. Двери были наглухо задраены.
С огромным трудом я проник внутрь состава через тендер с песком. Так я оказался в поезде. Он тут же тронулся. Я стал благодарить Бога за удачу, ниспосланную мне. Я люблю незапланированные чудеса. И в этот момент я увидел мисс…»
…Поезд трясло, но он не мог сдвинуться с места. Эллин закричала. Она была совсем одна. За окном — темень. Призраков рядом — нет. Эллин выглянула в окно и увидела… Филиппа!
Ошибиться было невозможно. Это была его фигура.
Впереди состава что-то горело. Там копошились чумазые люди, а Филипп не мог проникнуть в вагон. Он бегал вдоль вагона и дергал за ручки дверей.
Все было заперто.
Эллин забарабанила по стеклу кулачками. Царапала его ногтями.
— Филипп! — рыдала она. — Филипп!
Но ее любимый ничего не слышал.
Поезд мог каждую минуту тронуться. Вот он дернулся, и Филипп нырнул под колеса. Эллин закричала.
Она не помнила, как выскочила в тамбур. Ее юбка зацепилась за край какого-то люка. Вдруг он открылся, и там показалась лохматая голова.
— Мама! — заорала Эллин.
Из тендера вылез незнакомый мистер. Молодой джентльмен. Не Филипп! Эллин с ужасом спросила:
— Вы разбойник?
— Нет, — просипел юноша. — Я Джекки Уилкс — поэт. Это профессия. Извините, нет шляпы.
— А я — Эллин Робийяр, — девушка попробовала сделать книксен. В голове все плыло. Филипп опять оказался призраком.
Двое молодых людей молчали. Эллин опять казалось, что с нею Филипп.
— Филипп, — шепотом позвала она.
Молодой человек встрепенулся.
— Кто-кто?
Девушка поникла.
— Простите, привычка общения только с одним родственником мужского пола, — еле слышно прошептала Эллин. — Джекки. Вы позволите вас так называть?
— О да, мисс Робийяр.
— Спасибо, Джекки, за помощь. Я думала: одна сойду с ума. Мы едем на странном поезде — он едет без остановок, и, кроме того, в нем ужасные пассажиры. Я ничего не могу сказать про них дурного, но они все напоминают мне умерших. И кроме этого они — карлики, что с этим прикажете делать?
— В соседнем вагоне?
— Ну да.
— Может быть, пойдем проверим?
— Давайте попробуем.
Он взял Эллин за руку, и они идут в соседний вагон. Уже стемнело, и вагон освещала одна тусклая лампочка.
За окном был очень темный и страшный лес. Эллин заметила, что Джекки довольно странно одет. Как сумасшедший. Штиблеты на три размера больше.
Они вошли в соседний вагон. Он оказался пуст. С Джекки было уже не так страшно. Их заточили вдвоем с молодым джентльменом. Намного лучше, чем — с карлами.
Эллин спросила:
— Так вы тот самый Джекки Уилкс, отец которого прокладывал железную дорогу в нашем штате?
— А вы та самая девушка, отец которой Пьер Робийяр?
Взаимное «да», «да» прозвучало одновременно. Двое молодых уселись рядышком на одну скамейку.
Возникла неловкая пауза. И Эллин и Джекки что-то смутно припоминали о связи, которая существовала между их семьями. Как будто что-то рассказывали их родители, но что-то загадочное, невнятное.
Эллин осторожно спросила:
— Так вы ничего не знаете до сих пор про своего отца?
— Нет. Кроме того, что его — нет. А моя матушка повредилась в уме. Она рассказывает всегда разные варианты. Я уж не знаю, какой из них истинный. А вы что, знаете про меня что-нибудь?
— Кажется, знаю, — неуверенно сказала Эллин.
— О-о, расскажите, — со страхом попросил поэт. Он был готов услышать нечто трагическое.
Эллин рассказала мистеру поэту историю их отцов, которую Джекки не знал.
Эллин должна была когда-нибудь рассказать эту историю. Ей надо было освободить себя от чувства вины за отца, который в этой истории выглядел просто ужасно. Может быть она присочинила. В этой истории она хотела сделать Джереми Уилкса, отца юноши, благородным, но глупым, а отца — несчастным и заблудшим.
Рассказ Эллин
— Я полагаю, вы конечно, знаете о том, что наши семейства враждуют. Единственное — вы можете не знать причину. Я и две мои сестры — средняя Евлалия и младшая Полин — живем вместе с отцом. Мне давно хотелось разыскать вас. Просто затем, чтобы посмотреть на родственника человека, который предал проклятию моего отца.
Вы, наверное, знаете, что в молодости мой отец Пьер Робийяр дружил с мистером Джереми Уилксом — вашим папенькой. У вашего папеньки в друзьях ходил Чарльз Батлер, человек, которого мой папенька никогда не выносил. Он, кстати, живет сейчас в том городе, куда мы с вами едем.
Вот такая странная троица была связана между собой. Все трое были потомками аристократов, которых в свое время изгнали на материк восставшие рабы Гаити. Свое состояние все богатые семейства Гаити смогли вывезти почти полностью, что было несомненной удачей, особенно после того, как на острове началось восстание.
Они были счастливые люди. У них были имения, у них были рабы — они считались завидными женихами на южном побережье Штата. Беда была в том, что они были ветрены. Уилкс и Батлер охотились вместе, скакали на лошадях — вели, я сказала бы, затворнический образ жизни. Потом началась Мексиканская война, и они оба на нее записались. Джереми Уилкс молодой человек, командовал кавалерийским полком, а Батлер был в его полку лейтенантом. Это не удивительно в то время, настоящие аристократы были редки и поневоле должны были управлять людьми.
Во время военных действий они вошли на территорию индейского племени, одного из самых древних, какие обитали здесь. Благородные военные нанесли визит вождю и заверили его в том, что не собираются причинять вред исконным обитателям этих мест, но лишь их нынешним белым завоевателям. Индейский вождь их выслушал, а потом предложил остаться на угощение. Тут-то они и познакомились с дочерьми вождя. Их мать — старая скво, была коричневая, как масть их лошадей, и вовсю улыбалась белым вождям. Мистер Батлер осмелел. Он подсел к одной из дочек вождя, которую звали Звонкий Ручеек и начал гладить ее волосы. Все-таки белые люди думают, что индейцы — это что-то вроде животных. Девушка была смущена, но по законам гостеприимства позволили ухаживания.
Белые гости отплатили за угощение. Кавалерия, которой командовал ваш отец, взяла под защиту земли ацтеков, и между старыми хозяевами и новыми установились добрые взаимоотношения.
Чарльз Батлер постоянно наведывался вечерами в индейскую деревню. Его там хорошо знали и привечали. Батлер даже выучил пару слов на языке индейцев.
К этому времени и у Джереми Уилкса завязался роман. Но с белой девушкой, дочерью одного гарнизонного офицера по фамилии Тарлтон. Офицер был не из знати — бывший охотник. Ему было приятно, что шотландский дворянин, по крайней мере его потомок, обратил внимание на его дочь. Друзья захотели познакомиться своих девушек.
Полин, так звали белую девушку, оказалась без предрассудков. Она садилась на лошадь и вместе с вашим отцом и Батлером ездила к индейцам. Там они встречали Звонкий Ручеек, и все вместе отправлялись по окрестным равнинам. Эта была идиллия.
Я думаю, более счастливого времени у Чарльза Батлера и Уилкса не было. Волнующие мексиканские сумерки, биваки у костра, долгое возвращение назад — в поселение индейцев. А бесчисленные секреты, которые индейцы по дружбе открывали белым друзьям, начиная с опиумного чая и кончая кровоостанавливающими растворами. Ваш отец часто спрашивал Батлера, что он собирается делать с прекрасной дочерью ацтекского вождя. Как мне рассказывали, она была очень красива и походила на смуглую испанку. Я полагаю, что мистер Чарльз задумывался о женитьбе.

0

26

Его не могли сдерживать рассовые предрассудки. Уж если говорить о благородстве кровей, то можно было бы поспорить, чья кровь благороднее. Плантаторов Батлеров или потомственных правителей земель ацтеков.
Если бы эти встречи продлились чуть дольше, брак между Батлером и индианкой был бы неизбежен.
Но вот однажды все рухнуло. Американцы получили донесение, что индейские племена, населяющие эти земли, вступили в сговор с французскими и мексиканскими властями. Упоминалось и племя, которое одарили своей дружбой оба офицера.
Полковник Уилкс был поражен и, не зная как поступить, оставил свой полк и, хотя Батлер просил его этого не делать, поехал чуть ли не за сотню миль в штаб, желая своим честным словом рассеять ужасное подозрение против индейского вождя. Это было благородно, но по-донкихотски.
Пока ваш отец ехал в штаб, оттуда пришел указ о немедленной расправе со всеми индейскими племенами на той территории. Лейтенант Чарльз Батлер, который после отъезда Уилкса принял командование полком, отдал приказ о неповиновении, — ему грозил трибунал. Часть офицеров, которых возглавлял Пьер Робийяр, заявила, что полк должен выполнить приказ.
Чарльз Батлер, Горячая голова, не знал, как поступить. В итоге самовольно оставил полк и помчался к ацтекскому вождю. Его поймали и посадили под арест. Командование полком тогда принял в свою очередь лейтенант Пьер Робийяр. Он-то немедленно поднял полк по тревоге, спеша выполнить приказ и повел полк на расправу.
Индейские сторожа, конечно же, сразу обнаружили вооруженных белых, но они видели перед собой штандарты полка, которого можно было не опасаться. Старый вождь приказал пропустить военных в поселение беспрепятственно. Девушки вышли на встречу белых с угощением.
Тут-то и началось самое страшное. Как только кавалеристы увидели первых индианок с дарами в руках, Пьер Робийяр закричал: «Огонь!»
И первой, кого он увидел, была Звонкий Ручеек.
Белые убийцы вытащили из шатра старого вождя и приказали признаться в измене американским властям. Старый вождь молчал. Он понял, насколько ошибся, поверив в дружбу белых. Говорят, он наслал проклятие на голову Робийяра.
Звонкий Ручеек, с переломанными руками и ногами подползла к своему отцу и встала перед ним.
Она его загораживала. Отец ее не отталкивал. Он сказал, что быстрая смерть от пули будет для нее избавлением.
Так погибли старый вождь и его дочь. Сыновья обманутого вождя скрылись. В мире оставалась частица правды.
Первым делом сыновья вождя бросились не предупреждать другие ацтекские племена. Нет, они бросились в форт. И взяли с собой свою мертвую сестру.
В форте их никто не ждал.
Индейцы без труда уничтожили несколько охранников, что там оставались. Братья видели, что среди белых не было двух офицеров. Они стали их искать. И нашли только одного — Чарльза Батлера. Связанного, лежащего в хижине, которая служила тюрьмой. Бравый лейтенант был скручен кожаными ремнями. Когда он увидел мертвую возлюбленную, он разорвал свои ремни.
Братья убитой открыли перед ним дверь.
Они вытаскивали всех, кто остался в форте. Наконец они нашли ту, которую искали, — Полин. Она их знала, и сама бросилась со слезами навстречу, когда увидела. Она знала, какое чудовищное вероломство совершили по отношению к ним белые. Но законы ацтеков — это не законы европейцев. Из всех военных в форту оставался только Батлер. Он вышел из того домика, что был тюрьмой, вместе со Звонким Ручейком на руках и попросил братьев взять его с собой. Эти люди ничего не ответили. Их было четверо. Перед ними стояла притихшая толпа стариков, детей и женщин. Они вывели из нее Полин. Она плакала и не сопротивлялась. Двое воинов подошли к лейтенанту Батлеру и вложили ему в руки ружье, а двое других взяли Полин. Один поднял ее руки вверх, другой стал раздевать, третий и четвертый стояли, наставив ружья на белую толпу. Полин не вырывалась. Тот, кто ее раздел, достал нож и живьем стал сдирать с нее кожу — Полин не издавала ни звука, тот, кто снимал скальп, сделал короткий взмах ножом и поразил девушку в самое сердце — она даже не почувствовала, как оказалась на небе.
Молча индейцы положили девушку на землю. Если бы за ними двинулся кто-нибудь из белых, то получил бы пулю от Батлера, который остался стоять с винтовкой наперевес. Когда индейцы проходили мимо него, один из них сказал: «Тебя мы прощаем». Они исчезли за воротами форта, и больше их никто не видел, как никто не слышал, чтобы индейцы с тех пор водили дружбу с белыми.
А через день в форт вернулся полковник Джереми Уилкс. Он сам увидел результат своего отъезда.
Две девушки лежали рядом, а над ними с винтовкой наперевес стоял Батлер и никого не подпускал.
Он только повторял: «Я тебя прощаю».
До приезда полковника Чарльза Батлера не хотели арестовывать. Полковник привез с собой приказ прекратить военные действия против ацтеков, как не имеющие под собой оснований. Полковник прочел эту депешу, посмотрел на трупы, выслушал от очевидцев, как было дело, заперся у себя — через некоторое время из кабинета раздался выстрел.
Вбежавшие солдаты застали Уилкса криво улыбающимся. Он твердил: «Не бойтесь, так легко я не умру — мне-то они не простили. (Он имел в виду индейцев.) Что же — прямо в ад непрощенным отправляться? Я бы отправился — в ад ацтеков. А в ваш ад — белый — не хочу». В тот же день он — когда пришел приказ от командующего объявить награды отличившимся в ацтекской кампании — внимательно его прочел и сказал, что сам будет награждать отличившихся. Его просили этого не делать — понимали, как ему будет трудно. Но Уилкс не послушался.
Вызвался осуществить публично награждение — перед гражданской публикой — на плацу.
Чарльз Батлер с тех пор как его освободили — все стоял на плацу: глаза в землю. В домишко не уходил. Целые сутки уже стоял.
Его друг начал обходить строй и зачитывать благодарности.
Когда подошла очередь лейтенанта Робийяра, он произнес: «Особая благодарность» — и плюнул ему в лицо.
Оба офицера тут же схватились за сабли. Их разняли — но вечером они стрелялись.
Робийяр понимал, что они должны определить смертельные условия дуэли. Они выбрали пятнадцать шагов.
Первым стрелял Уилкс. Он промахнулся. Это можно было из-за сильнейшего нервного волнения.
Выстрел был за Робийяром. Он попал. Но, представьте, его попадание, хоть и было удачным, оказалось не смертельным — в плечо.
А Батлер все время оставался полностью безучастным к происходящему. На него не произвел впечатление запоздалый героизм Уилкса.
На следующий день в штаб депешами полетели две отставки: Джереми Уилкса и Батлера. А еще через день — Робийяра. А дальше, как я полагаю, и начинается самая большая тайна.
Болезнь Уилкса
Уилкс заперся в своем доме. День и ночь он переживал события последних дней службы. Его мозг, наконец, не выдержал. Доктор Мид, семейный врач Уилксов, подозревал, что это была реакция на всю жизнь пациента, которая стала преступной в его собственных глазах.
Он продал свое имение и обратился к правительству штата с просьбой проложить на собственные средства в самые глухие уголки штата железную дорогу.
Это стало его манией.
Он с головой окунулся в инженерию. Он, даже не кончивший университета, стал отличным специалистом в этой области, и все это только ради того, чтобы оказаться вне света, вне цивилизации — на природе, там, где он мог искупить свои грехи. Он хотел оказаться там, где жили индейцы, чтобы вымолить у них прощение, а, значит, хоть частично искупить свою вину перед памятью любимой девушки, невольным пособником смерти которой он стал.
Джереми Уилкс твердо считал, что Полин, как и Звонкий Ручеек, оказалась в раю ацтеков. Там, куда он попасть не мог.
Богатство полковника Уилкса стало таять.
Он забрался в самую глушь штата. На собственные деньги начал строительство железнодорожной колеи. Женился на дочери простого охотника, и у него родился Джекки Уилкс.
Судьба мальчика часто обсуждалась в доме Пьера Робийяра, который считал себя жертвой собственного чувства долга, заставившего его применить силу против индейцев.
Сьюлин — жена Робийяра очень переживала за мальчика и понуждала Пьера искупить вину перед семейством полковника, который сошел с ума. Сьюлин хотела, чтобы мальчик жил в свете и не становился невинной жертвой.
Пьер Робийяр в свое оправдание считал, что если бы полковник Джереми Уилкс, как красна девица с испугу, не помчался в штаб, он бы нашел выход и спас индейское племя.
Джереми Уилкс смалодушничал, а красиво выражаясь, решил быть честным перед долгом офицера.
Были другие тайные причины, которые его заставили так поступить. По-настоящему Уилкса ничто не привязывало к ацтекам. Звонкий Ручеек любила Чарльза Батлера, и можно было предположить, что Джереми Уилкс не мог простить простой индианке, а значит, и всем индейцам, что его — шотландского дворянина — отвергли.
Как бы то ни было, он оставил полк, и приказ привели в исполнение без него.
«Настоящим» офицером оказался лейтенант Робийяр.
Бывают такие люди, которые рождаются для того, чтобы подчиняться законам общества. Робийяр был из их числа. Он следовал только нормам, и смеялся над теми, кто смеялся над законами. При этом он считал себя вольным, хотя на самом деле, был — рабом.
Приличий.
Он презирал Батлера, который отрицал любые нормы. Лейтенант Робийяр говорил, что за подобное поведение Бог накажет Батлера. В пылу самообольщения, он чувствовал себя орудием Бога. Он мог доказать Батлеру, что человек отрицающий все нормы — будет несчастлив.
А что касается полковника Джереми Уилкса, то он хоть и сошел с ума, делал все сознательно.
Он разорился вполне намеренно. У него был острый природный ум. Управляющие его обманывали. Он это знал. И не предпринимал никаких усилий, чтобы их наказать. В том, как над ним издеваются, он видел не оскорбление. Он увидел в этом спасение, через принесение своеобразной жертвы. Как у Полин — только без крови.
Джекки Уилкс был мал и не мог знать всего.
Мольбами Сьюлин в доме Робийяра ежевечерне обсуждались подробности похищения мальчика из рук его отца-безумца.
Сьюлин хотела, чтобы Робийяр заботился о Джекки Уилксе. Старания матери Эллин возымели результат. Ее муж, когда полковник обнищал совсем, стал посылать от имени какого-то несуществующего фонда пенсию жене полковника.
Вот так шли годы. Когда Джекки было семь лет, Джереми-отец окончательно повредился в уме.
Однажды ночью дом Робийяра всполошился. Слуги забегали, маленькая Эллин высунула свой нос из спальни, потому что всегда была чрезмерно любопытна, и увидела, как рабы помогают какой-то очень красивой женщине привести себя в порядок. Она была насквозь промокшая.
Эллин, как мышка, прокралась в гостиную. Оказалось, что она видит маменьку Джекки.
По ее словам, муж стал совсем плох, день и ночь твердил одно и то же: «Понимаешь, они простили Чарльзу, но не простили Джереми, — он стал называть себя в третьем лице. — Так вот, я нашел тех, кто сможет отпустить мне грехи».
Жена Уилкса — Эмма, плакала и говорила, что рада этому. Джереми обещал взять ее с собой, и показать тех, кто это был. Он велел ей готовиться и взял клятву, что она будет молчать. Дни шли за днями.
Однажды ночью Джереми явился, днями он пропадал на строительстве — и велел своей жене быть готовой.
Он сказал:
«Одевайся, Эмма, я поведу тебя к тем, кто меня простит. Бери свечи». Они пошли. Лил дождь.
Джереми Уилкс очень долго вел Эмму по каким-то лесным тропам, очень грязным, испорченным ногой белого человека, пока вдали не послышались чьи-то голоса. Эмма Уилкс разобрала обрывки незнакомой речи и разглядела свет факелов. Дождь лил как из ведра. Свет факелов становился ярче, а голоса громче. Джереми подал знак остановиться:
— Это здесь, смотри.
И он раздвинул сосновые ветви. Эмма увидела белых людей, голых по пояс, что в свете факелов возились у огромного паровоза, стоящего на рельсах. Белые люди говорили не то на немецком, не то на шотландском языке.
— Ты имеешь в виду рабочих? — спросила с недоумением Эмма.
— Да нет же, — задыхаясь от восхищения и почтения, пролепетал ее муж. — О вожде. Вон он стоит на боевой тропе. Смотри осторожно, женщина, как бы он тебя не увидел.
«И тут я поняла, что он имеет в виду чудовищный паровоз, — рассказывала Эмма. — Люди, что суетились вокруг него, были его рабы. А Джереми Уилкс его жрец».
Несчастная женщина поняла, что ее муж безнадежен.
Она бросилась от него в чащу леса, не разбирая дороги, ей казалось, сейчас он крикнет: «Смотрите, здесь чужая! Держите ее!» — и положит Эмму на рельсы. У него были глаза сумасшедшего человека….
Эмма закончила свой рассказ и обратилась к Пьеру: «Спасите его, мистер Робийяр! Своей любовью к нему, заклинаю вас. Какой бы он ни был. Я знаю его настоящим мужчиной и отцом. Я его люблю. Спасите его! Он это заслужил».
В лице Робийяра что-то дрогнуло. Он резко махнул рукой несчастной женщине и закричал:
— Почему вы не пришли ко мне раньше?! Это не значит, что я буду с ним разговаривать и забуду нашу ссору, но по крайней мере я помещу его в клинику. Я вам гарантирую, если мы его разыщем, все, что медицина может, она сделает. А остальное — в руках Бога.
Эмма лишилась чувств. Немедленно заложили экипаж. Пьер вместе с несчастной женщиной отправился на поиски Уилкса. Они сделали все возможное, чтобы его спасти: договорились с доктором…
Но судьба! Она всегда быстрее человека.
Джереми Уилкс умер. Это произошло за ночь до приезды его спасителей.
Обо всем им рассказал рабочий-механик.
Мистер Уилкс приказал провести пробные испытания локомотива ночью. А ночи в это время года дождливые. Рабочие отказались повиноваться.

0

27

Тогда мистер Уилкс пошел в закладной банк, продал свой дом, в котором жили его жена и маленький сын, и пообещал заплатить рабочим в три раза больше обычного. Только тогда они согласились. Это все были европейские мастера, труд рабов был непригоден, требовалась высочайшая квалификация и знание дела.
В ночь испытания мистер Уилкс одел мундир полковника. К нему вернулось его прежнее самообладание. Он шутил, люди его не узнавали.
Его веселость и бодрость передались всем. С вечера, как водится, зарядил дождь. Но никто не обращал на него внимания. Все слушались только голоса мистера Уилкса, который командовал, как при блестящем сражении. Он летал повсюду. Лицо его было освещено не столько факелом, сколько внутренним светом, исходящим, казалось, от сердца.
— Что вы замыслили, полковник? — спрашивали его, те кто знал ранее, обращаясь к нему по-старинному.
— Ничего, — отвечал он. — То, что, надеюсь, изменит мою жизнь.
— А чем же это нам грозит? — шутили соседи.
— Вас коснется цивилизация.
— Браво, — отвечали ему. — Мы будем богаты?
— Это навряд ли. Во всяком случае, не богаче, чем сейчас. А вот покой ваши души посетит. Это точно.
Последние слова он произнес особенно вдохновенно, и они запали в души служащих.
Немудрено, что к часу испытания, а это ночь, к нему пришли не только рабочие.
К нему собрались соседи, мужчины с женами и детьми, которые хотели разделить радость полковника Уилкса, как его вновь стали величать.
Наступил торжественный миг. Зажглись сосновые факелы, освещающие узкую колею, по которой должен был проехать локомотив.
Машину хотели пустить по боковой колее до соединения с главной железной дорогой. Люди стояли по обе стороны живой оградой. Дамы держали над головами детей и собственные зонтики. Мужчины растопырили плащи.
Все ожидали чуда. Механик-немец, который «парадом командовал», получил от полковника последние указания.
Все рабочие отошли. У колеи остались Уилкс и главный механик. Полковник что-то ему нашептывал и показывал руками: долго-долго жестикулировал. Потом помахал людям, что собрались: мол, не волнуйтесь, скоро все произойдет.
Только что?
И тут началось. Сначала дождь прекратился. Показалась луна. Все радостные загудели, засуетились.
Полковник поднял руку, — и все затихло. Стало слышно как с веток дождинки капают. Механик поднялся на паровоз-чудовище и исчез в кабине. Полковник прошел вдоль колеи вперед, а из трубы паровоза повалил дымок, тонкий-тонкий, а потом — гуще.
Раздался паровозный свисток и музыка заиграла.
Оркестр начал выводить мелодию «Дикси», какую одно время хотели сделать гимном южных штатов. И под этот гимн — поезд тронулся.
Медленно-медленно, ребенок бы малый обогнал. В толпе зашевелились, дамы шляпами замахали, кто-то слезу пустил, мужчины задымили сигарами.
Локомотив плыл как черный лебедь по озеру. И когда показалось, что это и есть самое главное… — полковник бросился под колеса. В первый момент никто этого не разобрал. Он стоял на насыпи рядом с колеей и что-то шептал. А потом исчез. В толпе его заметили, когда тело тащило и било чугунное чудовище наверное с десяток метров.
Люди подбежали к тому, что осталось от Джереми Уилкса, и, к своему удивлению, обнаружили совершенно не тронутую голову, и улыбка на устах: спокойная-спокойная. Даже крови немного вытекло. Значит, нашел полковник Уилкс милость у чугунного бога.
Эллин Робийяр умолкла. Она все рассказала Джекки. И он был бледнее молока и молчал.
— Что же было дальше? Что было с мамой?
Эллин продолжала.
— Что же? Когда она все узнала, потрясение ее было слишком велико. Ничего хорошего этот рассказ ее здоровью не прибавил.
Мой отец, который всегда считал себя в какой-то степени мистиком, думал, что в нее вселился дух ее умершего мужа, который обрел прощение чугунного чудовища, забравшего к себе душу Уилкса.
И вот доказательства: Эмма, пока она это выслушивала, вбирала в себя каждое слово рассказчика, а когда немец-рабочий замолчал — Пьер Робийяр это заметил, — в ней словно духовная перемена произошла. Будто ее подменили. Отец даже испугался, но не подал вида. Он был с доктором Мидом…невзначай попросил осмотреть бедняжку.
Доктор Мид не отличался особой профессиональной хитростью. Он пошел задавать вопросы прямо: не слышит ли Эмма, голоса, и все такое.
А когда мать грозят увезти в желтый дом при маленьком ребенке, которому семь лет только, — инстинкт делает свое.
Эмма действительно стала слышать бодрый и веселый голос своего мужа, да только виду не подала.
Поняла, что докторам это покажется нездоровым, но ей-то это — радость. Она как будто со своим любимым!
А чтобы от ребенка не отнимали, про голос умолчала и доктору Миду пожаловалась, что разболелась печень.
Мистер Робийяр приставил доктора следить за вдовой. Выписал ей пенсию. Эмма стала свою душевную боль выдавать за физическую: а доктор Мид и лечил ее: то от печени, то от почек.
От такого лечения какой угодно здоровяк заболеет. Но Эмма держалась — сына своего берегла. Так Джекки Уилкс и рос. Мать не отпускала его из-под своего крыла. А у мальчика развивалась неврастения.
И все это начало сказываться на его интеллектуальном развитии.
Он рос очень одаренным ребенком, может быть, вундеркиндом. Стихи летели из-под его пера после семи лет, и начиналось это всегда с первыми каплями дождя. С дождем у мальчика была связана особенная сила чувств. Он начинал видеть, чувствовать не так, как обычно. В общем, живи Эмма не на заброшенном полустанке, а в мало-мальски приличном городке — у Америки был бы еще один гений.
После семи лет Джекки стал дичиться своих сверстников, стал забывать, что именно они делают в этом возрасте. В мир его грез проникли помыслы и желания взрослого человека. Измученная Эмма стала его бояться, как боится слабое неразвитое сознание зрелого и всеподчиняющего себе ума.
А мальчик рос и ничего не знал о своем отце, кроме того, что он пионер штата, строитель железных дорог, отмеченный правительством и его мать получает пенсию за него.
Эллин замолчала. Джекки, глазами полными слез смотрел в окно, за которым проплывала полная луна.
Он узнал тайны своего детства.
…В последнем вагоне, который трясло и подбрасывало, очнулся Филипп.
Его трясло от того, что он видел перед тем, как потерять сознание. Собственных дядю и мать, которые целовались. Это было настолько правдоподобно. Филипп помотал головой. Было ли это наваждение?
Скорее всего. Он помнил, как заставил машиниста пассажирского состава догнать убегающий поезд и прицепиться к хвосту «беглеца».
А потом наступало невозможное. Он отчетливо помнил, как перебравшись на поезд-беглец в первом же вагоне увидел ИХ!!! То есть дядю Пьера и Кэролайн — мать.
Но не все! Они — целовались.
И самое страшное было впереди!
Дядя вдруг замечает, что в вагоне — Филипп, достает из ножен саблю, подбегает к Филиппу, заносит над ним клинок, и вонзает в грудь юноши.
А потом, в голове Филиппа — туман.
И вот… он находится в совершенно пустом вагоне, где нет и следа пребывания человека, но кем-то связан, и кто это сделал — неизвестно.
Освободиться из пут было легко — счастье.
Поезд прибывал в Саванну. Так как это был странный поезд, то его никто не ждал. Даже железнодорожное начальство Саванны узнало о нем неожиданно — из срочной депеши. В ней сообщалось, что на поезде прибывает труппа карлов, которая должна дать в Саванне несколько клоунских представлений.
В вагон, где сидели окаменевшие после долгого сидения Эллин и Джекки, вошел проводник-карлик.
— Саванна, господа, — сообщил он. Эллин встрепенулась.
Джекки приуныл. Он не знал, что он теперь должен делать. Его испугала встреча с издателями и газетчиками, которых он ни разу не видел. Джекки не знал, как нужно предлагать стихи редакциям.
— Прошу к выходу, — карл стоял как надзиратель.
— А входили вроде бы через противоположную дверь, — слабо запротестовала Эллин.
— Платформы с другой стороны нет, мисс!
Но Эллин поразило количество людей там, где платформы не было. «Странный какой выход?» — подумала она и тут же обо всем позабыла. Прямо напротив нее на пустой платформе стоял Пьер Робийяр, с тростью в руке. Трость он держал как саблю.
Джекки не знал Робийяра в лицо и не испугался высокого сухопарого джентльмена с орлиным носом. Хотя в лице его было что-то опасное. Джентльмен тревожно оглядывался по сторонам.
Карла чуть ли не выталкивал Джекки из вагона.
Его удерживала Эллин:
— Секундочку, — шептала она карлу.
— Джекки! Не так быстро, — шепнула она юноше.
— Тот мистер, что стоит на платформе — мой отец!!! Ради бога не выходите.
— Почему? — На лице юноши было написано удивление.
Эллин решилась произнести то, что было ей неловко даже думать. Ситуация была безвыходная.
— Он не выносит молодых людей!!! Я хочу сказать, что он не выносит их присутствия рядом со мной. Из-за этого, я и еду одна. Он же не знает, что вы — случайный попутчик. И никогда не поверит!!!
Он не хочет, чтобы я выходила замуж. Понимаете ли вы это, мистер, — совсем зашипела Эллин. — Понимаете?!
Мне нельзя встречаться с мужчинами. Ради бога, скройтесь. Я попробую что-нибудь предпринять, чтобы увести его отсюда, а потом уже вы — выходите.
— Что же вы толкаетесь, мистер? — Эллин с негодованием ударила карлу, который продолжал с неслыханным упорством выталкивать молоденького джентльмена из укрытия, в которое его заталкивала Эллин.
Кто-то забарабанил по стеклу двери с обратной стороны. Молодые люди в ужасе обернулись. За окном, вытягиваясь на цыпочках, стояла карлица средних лет и подавала приветственные знаки проводнику-карлу.
Карл в униформе был до странности сконфужен. Он как-то сразу стушевался, и Эллин подумала, что лицо немолодой женщины она определенно уже видела и даже совсем недавно, только при каких обстоятельствах?
Эллин этого не вспомнила.
Она махнула на прощание Джекки ручкой и выпорхнула из вагона.
Джекки вместе с карлой подошли к противоположному выходу.
Оказывается, там была платформа!!! И на нее все-таки высаживались люди. Только очень странные. Маленькие. В большом количестве.
— Откройте мне эту дверь, — потребовал Джекки.
Страшненький проводник казалось, вступит с ним в драку.
— У меня нет ключа, и потом эта дверь не открывается.
Джекки тревожно оглянулся назад, не увидел ли его отец Эллин? Нет!
Эллин обнимала его и не давала обернуться в сторону Джекки. Препираться с карлом было бессмысленно. Любой скандал был на руку только ему: потому что мог привлечь внимание Робийяра. Карла только этого и добивался.
Джекки скрылся в вагоне. Он вспомнил годы жизни на глухой заброшенной станции, построенной его отцом. Мальчишкой, он выучил много способов сходить и входить в вагон, не пользуясь дверями.
Эллин радостная выскочила на платформу, и бросилась целовать своего милого папочку.
В первую секунду, когда Пьер Робийяр увидел свою дочь, у него отлегло от сердца. Он раскрыл свои объятия, но вдруг тучи сгустились на его челе. Дочь была одна.
— Ах, папочка, я так волновалась, я так волновалась за вас, — лепетала Эллин.
— Очень хорошо, что вы проявляете обо мне заботу, милая дочь. Где ваши спутники? — с тревогой спрашивал Робийяр.
Эллин испугалась отцова тона, она представила, что он не поверит ни одному из ее слов. Она уже готова была сказать, что угодно, лишь бы ее избавили от необходимости нести за что-то ответ.
Но у нее не было выбора. Она судорожно вздохнула и выдавила из себя:
— Я ехала одна.
— Как вы могли ехать одна, когда я послал вместе с вами вашу бабку? Вы сошли с ума.
Все что предполагала Эллин — подтверждалась. От ее слов отец сходил с ума на глазах. — Вы посмели без нее удрать из дому?
— Отец, я ехала одна и ни от кого не удирала. Бабушка не успела сесть вместе со мной в поезд. Так получилось. Я не была в этом виновата. Меня никто не похищал.
Отец непреклонно качал голой. Он не верил ни одному слову Эллин.
— Вы не могли ехать одна, — засвистел он, чувствуя, как нервный тик заставляет дрожать каждую морщинку на его лице. Вас похитил Филипп!!!
Где он?!
Я хочу, чтобы он вышел сюда сам. Я посмотрю в его глаза. Интонация, с какой отец произнес последние слова не оставляла сомнений в том, что за ними последует, когда Филипп выйдет.
«Но ведь Филиппа-то — не было, — думала Эллин. — Но зато был Джекки!»
— Я вам сейчас все объясню, отец, — залепетала она. — Вы только взгляните на меня по-человечески. Ведь перед вами — ваша дочь.
— К черту нежности.
Эллин побледнела.
— Я вам ничего не сделала, отец! — произнесла она отчаянно.
Робийяр почувствовал, что она его сейчас ударит. И это его остудило. Только не прилюдно!
— Слава богу вы, по милости случая, еще ничего мне не сделали, — сказал он, утирая платком лицо в красных пятнах. — А вот он… С ним мы разберемся.
«Кто — он?» — хотела крикнуть Эллин, но отец решительно отодвинул ее в сторону и шагнул к вагону, из которого Эллин такая радостная выпорхнула.
«Это не человек» — думала Эллин, ей уже было все равно, что произойдет между ее отцом и Джекки.
Через три минуты отец выскочил из вагона. Он пытался сделать вид, что ничего не происходит.
— Это какая-то шутка. Карамба! Никого нет, — он вертел головой как страус.
— Неужели ты ехала одна? Этого не может быть. Где остальные пассажиры?
— Я не знаю. Я ехала в странном поезде, — отрешенно сообщила Эллин. — Я не понимаю, в чем состоит моя вина, — твердила она, — пожалуйста, объясните мне, что происходит, и не унижайте меня прилюдно!
При слове «прилюдно» в глазах отца мелькнуло какое-то испуганное выражение.
Ему на секунду стало страшно, что это кто-то мог увидеть и правильно расшифровать, и тогда его тайна — открыта!
Но это было только секунду.
Робийяр бросился обратно в вагон и стал дергать все двери купе. Это было напрасно. Вагон был пуст. Пьер Робийяр подошел к окнам, выходящим на другую перрон, и заметил, что на перроне полным-полно карликов и они скалятся в беззвучном смехе.
Робийяр с ужасом отшатнулся.
Господи, что это, — испугался он. — Что я вижу?
Он заметил карла, в форменном костюме проводника, который стоял недалеко от вагона и тоже смотрел на мистера Робийяра, рядом с ним околачивалась развеселая маленькая женщина, которая напомнила Пьеру красотку — Уотлинг. Он вспомнил ее еще девицей, которой принимала участие в колонизации этих мест.
Робийяр рывком распахнул окно:
— Эй, мистер, — закричал он, обращаясь к странной чете карлов: проводнику с женщиной.
— Подойдите сюда. Я к вам обращаюсь, мистер. Подойдите.
По-видимому, карлы не обратили на Робийяра ни малейшего внимания. Они спокойно развернулись и быстро зашагали прочь, догоняя своих товарищей.
— Ну и дела, — прошептал испуганно Робийяр. — «Поехали домой» сказал он сам себе, и выскочил из вагона.
На перроне стояла его маленькая трогательная дочь, совершенно беспомощная, и в глазах ее сверкали слезинки.
Сердце отца дрогнуло.
— Мисс Эллин, — в это обращение он попробовал вложить все тепло, на какое он был способен. — Мы едем домой. Достаньте платок — вытрите, пожалуйста, слезки.
Эллин вскрикнула и сказала, что забыла в вагоне свою сумочку.
В этот миг мимо них прошли странные люди: какая-то женщина, закутанная с головы до пят, и карла, что как животного погонял ее бичом.
Эллин, скрывшаяся в вагоне, этого не заметила. Робийяр вздрогнул и проводил странную пару взглядом. Потом не удержался и окликнул:
— Эй вы, из какой страны будете?
И сам испугался собственной нескромности. Из вагона вышла белая, как полотно, Эллин. Отец повел ее за собой.
За вокзалом, на площади, их ждала коляска.
Неподалеку на площади, среди спешащих мимо людей, стоял какой-то джентльмен в тяжелом черном пальто с выпученными глазами и пристально смотрел на семейную пару отца и дочери.
«Что за наглец?» — подумала Эллин, и потупив глаза прошагала мимо господина со странными глазами.
Пьер Робийяр распахнул дверцы кареты.
— Прошу вас, — строго сказал он.
Эллин побледнела. Она вдруг подумала об одной причине, которая могла заставить ее отца тайком покинуть «Страшный суд»
Она стиснула зубы, чтобы не застонать.
«Филипп. Где ты?»
Страшная догадка, хуже, чем ее исполнение. Она может мучить сильнее.

0

28

Чтобы отыскать Филиппа, надо было вернуться чуть назад: пока Пьер Робийяр только ожидал свою дочь на перроне.
Филипп Робийяр, наконец, освободился от пут и выскочил на перрон. Он горел одним желанием: пойти по адресу, указанному ему Батлером, и найти там Эллин.
Найти Эллин. Может быть в этот раз судьба его не обманет.
Его взгляд механически уперся в фигуру Пьера Робийяра, который стоял на перроне и тревожно вглядывался в странный сброд, выходивший из соседних с Филиппом вагонов.
Филипп тоже обратил на него внимание: одни карлики!
Но брови его радостно взметнулись вверх. Значит он не ошибся насчет своего предположения. Страшные карлы действительно ехали с ним.
Серна сказала ему пророчествуя — встретиться с Эллин тебе помогут черные маленькие люди. Сейчас перед глазами Филиппа их было очень много. Они сновали взад и вперед по платформе. А впереди маячила… фигура дяди Робийяра.
Филипп заметался. Надо было прятаться. Он хотел было пристроиться к носильщикам, но их не было. Лезть в вагон обратно было боязно, а вдруг поезд тронется.
По перрону сновал какой-то толстяк в коричневом пальто. Цилиндр, сидящий на нем боком, придавал ему вид карточного шулера. Он вглядывался во всех молодых людей, проходивших мимо него, и что-то торопливо сверял с бумажкой, которую держал в руке. Филипп пару раз с презрением поглядел на толстого человечка, и не узнал его.
Потом Филипп заметил человека с выпученными черными глазами, одетого в тяжелое мохнатое пальто. Этот человек был в гостях у Батлера. По видимому, этот человек распоряжался всем в труппе карлов. Филиппа осенило. Раз отвратительные черные карлы должны были его спасти, по пророчеству Серны, значит надо было к ним обращаться за помощью. Карлы — фокусники!
Странные чародеи! Они могут изобразить из себя кого угодно. Они могут изобразить то же — из Филиппа! Спрятать его, как-то замаскировать, провести мимо грозного и страшного дяди!
Филипп наперерез бросился к толстому хозяину труппы карлов, в фигуре которого угадывался бывший стройный гимнаст…
…из вагона выходила Эллин. Она не обратила внимания на чью-то фигурку, промелькнувшую в конце перрона. А Филипп не посмотрел в этот миг — вперед.
А-а! Если бы он это сделал! Может не случилось всего страшного, что случилось.
…Филипп бросился к таинственному хозяину карлов. Рядом с ним стоял тот, кого карлы именовали Снепсом. Они оба смотрели на мчащегося им навстречу юношу:
— Вы меня не помните, — закричал обращаясь к ним Филипп. — Я — Филипп. Я видел вас в гостях у мистера Батлера. В его имении. Недавно. Вы приходили зачем-то к мистеру Батлеру.
Снепс злобно глянул на Филиппа. Галлимар задумчиво пожевал губами.
— И что же вы от меня хотите, Фи-илипп-пп? — спросил он насмешливо? — Помощи?
Филипп опустил глаза вниз, пробуя собраться с мыслями, — и чуть не закричал. Снизу вверх, не сводя злобного взгляда кристально чистых глаз, на него смотрел карлик с зашитым ртом!!!
Карлик что-то говорил Галлимару. Хозяину.
Филипп, как зачарованный, следил за зашитым ртом Снепса. С ТАКИМ РТОМ КАРЛИК МОГ ГОВОРИТЬ. Осознание невозможного привело юношу в чувство. Два человека ждали, что он скажет.
— Я в опасности, — запинаясь произнес Филипп. — На этом перроне есть люди, которые хотят, чтобы меня совсем не было. Я знаю ваше мастерство, — на этих словах Филипп помимо воли посмотрел на зашитый рот Снепса, — ваших… людей, спрячьте меня, пожалуйста.
Галлимар, которого невозможно было в чем-либо удивить, несколько минут смотрел вдоль поезда, а потом согласно кивнул головой.
Филипп посмотрел вдоль вагонов.
Высокая фигура Пьера Робийяра закрывала собой маленькую фигурку Эллин.
Галлимар проследил за направлением взгляда Филиппа и процедил, как будто видел то, что не видели глаза Филиппа:
— Хотите дам один совет? Раз: следуйте велению своего сердца. Делайте то, что хочется ему, и у вас все будет хорошо — два. А теперь… — мистер Галлимар, как маг заклинание, кликнул маленького черного карла, который вертелся рядом со Снепсом.
На каком-то тарабарском языке Галлимар велел ему принести чадру — как позже понял Филипп — и какое-то платье. Филиппа втолкнули обратно в вагон, раздели — одели, и вместо Филиппа на перрон вышла турчанка, которую какими-то неведомыми путями завезли на юг Соединенных Штатов.
Филипп сидел внутри матерчатого кокона и ощущал себя иноземным существом.
«Сейчас меня поведут мимо Пьера Робийяра, — гудела колоколом тревожная мысль. — Если бы я мог прочитать в его мозгу, где сейчас Эллин. Где она?» — думал Филипп.
Но тут его толкнули в спину, дали в руку какой-то кофр и заговорили с ним на незнакомом наречии.
Странная процессия приближалась к Пьеру и его дочери, которые еще выясняли отношения между собой. Филипп опустил глаза, боясь взглядом выдать себя. В эту секунду Эллин вошла в вагон. Она вспомнила, что оставила на сиденье свою сумочку. Пьер стал разглядывать странную процессию, приближавшуюся к нему. Филиппу показалось, что Робийяр подозрительно уставился на его лицо. Молодой человек не знал, что Робийяр впервые видел костюм турчанки. «Пропал», — думал молодой человек.
«Господи, что за чучела понаехали в наш город! — думал, в свою очередь, Пьер Робийяр. — Это женщины или экзотические животные? Ничего не понимаю. Ну-ка, ну-ка».
Филипп пожалел, что ему не выкрасили лицо. Дядя направлялся к нему. Он окликнул странное существо, которое однозначно не походило на женщину.
— Эй, люди! Вы из каких стран будете?
Маленький черный карл, шедший за спиной Филиппа, заорал на турчанку, вытащил из-за пазухи большую плеть, которой управляются с лошадьми, и стегнул по спине женщины. Та чуть не завыла и… забыла думать о своем дядюшке.
«О, господи!» — подумал Робийяр.
Из вагона выскочила Эллин и покорно остановилась рядом с отцом.
«Невинная, — с раздражением подумал Пьер. — Это я один — тиран и мучитель. А моих мучений — вы, не видите?!» Трагическая! Как Кэролайн!
Он и не заметил, как странная пара прошла и исчезла.
Филипп оказался вне пределов досягаемости страшного Пьера. С него сняли душный кокон.
Юноша вынырнул из чадры, посмотрел во все стороны, ища глазами господина с выпученными глазами, но никого кроме черного карла, который с любопытством следил за реакцией Филиппа, не было.
Что ж, путь был один — к дому Розалии Бибисер. Адрес ее Филипп помнил. Батлер в своем письме писал, что первое время Эллин будут держать в доме Роз Бибисер — ее подруги детства.
Ее дом Филипп нашел, изрядно проплутав по улицам. Он сразу выделялся в ряду других особняков. Прежде всего тем, что его окна были наглухо закрыты черными шторами, словно в доме давно никто не жил. На Филиппа неприятно подействовала такая мрачная картина.
Он представил, что нежнейшая Эллин томится в этом бараке!
Филипп подошел к дому и толкнул парадную дверь. Она оказалась незапертой. Юноша вошел внутрь.
На пороге его ждал огромный негр.
— Я Филипп Робийяр, — робко произнес Филипп. — Мне нужно видеть вашу госпожу.
Громила кивнул головой, посторонился, пропуская Филиппа вперед.
Дом был странным, и если бы Филипп меньше волновался, он бы это заметил, но он думал о другом. О том, какая у него будет встреча с Эллин. Он мысленно говорил с ней всю дорогу, и вот теперь…
И вот теперь… слов не осталось. «Я ей скажу, что хочу поцеловать ее, и она мне вправе отказать, потому что я слишком долго испытывал ее терпение». Но, впрочем, если бы сейчас показалась Эллин, он бы все это позабыл.
— Пришли, — сказал черный великан, что вел по мрачному лабиринту комнаток и коридоров вверх, как будто по таинственной схеме души.
Филипп прикусил язык. Дверь отворилась.
— Эллин! — захотел позвать Филипп.
Но на пороге показалась незнакомая девушка. Глаза ее были какие-то странные. Они смотрели мимо Филиппа.
— Вы Филипп Робийяр? — произнес чей-то голос. Как будто не ее.
Юноша не сразу понял, что он принадлежит этой мисс. Голос был мертвый.
— Да, — сдавленным шепотом сказал он.
— Я вам писала, — сказала девушка. — Вы получали мои письма от Серны?
— Нет, — опять сдавленным шепотом ответил Филипп.
— Что же, не страшно! Меня зовут Роз Бибисер. Я живу здесь одна. А вы — с Чарльзом Батлером?
— Не с ним. В его доме, — фальцетом поправил ее Филипп.
— Именно это я и хотела сказать, — голос девушки был искусственный и по прежнему отдален от нее самой. Казалось, он струится с потолка.
— Вы, видно, устали с дороги?
— Нет, — ответил Филипп.
Он все ждал, что сейчас отворятся другие двери и выпорхнет Эллин, как обещал ему Батлер.
Филиппу только очень не хотелось, чтобы их встреча произошла при этой девушке. Неживой.
Он замер, пытаясь как-то выставить хозяйку из той комнаты, где должны были встретиться ее гости!
Куда вот-вот должна была войти Эллин.
— Мне сказали, что здесь я найду мисс Эллин, — сказал с замиранием сердца Филипп.
— Да, — ответила Роз Бибисер. — Сейчас она к вам выйдет.
Девушка с мертвым взглядом хлопнула в ладони.
«Знак для Эллин?» — подумал Филипп. Он попытался дать понять девушке, что ему нужно, чтобы их оставили вдвоем с его любимой.
— Мисс, я бы хотел остаться с ней наедине, — пресекающимся голосом вымолвил юноша.
— Хорошо, — сказала безжизненно Роз Бибисер. — Эллин сейчас приводит себя в порядок. Подкрепите свои силы, выпейте вот это, это совершенно необходимо для вашего здоровья.
И она поднесла гостю пиалу с чаем, от нее исходил аромат персика. Филипп, желая поскорее исполнить ритуал гостеприимства, одним духом осушил поднесенную ему чашу. И стал ждать. Девушка вышла. Филипп почувствовал, что с ним стали происходить странные, удивительные вещи. Он увидел себя со стороны. Увидел, как расширяются собственные зрачки. Память отступила куда-то назад. Наступило только настоящее.
Юноша ощутил: с ним происходит что-то очень важное и приятное.
Вдруг дверь отворилась!
Филипп бросился вперед и…
УВИДЕЛ ЕЕ!
Боже, я тебя дождался, — прошептал Филипп. На глазах его выступили слезы. Лучи солнца затопили комнату.
Филипп стал куда-то проваливаться. — В какую-то лучезарную яму. — Он закричал: «Нет!» — и на дне этой ямы увидел Эллин. Она успела схватить его за руку и удержать рядом с собой.
Трагическая развязка представления
После ухода Филиппа с погонщиком и Эллин с отцом платформа опустела. Но это на первый взгляд. Из дальнего вагона показался несчастный Джекки Уилкс, напуганный отцом Эллин.
Он вез стихи в этот большой город, и вот — теперь он никому не нужен.
Молодой человек поднял в руки газету, которую кто-то бросил на платформу, и побрел вперед. На первой странице газеты было написано: «Восстановление утраченного прошлого. Смотрите. Первое представление карлов в Саванне!»
«Кто бы мое прошлое восстановил», — думал несчастный поэт.
Уилкс-младший побрел к афишам, которые украшали стены вокзала. Здесь также было помещено приглашение на первый в городе концерт карлов. Зрелище завораживающее и ужасающее. Джекки пошел дальше. С детства мальчишки дразнили его поэтом. А что в этом плохого? Он действительно умел сочинять стихи. Знал всех американских поэтов, а их не так много. Первым был Франклин. Он написал: «Да здравствует независимость от куриных англичан и новая американская письменность». На следующий день газеты стали звать его новым поэтом. Джекки стал ему подражать. Он лелеял, надежду, что его стихи понравятся больше.
И вот — час испытаний: он в Саванне, которую должен поразить своими стихами.
Прямо перед собой он увидел плохонькую гостиницу: это то, что ему было нужно.
Он поселился в ней. А на следующий день начались неожиданности.
Утром Джекки вышел из гостиницы и отправился бродить по городу.
Вид большого мира будоражил его. Он опять вспоминал свое детство, проведенное на маленькой станции, а навязчивые плакаты предлагали увидеть чудо: восстановление прошлого.
Джекки решился. Надо, чтобы вымысел вернулся на свое подлинное место. В цирк.
Уилкс купил билет. Люди в очереди только и говорили что о карлах.
О них рассказывали ужасные вещи — будто они похищают младенцев.
Сплетник-Бибисер успел оповестить всех, что будут оживлять мертвецов с кладбища, и добавил: самых значительных.
Уважаемых дам это привели в смятение: миссис Мериузер (мать той самой Мериузер, которая десятилетие спустя терроризировала Скарлетт О'Хара, заставляя ее следовать нормам общества), сеяла слухи, что карлы приносят несчастье.
В детстве у нее похитили ребенка и она считала, что это сделали эти маленькие существа.
Горожане в общем-то снисходительно отнеслись к приезду затейливых людей. Никто не понимал, что значит — показывать ожившее прошлое. Паноптикум что ли? Бибисер, который должен был знать все, отмалчивался. Уважаемые мамаши говорили дочкам, что они увидят, как выглядели их бабушки и прабабушки, а уважаемые папаши уверяли сыновей, что те увидят, каковы были их дедушки или прадедушки в гневе.
Так или иначе на представление пришли все уважаемые люди. Среди них присутствовало и семейство Робийяр, которое собралось в полном составе в Саванне.
Слушая эти сплетни в очереди за билетами, Джекки Уилкс думал:
«Презанятная шутка должна получиться. А жаль, что никто не знает, чей я сын.
Я сын пионера штата, который проложил железную дорогу в самые глухие уголки наших земель. Моего отца звали Иеремия Уилкс. Не уверен, что кто-нибудь об этом помнит. Хотя его железная дорога пользуется успехом. А сын — нищий поэт. Матушка, когда у нее наступают проблески сознания, говорит, что отец был замечательный человек.
И я замечательный. Только об этом никто не знает».

0

29

Толпа увлекла Джекки в зал.
Люди были в напряжении.
Дали первый сигнал к началу. Вышел служитель в форме и заорал: «Спешите бояться. Самое страшное позорище-зрелище на свете. Сшитые из разных человеческих частей карлы».
Джекки сидел неподалеку от кулис из-за которых выбегали артисты — презанятные люди. Их выход предваряло шушуканье и подглядывание в дырки занавеса — карлы боялись первого выступления.
За зрителями также наблюдал человек, с выпученными глазами, которого карлы звали мистер Галлимар. Он шептал себе буквально под нос, но Джекки различал:
«Похож, похож. Как на портрете. А вот этого мне не показывали. Видно мелкая сошка в городе».
Первое отделение было удивительным. Карлики показывали всевозможные чудеса: резали себе носы. Пришивали их к разным частям тела. — Зрители восхищались. Самый страшный трюк был, когда маленькому человеку по имени Локки зашили рот настоящей иглой, а он потерял сознание, его унесли за кулисы. Вместо него выбежала карлица по имени Сюзи, которая глотала иголки и изрыгивала из чрева огонь. — Зрители ужасались.
Хотя это все умели и прочие шарлатаны. Просвещенные люди Саванны начали шептаться, что их ожидания обманули.
И вот тут наступило самое интересное. — Второе отделение.
Мальчишки прекратили разносить по партеру орешки и мороженое: кто-то их предупредил, что во время второго отделения отвлекать зрителей едой не надо.
Вышел конферансье, толстый пузатый джентльмен во фраке, и дирижер оборвал энергичный туш.
В полной тишине конферансье объявил:
— Уважаемые дамы и господа, вторая часть нашего фантастического представления.
«Оживление умерших города Саванны и прочие страсти давних времен» Люди замерли.
Зрители поняли объявление так, что карлы должны показать каким-то образом Саваннским жителям их бабушек и дедушек.
Заиграла тихая музыка. Погас свет, раскрылся занавес. На сцену поползли какие-то тени, и свет стал усиливаться.
— А-а! — закричала одна леди. — Это не мертвецы! Это опять карлы!
По рядам пронесся шумок разочарования. В самом деле на арену цирка вышли прежние карлы, но уже без всякого грима, но они не пугали одним своим видом.
Все это были почти старики, у которых колыхались огромные животы, а на ноги были одеты клоунские башмаки.
Актеры поставили перед собой зеркала и начали гримироваться.
Зрители переглянулись. Это что-то означало. Сюжет представления оказался более хитрым, чем ожидали. Вдруг у карлов стали исчезать животы. Неприятные старики превращались в галантных невысоких мужчин, знающих толк в женщинах и манерах, старики-карлы еще более безобразные, вдруг стали похожи на хорошеньких девушек.
Тут же вынесли целый гардероб на стойках — современные все платья, по моде, которой придерживались в Саванне.
И вдруг жители города начали узнавать нечто знакомое в том, что показывали уродцы.
Первой опомнилась бабушка Робийяр.
Она громко сказала:
— Смотрите! Вон та карла! Да это же вылитая я в молодости, — зрители рассмеялись, — Держите эту красотку, — заорала вдруг неугомонная женщина: — хочу, чтобы со мной жила эта молодая «особа». Я дам ей пансион.
Потом нахмурился Пьер, узнав в другой шарлатанке нечто отдаленно напомнившее ему Кэролайн.
Что это за шутки?
Остальные зрители тоже напряглись. Они почувствовали жуткое мастерство карлов и правдивость их заверений, обещавших какое-то мифическое восстановление прошлого.
Вдруг выбежал маленький человечек и показал всем дощечку, на которой было написано «Любовь мистера Пэтифера». Скандальный шумок понесся по рядам, и следом выкатился артист, который… был как две капли воды похож на Пэтифера — только карл.
Он вел себя довольно странно: разбросал у себя под ногами карты и стал прыгать по ним, как прыгают маленькие дети по рисованным на земле квадратикам. Потом стал выкрикивать ругательства, нелепым образом их картавя, отчего они становились похожи на общеупотребительные слова.
На его душераздирающие крики выбежали лошади в дамских чепцах. Пэтифер подходил к каждой, целовал ее и называл каким-нибудь ласковым именем, с обязательной прибавкой «дорогая». Каждый раз какая-нибудь из сидящих в зале дам при очередном имени громко охала и злобно шептала что-то в адрес Пэтифера.
К представлению начинался нездоровый интерес. Дамы в партере стали вести себя так шумно, что на них обращали внимания больше, чем на артистов. Кто-то начинал смеяться уже над зрителями, а не над карлами.
В зале сидел по-видимому таинственный «дирижер-организатор» представления, который сообщил карлам все пикантные подробности о жителях города, но он не давал о себе знать. Люди спрашивали друг у друга, кто это мог быть.
А тем временем лошади все выбегали и выбегали. Наконец, вместо них выбежала карликовая женщина, и по залу разнесся ропот:
— Жена Пэтифера!
— Юния!
— Похожа!
— Скандал!
— Хорошо, что миссис больна!
— Как будто чувствовала!
За нею выбежал карлик в костюме молодого денди. По залу разнесся шепот — Филипп!
Джекки Уилкс вздрогнул. Филипп Робийяр? Родственник девушки, с которой он ехал в поезде.
Этот «Филипп» начинает бегать вокруг дамы, изображающей жену Пэтифера, которая кричит: «Ох, жарко, горю! Пожар в душе». Молодой человек выливает на нее ведро воды, дама благодарит его за это и начинает живехонько сбрасывать с себя одежды. В действиях карлицы наступает пикантный момент. Она приговаривает: «Сейчас я вам что-то покажу».
Джекки увидел того, кого называли мистером Пэтифером. Он сидел недалеко от него на трибуне.
Его глаза были налиты кровью как у быка, который гонится за тореадором.
Он шептал проклятия в адрес Юнии, но не отрывал глаз от представления.
Жена Пэтифера разделась и осталась в трико телесного цвета. На груди у нее были прилеплены бриллианты.
Она их стыдливо прикрывает шляпкой. Карл-Пэтифер испуганно спрашивает, где ее бриллианты. Карлица мстительно кричит, что это Филипп украл их у нее. Пэтифер берет в руки бумажный нож и страшно им потрясая, бросается на карла, изображающего Филиппа. Юния радостно хохочет. Филипп ловко увертывается от Пэтифера и со смешным криком «дядя, дядя, помогите!» убегает за кулисы.
Вместо него выбегает карл, которого зрители называют покойником Даром Бибисером.
Маленький человечек, которого Джекки видел на платформе и которого среди зрителей называет Мартином стыдливо ерзает на месте и с возмущением обращается к загадочному джентльмену, что сидят рядом с ними.
Дар Бибисер встречается на сцене с карлом, которого среди зрителей безошибочно определяют капитаном Макинтошем.
В зале стоит гомерический хохот. На Макинтоше оказываются надеты пять пар сапог: которые он снимает один за другим и кидает в Бибисера, пока не остается совсем босым.
Он поворачивается к зрителям и кричит: «Вы можете спать спокойно, уважаемые дамы и господа. Я буду бесшумно прокрадываться к грабителям и бандитам». На этих словах он достает из-за пазухи большой пистолет, сделанный из теста и начинает с урчанием его поедать.
…Бабушка Робийяр теребила внучку Полли, громко спрашивая:
— Ну что, ты меня молодую снова не видишь? Полли, внимательно оглядывая карлов, отвечала отрицательно.
— Я не вижу среди них женщин, — продолжала допытываться бабушка. — Куда исчезла та хорошенькая девушка, что изображала меня в молодости. Она хорошо дралась с индейцами. Только зря в обморок упала. Я никогда — не падала. Эти игры не для меня.
— Вон, бабушка, ты! — завопила Полли.
— Где, где? — оживилась старушка.
— Да вон старый дядька гримируется — в профиль, точно ты!
Бабушка больно дернула внучку за косичку.
— Ты у меня сейчас получишь!
— Но я тебя уверяю, это он будет играть тебя в молодости. Глаза твои, — оправдывалась Полин.
По рядам зрительниц, преимущественно почтенного возраста пронесся шепоток негодования.
— Хоть бы эту срамоту не выставляли! Кто нас показывает — старики с мерзкими животами?
Выступление карлов нанесло первую пощечину общественному мнению Саванны.
Бибисер стал передавать по рядам зрителей чье-то таинственное мнение: его подзывали, просили поделиться тайной, и спрашивали, кто ее рассказал. Бибисер начинал мямлить что-то невразумительное.
Старые актеры, — шептал Бибисер, — особенно эти — уроды — единственные могут передать красоту. Потому что они поняли ей цену. Передайте всем недовольным, что пока молодым саванцам это зрелище нравится — представление будет продолжаться. Во всем есть свои тайны. Надо их понять.
Равняться на молодых — это скандал!!! Бибисера заставили замолчать.
Снова зазвучала мелодия старинного вальса, который перебил бравурный фальшивый туш, со сцены убрали зеркала и гардеробные стойки с одеждой, и на ровной площадке остался стоять маленький игрушечный домик. Робийяр вздрогнул. Это была точная копия его имения. «Страшный Суд».
— Неплохо! — сказал кто-то, на весь зал. — Голос показался знакомым: но он был изменен. Люди замерли. Кто-то вскрикнул.
В представлении наступил момент, неожиданный для самих карлов.
Послышалась грустная мелодия.
Выбежал настоящий маленький мальчик и протащил по песку игрушечный кораблик.
— Переселенцы из Старого Света прибывают в Новый, — раздался на весь зал замогильный голос, и… на арену цирка вышел… Пьер Робийяр.
Зрители вздрогнули и обратились туда, где должен был сидеть Пьер. Уважаемый джентльмен сидел на месте — но на арене стоял… он же. Публика затихла, теперь, даже если бы на цирк напали индейцы, никто бы не оторвался от зрелища.
А следом вышла… Кэролайн. Ее вспомнили сразу все. Это была копия умершей женщины, только облагороженная воспоминанием. Женщину играл молодой мужчина. Не карл.
Она прошлась по кругу арены и внимательно посмотрела в лицо каждого.
Потом взяла из рук мальчика кораблик и начала водить его по песку. Из-за кулис послышались чьи-то стоны. Пьер Робийяр — тоже актер нормального роста — стоял в стороне.
Потом подошел к Кэролайн и поцеловал ее. Зал вздрогнул, как от пощечины.
Мужчина, игравший Пьера, взял юношу, что играл Кэролайн под руку, и подвел к маленькому домику.
Топнул ногой, и из окошка вылетел воробей, который скрывался там, невидимый зрителям. Дети и их няньки зааплодировали удачному фокусу. Они не знали, что разыгрывается трагедия.
— Полин, — сказала бабушка Робийяр в наступившей тишине громким шепотом, — я забыла дома нюхательные соли от мигрени, поди принеси мне их.
— Но, бабушка, я же пропущу представление, — запротестовала девочка.
Бабушка забыла возразить.
Исполняющий роль Пьера Робийяра актер ушел с арены, а на площадку вышли… те, кто сидел в зале. Нормального роста.
И не только все пожилые, но теперь уже и люди среднего возраста стали узнавать себя.
Все узнали банкира Харвея, узнали Мартина Бибисера.
— Меня зачем же? — возмущенно спросил он на весь зал.
А потом вышел и Батлер, последним — все они стали кружиться вокруг Кэролайн и приглашать ее на танец.
Зазвучал менуэт.
Кэролайн, как автомат, танцевала с приглашавшими ее мужчинами. Комедиант, изображающий Батлера, тоже делал это очень удачно. А потом заиграла другая музыка, и актер-Кэролайн оказалась напротив актера-Пьера Робийяра. Они подошли друг к другу и закружились в чарующем танце. Все открыли рты при виде той грации, которую демонстрировали уроды.
Кэролайн и Пьер самозабвенно танцевали, и вот уже голова Кэролайн склонилась на грудь Пьера. А в толпе карлов, высыпавших на сцену, началось волнение, и они начали указывать пальцами на пару, высказывая свое негодование.
Лицо настоящего Пьера Робийяра было абсолютно спокойным. Он смотрел так, как будто единственный из всех зрителей не видел скандальности в том, что происходит на сцене.
«Какое самообладание, — подумал неизвестный, руководивший представлением, — или тут что-то другое?»
Но когда на сцену вышла карла — Сьюлин, Пьер напрягся. Желваки на его лице заходили ходуном.
Сьюлин остановилась напротив пары Пьер — Кэролайн и поманила Пьера пальцем. Тот покорно оставил первую женщину и перешел к другой.
Снова выбежал мальчик, изображающий Филиппа. Он стал приставать к Кэролайн. Пьер-актер подошел к нему и ударил мальчика по щеке. Уродцы заговорили скрипучими голосами, каждый вытащил на сцену маленький домик, который был копией реальных домов Саванны.
Зрители стали тыкать в них пальцами.
Карлы заговорили о сплетнях, когда-либо звучавших в настоящих домах реального города. Обсуждался буквально каждый из уважаемых жителей города.
Какой-то господин, что сидел в партере, вдруг закричал, что все это вранье: не говорил он таких слов своей жене. И тут же дама, сидевшая рядом с ним, заголосила и крикнула, что ее сестра никогда не завидовала своей соседке, а наоборот, ее муж изменял ей с сестрой.
Трагедия началась с одного очень хитрого хода, кем-то гениально придуманного. Один из актеров, изображающий сестру миссис Мериузер, поднялся в партер, подошел к реальной миссис Уайтинг — и начал в лицо ей говорить гадости, которые миссис Мерриузер говорила бы про миссис Уайтинг. Муж миссис Уайтинг сидел рядом, его нервы не выдержали — он погнался за актером, а догнав стал бить. У старика в женском платье пошла кровь носом и вдруг оказалось, что это настоящая миссис Мерриузер. Началось невообразимое. Все повскакивали со своих мест и, завязалась драка.

0

30

Места, проданные каждому горожанину, были распределены таким образом, что враждующие группировки оказались по соседству друг с другом. Зрители забыли о приличиях, все смотрели друг на друга с лютой ненавистью. Главное, было непонятно кто перед тобой, имитатор-актер или реальное лицо. Зрители стали щупать друг друга.
Мужчины задирали дамам юбки, чтобы удостовериться, что это не актеры.
Такого Саванна еще не видела.
Карлы, оставив свои игрушечные домики и кораблики на сцене, покинули арену. Актеры торопливо переодевались за кулисами. В партере пролилась первая кровь.
Все приличия были забыты. Дамы колотили друг друга зонтиками, а мужчины стояли друг напротив друга в стойке английских боксеров.
— Они нас побьют, как только разберутся между собой, — передавали карлы друг другу слова Снепса. — Надо бежать из города.
Но это было невозможно.
Карлы узнали, что касса — пуста и денег брать неоткуда. Таинственный устроитель гастролей не расплатился с труппой. Правда, обещал очень щедрые гонорары. Приходилось выбирать: либо собственная жизнь, либо деньги.
Карлы предпочли первое и стали убираться из здания не солоно нахлебавши.
Только один человек из партера покинул вместе с ними поле битвы. Директор труппы нагнал его и с негодующим лицом зашипел ему на ухо:
— Вы думаете, что я вас не узнаю, и со страху ноги унесу. Вы должны нам 15 тысяч! Я не видел вашего лица, не знаю, кто вы, но вы нам обещали деньги: и я не отстану от вас.
Неизвестный был в маске. Он не стал спорить с Галлимаром.
— Вы почему-то хотите, чтобы вам заплатил я? Хорошо — я это сделаю. Но не сейчас, через неделю дам вам деньги, а сейчас: подите вон! — и неизвестный оставил мистера Галлимара в растерянности.
Скандал
А на следующий день в городе разразился скандал.
Все спрашивали друг у друга, кто устроил это представление. Кто научил карлов тайным, понятным лишь посвященным горожанам оскорбительным намекам. Одни были уверены, что это сделал Батлер. Другие подумали на Бибисера. Это он больше всех носился по городу, рассказывая о чудесах, которые будут показывать карлы, удивляя людей, которые кроме виски и покера ничем не интересовались.
В тот же день к Бибисеру пришел таинственный посетитель, который сообщил Бибисеру о подозрении в обществе. Посетитель добавил, что если Мартину дорога жизнь, пусть все валит на Батлера.
А утром, к Бибисеру в дом явился целый сонм разгневанных мужей, требующих сатисфакции. Перепуганный Бибисер всех встречал у порога в ночном халате и домашних туфлях и клятвенно божился, что он не он был устроителем скандала. В доказательство он указывал на свой толстый живот и говорил, что он сам жертва: у него на нервной почве после представления икота разыгралась. Представители разгневанной части города нахмурились и приперли Бибисера к стенке.
Мартин, который с утра еще не завтракал, не выдержал и сдался. Он признался, что ко всему этому делу он только немного причастен, а главная фигура всей затеи — мистер Батлер.
— Мистер Че. Пи. Батлер, с которого и должен быть спрос, — повторил Бибисер.
Разгневанные мужи возмутились: вместе с ними не было Пьера Робийяра, которому бы эти слова пришлись бы больше всех по душе. Но Робийяр отказался принимать участие в наказании, когда его попросили об этом. Общество на первый раз оставило это без внимания. А с Батлером порешили разобраться немедленно. До крови.
На следующий день мистеру Че Пи. Батлеру поступило первое письмо, в котором ему коротко предлагали ответить за моральный ущерб, причиненный городу выступлением карлов, — на дуэли. Батлер недоумевал, почему на него пало подозрение.
По правилам дуэлей, которых порядочные саванцы придерживались неукоснительно, вызывающая сторона предложила мистеру Батлеру самому определить условия дуэли. И Батлер их определил.
Он предложил дуэль за деньги.
Предложение было ошеломительным. За каждое попадание должен был платить раненый.
Ранение в ногу стоило тысячу. Ранение в голову — 8 тысяч, в руку — 4 тысячи. Условия были просто фантастическими. Но в соответствии с правилами, вызывавшим на кровавый поединок пришлось с ними соглашаться. Так к высоконравственной стороне дуэли прибавилась меркантильная. В обществе это расценили как еще одну пощечину со стороны Батлера. Он шутил со смертью, — определила уважаемая городская дама миссис Мерриузер.
Первым Батлер дрался с мистером Мерриузером. Старый джентльмен промахнулся, а Батлер отстрелил ему кончик мочки. Это считалось ранением в голову. Мистер Мерриузер был вынужден платить.
Потом Батлера вызвал на дуэль мистер Уайтинг. Он попал Батлеру в ногу, но Батлер и ему отстрелил кончик уха. Это считалось ранением в голову. Мистеру Уайтингу пришлось платить больше. Очередные желающие пострелять приутихли и расхотели драться. Но очередная дуэль все же состоялась.
Дуэль
Третий вызов был шокирующим. Мистера Батлера вызвала на дуэль бабушка Робийяр. Она приехала в дом господина, скандализирующего город, через день после первых дуэлей, рано утром, верхом на муле. И к ее седлу были приторочены два заряженных пистолета.
Не слезая с мула, она потребовала, чтобы к ней вышел Батлер. Батлер вышел к ней, жуя пирожок с капустой.
Его удивленный взгляд она пресекла движением руки.
— Выслушайте меня, сэр. Я знаю, вы хотите не только опозорить и обесчестить все наши дома в Саванне. Вы их хотите также разорить. Я отдаю должное вашей смелости и потому не считаю вас ни трусом, ни мерзавцем. Мерзавцы так не поступают. Не побоятся настроить против себя весь город, не боятся быть убитым на дуэли — это многого стоит…
На перекрестке показалась черная карета. Остановилась…
— …Я бывшая жена военного, но уже не женщина, я это знаю!..
…Кучер в нерешительности выбирал, по какой улице поехать…
…И я знаю также, каких усилий стоит ваш аморальный поступок. Но беда в том, что вы не можете понести за него наказание — вы выигрываете дуэли. Эти хвастуны мужчины, которые с вами еще не дрались, кричат, что пристрелят вас, как куропатку. Но мы-то с вами знаем, что это вранье.
…Возница принял решение и свернул на ту, где дома Батлера не было.
— …Вы с поразительным упорством отсекаете всем мочку уха — это говорит о вашей меткости и о желании расквитаться со всеми. У ваших противников практически нет шансов попасть в вас, ну разве что подстрелить вам руку или ногу, как это уже было. Поэтому я также не вижу возможности подстрелить вас на дуэли…
Улица снова была пустынна. Странный монолог слышать никто не мог.
— …Но честь наших мужчин и уважаемых семейств города, в целом, оскорблена, поэтому какой-то выход должен быть найден, пока вы не добились, чего хотите. Деньги, которые вы забираете, — слишком большие. Слушайте же, что решила я и как в итоге будет, иначе я сама снесу головы тем дуракам, которые этому воспротивятся! Вы оскорбили не отдельных людей. Нет! Вы оскорбили город. И вызвать вас на дуэль должен — город. Но у города нет рук, нет ног…
Ветер поднял тучу пыли и понес в сторону говорливой бабушки.
— …Так вот! Сегодня ночью я поняла, что этот город могу олицетворять я! Это я одна могу по праву олицетворять всю Саванну, потому что это мой муж заложил здесь первый камень в основание первого же дома. Я — здесь самая старая.
Песчаный вихрь накрыл женщину с головой.
— И я давно, как уже сказала, не женщина, потому что уже забыла, что это значит. А следовательно я могу вас вызвать на дуэль. Дуэль со мной не может оскорбить вас, как мужчину. Я — не старуха, я — старик. Да, я это утверждаю. В доме напротив хлопнуло окно на втором этаже.
— Я — дух этого города, который вызывает вас на дуэль. И потому я буду с вами драться. Но боюсь, что вынуждена вас огорчить: драться мы будем не на деньги.
Потом окно хлопнуло на третьем этаже.
— Я говорю вам, что вы не сможете мне отказать, иначе с нашего города никогда не будет смыто пятно позора и он должен будет сгореть, как Содом и Гоморра.
Подсматривал ли кто через ставни, определить было невозможно.
— Я этого не хочу. Прежде всего потому, что в земле этого города лежат шесть моих сыновей, а седьмой продолжает жить. Я не могу допустить, чтобы они, или то, что от них осталось, покрылись краской стыда за город, которому они отдали свою жизнь.
Наконец, завыла собака. И замолчала. «Слушает», — подумал Батлер.
— Поэтому, мистер как вас там — когда я нервничаю, забываю имена и даты, — я говорю вам, вы не можете отказать мне в дуэли. Но я клянусь вам, какой бы исход ее не был, город будет считать себя отомщенным в результате этой дуэли. И в этом клянусь вам я — Эльза-Мария-Роз Робийяр, баронесса Шартрская, прямая наследница французских герцогов.
Мистер Чарльз Батлер, мы будем драться сейчас без свидетелей или, обещаю вам, вы никогда не сможете найти покоя на земле, если обманете меня, и заверяю вас: месть моя будет страшной.
И Батлер, поняв всю неизбежность этого, просто сказал:
— Я готов, мистер город, биться с вами. На ваших условиях, которые вы изложили. Более того, право первого выстрела будет за вами. Если хотите, я могу вам помочь сойти на землю.
— Спасибо. — Бабушка Робийяр была довольна ответом Батлера. И горда своей речью, а еще более, собственным именем, которое полностью произнесла. Она не слышала его с тех пор, как покинула земли Франции.
— Мы будем стреляться с пятнадцати шагов, мистер Батлер. Я хочу, чтобы наши пули летели в цель наверняка.
В голубом доме напротив опять завыла собака.
На лице Батлера не было ни тени иронии.
— Я согласен с вами, мистер город. Собака успокоилась.
Батлер подошел к исполинскому духу, что ожил в старухе, и помог его бренной оболочке спуститься на землю.
— Я буду рукой опираться на своего мула. Вы не против, Батлер?
— Нет, не против, мистер город!
— Встаньте у ограды своего дома, — скомандовала старуха, — я не люблю, когда мужчины падают перед женщинами на колени. Даже если это результат смерти.
Если я в вас попаду, вы обопретесь на ограду. Так ведь?
— Вы очень предусмотрительны.
Бабушка отвела своего мула на пятнадцать шагов от ограды и остановилась.
— Я должна надеть монокль, Батлер, — неожиданно сказала она. В голосе исполинского духа прозвучали нотки беспокойства. — Я вас что-то не вижу. Может быть опустился туман?
— Никак нет. Я вижу вас отлично, мистер город, за вашими плечами чистая линия горизонта.
Старуха достала монокль. И прикручивала его к уху так долго, что оторвалась укрепительная дужка.
— Вот теперь все видно как на ладони, — удовлетворенно прошамкала бабушка Робийяр. — Я готова. Начинаю целиться. Становитесь прямо, а не боком! Что за трусость. — В голосе старухи прозвучал азарт убийцы.
Батлер был уверен, что она не промахнется. Это существо, и впрямь было дьяволом, и может, никогда не было женщиной. В ней жил мужской дух. Он действительно умел стрелять и сейчас целился наверняка. С удовольствием.
«Вот и гротескный финал моей карьеры, — спокойно подумал Батлер. — А я даже завещания оставить не успел. Какая обида. У меня есть брат, у него есть сын, которому я бы все оставил».
Старуха подняла пистолет, пистолет затрясся в дряблой руке. Бабушка хищно засмеялась.
— Что? Обрадовались! Думаете — промахнусь? Зря думаете. Я же предупредила, что стрелять буду по-своему!
Старуха подошла к мулу и поставила его перед собой, как барьерную стойку.
— У меня теперь шестнадцать шагов, сэр! — крикнула она. — Я даю вам поблажку. Стреляю с более дальнего расстояния, чем могли бы вы! Оцените мое благородство.
— Советую вам не промахнуться, в противном случае я прострелю вам лоб наверняка, — Батлер говорил так от бешенства и невозможности что-либо исправить. С такого расстояния, к тому же стреляя в упор, промахнуться было невозможно.
Батлер понял, что не хочет умирать. Но старуха делала все, чтобы убить его.
Бабушка Робийяр уперла руку с пистолетом о круп мула:
— Вот теперь все удобно и правильно. — Она подправила монокль и наклонилась к мушке. Ей пришлось оттопырить зад, чтобы глаза были на одном уровне с прицелом.
— Ждите, мистер!
В голосе сумасшедшей не было никакого сожаления, только холодный расчет.
— Прощайте, мистер. — Сказала старуха с наслаждением — Теперь все, пора! — и нажала на курок.
Батлер чуть раньше почувствовал, как пуля входит точно ему в сердце. Ведь промахнуться с такого расстояния, держа руку на опоре, невозможно. Но на крик «Пора!» мул дернулся. И пуля, уйдя в сторону, сплющилась об ограду чугунной решетки, что окружала со всех сторон восхитительный дом Батлера.
«Вот, кажется, я и умер, — подумал Батлер, когда прозвучал выстрел. — И странно, что ад так похож на наш городок. И даже мой дом есть в аду», — удивился он, разглядывая решетку собственного сада.
— Нечего таращиться, мистер, на собственную ограду, как будто видите ее впервые. Не злите старуху. Никакой я не мужик. Я промазала. Теперь черед стрелять вам!!!
И ее грубый голос привел Батлера в чувство.
«Бог меня бережет от смерти. Значит, я по заслугам наказал этот город, — подумал он, — но эти люди заслужили гораздо большее наказание».
И Батлер зажмурился от философической радости жизни. «Ах, вот она какая! Это понимаешь, только тогда когда выходишь из тюрьмы или больницы, или вот как сейчас, живым после дуэли».
Перед Батлером стояла старуха. Совершенно сумасшедшая старуха с ниточкой на ухе, на которой болтался окуляр, увеличивающий мир.
«Я должен ее убить, чтобы она больше не портила мне жизнь, напоминанием об этом миге. Ее надо убить! Но сделать это невозможно!»
— Мистер город, — Батлер перешел на такой же грубый тон, каким с ним говорила старуха, — вы позволяете мне выстрелить в вас. Но старуха вдруг сообразила, что она женщина, которая еще хочет жить. И она опять обманула Батлера.
— Если ваша совесть позволяет вам стрелять в женщин, то делайте это.
«Ах ты, старая карга, ты уже стала женщиной! — зло выругался про себя Батлер. — Но ты мне заплатишь за унижение».
— Дайте мне ваш пистолет, мистер! Я буду стрелять. Он у вас за лукой седла. Вы простите мне, что я вышел к вам, не подозревая, что мне нужно брать с собой пистолет, когда я встречаюсь с бабками.
— Позволить вам убить меня из моих пистолетов? Никогда! Идите, мистер, за своими пистолетами, а я вам обещаю, что не убегу.
И тут Батлера покинула злость. Эта фраза была сказана таким тоном, что ошибиться в том, что старуха убежит — было невозможно.
— Да пошли вы к черту со своей дуэлью, мистер город. Раз вы действительно отвечаете за него, то я оставляю за собой право распорядиться своим выстрелом в следующий раз. А когда он наступит? — это уж мое дело. А сейчас уезжайте отсюда. — И Батлер соврал: — Мне надо закончить завтрак.
На самом деле у него затряслись колени. Дуэль закончилась.
А на следующий день Батлер получил от старухи Робийяр десять тысяч долларов золотом.
«За мою неотлетевшую голову, — значилось в записке, — и за ваше бесподобное мужество, мистер. А за своего сына я вас прощаю, мистер. Он с вами драться не будет, хотя, я полагаю, именно этого вы и хотели. Но увольте, увольте.
И еще. Вчера я была на собрании, которое проходило у миссис Мерриузер в доме. Вы действительно становитесь персоной номер один нашего графства. Собрание было по вашему поводу. Так вот, я им сказала, что если хоть кто-то посмеет оскорбить вас в моем присутствии, будь то мужчина или женщина, получит от меня пощечину. Я сказала им, что сама могу решить, нанесено оскорбление городу или нет. И я считаю, что этот город достоин той оплеухи, которую получил.
Всего наилучшего. Остаюсь искренне ваша
Эльза Робийяр».
— Вот так фокус, — сказал Батлер вслух. Она признала меня победителем. Я не пристрелил ее. И она заплатила мне деньги.
В тот же вечер таинственный организатор гастролей намеревался расплатиться с директором цирка и отправить его догонять труппу. Но этому не суждено было осуществиться.

0

31

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Встреча
Последний момент, который помнил Филипп, — это то, что они оба и все остальное потонуло в бесконечном потоке солнца. Оно погрузилось в их комнату, как в море, и в самом его центре — он нашел Эллин.
И только тогда, когда солнечный поток ослабел — он увидел Свою Любимую явственно. Ее имя испарилось из памяти Филиппа, но это казалось неважным.
Он знал, что это — Она. Его — Единственная и Неповторимая, с которой он наконец встретился.
И тогда началась сказка.
Дом, где они жили принадлежал не им. Филипп помнил об этом, и одновременно забывал, настолько это казалось ему неважным.
Он был со своей Любимой.
Филипп и Его Любимая оказались вдвоем — в Раю. Целый день, как Адам и Ева, они проводили под солнцем любви друг к другу. Они возлежали — на кроватях. Они валялись — на кроватях. Они бесились — на кроватях.
Когда им это надоедало, они начинали бегать наперегонки — по пушистым персидским коврам, что покрывали полы и стены их огромных бесконечных комнат.
Эти комнаты были лабиринтами.
Они анфиладами уходили вдаль. Куда они могут привести? Филипп не знал и не пытался узнать.
Со своей Любимой он переживал все чувства первого человека: смеялся и плакал. Гордился и выказывал мощь. Наконец — то Он — мог рассказать Ей о своих приключениях, которые испытал прежде, чем нашел Ее.
Это было очень важное условие их встречи. Он — ее добился.
Они — были счастливы.
Хотя что-то темное, похожее на облачко в ясном небе, проскальзывало иногда в их отношениях.
Филиппа удивляло, что иногда Любимая Его! — не видит.
Она застывала в двух шагах от него и начинала жалобно звать, как будто потеряла. А он думал — что это шутка и не откликался.
Любимая начинала шарить руками. Пугалась, и делала два неуверенных шажка вперед, как будто в темноту!
Филипп хохотал и подставлял ей ножку. И тогда: Любимая спотыкалась — и падала — прямо ему в объятия.
Страх оставлял Ее.
Мир принимал осязаемые очертания.
Филипп думал, что Бог не хотел, чтобы любимые пользовались конкретными именами. Для Филиппа не было Эллин — он видел только Любимую. Для Эллин не было Филиппа — она видела Любимого.
И все.
Они потеряли счет времени, которое кружило им голову. Они сами стали временем.
Как-то они питались, но Филипп не думал об этом, не чувствовал голода. Иногда Любимая почти насильно заставляла отведать какого-то кушанья. И оно возвращало Филиппу силы.
А иногда он этого не делал и тогда солнце, которое сияло всегда с того момента, как он ее увидел — начинало меркнуть.
Начинало выходить из комнат, как выходило оно из моря. Филипп негодовал и пытался вернуть его обратно.
Оно появлялось вместе с Любимой.
Она вносила роскошные фарфоровые блюда, полные явств, из которых они ели, а потом, бросались на тончайшего фламандского полотна простыни и начинали говорить друг другу простые и гениальные как жизнь слова:
— Я люблю тебя.
— А я люблю тебя.
Иногда, он с ужасом видел как фигура Любимой, опоясанная солнечным светом, испаряется на глазах, словно пожираемая неким чудовищем, и остается — Нелюбимая, которую он никогда не знал: ни в лицо, ни по имени.
Филипп пугался. Звал Свою Единственную и она приходила! Бросалась к нему! И он вновь обретал покой и счастье.
В один такой торжественный миг встречи, Филипп сказал самое важное: «Мы должны пожениться. Пригласим к себе священника, он сотворит обряд в доме, где мы оказались счастливы».
Девушка согласилась и сказала, что уже позвала этого человека.
После этого она заснула и забыла дать питье измученному жаждой Филиппу. И Филипп почувствовал страшную муку во всем теле.
Он поднялся с роскошного ковра и уставился на кувшин для воды. Ему хотелось пить, а Любимая, которая приносила всегда питье — спала. Филипп не хотел ее будить и потому он ждал. И ждал очень долго. Наконец, он решил съесть то, что лежало рядом с кувшином в блюде — недоеденное раньше.
Вдруг отворилась дверь и на пороге возник неизвестный.
Толстый священник, в костюме светского человека. Филипп ободряюще ему улыбнулся, а человек вдруг произнес какие-то слова. Филипп не разобрал их смысл, только из комнаты ушло солнце и как показалось Филиппу — навсегда.
Юноша посмотрел на себя и увидел, что он наг и смутился этого.
Толстый господин, которого Филипп принимал за священника, вдруг представился дядей… Любимой. Филипп перестал смеяться. Он посмотрел на Любимую и увидел, что она — нага. Двое влюбленных перед неизвестным — наги как Адам и Ева. Сказка вдруг прекратилась.
— Вам, молодой человек, видимо приятно было общаться с моей племянницей, — заговорил тихим голосом толстый человек в лиловом сюртуке. — Что же, я очень рад, если вы нашли общий язык. Завтра у вас свадьба — как вы сами недавно пожелали. Поздравляю вас, вы будете мужем Роз Бибисер.
Филипп с ужасом оглянулся, желая, чтобы Любимая пришла на помощь. Но в комнате ее не было. На полу скорчившись сидела незнакомая девушка. Та, что встречала Филиппа.
— Я вас первый раз вижу, мистер, — прошептал он. Вы не могли бы мне объяснить, как я здесь оказался?
— Я не могу вам это объяснить, молодой человек. Я могу вам только сказать, что вас зовут Филипп. И вы успели тысячу раз обесчестить мою племянницу, которую зовут Розалия Бибисер.
Тишина, новая, незнакомая, во мраке.
— Я — не потерплю оскорбления.
Чужие слова, чужой голос. Юноша с трудом произнес.
— Я не знаю никакой Роз Бибисер. Я был здесь со своей Любимой. Не подходите ко мне. Верните мне Ее.
Вместо возражений, тот, кто назвался дядей, ударил Филиппа ногой. В грудь. Филипп упал. Вскочил, ринулся на обидчика, и получил второй удар.
— Сиди спокойно, щенок. Я найду с десяток белых слуг, что подтвердят, как ты использовал эту девушку и… тебе не отвертеться от суда. Учти это. А то, что ты ничего не помнишь — твое дело, или врачей, но никак не Роз. Не вздумай обижать бедную девушку.
Филипп испугался, потому что все, что происходило с ним было наяву, но он то знал, что это сон.
Бибисер спокойно взглянул на Филиппа.
— У вас скоро свадьба. Не дурите, мистер. И оденьтесь в следующий раз к моему приходу, — сорвался он на крик и вышел.
Филипп остался наедине с незнакомкой. Она сидела повернув к нему свое лицо и Филипп с ужасом понял, что девушка — слепа.
— Тебе сделали плохо, мой милый. Мой дядя? Да? — спросила она.
Филиппа обманули. У него украли Любимую. Кто?
— Роз, — сказал он, с испугом ощущая новое имя на языке. — Вас ведь зовут Роз? Сколько времени мы провели с вами здесь?
— Я не знаю, — Роз запнулась, как будто что-то скрыла.
— Роз, — позвал Филипп. — Где у вас хранится одежда?
Роз сидела, как изваяние. Только у нее дрожали губы.
— Я не помню, как вас зовут! — сказала она шепотом.
— Меня зовут Филипп. — Юноша понял, что никогда не смог бы назвать ее любимой.
С ним была не она. Но кто тогда?
Эллин!
Где она?
Филипп подумал, что Роз — надо одеть. Она еще более беспомощна, чем он. Потому, что слепа. Непонятна ясность разума в такую минуту.
Филипп встал, чтобы пройти в те сказочные комнаты, в которых он бегал за своей Любимой, там в шкафах висели немыслимо роскошные одеяния. И испугался. ПОТОМУ ЧТО ЕМУ НЕКУДА БЫЛО ИДТИ. Он стоял перед тупиком.
Комнат — больших и светлых не было и в помине. Перед ним были — три распахнутые двери, которые вели в три маленькие комнатенки. Чуланы.
В них не было окон. Самое страшное: никакое солнце никогда не могло заглянуть в них. Комнаты были предназначены для слепых.
И вдруг — новое потрясение. Персидские ковры? В которых утопали ноги двух счастливых людей!
Ковров не было. Страшные обычные дерюги, которые годятся для мустангеров в сапогах. Половики — в пятнах грязи. Обычные дерюги, что стелят под ноги белые охотники в хижинах. На этих дерюгах должны спать свиньи. А по ним — катались они с Роз.
Два божественных создания, которых объединяла любовь. Боже!
Филипп посмотрел на свое тело. Оно было все в синяках и ссадинах.
Парень подбежал к большому зеркалу, что стояло у окна. Он — Филипп! Это — он?
Худое, поросшее щетиной лицо.
Мускулы спали и торчат ребра.
Если это — он, то с ним не могла быть та, что зовется Роз.
Потому что у его Любимой атласная кожа. А тело Роз? Фантом! Это была кожа в пупырышках и ссадинах. Кожа Любимой не такая.
Такая кожа, такое сложение не могло быть у людей, которые ели вместе, всегда, когда чувствовали голод. Ели изысканнейшие яства, которые приносила возлюбленная Филиппа.
На стенах их комнат висели бесподобные полотна, которые говорили о вечной любви. Куда они подевались?
Картины, что висели на стенах, были богомерзкими рисунками, сплошь похабные, не вызывающие ничего, кроме чувства стыда.
Филипп замер. Балкон, на который они выбегали!
Они были Адам и Ева, их должны были видеть случайные прохожие. Их можно позвать на помощь. Филипп заметался в поисках балкона. Маленькое тусклое оконце под потолком — единственный проводник света, который за окном.
Филипп заглянул в него. За этим оконцем не было никакого леса, который видели Он и Любимая. Никаких джунглей, никаких райских садов. Пустырь, окраина города, где нет даже собак. Их тут никто не мог увидеть, кроме слуг. Слуги! Те, что приносили иногда еду.
Значит они могли наблюдать за ними все время, пока они счастливые бродили по комнатам, взявшись за руки. Надо бежать отсюда.
Подойти к двери — страшно.
Где же он находится? Филипп напрягся.
То, что он видел перед собой, не соответствовало тому, о чем помнил. Как будто все подменили.
«Наш голубой единственный флаг», — всплыла в голове мелодия. Эту мелодию он спел, когда любимая попросила его колыбельную, а ведь раньше он петь не умел.
Как же он преобразился! И с кем?
Где та, что украла его Любимую? Что она делает? Почему затихла?
Филипп бросился к девушке. Та сидела у пустой оловянной миски. Где же хрупкая фарфоровая посуда. Где тот фарфор, в котором им подносили изысканные яства. Он видел в оловянной миске Роз бурду, которую нельзя есть.
Как хорошо, что у этой девушки нет зрения. Если бы она увидела мир таким, каким его видит Филипп, она бы сошла с ума.
Как же холодно. Надо найти одежду.
Раньше одежда висела в шкафу. Филипп бросился к маленькому шкафчику. Пусто. Ничего!
А ведь Филипп помнил как они доставали откуда — то самые изысканные наряды. Он был в костюме испанского гранда, а его любимая — восточной одалиски.
Может это были не они?
От девушки, сейчас, ничего не добиться. Она — в прострации. К ней не вернулось ясность ума.
Но я не хочу, чтобы она возвращалось ко мне, — крикнул Филипп.
Девушка вздрогнула.
Филипп вспомнил, как несколько часов назад они валялись на кровати, утопая в мягкой перине — и ничего не боялись.
Сейчас — страшно, и в комнате — стоит только грубый топчан, сколоченный из досок: из свежих неструганых досок — это единственное ложе, которое у них есть, кроме ложа страха, конечно.
А тонкие фламандские простыни. Они где? Никаких простынь.
Для их досок подходит саван. Наверное, им его уже готовят.
Филипп бросился к двери.
Заветная дверь! За ней — свобода, которая — «на запоре». В двери — окошко, как в арестантской камере. Еду ставили на подставку возле этого окошка.
Филипп не сразу сообразил, что на него смотрит толстое лицо белого человека.
Лицо расплылось в улыбке.
— Я — адвокат мистера Бибисера, мистер Робийяр. Нам нужно составить ваш брачный контракт. Завтра вы женитесь! Свадьба будет без свидетелей.
Филипп вздрогнул, защитная реакция была самой простой: он плюнул в лицо адвоката. Слюна попала точно в глаз. Следующим был бросок на дверь, но она оказалась достаточно крепкой. Лицо «откатилось» от двери, Филипп заметил двух здоровенных громил — черных, что стояли в коридоре и мрачно смотрели на Филиппа. Один из них привел его сюда.
— Выпустите меня, — заорал он, — и девушку тоже. Мы — не хотим умирать! Здесь — холодно! — Громилы никак не реагировали.
И тут Филиппа осенило, как можно обмануть тюремщиков. Поддавки! Надо играть в поддавки, чтобы выбраться отсюда.
— Моя жена, — пусть оценят им сказанное, — Моя жена мерзнет! И я тоже! Отнесите мистеру Батлеру записку, чтобы он привез мою одежду. Немедленно одежду! Достойную наших тел, — заорал Филипп, сорвавшись на крик. — Немедленно доложите господину Бибисеру, чтобы он околел, что у его племянницы нет свадебного платья: пусть пришлют портного.
Лица дебилов вытянулись. Один из них стал «руки по швам». Другой зашел в боковую комнатку и вышел оттуда с одеждой Филиппа.
Уловка провалилась. Никого сюда не пустят.
— Где одежда моей жены? — заорал Филипп от отчаяния, выбивая свою одежду из рук громилы. — Немедленно достаньте ее одежду. Мистер Бибисер сказал, чтобы мы были одеты.
Ссылка на Бибисера, подействовала. Один негр тут же исчез, а второй неуверенно уставился на одежду Филиппа, что упала на пол.
— Мою одежду, — Филипп тянул руку в окошко. Еще немного, и он незаметно откроет щеколду.
Громила поднял сюртук и протянул мистеру Робийяру. Филипп убрал руку.
Окошко захлопнули: путь на свободу был отрезан. В руках остался только сюртук, подаренный Батлером.
Эллин!..

0

32

Эллин!.. Филипп все вспомнил. Его встречи с Эллин, их план пожениться. Все рухнуло из-за этого страшного плена.
Кто-то запер его здесь со слепой девушкой и наблюдает за ним. Филипп резко обернулся к двери, откуда могут смотреть? Нигде ни просвета.
Хотя кто-то продолжал наблюдать: Филипп это чувствовал.
Филипп прислушался к крикам во дворе.
…Он с такими надеждами отправлялся в город, садился на поезд и думал, что он привезет его к Эллин.
Привез. Только не к Эллин.
А сначала все складывалось очень удачно.
Побег из имения Батлера, который хоть и хорошо к нему относился, имел на него какие-то свои далеко идущие планы. Встреча на вокзале с таинственным мистером Галлимаром, который помог провести Филиппа мимо Пьера Робийяра, потом дом, в котором, как обещал Батлер, его ждет Эллин. Эллин, которая придет к своей подруге Роз Бибисер.
Филипп напрягся. Вот откуда он знал это имя. Вот почему он пришел в дом к этой девушке. Кто-то пытался тихо открыть наружную дверь!
Филипп замер: звуки затихли. Тишина. «Что он знает об этом семействе Бибисеров. Про Роз он что-то слышал. Кто рассказывал? Сама она ничего не говорила. Что-то рассказал мистер Батлер. Что именно? Вспоминаем.
Слепая девушка и ее дядя.
Батлер говорил об этом за ужином.
Бибисеру нужно выдать замуж свою племянницу.
Если Роз выйдет замуж, то ее дядя получит деньги. От своего умершего брата. По завещанию. Дар Бибисер — отец Роз, понимал, что его братец Мартин просто так о племяннице заботиться не будет.
Но это же ответ на все вопросы Филиппа?
Бибисер должен выдать замуж племянницу, чтобы получить куш для себя. Но как же можно выдать замуж слепую девушку?
Только обманом.
За кого?»
В замочной скважине опять заскрипели ключом.
«Кого могли обмануть? Только такого юношу, который одинок, за которого некому заступиться. А Филипп Робийяр после изгнания из дому — совсем одинок, и глумиться над ним можно всякому.
Что сказал Бибисер? Филиппа могут сослать на каторгу, если он не женится на Роз. Это факт. Слуги подтвердят, что он целовал ее: и вообще: дальше, что хочешь! Дядя ославил его на весь штат. Кто же поверит трижды вору и соблазнителю девушек. Филипп бы такому тоже не поверил.
Плачь несчастная Кэролайн, что когда-то родила на свет Филиппа без отца, без роду, без племени.»
«Опять тишина? Почему тишина? За дверью никто не возится. Громилы побежали к Бибисеру? Интересуются, как поступить с Эллин… Опять с Эллин… надо запомнить: здесь нет никакой Эллин. Только Роз!., и Филипп? Но это же страшно».
«Вспоминай дальше!
Память возвращается с трудом, какими — то цветными лоскутками. Дальше, дальше!
Командует здесь Бибисер. Скорее всего придумал все — тоже он. И Филипп и Роз лишь жертвы его хищных планов. Он хочет женить свою племянницу на Филиппе.
Это упрощает дело. Нужно объяснить Роз то, что она стала пособницей в чудовищном преступлении. Она сохранила частицу разума — они смогут вместе убежать отсюда. И дело будет в шляпе. А вдруг Роз не захочет бежать?
Вдруг, она его действительно любит? От такого предположения мурашки по спине. Это невозможно, хотя тогда планы дяди — ей на руку. Но как Роз могла полюбить его? Ведь она — слепа.
Как она могла влюбиться в Филиппа. Не за лицо же? За тело? — Ерунда.
Или за поступки? Стоп.
Поступки.
Поступки, тех людей, что держат их здесь, похожи на маскарад. Филиппа все обманывают.
Нет, — все не то! К истине не приближает.
Филипп Роз, похоже, абсолютно не нужен. Ведь она даже его имя забыла. Интересы в этом деле — только у Бибисера. Юноша и девушка — его пленники. Его игрушки!
Бибисер хочет его женить! Но это невозможно! Его брак действительно невозможен с Роз!!! Потому что… потому что… он женат на Эллин!!!
Тайным венчанием!
Ура! Это спасительная гипотеза!
Но они захотят доказательств. Надо придумать доказательства! И… стоп. Ведь доказательств нет!
Этот трюк невозможен».
«Становится все холоднее и холоднее. Что они там делают с этими комнатами! За окном — жара!
Какую роль играет в деле дядя. Почему он так поступает. Ворвался как зверь. О-о, его психология понятна, если следовать описанию Батлера…»
Бибисеру надоело ждать, что Роз не кричит: «Изнасиловали! Обесчестили! Раздавили!»
Обесчестили?! Бибисер решил это сделать сам. Появился внезапно, чтобы лично самому все засвидетельствовать. И поставил на этом деле точку. Все ясно и так.
А Роз пришла в ужас. Об этом говорил ее вид. Видно она все хотела устроить не так.
Бибисер что-то напортил. Это он понял по лицу Роз. Но он, прежде всего, хотел напугать Филиппа. Он дал ему понять, что с точки зрения морали он — по уши в дерьме. Которое волнует своим видом мнение общества.
Это общество отплатит Филиппу за шутки с девушкой плохой монетой. Оно ни на йоту не поверит ему, что его заманил в этот дом дядя слепой девушки, обладающий дьявольским умом, и заставил совратить ее.
Потому что почти никто не знает, что Бибисеру от этого польза.
«Кто мне поверит, что я не совращал девушку. Я — скорее ее жертва. Точнее, жертва ее дяди.
С точки зрения суда — только мужчина может совращать женщину. Он — насильник, а она — жертва.
И страшный Бибисер это понимает. И рассчитывает на то, что и я это понимаю: мне это общество грозит минимум десятью годами каторги за совращение слепой девушки. И потому: чтобы я ни говорил в суде, мне никто не поверит.
Какой ход с племянницей он придумал!
Если мужчина не женится на обесчещенной им девушке, — страдает не честь этой девушки — нет! Под угрозой находится жизнь мужчины. И поэтому я обязан на ней жениться. Это его гениальная находка. Не мог не отдать должное его гениальности. До такого навряд ли додумался бы сам Чарльз Батлер…»
Хотя Мартину Бибисеру действительно, не было нужды затягивать маскарад. Он пришел и сказал, что Филиппу пора жениться на его племяннице.
Потому, что он — уже в дерьме. Это означало, что пришло время окончания игр.
«А ведь со мной Бибисеру цацкаться незачем. Почему же меня до сих пор не избили?
А может быть у меня есть защитник?
Защитник? Кто же? Ведь со мной только Роз.
Но, с другой стороны, если бы меня кто — то не защищал, Бибисер бы пришел со свидетелями, и я уже был бы у позорного столба или у священника.
От меня ему нужен только подписанный брачный контракт, в котором я бы не имел права распоряжаться имуществом Роз.
Он уже пришел с адвокатом, который ждал, когда я, одурманенный, подойду к двери, мне протянут ручку, я покорно, памятуя о своих грехах, распишусь в бумаге, и адвокат уйдет. И меньше всего он ожидал плевка. Но то, что дядя ничего не предпринял, чтобы наказать меня за мой плевок — говорит о том, что за меня кто — то заступается. И может, распоряжается здесь всем вовсе не дядя, а кто?
Пока этот таинственный не сказал своего последнего слова, никто не имеет права утащить меня отсюда…»
«И значит дело пока не безнадежно. Кто же этот защитник? Кстати. Снова стало тепло.
Тепло. Холодно. Игры какие — то. Постоянно игры.
А ведь громилы принесли одежду Филиппу, но так и не нашлось платья для девушки! Надо будет девушке дать хотя бы что-нибудь.
А ведь, подозрительно, что охранники растерялись из-за крика Филиппа, будто Роз требует одежду. Они просто онемели. Не знали как на это реагировать. Интересно, почему?
Потому что… потому что…!!! А что, если Роз сама могла забирать свою одежду, когда ей вздумается».
«…Стоп! И к чему это приведет. Кажется я что — то понимаю!
А точно ли виноват во всем Бибисер?
А что, если платья для Роз не нашлось потому, что она… могла забирать его самостоятельно. И снимала самостоятельно. Тогда, когда хотела.
Но тогда получается, что она — свободна!!!
Пленником был только Филипп. И забрали одежду — только его. Положили туда, откуда сами могли забрать. Пока охраняли.
А одежду Роз они не брали, не прятали. Все, что было ей нужно, она могла забирать сама. А когда? Да хоть пока… пока Филипп спал. Долго спал. Что не мудрено при таких изнурительных ночах.
Роз никто не держал в этом доме насильно.
Но она сейчас — неодетая? Мерзнет! Почему?
А что если Роз не могла при Филиппе забрать свою одежду? Отдавать распоряжения громилам. Поэтому была растеряна.
Она не смогла повлиять на ситуацию тогда, когда пришел дядя, и обидел ее Филиппа».
«Может быть поэтому были растерянны громилы, когда я стал отдавать им приказы от имени Роз. Они не знали — может ли Роз передавать приказы через меня.
Роз не могла ни опровергать меня, ни подтвердить. И сейчас не может. Потому что я затих, я сижу на этом ковре и о чем — то думаю. И она, кажется, понимает, что я что-то понял. А если я не бросаюсь на дверь — значит что-то я в этой игре соображаю. Ах, кажется, Мартин Бибисер виноват вдвойне. Он запутал бедную девушку!
Она видит Филиппа таким, каким его придумала. А это самый пленительный образ на свете. Филипп ей дорог больше, чем ее жизнь.
Надо думать, как из всего этого выбраться.
Стоп. Если Роз и есть тот самый защитник, то тогда Бибисер поступил плохо не только по отношению к Филиппу. Он обидел Роз. Чем же?
Тем, что бесцеремонно вторгся в ее мир. Она собиралась играть в свою выдуманную любовь со своим выдуманным Филиппом до бесконечности. Может быть до тех пор, пока Филипп не умер бы от истощения.
А дядя оскорбил ее идеал. Он пнул ногой ее мужчину, который для нее самый сильный, самый мужественный.
Дядя совершил ошибку — он рассердил Роз. И Роз сейчас не просто сидит истуканом, она думает, что ей делать.
Ей приятно, что Филипп назвал ее женой. Но она не понимает — а вдруг Филипп блефует, а на самом деле принадлежит не ей. Роз не нужен был их брак юридически».
«…Это проза жизни, от которой она плачет. Ей нужно счастье…»
«Она спросила Филиппа после того, как его ударил Бибисер: кто он. Она хотела сказать, что забыла его имя. Потому что Ее героя не могли принуждать идти под венец с ней. Ее герой должен был сам взять ее на руки и понести к алтарю.
Вот тут — то я и не прав. Роз не может желать мне ни плохого, ни хорошего, потому что она знает: я ее не люблю. Я никогда бы на ней не женился по доброй воле. Такой бы брак Господь Бог никогда бы не благословил.
А что, если бы нашелся кто — то кто бы это сделать. Это невозможно представить!
Нас бы никогда не благословил священник.
Нет.
А кто тогда? Нас бы благословил…»
«И все таки теперь здесь жарко. Хотя солнца нет…Солнце. Солнце светило все дни, что я был здесь. А сегодня, когда Филипп узнал свое истинное положение, оно в тучах. А может солнце не светит не потому, что за облаками: а потому что я — ничего не ел. Не ел из оловянной тарелки, которую принимал за фарфоровую.
А вот Роз — ела. Ела и плакала. Искала утешения не любви Филиппа — а в своей тарелке, с намешанной чудной смесью.»
«Стоп, я знаю кто бы нас благословил… Нас бы благословил…..Мистер опиум!
Вот оно озарение. Я понял все!!!
Вот почему все дни в моем рту было так сладко. Этот непроходящий вкус сладости и сияние солнца в глазах — это же симптомы действия опиума. Мне рассказывал об этом Батлер. Секреты индейцев, которые он узнал во время мексиканской войны.
Жажду возбуждал дурман.
Филипп слышал от бывалых охотников, что к опиумным грибам, порошок из которых пользуют индейцы, возникает жуткая привычка, которая не искореняется ничем. Из-под этой власти зелья не освободиться».
«А ведь пожалуй догадка верна! Была ведь одна деталь: Филипп собирался поесть перед тем, как в комнату ворвался Бибисер. Но он не поел, не поел не по своей воле.
Бибисер ворвался тогда, когда он сидел, рядом с Роз, хотел пить, а потом, собрался вкусить невиданные деликатесы, разложенные на тарелке.
Было время приема пищи и Роз ее приготовила.
А Бибисер опрокинул его тарелку в траву — то есть на лысый ковер, и юноша остался без волшебной еды…»
«Но это Филипп понял:…я остался без солнца.
О Бибисер! Я начинаю тебя ненавидеть ненавистью Роз. Ты лишил меня моего солнца.
Роз очень часто рассказывала о каком-то дяде — негодяе. В лучах солнца его образ казался страшным. Только это был не Пьер Робийяр. Это был Мартин Бибисер… Значит все-таки виноват Бибисер».
«Бибисер — опекун. Ему нужны деньги, которые получит он в случае брака Роз. Ему все равно, какой зять у него будет. Лучше — мертвый. Сразу после брака. Для этого сгодится опиум. Филиппа сажают на диету: салат из опиума. Жаркое — из опиума. И в гробу не Филипп, а три кусочка опиума. Из него, из Роз и их ребенка».
«…Любимая Филиппа говорила, что мечтает быть матерью. А Мартин Бибисер мечтал быть банкиром.
Как смешно рассказывала Любимая. Ей нагадали, что у нее будет девочка, и несчастный муж. Если это так, то несчастный муж — это Филипп. Значит это Бибисер заставил Роз давать Филиппу опиум. Откуда же он его брал?
Друг Батлер!

0

33

Батлер как-то говорил, что у него есть слуга, который иногда выдает себя за Чарльза Батлера. Он — белый охотник. Большой специалист по опиуму. Он живет где-то под Милуоки. Его фамилия Джонсон.
У него плантации опиумного мака. В то время, когда все выращивают хлопок, рис и розы этот джентльмен выращивает грибы и маки. Вот так-то».
Филипп заметался. Хотя бы это была ошибка.
…Роз хотела, чтобы он полюбил ее, чтобы он был ей послушным. Он должен был быть таким, каким она его выдумала. И для этого оказались нужны наркотики. Несмотря на то, что они приводили их смерти. Это ее не пугало. Роз была согласна на все…
А ведь есть и другая причина!
Филипп помнил, что Батлер рассказывал.
Слепота Роз не была врожденной. Врачи сказали, что при сильнейшем нервном стрессе она может прозреть.
Роз, так теперь можно называть его Любимую, говорила, что в своих снах она видит цвет. В них нет черного мрака. Мир оказывается напоен светом, какого никогда не было в настоящей жизни.
В наркотическом состоянии, как и во сне она могла возвращаться к своему зрячему состоянию. И ей стало не важно, что оно иллюзорно.
Она всегда говорила Филиппу, что его с необычайной отчетливостью. Это было действительно так. Только неизвестно, узнала бы этого Филиппа его мама — Кэролайн.
Под опиумным солнцем проходила настоящая жизнь Роз Бибисер, и она совершила свой выбор в его пользу…
«Но почему она остановила свой выбор также и на мне?»
…Филипп не знал, что в доме Бибисера часто обсуждали его историю. Все гадали, за что Пьер Робийяр неожиданно изгнал своего любимца.
Роз поразила романтическая история, что окутала имя Филиппа с недавних пор? Слава вора, слава дон-жуана-соблазнителя. Она догадывалась, что это из-за любви к женщине. Она увидела в этом юноше идеальный образ своих грез. Она поверила, что он — ее герой.
Более того, он — ее мужчина.
Она захотела его увидеть…
«…Значит, Бибисер не может тронуть меня пока меня охраняет Роз. А вдруг, Роз не только охраняет, но и приказывает? В нашем мире принято, что всеми делами должен вершить мужчина. Эту условность нельзя избегнуть никому. Роз нашла своего сообщника в лице дяди. Он стал теми руками, которые двигали пружины страшной истории. Он стал ее руками.
Но как? Он — хозяин. Значит кто — то должен был его заставить? Значит, все-таки есть третий?
Филипп может об этом догадаться, сидя в своей темнице.
Может!
Батлер как-то сказал, что отец Роз — Дар Бибисер никакого завещания в пользу дочери не оставлял.
И вдруг, оно появляется.
Батлер говорил, что в соседнем с Саванной Чарльстоне — городе промышляет адвокат. Янки. Аферист».
Филипп был на пути истины.
Слепая девушка с помощью слуг разыскала этого человека и предложила ему дело. Вроде бы мелкое, но за большие деньги. Адвокат согласился.
Он составил завещание от имени родителей слепой девушки, которые сгорели в доме.
Поддельное завещание, никогда не существовавшее. И это стало началом триумфа Роз. Об этом завещании могла знать только дочь Дара Бибисера. Так, что ничего удивительного в том, что оно вдруг обнаружилось у Роз для людей не оказалось.
Только один Батлер, который хорошо знал Дара Бибисера подозревал, что эта Роз сама позаботилась о себе, и состряпала завещание.
Филипп вспомнил это!
Во-первых, ей нужны были собственные деньги, которыми могла бы распоряжаться только она.
Она ведь искала исцеления.
Во-вторых, ей нужно было заставить служить себе Мартина Бибисера. Поэтому в завещании появилась графа о том, что он должен выдать свою племянницу замуж и получить за это деньги.
Филипп не знал, что мистер Джонсон не причем.
Роз справилась сама. От своей служанки-негритянки, узнала про грибной опиум, которым индейцы лечат слепоту. Рабыня привела к ней индейца, знавшего разницу между сном и смертью.
С помощью зелья свою жизнь она превратила в сон, а свои сны сумела сделать явью.
…В городе расходился слух о Филиппе.
Ей надо было заманить его к себе и она нашла способ как это сделать. Каким-то таинственным образом сообщила Батлеру, что Эллин Робийяр некоторое время должна жить в ее доме. Батлер этому поверил, и сообщил об этом Филиппу. Это стало началом их страшного романа.
Роз угостила Филиппа порцией грибного зелья, и это стало способом погружения в мир звезд. Юноша был в дурмане, а Роз все контролировала: время приема пищи, ее количество.
Новое озарение пришло ей в голову: еще более завораживающее.
Роз придумала внезапное появление своего дяди, которое должно было подействовать на Филиппа как шок. И параллельно с этим — отказ от опиума: в результате которого реальный мир кажется кошмаром. Она-то ведь ее все равно не видела, но чувствовала душой: какой силой обладает нищета?
Убогость ей была нужна затем, чтобы Филипп не захотел возвращаться в тот мир, который был реальным, и который должен был открыться с приходом ее ублюдка дяди.
Она хотела, чтобы реальный мир испугал и оттолкнул Филиппа. Нервы его — на пределе, душа его — не хочет верить в то, что встреча с Любимой — мираж.
Она догадалась об этом. Роз была в душе поэтом и знала, насколько жизнь воображаемая превосходит жизнь подлинную.
Приход дяди она запланировала, но не подозревала, что он появится так рано и это испортит все дело.
Она распорядилась, чтобы к моменту пробуждения Филиппа в комнате лежала настоящая дерюга, чтобы его оставили без одежды, и чтобы он этого испугался.
Но она не учла, что Филипп станет о ней заботиться и потребует у стражи женскую одежду, которой у них не было. Она не верила, что он ее полюбит!
Роз забыла, что Филипп может любить, ведь именно потому она его выбрала.
Филипп был ее сказкой, которую она хотела подарить ему. Какой подарок!
«А что, если я ошибаюсь», — думал Филипп.
И он действительно ошибался. Роз и Филипп сначала действительно спали на персидском ковре и действительно кутались в шелк. Она хотела, чтобы мираж был подлинный. Ее деньги это позволяли.
Она запланировала приход дяди, но только не учла степень мелкости и грубости его души. Приход Бибисера должен был буквально втоптать Филиппа в грязь, и его душа должна была не выдержать. Но она выдержала.
Розалин Бибисер не знала того, что любовь Филиппа к Эллин была поэмой, но поэмой — неоконченной, хотя к ней было уже невозможно добавить новую песнь, пока не спета старая.
Филипп не смог променять любовь к Эллин на те красоты, которые ему открыла Роз.
Даже несмотря на черноту, которая ему открылась в жизни.
Роз оказалась волшебной девушкой. Самой непредсказуемой из всех, каких он только знал. Но он не смог полюбить ее.
Она смогла доказать Филиппу своим телом, что красивая.
«Я не знаю какая она на самом деле? — думал Филипп. Она закружила мне голову маскарадом».
И опять он ошибся. Ей не нужно было казаться красивой, потому что она была красивая!
Но еще она была поистине гениальна. Когда Филипп очнулся от дурмана, она загримировалась под уродину, чтобы напугать его. Она сделала все возможное, чтобы у него возник страх перед реальной жизнью, чтобы он сам, на коленях попросил у нее дурмана и вернулся бы к своей Единственной.
Розалин! Розалин!
Это шептала она ему на ухо во время сна. И если бы его сердце было не занято, ему бы не пришлось искать иной женщины…
«…Наверное сейчас она ждет, чтобы я сам выбрал, оставаться мне с ней или идти к Эллин. Она осталась верной своим принципам. Не захотела подчинять себе мужчину, тогда когда у него должен быть выбор. Она считает, что женщина Юга должна слушаться мужчину».
Такая история была за плечами Роз Бибисер.
Но, как настоящий мужчина Юга Филипп должен был сам решить, что делать. К какой женщине идти: к той, что его любит так, как любит Роз, или к той, что пока не знает, какова сила ее любви — Эллин.
…«Что же. Ей решать», — думал Филипп, когда понял свое положение…
…Но оказалось, что право решать предоставили ему.
Он чувствовал, как в соседней комнате Роз знает, что он все сейчас решает и ждала результата.
Войдет ли он к ней как был раньше и они упадут на персидский ковер, в ворсе которого утонут с головой, или он войдет одетый, как подобает джентльмену, который всегда остается чужим и отгороженным.
Именно за этим, Роз отобрала у Филиппа рванную одежду и приготовила костюм.
Чтобы все понять заранее. По шороху парадной ткани. И чтобы Филипп тоже чувствовал торжественность в выборе между нею и Эллин.
Роз нуждалась в том, чтобы все узнавать на ощупь, и даже без слов. Если Филипп войдет одетый — значит он уходит от нее, если нет — значит он принадлежит ей.
Она ждет, каким он выйдет.
«…Она не знает моей тайны.
Эллин — моя недописанная поэма.
Хотя сама Роз — вызвала мое уважение и страх.
Именно из-за него я до последней секунды не знаю, каким появлюсь перед ней: любящим или ненавидящим, но эти две женщины в моем сердце…»
Роз ожидала его, утопая в персидском ковре. Слепые глаза ее были устремлены к входной двери.
«…Сейчас он выйдет. Я слышу его шаги. Господи, это шаги босого человека — он принял мой мир? Кажется, что-то происходит с моими глазами, или это просто цветные круги от боли?..»
«…Это не Роз! Какая-то прекрасная девушка лежит на тахте, утопая в перине!
Я вижу персидский ковер, я вижу стены, увешанные прекрасными картинами, и ничего не понимаю: ведь я не принимал ни какого снадобья…»
«…Вот он подходит ко мне. Я чувствую запах его кожи. И еще, мне кажется я начинаю различать силуэты предметов. Надо дотронуться до его кожи, чтобы понять, что он выбрал. Филипп!..»
…Рука Роз тянется в пространство и ощущает казенную ткань мужских брюк.
Перед глазами наступает полный мрак… Голоса. Одни голоса.
— Я ухожу.
— Ты так решил? Тогда я тебя не держу.
— Спасибо. Что ты будешь делать?
— Только то, что я могу! Я буду мечтать за нас обоих.
— Роз, я должен тебе сказать, что не сержусь на тебя ни за что. Я тебя понял и принял такой, какая ты есть. Но я хочу уйти. Я не люблю тебя. Для меня есть другая.
Роз с трудом разжала пересохшие губы.
— Тебя не выпустят отсюда. За дверью охранники.
— Прикажи им что-нибудь. Я не могу не уйти. Меня ждет Эллин.
— Я это знаю. Но путь отсюда один, через подписанный брачный контракт. В этом вопросе все решает Бибисер.
— Роз! Но ты же знаешь, я не могу подписать его.
— Значит не выйдешь отсюда.
— Но ты меня отпускаешь?
— Я тебя отпускаю. Но я не властна отворять двери. Подпиши контракт, и тогда я покажу его тем охранникам, что стоят у двери, может быть тогда они выпустят тебя.
— Но подписать контракт — это значит…
— Это ничего не значит. Если ты веришь мне, то сразу как только ты уйдешь, я порву его — и ты будешь свободен.
— Ты порвешь его?
— Да. Я его порву!
— Мне остается ВЕРИТЬ тебе, Роз!
— А МНЕ что остается?… Знаешь, что мне остается? Мне остается — тебя ждать. И я буду ждать тебя. Буду! Пока ты не придешь. Я ведь еще должна увидеть твое лицо.
А сейчас подписывай контракт. Это надо сделать до прихода дяди. Зови адвоката. Он за дверью. Мы все успеем.
Филипп вышел в коридор, дорогу ему преградили стражники.
— Мне нужен адвокат, — сказал Филипп. — Я хочу все подписать.
Белый человечек появился как из-под земли.
— Давно этого ждал, давно этого ждал, — заверещал он. Адвокат вошел в комнату. В перине утопала прекрасная Роз. Адвокат хищным взглядом стрельнул по ее телу. Филипп захотел его ударить.
Адвокат был ловок: Вот здесь, — сказал он, протягивая Филиппу ручку и бумагу, и указывая место подписи.
Филипп расписался. Адвокат удовлетворенно подул на подпись. — Очень хорошо, мистер Робийяр. Поздравляю вас!
Филипп ничего не ответил.
Он смотрел на Роз. Та вытянула руки вперед.
Адвокат, — сказала она, — МОЙ МУЖ (как странно это звучит) должен на время уйти из моего дома. Он — свободен.
— Но это не положено, — осклабился в улыбочке адвокат, до прихода мистера Бибисера.
— Никаких приходов мистеров бибисеров! — закричала Роз, как раненое животное. — Он уйдет сейчас, потому что моему мужу не могут оказывать непочтение в моем доме. Вы все получили, что хотели. Контракт в ваших руках. Дайте мне его! Я хочу попробовать его на ощупь. Мне приятно ощупать бумагу, в которой заключена моя судьба.
Ничтожный адвокат протянул девушке лист. Филипп как зачарованный смотрел на ее руки.
— Ну что же вы стоите, МУЖ, — закричала она! Идите же, вас ждут.
Филипп вышел в двери — путь ему никто не загораживал. Все было как во сне.
Филипп остановился, оглянулся и спустился вниз по лестнице. Неожиданно побежал. Изо всех сил.
Он бежал и чувствовал, как ноги наливаются свинцом. Но это была ерунда. Он был свободен. И теперь он точно мог найти Эллин. Остальное было все равно.
Он выбежал на улицу, свернул за угол.
И не мог уже видеть, как с другой стороны улицы семенил в дом Мартин Бибисер, который еще издали увидел открытую дверь в комнаты Роз. На пороге стоял адвокат. В руках Роз держала бумагу и слепые глаза ее, расширенные от ужаса были страшны.
— Не подходите ко мне, — спокойно сказала она адвокату, — я порву эту бумагу.
Роз не ожидала, что Бибисер ринется к ней как ураган, услышав эти страшные для него слова. Для его кошелька.
Мартин ворвался в комнату прежде чем девушка успела что-либо предпринять. Он вырвал бумагу из ее слабых рук и заорал что-то.
На него кроличьими глазами смотрел адвокат.
— Где этот? Ведите меня к нему, — прохрипел Бибисер.
— Он ушел, мистер Бибисер, — прошептал подручный человечек. — Совсем ушел. Мисс Роз его отпустила.
Как? — заорал Бибисер, и с ненавистью и страхом посмотрел на Роз…
…Филипп бежал по улицам и говорил сам себе: Свободен, свободен! Роз любит меня. Она не обманет меня во имя нашей любви…
На следующий день он услышал как городские кумушки шушукаются о том, что несчастная Роз Бибисер, сидя у окна своей комнаты на третьем этаже, сделала неверное движение и упала вниз.
Филипп был потрясен и не предполагал, что ослышался и в городе судачили совсем про другую девушку.
Брачный контракт на память
Батлер сидел у себя в гостиной за круглым столом, крытым белой скатертью и подводил итоги: Ему надо срочно разыскать Филиппа, который находится неизвестно где. Жаркое из рябчиков, начиненных баклажанами, оставалось нетронутым.
Мальчишка сбежал, как вор, не предупредив хозяина, ничего не сказав — неизвестно что…
Но планы остаются в силе. Нефть Робийяра продолжает тревожить воображение плантатора.
Старуха, вызвав его на дуэль, — проронила одну фразу: «Я не дам вам убить моего сына, он вам этого не позволит».
«Как это понимать?» — спрашивал себя Батлер?
Пьер случайно проболтался, что не может умереть, потому что на это есть особая причина.
Но что за тайна его держит на этой земле?
Батлер жаждал дуэли, как и смерти Пьера, потому что это решает все проблемы. Филипп получил бы доступ к сердцу Эллин, а Батлер — к нефти Страшного Суда.
Пока же этот путь охраняется.
Интересы двух мужчин схлестнулись.
Бибисер после злополучного выступления карлов носа не кажет. Обиделся, что на него свалили гнусные выступления, или на то, что не вызвали на дуэль.
Обед Батлера прервал стук в дверь. Вошел слуга, доложил, что пришел мистер Бибисер.
«Как в театре, — изумился Батлер. — Слышит, слышит, что я его жду. Интересно, что случилось.
А-а, на нем лица нет? Он хочет вызвать меня на дуэль? Забавно».
Чарльз Батлер оторвался от тарелки с жарким.
Бибисер вваливался как-то боком.
«Наверное его племянница выпала из окна», — зло подумал Батлер.
— Бибисер, я не видел вас бог знает сколько времени. Почему вы не появлялись. Мы же с вами договорились. Что с вашей племянницей?

0

34

— Он был у меня, — вместо предисловия начал Бибисер.
— Кто он? — не понял Батлер.
— Филипп. В моих руках. Он таинственным образом все же оказался у меня в доме, хотя я и не встретил его на вокзале, как меня предупредили.
Лицо у Батлера вытянулось. «Специально не появлялся, скрывал. Думал обойтись в одиночку, не получилось — прибежал».
— Простите Чарльз, что не сказал вам об этом.
— Ну, — и? У Батлера выпал из рук нож, он изобразил, что не представлял такой поворот событий.
— Я сделал все, чтобы их женить. Я застал их целующимися. Я накрыл их с головой и наобещал парню те десять лет каторги, о которой вы меня уверили. Во всяком случае он испугался.
— И ЧТО, — Батлер замер.
— Я отлучился буквально на пару часов, мне надо было посоветоваться с доктором…
— Это к делу не относится, дальше.
— Прихожу, а он убежал. Роз его отпустила.
— Этого не может быть.
— Именно так все и произошло. Это было так.
— Я вас убью.
«Но как могла Роз охмурить Филиппа? Смешно, и невероятно. Впрочем, сейчас это к делу не относится. Важно, что Филипп исчез».
— Да вам-то, Чарльз, что? — заорал Бибисер, — Это же я лишаюсь денег, положенных мне, если устрою брак Роз, а не вы!
— Что? — У Батлера вывалился изо рта кусок мяса.
Бибисер нахмурился и поднял его с пола.
— У вас упало, — сказал он и положил кусок рябчика на тарелку Батлера. Тот подцепил его вилкой и отправил в рот.
— Какой жесткий кусок мяса. И щепки почему-то на нем.
— О-о, мистер Чарльз, не этот кусок взяли. Бумажка прилипла, вот. Это я когда с полу поднимал, не заметил.
Батлера чуть не вырвало на колени Бибисеру.
— Ах, Бибисер, вы держите меня в напряжении вашими рассказами, и я не вижу, что ем. Сейчас получу отравление. Почему вы раньше мне не сказали этого, Бибисер?
— Да я и сам не заметил, что бумажка прилипла.
— Я не о том. О Филиппе и Роз.
— Да как же я буду про собственный дом-то рассказывать, Чарльз?
«Точно врет. Хотел воспользоваться Филиппом в одиночку».
— Теперь все потеряно, — сказал Бибисер с отчаянием.
— Что значит все?
— Филипп бежал. Зачем мне теперь брачный контракт, если Роз не выйдет замуж!
— Что?
— А я бы получил пятнадцать тысяч по завещанию.
Батлер дожевал мясо и положил в рот еще. Значит, у него не все потеряно.
— Сколько вы должны были получить, я прослушал?
— 15 тысяч. Но этот голубчик заявил Роз, что на ней не женится.
Батлер поднес очередной кусок мяса ко рту, он упал на пол.
— Да, мистер Чарльз. — Бибисер нагнулся и поднял мясо. — У вас упало. Сегодня я думал иг-г-грать свадьбу.
— Не могу поверить, что он с ней спал, — прошептал Батлер, нанизывая на вилку кусок мяса, поднятый с полу Бибисером.
— Так сколько вы должны были получить за женитьбу Роз? Я запамятовал.
— 15 тысяч. А зачем вы спрашиваете? У вас глаза горят!
Батлер мрачно смотрел в лицо Бибисеру.
За окном ярко светило солнце. Кто-то из челяди варил банановый суп. Запах был по всему дому.
«Непостижимо. Неужели Филипп умудряется столь нежно и искренне любить Эллин и в то же время соблазняет всех женщин, что попадаются ему на пути?»
Перед Батлером встал образ миссис Пэтифер, которую он видел на представлении карлов. Она с вожделением смотрела на Филиппа, которого представили актеры.
На дворе залаял Грегор, любимый пес Батлера. Запах исчез. Из окна видно, что в океане — с десяток рыбацких шхун ловят рыбу.
«Боже мой, кто кого обманывает? Он меня или я его?
Любит одну, спит с другой. И все девицы из порядочного общества. Немыслимо. Ну и племянничек!»
Бибисер отрешенно смотрел в чашку с кофе.
«Какого труда Батлеру стоило уговорить Пэтифера не подавать в суд, не жаловаться в свое время на Филиппа. Лишь бы заработать лишнее очко перед Филиппом, завоевать его доверие. Ведь это Батлер настоял на личной расправе с Филиппом, понимая, что спасая от Пэтифера мальчишку, зарабатывает себе огромный плюс в его глазах.
И вот теперь — новая удача.
Мальчишка страшно провинился. Не успел он расстаться с одной, как тут же соблазнил другую, да еще слепую.
Если спасти мальчишку и от этой беды — лучшего способа навсегда привязать его к себе — не придумать. А какие возможности тут открываются.
Если выкупить его брачный контракт, то пожалуй потом за него можно вернуть деньги. А если нет денег, то пожалуйста натурой… нефтью. И все равно кто это сделает: сам ли Робийяр, или Пьер.
И не важно спал ли Филипп с Роз или не спал. Опять запахло банановым супом. Кстати!»
— Что там за история про их годовую переписку? Это вам ваша племянница рассказывала?
— У меня даже письма их есть. И от нее, и к ней.
«Так не бывает. Филипп никому не писал. Тут что-то не так. Кажется, эта Роз была тот еще фунт изюму».
— Ну Бибисер, понимаю ваше огорчение. Мне вас так жалко. Вы трагическая личность. А ведь был такой красивый шанс выдать замуж Роз. Не получилось.
В кабинете Батлера висело сто гравюр, Бибисер с ужасом смотрел на ту, где был изображен Страшный Суд.
«Я выкуплю брачный контракт сейчас. Пока он не придумал, что с ним можно делать».
Батлер отпил большой глоток виски.
— Кстати, не расстраивайтесь очень, что Филипп сбежал. И не ищите его понапрасну. Он бы все равно не женился на вашей племяннице. Сейчас все объясню.
За окном рыбацкие шхуны стало уносить от берега ветром.
— Филипп Робийяр уже женат, — Батлер хохотал про себя от души. — На Эллин Робийяр. Да-да. Тайным браком. Молчи и не кипятись. Да, подлец. Женился на одной и уже готовился жениться на другой. Да, хуже негра, да, необузданнее мула. Не спорю. Да, каторга и даже смертная казнь, да, дело для суда. Но потому, он не мог писать письма твоей племяннице. Да, не мог. Можешь их показать, и я головой ручаюсь, что все они окажутся делом рук твоей Роз. Ты сам говорил, что она была бесстыдница с тех пор, как ослепла. Что же, это ее право. Слепая девушка тоже должна жить. И если перед глазами вечный мрак, то в чувствах должен быть свет, вот она и пошла напропалую.
Бибисер не отрываясь смотрел на картинку Страшного Суда.
— Не расстраивайся Мартин. Мне так жаль тебе. В конце концов, это я подсказал тебе как можно женить Роз. На абстрактном примере, кто же знал, что Филипп окажется у тебя в доме. Я в некотором роде перед тобой виноват.
Опять залаяла собака и исчез запах бананового супа. Какая между этим связь?
— Послушай, я правда сейчас сойду с ума, если ты будешь так расстраиваться. Немедленно прекрати быть бабой. Я сейчас заплачу.
Бибисер опрокинул чашку с кофе себе на колени. Ветер за окном взметнул пыль до самых окон.
— Все, ты меня тронул. Я не могу, чтобы мои друзья так страдали. Бибисер, я запамятовал, сколько тебе должно было причитаться?
Бибисер захныкал.
— 15 тысяч, говоришь? Ну что же. Дружба дороже. Я сам заплачу тебе ту сумму, которую ты бы мог получить.
Бибисер от неожиданности вздрогнул. Денежки поплыли в его карман. Надо было только чуть-чуть выжать слезу.
Бибисер помимо воли просиял.
— Я не знаю, почему вы так благородно поступаете, Чарльз. Но вы поступаете как настоящий друг. Не могу отказаться от вашего предложения.
— Так сколько вы хотите?
— Я — не хочу. Мне были бы должны пятнадцать тысяч — по завещанию.
— Сидите смирно.
Батлер вышел в соседнюю комнату. В ней на столике орехового дерева стояла сандаловая шкатулка, на которой было выгравировано одно короткое слово: ДУЭЛИ.
Батлер открыл ее маленьким золотым ключиком. Иронически, будто к человеку, обратился к деньгам.
— Вот вы и уходите от меня. Надеюсь, что вы пришлете взамен ваших сестер и братьев.
Батлер вернулся с деньгами в руках. Бибисер как завороженный смотрел на толстый мешочек.
— Вот вам, — Батлер почти швырнул его Бибисеру.
Бибисер схватился за драгоценность обеими руками.
— Контракт с вами?
— Какой?
— Брачный!
— Конечно, но ведь бумажка!
— Дайте мне ее.
— Пожалуйста. Но повторяю — это бумажка.
— Извините, Бибисер, я сейчас завтракаю, не могли бы вы в другой раз нанести мне визит, — деловито сказал Батлер.
Теперь он хотел, чтобы брачный контракт Филиппа лежал вместо денег. В сандаловой шкатулке.
— Как вам будет угодно, — подобострастно сказал Бибисер и выскользнул за двери. Его душа пела. В его руках были деньги.
Батлер остался один. Первым делом надо было найти Филиппа. Это самое важное. Батлер приказал подавать свой охотничий костюм.
«Где Филипп может сейчас скрываться?»
Одеваясь, Батлер расхаживал по комнате.
«Скорее всего в кабаках. — Куда бежит разочарованная душа. К виски. К тому же Филипп неплохо играет в карты. У него есть шанс заработать себе на жизнь».
Ворот охотничьей куртки никак не застегивался. Без Серны ничего не удавалось рукам Батлера. Он впервые за долгий срок разлуки пожелал о ней. Ее туманные письма из Озерного имения тревожили.
Батлер велел закладывать карету.
«Надо объездить все салуны. Где-нибудь я его найду. Старый китаец, рассказывал мне Филипп, — советовал, чтобы он играл там, где обычно занимаются совсем другими делами. Например, торгуют контрабандой, а не зарабатывают на жизнь шулерством».
В квартале нищих его карета особо выделялась своим роскошеством. Посетители окраинных притонов провожали ее своими тусклыми взглядами.
Три часа Батлер мотался по кабакам. Все было напрасно. Батлер побывал уже среди всякого разнообразного люда, и даже среди такого, который с высокомерным презрением смотрел на его хороший костюм.
На одной пустынной улочку его окликнул бродяга, что стоял у стены дома. Батлер подошел поближе. Это был старина Пит, которому Батлер в свое время помогал выпутаться из скверной истории.
Батлер наудачу осведомился, не видел ли он за ближайшие дни в их квартале мальчишку благородной наружности, с сумашедшинкой в глазах.
Пит неожиданно сказал, что кажется видел такого.
В салуне, который находился в подвале одного из складов, хранящих товары не первой свежести. Батлер помчался туда.
Пит несколько приукрасил это место. Это был даже не салун. Это была почти подпольная лавочка, в которой торговцы контрабандой сбывали свой товар. Старина Филипп играл там вторые сутки, уже избитый в одном кабаке. Сюда он пришел воспользовавшись советом старого китайца, играть там где не играют профессионалы.
В подпольном кабачке, было накурено, но Батлер сразу отыскал фигуру Филиппа.
Она выделялась.
Белая рубашка юноши была выпущена из брюк, а на груди болтается веревка с зубом волка.
Филипп был пьян. Наверное, пил все время, что пропадал в притоне.
Дела Филиппа шли не так уж плохо. Во всяком случае его признали за карточного шулера, потому что нещадно били. Пьяные мустангеры пытались обыскать парня, чтобы найти крапленую колоду.
Филипп кричал, что он никого никогда не обманывал. Громилы мычали в ответ угрозы и порывались достать до его затылка кулаками.
Юноша, лежа на полу, отбивался ногами. Какой-то беззубый старик, который не добравшись до лица Филиппа своей костлявой рукой, занес над его головой пустую бутылку. Батлер нахмурился и успел вытащить пистолет.
Выстрел последовал моментально.
Хотя Батлер стрелял поверх голов, кто-то все равно застонал. По-видимому кто-то спал на люстре. Все лица обернулись в сторону стрелка.
— Добрый вечер, господа, — сказал простодушно Батлер. — Отпустите этого красавчика, этот парень мой. Мне он должен больше, чем вам. А если могу быть полезен вместо него — к вашим услугам.
В рядах мустангеров наступило нехорошее молчание.
Кто-то произнес:
— Оставьте его. Это же Батлер! С ним нельзя связываться.
Батлер улыбнулся. Он не представлял, что его знали даже среди такого общества.
Батлер подошел к Филиппу. Парень снизу вверх испуганно смотрел на лицо знакомого человека, который склонился над ним.
— Ну пошли, Дружок, — сказал Батлер, насильно поднимая Филиппа с пола. — Кончились твои странствия. Теперь ты будешь под моей защитой.
Филипп попробовал вырваться из рук Батлера, тот сильно сжал его запястье.
— Не дури, мальчишка, — сказал он строго. — Или тебе мало того, чтобы ты успел здесь натворить?
Он поднес к носу Филиппа зеркало, чтобы тот смог разглядеть себя внимательно. Перед Филиппом был пьяный, заросший щетиной человек.
Филипп попробовал выбить зеркало из рук Батлера. Батлер не успел перехватить руку и получил сильный удар в челюсть. От неожиданности упал. Филипп вскочил на ноги.
— Я вам не верю, — заорал он, — вы хотите меня использовать, в доме, где меня должна была ожидать Эллин — ее не оказалось. Вы обманули меня. А в результате — я обязан жениться на другой.
Батлер не успел возразить, что опасность миновала. Филипп выскочил за дверь и оставил Батлера одного, лежащим на полу, под хохот посетителей салуна.
Взбешенный Батлер выхватил пистолет и выбежал из салуна.
На ночной улице было пусто.
Батлер приказал ехать домой, по крайней мере, он знал, где снова искать Филиппа.
Ошибки
Самое поразительное, что Галлимар не до конца был уверен в том, что имел общение с Батлером. Таинственный заказчик гастролей или вовсе не показывал свое лицо, как было при разговоре в Озерном имении, или скрывался под маской. В конце концов, Галлимар стал думать, что Батлер здесь ни причем, но общество было уверено в обратном, и хозяин карлов решил следовать этому мнению.
Бабушка Робийяр сдержала свое слово: после дуэли с ней общественное мнение Саванны больше не преследовало Батлера за выступление карлов. Оно затаило свою ненависть до лучших времен. И не карлы должны были опасаться гнева горожан, а Батлер должен был опасаться гнева карлов, которым не заплатил долг. Они озлобились!
То, что для Батлера было словом, которое могло подождать, Для карлов стало хлебом насущным.
Их хозяин Галлимар пошел к судье в тот день, когда Батлер решил выехать из своего городского дома, чтобы не подвергаться назойливому преследованию карлов.
Галлимар подал на Батлера судье Элайхью бумагу с жалобой за неуплату долга, грабеж и прочие нарушения благородного слова. В хорошие времена директора цирка, который бы посмел пожаловаться на джентльмена из Саваннского общества, судья выставил бы из кабинета и приказал бы еще вдобавок выпороть.
Но было плохое время. Элайхью присутствовал на знаменитом представлении труппы карлов, где его жену побили две соседки по партеру, а его самого изобразил отвратительный желтый карл. Оскорбление было двойное.
Когда судья дослушал обвинение Галлимара до конца, он распорядился взять Батлера под стражу.
Общество дождалось случая отомстить. Там, где честная дуэль оказалась недейственна, нашлись иные орудия Немезиды.
В доме Батлера после исчезновения Филиппа стало совсем пусто, а, напротив, в доме бабушки Робийяр жил целый клан. Но это никого не радовало. Все ждали самого страшного: когда Пьер соберется привести в исполнение свой таинственный план, из-за которого тайно покинул «Страшный суд». Эллин плакала каждый день ожидая, что это коснется ее: как-нибудь утром отец постучится к ней и скажет своим тихим бесцветным голосом:
— Сударыня, извольте сегодня быть в хорошей форме, к вам приедет знакомиться ваш суженный.
Евлалия жила другими страхами, каждый день она ожидала узнать новые подробности о своем положении от домашнего зеркала. Ей стало ясно — она ждет ребенка. Она во всем покаялась Пьеру.
Отец долго не мог представить, что это возможно с его дочерью, а потом, когда осознал весь ужас положения, распорядился немедленно снять тихий уединенный домик где-нибудь на окраине Саванны и там поселиться Евлалии, Эллин и няньке Ду. Старый Пьер замуровал своих детей, как будто они приносили ему одни несчастья.
Все время своего пребывания в городе Робийяр продолжал обдумывать как разыскать Филиппа. По всей видимости, помочь в этом ему мог лишь Мартин Бибисер. Сплетник, к которому слухи стекались сами собой.

0

35

Человек, который знал, на чьем дворе ночью лаяла собака. Сколько раз за день изжога мучила губернатора штата.
Робийяр написал ему письмо с приглашением к себе в дом.
Когда Бибисер его получил, он подумал, что почтальон ошибся адресом. Потом он искал в памяти однофамильца по фамилии Бибисер, наконец, с ужасом признал, что письмо адресовано лично ему и потребовал нож. Длинный, с острым лезвием.
Он вскрывал конверт, как хирург. В конверте было приглашение на разговор к Робийяру. Бибисер не знал, о чем разговаривать с Робийяром, и как одеться поприличнее, чтобы не показать Пьеру верх безвкусия. Робийяр слыл нравственным столпом общества.
Предположения, почему Пьер вызывает его к себе — роились тучей. Наверное, кто-то донес Робийяру, что Бибисер подстроил ловушку его племяннику и теперь он потребует сатисфакции. А если дуэль? — От этой мысли Бибисера пробрал холодный пот и толстый человечек в ужасе замахал на самого себя коротенькими руками.
Пьер Робийяр начал проводить свой план в исполнение издалека. Он пригласил к себе в дом своего родственника банкира Харвея. Дочери задрожали от страха, почувствовав, что начинаются тайны.
Двое мужчин уже довольно долго разговаривали. Наконец, Робийяр перешел к делу. Харвей почувствовал напряжение, и заерзал в кресле:
— Джек, я хотел просить у вас денег на свадьбу Эллин. Мое имение убыточно. Но я не какой-то подлый янки, чтобы заниматься торговлей и ждать скорой прибыли. А ситуация такова, что я намерен выдать замуж дочь незамедлительно. Я в безвыходном положении! Мне нужно 15 тысяч.
— В общем-то вы правы, Пьер. Судьба девушки в нашем обществе находится целиком в руках мужчин. Вы правильно сделали, что обратились ко мне. В конце концов Сьюлин, ваша жена — была моей дочерью. Упокой Господи ее душу. И уж если я признался, что неравнодушен к вашему семейству, то не буду скрывать, что хотел бы ему помочь. — Он решил быть определенным. — Я дам вам необходимые деньги для брака Эллин.
Пьер просиял. Все его волнение как рукой сняло.
— Кто этот счастливец, берущий ее в жены? Невинный вопрос заставил Пьера покраснеть.
Он поступал чудовищно. Он собирался женить Эллин на первом встречном! На том кто попадет под руку! и сам не знал, кто это будет! Женить приходилось без выбора, лишь бы опередить Филиппа. Харвею было невозможно объяснить темную часть этой истории.
Робийяр промямлил, что-то невразумительное.
Чувствительный Харвей смутился. Как родственник он ожидал большего доверия. Тем более, что деньги давал тоже он.
— Я всего лишь любопытствую, Пьер. Если это тайна, то я в нее не вмешиваюсь. Я собственно хотел встретиться с вами по-другому поводу.
Служанки затеяли на дворе стирку. От земли вверх поднимался столб пара. Сквозь него пролетели две чайки.
… Харвей перешел к своей теме:
— Тот случай — ну, с карлами! Он, конечно, ужасен, оскорбителен для общества, но в чем-то — полезен: он открыл нам глаза друг на друга. В частности, на Филиппа, про которого карлы кажется что-то знали…
На дворе кто-то закричал. Пьер понял так, что кого-то уронили в котел с бельем.
… Мы в самом деле говорим и судим Филиппа слишком строго. В какой-то степени, будучи вашим родственником, я думал, что имею право говорить о его судьбе. Надо вам сказать прямо, его судьба мне не безразлична…
Пьер мстительно поджал губы. Хозяин кабинета заметил, что старинная статуэтка привезенная им из Египта — треснула…
«Филипп, его мальчик страдает, — думал про себя Робийяр. — А все они считают, что он — грубое животное, только радуется этому…»
Крик за окном усиливался.
«…Пьер — неумолим, он не позволит, чтобы эмоции заставили его изменить велению разума. В конце концов, они ничего не знают. „Родственник“ перешел к непозволительному».
— Джек, мы с тобой друзья, — резко начал Пьер, — но зачем ты вмешиваешься не в свои дела?
— Я не вмешиваюсь! — Филипп страдает!..
Египетская статуэтка упала на пол. Робийяр непроизвольно вскрикнул.
— …Да-да! Видишь как ты на это реагируешь.
Мальчик незаслуженно страдает! Все говорят, что у него ужасная репутация. Я слышал про него сто-о-лько! Будто он обесчестил половину благородного женского населения Саванны, будто он переночевал со всеми падшими женщинами нашего города…
За окном раздались стоны. Столб пара стал гуще. А наверху было абсолютно голубое небо.
Бесстрастное.
…Но ведь это не так! Именно потому, и я страдаю за него. Это дурацкое выступление злобных карлов открыло мне глаза на природу событий. Бедный мальчик чувствует себя оболганным!
Робийяр посмотрел на отколовшуюся голову статуэтки.
— Мне доложили, что видели Филиппа в городе. В борделях. Если мы можем, мы должны помочь ему хоть чем-то, иначе парень окажется в пропасти.
Честь семьи, честь фамилии, репутация — больное место Робийяра…
Две чайки сели на крышу сарая. Мужская и женская особь. Настало время брачных игр.
…Всю жизнь он пестовал в себе только это, и хотел того же — в детях. Робийяр сдался.
— Да, у него плохая репутация, — начал он. Но что я могу сделать.
За окном закричали, что доктора Мида звать бесполезно.
— Мы вместе можем попробовать ее исправить.
— Я не откажусь от своих обвинений, — резко начал Пьер.
— И не надо, — продолжил за него Харвей. — Все очень просто. Почему бы твоему племяннику не начать работать, Почему бы ему не стать серьезным человеком, чтобы исправиться, чтобы, как говорится, списать, погасить свои долги.
У Харвея был оттопырен правый карман брюк.
— Я бы хотел этого, — сказал Пьер неуверенно, и Харвею показалось, что в глазах его мелькнула радость и облегчение.
«Интересно, что там лежит?» — подумал Пьер.
«А у него хороший антиквар. Есть что продавать» — подумал Харвей.
— Ты предлагаешь, ему исправить репутацию, но каким образом.
— Пригласить работать к себе в банк. Разве этого недостаточно.
— Думаю достаточно, — сказал Пьер мрачно.
Он пытался скрыть радость.
— Вот и договорились, — сказал Харвей. Я беру Филиппа в банк и мы начинаем восстанавливать его репутацию.
Два пожилых человека посмотрели друг на друга со значением.
Харвей был полный и невысокий, с добродушной улыбкой человек, а Робийяр — высокий и жесткий, похожий на одну из чаек, что сидели на крыше сарая.
Двум джентльменам хотелось увидеть Филиппа немедленно.
Батлера взяли под локоть тогда, когда он уже заносил ногу на подножку экипажа. Он хотел ехать по ночным кабакам Саванны — снова искать Филиппа. Беда с юным беглецом могла произойти каждую секунду.
Батлер в удивлении оглянулся. Перед ним стоял гвардейский капитан с четырьмя солдатами, а за ними — арестантская карета.
— Что такое, капитан? — спросил Батлер.
— Вам надлежит проехать с нами, мистер Чарльз. — По лицу капитана Батлер понял, что тот был на представлении карлов, и видел себя со стороны.
Под Батлером почва заходила ходуном. Хозяин труппы уродов, который был обязан Батлеру своим самым лучшим представлением, оказался свиньей.
— Вы уверены, что хотите арестовать меня, капитан? Батлер как умел оттягивал время.
— Уверен.
— А если я применю силу?
— Я применю ее также, — в глазах у капитана светилась решимость воспользоваться своим преимуществом.
По чрезвычайному наитию Батлер понимал, что если он не найдет Филиппа сейчас, то может его не найти уже никогда. Парень мог потерять голову после посещения Роз. Его запросто могли пристрелить в каком-нибудь салуне, примени он неосторожно фокусы старого китайца, обучавшего его игре в карты.
— Капитан Макинтош, — обратился Батлер к военному. Я ведь не лезу в драку с вами, потому что я вижу много выходов из создавшегося положения. Вы хотите, чтобы я ехал с вами, я этого, как видите, делать не хочу. Кто нас может рассудить? Я думаю, что это деньги. Причем сумму вы можете назвать свою.
— Мне не нужны ваши деньги, — спокойно сказал Макинтош.
— Деньги нужны всем, — философски заметил Батлер.
Из соседнего с Батлером дома выбежала стайка испанцев — маленьких мужчин, готовых драться с кем угодно. Это были дети старого испанца Эрнандеса давным-давно переселившегося в Саванну. Его ребята держали в страхе пол города.
Капитан Макинтош не обратил на них никакого внимания. Батлер смотрел как юноши, которым было лет по пятнадцать, окружают двух мужчин.
Он задрал голову вверх. Голубое предвечернее небо над головой — символ свободы, птицы в небе — орлы — символ победы. Батлер напрягся. Капитан потянул руку к кобуре с пистолетом.
— Вы бы лучше следили за порядком в порту, капитан! Пока вы со мной тратите время, там убивают ни в чем не повинных людей.
Макинтош ожидал каких-то других слов от Батлера, а не рассуждений о криминальной ситуации в порту.
— Вы говорите чушь, мистер. Не заговаривайте мне зубы и не вынуждайте на грубость по отношению к вам, я требую, чтобы вы немедленно сели в карету!
Маленькие испанцы, которые прислушивались к диалогу, растворились в темноте.
— Я не обманываю вас, — заорал вдруг Батлер. Там идет резня. Резня! Вы понимаете это слово? А вы тут занимаетесь тем, что пытаетесь мне мстить за то, к чему я ни имею ни малейшего, вы слышите ни малейшего, отношения.
Капитан Макинтош отскочил от Батлера и глаза его сузились. Гвардейцы напряглись.
— Мистер Батлер, я с вами не шучу, — произнес он раздельно. Пальцы гвардейцев напряглись на курках ружей.
«А ведь, пожалуй, я передергиваю», — с сожалением подумал Батлер. Орлы над головой улетели.
Со стороны порта раздался шум и топот бегущих ног.
Капитан Макинтош, капитан Макинтош! — доносились испуганные голоса, — Капитан Макинтош! Беда, беда! В порту драка! Белые мустангеры режут матросов.
Страшную новость орали сразу несколько голосов.
Батлера и Макинтоша окружила стайка молоденьких испанцев, которые с горящими глазами гомонили вокруг двух мужчин.
— Макинтош, мистер Макинтош! скорее на помощь.
На лице Макинтоша отразилась борьба чувств. Обман или правда. Сумерки сгущались. Какие-то подозрительные испанки орали угрозы в адрес тех, кто орудовал в порту. Макинтош огляделся, пытаясь соориентироваться.
По дороге от порта бежал подросток, хорошо одетый, весь в слезах, штанишки на его коленках были в грязи, он громко мычал, или скорее плакал. Макинтош преградил ему дорогу лошадью.
— Эй мальчик, стой. Ты бежишь из порта?
Подросток остановился, утер слезы и испуганно посмотрел на Макинтоша, силясь понять, стоит ли отвечать тому, кто его так грозно спрашивал. Человек был в форме гвардейского капитана.
Мальчик судорожно кивнул головой. Капитан нахмурился. Батлер промолчал.
— Там идет драка, отвечай?
Мальчик отчаянно кивнул. От страха он видимо боялся рот раскрыть. Но и врать похоже не мог.
Капитан задал профессиональный вопрос:
— Кровь?
Мальчик так же судорожно кивнул. Макинтош принял решение. Похоже Батлеру повезло. В порту в самом деле что-то происходило.
Макинтош не мог выбирать между арестом человека, который всего лишь не уплатил вовремя долг и кровавыми убийствами. Он обернулся к Батлеру.
— Мистер, вам судьба дает отсрочку. Я не могу вас задержать. Я могу вас только предупредить. Если судья не отменит своего решения, я буду вас искать как преступника, который скрывается от правосудия, так что советую вам самому завтра явиться к судье. Ваш покорный слуга. Арестантская карета повернула по направлению к порту. Батлер невесело подумал, что теперь в ней может оказаться гораздо более пассажиров, чем мог предполагать капитан Макинтош.
Карета исчезла за горкой. Батлер, с презрением глядя вслед капитану, заорал:
— Капитан, вам не хочется поднести дуло к виску? Вы не знаете то, что знают даже сопливые мальчишки нашего города. И после этого наши горожане думают, что счастливы и спокойны, пока на страже находитесь вы.
В двух соседних особняках распахнулись окна. Любопытные обыватели прислушивались к голосу Батлера.
Батлер подошел к мальчику, который перестал плакать.
— А ты совсем немой, малыш? — Мальчишка радостно закивал. — И наверное ничего не слышишь, что я говорю? — Мальчишка отчаянно закивал. — Вот так всегда бывает, когда… — Батлер застопорился. — Ладно, вот тебе золотой.
Батлер ласково погладил по голове меньшего из Эрнандесов — глухонемого, которого родители выучили на все вопросы покорно кивать Головой.
Батлера окружили остальные парни Эрнандеса. Они были весьма довольны своей сообразительностью. Глаза их светились детским восторгом. Они смогли обмануть самого Макинтоша.
— Господа, — торжественно обратился к ним Батлер, — капитан предоставил мне фору во времени — я вынужден ею воспользоваться, а посему покидаю свой дом, но вас прошу быть моими гостями. Я распоряжусь, чтобы вас щедро наградили и приглашаю всех на ужин, который, к сожалению, не смогу разделить с вами. Моя благодарность вам всем.
Батлер по-королевски улыбнулся. Мальчишки были счастливы.
Дворецкий получил от мистера Чарльза соответствующие распоряжения и впустил шумную ватагу ребятишек в дом. Батлеру нужны были деньги. Он решил одолжить их у Потифара.
Мартин Бибисер наконец собрался к Пьеру Робийяру. Он велел заложить самый лучший экипаж. Одел большой розовый галстук. Когда его увидела служанка — она прыснула. Бибисер покраснел, и подумал, что если в самом деле произойдет дуэль, розовый галстук окажется удобной мишенью. Но переодеваться было поздно. Приближалось назначенное время. Опаздывать было нельзя.
Батлер помчался к мистеру Пэтиферу. Дом Пэтифера находился неподалеку от дома-особняка Батлера. Двух мужчин разделяли три улицы и объединяло абсолютное презрение к морали. Пэтифер был трагической личностью в городе. Юг и жаркое солнце наказали его за грехи сполна.
То, что его жена была весьма вольных нравов было еще не страшно. Две его дочери отличались чрезмерной экстравагантностью. Тоже бы ничего. Только, попросту говоря, у них была нарушения в психике, и Пэтифер скрывал это от людей. В том числе и от друзей, к которым принадлежал мистер Батлер. Потому-то Чарльз не знал ни о психической болезни жены Пэтифера, ни болезни двух его дочек, ни тем более о том, что сам Пэтифер был на грани помешательства от такой жизни. Батлер принимал эксцентрику женской половины семейства Пэтифер за способ жить в скучной и подневольной дамской среде.
У крыльца Бибисера встретила бабушка Робийяр, которая обычно никогда не здоровалась с ним на улице. Она попробовала сделать перед Бибисером книксен. У нее это плохо получилось. Бибисер подумал, что он бредит.
Бабушка с выражением лица ангела кротко кивнула головкой. Сверху вниз.
— Вы знаете, мистер Бибисер, мистер Робийяр уже ждет вас.
Бибисер вспотел.
Бабушка провела его в кабинет. Извинилась, что не может развлечь гостя, потому что должна собираться в гости к своей родственнице Юнии Потифар и вышла. Правда, за дверью она решила ненадолго задержаться у замочной скважины.
Робийяр сидел на стуле. При появлении Бибисера он встал. Бибисер поежился. Робийяр возвышался над ним как скала.
«Пистолетов на столе нет», — подумал Бибисер.
— Ах, зачем вы так, мистер Робийяр, садитесь, пожалуйста.
«Этот недоумок, распоряжается в моем доме как хозяин».
— Мистер Бибисер, я пригласил вас для того, чтобы озадачить маленькой просьбой. Вы знаете, что у меня есть племянник. Он пропал. Зная вашу некоторую осведомленность о делах города, я бы хотел узнать, не знаете ли вы где он находится.
— Представьте себе, не-ет!
— Если узнаете, не откажите, кхе-кхе, в любезности: сообщите об этом.
— С удо-овольстви-ием!
— Тогда у меня больше нет вопросов.
«Скоропостижная встреча получилась! — подумал Робийяр. — Я даже не предполагал. Пожалуй, еще два слова напоследок, чтобы невежливо не получилось».
— А как ваша племянница. Она не собирается замуж?
— Что-о?
«На невинные вопросы реагирует так, будто я его предлагаю зарезать».
— Как ва-аша племянница, говорю? Она… не собирается замуж?
— Не-ет. То есть, прямо наоборот, пото…
— Очень хорошо. То есть, конечно, жаль. Все молодые люди должны жениться. Но на тех, на ком им советуют их родители. До свидания…
— Да, согласен с вами на все сто процентов.
— Ну что же, тогда, позвольте, я буду с вами прощаться.
— Да, конечно…. только я не докончил мысль: про племянницу, которая не выходит замуж…
— Вы же сказали, что она не собиралась туда. До свидания!!!
— Неточно сказал. Собиралась, но помешали обстоятельства.
— Да-да, обстоятельства сильнее нас. Всего хорошего!
— Ее бросил мистер Филипп, который от вас скрывается.
— Да… да. Кто-о?
— Мистер Филипп, ваш племянник. Он провел у меня несколько дней в доме, обесчестил мою племянницу Розалин и скрылся в неизвестном направлении.
Робийяр застыл как вкопанный.
— Этого не может быть!
— У меня есть свидетели.
Робийяру потребовалась минута, чтобы осознать невозможное. Он чувствовал, как под ним расползается благородная ткань старинного кресла.
— Невероятно. Я даже не знаю, что вам сказать. Что вы предприняли?
— Ничего. Я поступил благородно. Если молодой человек сбежал, значит он передумал.
— Да-да, передумал. Невозможно себе это представить. Чтоб благородный человек… Он бы и мухи не обидел…
— Мухи нет, а женщину — пожалуйста!
— Да-да…Но я же должен извиниться перед нами?
Эта мысль привела Робийяра в шок.
— Да, это было бы логично. Кстати, у меня есть доказательства связи. Их предоставить?
— Не на-адо. — Робийяру было худо. — Может быть вы могли бы принять у меня деньги. Я понимаю, честь деньгами не купишь, но в качестве некой компенсации.
— Если вы настаиваете, я пожалуй, вам уступлю.
— Невозможно… Но прошу вас, не говорите никому, что Филипп так поступил, это на него затмение нашло. Он не мог так поступить. Он же, благородный человек, но…
— Раньше вы всем говорили обратное.
— Да-да, я и сейчас от своих слов не откажусь.
«Позор! А как же его любовь к Эллин? Он же ее любит. Он не мог совершить этого бесчестного поступка».
— Вас не затрудняет, что я все вас задерживаю?
— Нет, что вы. После того, что вы сказали, я как в ледяной омут…
— А-а, я думал, может вам помочь деньги-то…, если вам куда за ними лезть надо, вы скажите, я сам туда залезу.
— Ах, да, деньги. Нет — нет, никуда лезть не надо. Вот Харвей их тут оставил…
— Кто?
— Да так, привычка болтать вслух. Сколько вам?
— Вы знаете-е, как-то цифра тут роли не играет, это больше знак внимания, чем… пятнадцать тысяч.
— Сколько-сколько?
— Да нет, что вы, не наклоняйтесь, я и погромче скажу: Пятнадцать тысяч, знак извинения что ли, девушкины слезы осушить, понимаете ведь сами, сами в таком были…
Робийяр, посмотрел как памятник на пигмея, у своих ног. Это была вся сумма, что оставил Харвей для брака Эллин.
Или спасать Филиппа — его честь, или обезопасить себя от Филиппа — свою честь.
Роковой момент.
— Вам плохо, мистер Ро…
— Не подходите ко мне. Вон деньги, на столе, берите их и прошу вас… двери прямо… потом вниз…
— Что вы, что вы, дорогу найду. Только скажите.
Бибисер как тень прошел мимо стола — и нет на нем денег, повернулся к двери — и растворился как будто не было.
«Хотел узнать одно, пришлось узнать другое».
Робийяр упал в кресло. Он не знал, что делать, умирать молча или звать на помощь. Сердце зашлось в дикой боли.
«Кажется не выдержу. А как же тайна? Видимо придется еще потерпеть. Я не могу унести ее в могилу».
В дверь к Робийяру раздался стук…

0

36

Заразная болезнь
Батлер подъехал к дому Пэтифера. С виду дом был необитаем. Но Чарльз этому не поверил — эксцентрика хозяев могла сказаться и тут.
— Какая встреча, Саймон! — воскликнул Батлер на всякий случай, входя в гостиную, не дожидаясь, пока слуга ему скажет, что в доме никого нет.
Старшая дочь Пэтифера Гортензия сидела у окна и вязала носки. Ее младшая сестра с редким именем Малева, учила куклу есть с ложки. Кукла вела себя мужественно, и есть маисовой каши не хотела, густая желтая масса падала на пол.
— Девочки, я Чарльз Батлер, — отрекомендовался неожиданный гость.
Малева, которой едва исполнилось тринадцать, засунула палец в нос и повертела в нем против часовой стрелки. Что это означало, поняла только ее кукла. Гортензия густо покраснела. Батлер подумал, что виной этому поведение ее младшей сестренки.
На самом деле Гортензия придумала, что неизвестный, который вошел к ним в дом — ее тайный рыцарь. Батлер не догадывался, под кров какой веселой семейки он временно попал.
— Боже, кому я доверила свою честь, — сказала Гортензия вслух. — Немедленно прячьтесь, мистер, — зашипела она. — Сейчас отец войдет.
В голову мистера Батлера не пришла мысль о том, что с ним не шутят. Он порадовался за смелость девицы, которая видя его впервые, вела себя с ним независимо.
— В моем вкусе, — процедил Батлер.
— Сейчас войдет отец, — железным голосом твердила Гортензия. — Он убьет вас, если застанет нас вместе. Давайте скорее записку и покидайте этот дом.
— Дорогая мисс Гортензия, у меня нет для вас записок, — насмешливо возразил Чарльз. — Я пришел к вашему батюшке и только. Мы, однако же, поддерживаем с ним отношения.
Гортензия была готова спрятать Батлера себе под юбку, лишь бы их не застал ее папаша.
— Так вы не имеете записки?
— Ни в малой степени, мисс. И прошу вас забыть, что когда-то мы встречались при обстоятельствах, способствующих их появлению. Это…
Малева дала о себе знать громким чихом.
— Мне скоро замуж, а вы делаете вид, что меня здесь нет, — обиделась она.
Батлер присел на край пуфика.
— Меня ищет капитан Макинтош. Не могли бы вы позвать вашего отца, сударыня, пока этот дурак не явился сюда сам.
Гортензия усмехнулась и томно замаха веером.
— Сию секунду, мистер… Батлер. Я правильно угадала ваше имя.
Батлер пожал плечами. Ему надоели шуточки двух девочек.
Старшая вроде бы побежала за отцом. По пути платье ее зацепилось за гвоздь, торчащий из пола. Гвоздь был рядом с сапогом Чарльза.
— Ах, оставьте эти дурацкие шутки, мистер Чарльз, — заорала девица и заплакала. — Я ждала от вас писем, а вы вместо этого пристаете.
— Я, сударыня? — на лице Чарльза было выражение человека, которому все смертельно надоело. Но по-видимому, до Гортензии это никак не доходило.
— Вы недооцениваете мои возможности, — сказал Батлер, — когда я пристаю, я добиваюсь победы. Я умею это делать галантно.
Гортензия прекратила плакать, обернулась и посмотрела на пол.
— Ах, простите, мистер. Ошибки осязания.
В дверях возник Саймон Пэтифер. Чутье бывшего любителя театральных спектаклей не подвело его, он вышел на реплику.
— Чарльз? — на лице Пэтифера было написано удивление.
— Да? Батлер обернулся на долгожданный голос. Перейти сразу к серьезному тону было невозможно после общения с дочками Пэтифера. — Вы видите перед собой несчастнейшего смертного, Саймон, — сказал он.
Саймон удивленно вздернул бровь. Уловив этот жест, Малева незаметно сбросила на пол одну из дорогих ваз, что украшали комнату, завизжала и бросилась с криком вон!
— Отец, у нас летучие мыши, — возмущенно произнесла Гортензия. — Нельзя в доме заводить столько мышей.
— Мисс, у нас нет летучего кота. Придумайте что-нибудь другое, чтобы обезопасить нашу семью от порчи имущества, — возразил папаша, приученный к подобным разговорам.
Гортензия поджала губы, бросилась к дверям. На предательском гвозде ее платье зацепилось снова.
— А, черт, — выругалась Гортензия. — Эти приставания несносны.
Саймона будто в воздух подбросило.
— Кто здесь говорит о приставаниях, уважаемая? — Пэтифер серьезно уставился на Батлера.
Батлер ничего не понимал, но на всякий случай изобразил скучающую гримасу.
— Ах, отец, у вас гвоздей в полу, как солдат на поле битвы.
— Не смей оскорблять мой дом. В нем следы истории, а не моего разгильдяйства. Если бы ты знала, кто только не ходил по этому полу. И первый губернатор Саванны, которому после этого оторвало обе ноги ядром, пущенным осаждавшими город пиратами. И первый мэр этого города! Его тоже внесли на носилках. Но не по причине войны. Он был смертельно пьян. И скрывался у меня от жены.
— Саймон Пэтифер готовится надолго погрузиться в пучины памяти, — откомментировала его речь маленькая Малева.
— Отец, — прервала его Гортензия, — у нас же гости. И они ждут нашего внимания.
— Ах да, гости, — смутился Саймон. — Где же они, веди меня к ним. — И он повернулся спиной к Батлеру.
Гортензия топнула ногой.
— Отец, выйдите из своего рассеянного состояния. Гости за вашей спиной. Это мистер…
Гортензия запнулась. Она не должна показывать виду, что знает Батлера в лицо.
— Ах, этот! — сообразил Саймон Пэтифер. — А я думал, что это у меня возрастное.
— Никак нет, — по-военному отрапортовал Чарльз Батлер. — Мистер Батлер собственной персоной.
— Ваша персона всем надоела, — эта реплика принадлежала жене Пэтифера, что пожаловала в комнату.
Батлер выпрямился.
— Миссис Юния, — его рука потянулась к руке томной дамы.
— Ах, оставьте ваши церемонии, Чарльз, — неожиданно пробасила миссис, усаживаясь в кресло. — Что вам от меня угодно? Пришли вызвать на дуэль?
— С женщинами не дерусь. У меня, миссис, важное дело к вашему мужу.
— Ну тогда я послушаю.
— Жена, — Пэтифер закапризничал, — нехорошо вмешиваться в мужские дела. У мистера Чарльза может быть сугубо конфиденциальное дело.
— Ну раз так, — томная дама вышла из комнаты. На пороге она обернулась. — Да, мистер Чарльз, говорят, что вы совершили опять какую-то пакость.
— Я, мадам? — глаза Батлера были ясны, как глаза шизофреника. Он уже порядком устал от маскарада.
— В городе говорят, что по порту, как рысь, носится капитан Макинтош и переворачивает вверх дном все шхуны. Вы не могли бы удовлетворить мое любопытство? Что он ищет? Вашу очередную жертву? Кого вы убили на этот раз?
Батлер щелкнул каблуками.
— Миссис, я не отвечаю за умственное состояние военных, которым вверено спокойствие нашего города, так что ничем не могу помочь вам.
Томная женщина вышла из комнаты.
Батлер стал догадываться, что у Пэтифера не все дома. По всей видимости, маскарад — следствие этого. Батлеру не хотелось вникать в подробности. Он подошел к Пэтиферу и сказал ему твердо.
— Саймон, придите в себя. Мне нужно с вами поговорить.
В глазах Пэтифера мелькнуло что-то осмысленное. Батлер за руку потащил его в кабинет.
Чарльз не знал, что Пэтифер не даст ему денег, потому что выписал очень дорогого врача из северных штатов для лечения Юнии и дочек.
Как только двое мужчин остались одни, Пэтифер опять заговорил о семейных проблемах и из головы Батлера все улетучилось…
… В кабинет Робийяра осторожно постучали. Пьер слабым голосом спросил:
— Кто там?
На пороге стоял мистер Харвей.
— Я все слышал Пьер, — сказал он, — забыл зонт, вернулся, и все услышал. Это получилось случайно.
— Пьер, — сказал Харвей решительно, вновь усаживаясь в кресло. — Значит, Филипп на самом деле подлец?
— Но-но, почему это? — сразу воскликнул Пьер.
— Ну как же. Он совершил подлость. При свидетелях оскорбил чувства девушки и ее обесчестил.
— Ну и что, — агрессивно возразил Пьер. — Он же не знал, что она слепая. Я бы тоже на слепой не женился.
— Это понятно. Надо сделать так, чтобы люди не знали. Даже ваши дочери. Мы тут радеем о том, чтобы у Филиппа исправилась репутация, а этот негодяй Бибисер нам всю воду мутит, — с пафосом произнес Харвей.
— Я буду молчать, как рыба. Бибисер тоже обещал молчать, — рявкнул Пьер.
«Черта лысого он обещал, — подумал Харвей. — Он не будет молчать. С Бибисером надо как-то по-другому».
— Да, кстати, вы слышали, — сказал Харвей, — говорят, в городе появился племянник Батлера — Ретт. С чего бы это? Про него ходят самые невероятные слухи. Две таких личности, как дядя и племянник вместе — это неспроста.
Может они затевают что-то необычно оригинальное?
— Не знаю, — слабым голосом отвечал Пьер. — Мне бы со своими делами разобраться…
…Филипп сидел в очередном салуне и пытался найти правду мира в виски. Выигранные им деньги кончались, и он думал воспользоваться трюками старого китайца, который научил его блефовать. В кабаке находились и другие мастера этого дела. Они быстро раскусили мастерство Филиппа и мрачно переглянулись. К новичкам в подобном деле конкуренты относились на удивление просто. Тонкая бечевка вокруг горла и удивление в глазах при расспросах шерифа…
…Батлер устал слушать Пэтифера и стал с ним прощаться. Саймон решил его проводить, протянул на прощание руку, Чарльз долго ее тряс, размышляя о том, как семейная жизнь губит ясный разум. Пэтифер устал прощаться.
— Простите меня, Чарльз. Мне сегодня совсем худо. Не могу принимать: вот и вся аудиенция. Положение дел в моем доме — сильнее меня и от меня не зависит.
— Да-да, Саймон. — Батлер был ошарашен. Если в самом деле окажется, что семейка Пэтиферов с приветом… — Будем прощаться. Привет жене. — Батлер направился к выходу. По лестнице спускалась Юния.
— Помог, чем мог, Чарльз, — вдогонку крикнул Пэтифер.
«Боже мой, деньги! Заговорил меня старый осел».
— Саймон, я совсем забыл. Строго мужское дело. На пару минут.
Батлер отвел Саймона в угол, чтобы женины уши остались без работы…
…— Мне нужны деньги: 15 тысяч. Я бы не требовал их так настойчиво. Но мне грозят арестом.
— Бог мой, Чарльз! — Саймон побледнел. — Почему вы не появились чуть раньше. Совсем недавно у меня был Мартин Бибисер. Он сообщил мне, что Пьер Робийяр простил своего непутевого племянника Филиппа, а тот нажаловался ему на меня. Помните, на тот случай, когда я хотел его того… прооперировать, за то что к моей жене приставал. Бибисер сказал, что Пьер Робийяр был в гневе и похвалялся отомстить мне. И Бибисеру то же. Так он просто взял и откупился. Сказал, что Пьер согласен принимать деньги вместо извинения. Бибисер посоветовал мне поступить также, и сказал, что готов принять от меня деньги и передать их Робийяру. Я, конечно, же хотел отказать. Что за бред! Давать деньги такому человеку как Бибисер. Но на беду, рядом была жена. Как сейчас! Она услышала, в чем дело, и закатила истерику. Потребовала, чтобы я отдал Бибисеру деньги!
У меня голова кругом шла. Я ничего не мог поделать. Вы же это представляете? Батлер покорно кивнул.
— Я отдал деньги, чтобы Юния успокоилась. Я был в шоке от ее поведения. Бибисер все видел, противно хихикал. Мне пришлось отдать ровно 15 тысяч. Простите меня, Чарльз — вы опоздали с просьбой!
Батлер был придавлен к земле.
«Я убью Бибисера, — думал он. — Сначала обчистил меня. Потом — явился к Робийяру. И затем взял мзду с Пэтифера».
— Вам плохо, Чарльз? Вам дать воды!
— Нет, что вы. Я думаю о том, кто будет мне давать воды в тюрьме. По всей видимости, мне придется туда сесть.
— И-и, батенька, — сказал Саймон и похлопал Батлера успокаивающе по плечу…
… Филипп решил забросить своего первого туза, которого достал из запасной колоды, что лежала у него в потайном кармане. Его напарники эту уловку разгадали. Трое заросших мужчин, сидевших за одним столом с Филиппом, мрачно переглянулись. Скоро можно было начать действовать. Мистер Линч еще не сформулировал принцип скоростного суда, но на практике он уже существовал. Белые шулера решили им воспользоваться. В их компании мальчишку с благородными манерами никто не знал. Бояться его защитников было некому.
— …Кстати, вы слышали: в Саванну приехал ваш племянник. Тот, которого от вас прячут родственники.
— Что? — глаза у Батлера полезли под потолок.
— Да, мне об этом сказал Бибисер.
— Да? — глаза захотели полезть и еще выше, но не получилось. — Дорогой. Вы меня убиваете. Мой племянник в городе!
— Да-да, многие говорят, что его видели. Это же большая редкость, чтобы ваш племянник приезжал в Саванну.
— Но я не знал об этом.
Значит, вам готовят сюрприз, мистер Батлер, — сказал Саймон.
«Ух ты, — подумал Батлер. — Зачем же мой племянник Ретт появился в Саванне?»
…У Батлера были противоречивые взаимоотношения с племянником Реттом. Он был абсолютной копией Батлера по характеру. Такой же неугомонный и резкий. Самолюбивый и настырный. Именно поэтому родители Ретта всячески препятствовали общению племянника с дядей. Чтобы он избегал дурного влияния.
Слухи о племяннике появившемся в Саванне взбудоражили общество. Двух отчаянных баламутов на один маленький город было много.
Пэтифер взял свою жену за руку и повел наверх…
…Филипп почувствовал опасность, что нависла над ним. Ему начало везти в игре. И он понял, что партнеры ему подыгрывают. Это было неспроста. Филипп заказал бутылку виски, на последние деньги, и предложил его компаньонам. Это было последнее, что Филипп мог сделать для собственного спасения. Картежники криво усмехнулись и сказали в наглую.
— Стакан за стакан — мистер. И посмотрим, кто кого.
Филипп согласился. Вечные сумерки были уже где-то недалеко от него…
… Батлер услышал голос бабушки Робийяр, которая пришла к своей родственнице Юнии, и бросился к ней. После знаменитой дуэли Батлер и бабушка поддерживали друг с другом контакты. Батлеру нужны были деньги.
Разыскать бабушку Робийяр было не сложно. Бас пожилой женщины разносился по всему дому. Она кого-то отчитывала. Сначала Чарльзу показалось, что она на кухне. Он бросился туда. На кухне два раба Пэтифера оккупировали угол, в котором мучили кухарку. Кухарка попыталась что-то прошептать им, когда увидела мистера Батлера, но парни с громким ржанием зажали ей рот ладонью и стали исследовать подъюбочные области. Батлер молча постоял, посмотрел, и вышел из кухни. Бабушки там не было.
— Ах, черт, — ругнулся раздосадованный Чарльз, — конечно, она уже внизу в холле. Голос-то оттуда.
Батлер бегом бросился вниз. Лестницы в доме Потифара были скрипучие, как голос старого козла. В передней старый слуга Саймона, учился грамоте. Он трогал себя за лицо и говорил вслух — «Морда», макал палец в чернильницу, и писал слово морда на старой газете, что лежала перед ним. Батлер посмотрел, на газету. Ничего не понял, таких букв в английском алфавите не было. Старый сторож изобретал свой собственный. Чарльз молча постоял, посмотрел — передняя была пуста. Голос доносился сверху. Из гостиной на втором этаже.
«О господи, глухой. Она же наверху». Батлер бросился в гостиную. Пусто. Даже ни намека на ее пребывание. Теперь бабушкин бас несся из спальни Юнии на третьем этаже. «О господи, туда уж совсем неудобно врываться».
Джентльмен помчался наверх и… на лестнице наткнулся на бабушку Робийяр.
— Я ищу вас, миссис, по всему дому, — еле переводя дух, прошептал он. — Как это вам так удается быть одновременно всюду? Куда ни пойди — везде ваш голос. Кого-то вы так распекали?
Батлер заглянул за спину старухи.
— Я никого не наказывала, мистер Батлер. Просто разговаривала сама с собой, а может с Юнией.
Бабушка казалась перед мощным Батлером маленьким сморщенным одуванчиком. Кто бы мог подумать, что несколько дней назад они стрелялись на дуэли.
«Непредсказуемая женщина!» — подумал Батлер.
Бабушка оживилась и подхватила Батлера под локоток.
Первым делом она рассказала Батлеру, что у них в доме был Мартин Бибисер.
— Зачем? — подозрительно спросил Чарльз.
— Он пришел вымогать у Пьера деньги за соблазненную племянницу. Филипп отказался жениться на слепой девушке.
«Пресвятая Мария! Бибисер обманул меня! Я отдал ему деньги, которые мог отдать карлам, теперь меня ищет Макинтош, а Бибисер, свинья, выманивает их у всех с кем встречается!!!»
— Кстати вы слышали, что в городе видели вашего племянника Ретта?
«О черт, дался он им! Что они все его так боятся! Он слишком молод».
— Что вы говорите? Я этого не знал!
«Ретт Батлер, с которым мне запрещают видится — в Саванне. Я об этом ничего не знаю. Его видят на улицах города все кому ни лень, и приходят от этого в ужас. По-видимому Саванна сходит с ума при одном упоминании фамилии Батлер. Кошмар!»
Бабушка продолжала что-то рассказывать Чарльзу о доме, а он стоял на темной лестнице, скрипел половицами, и думал о своем…
Евлалия сидела в комнате, обставленной зеркалами, и с ужасом наблюдала за изменениями в своей фигуре. Эллин, как только оказалась в заточении, почувствовала, что сходит с ума. Ей был необходим Филипп как воздух. Девушка ходила по дому, словно привидение.
В ее спальне не было ни одного зеркала. Она не могла видеть себя одну, без Филиппа! Но она придумала, что ей может помочь. Она решила писать письма — Филиппу. И отправлять их в никуда…
«…я убью Бибисера. Но сначала верну свои деньги!» — решил он.
— Миссис Робийяр! Мне надо бежать к Мартину, узнать всю правду о моем племяннике, — перебил Батлер бабушку.
— Вам нельзя выходить из дому, Чарльз!!! Вас ищет капитан Макинтош, чтобы немедленно арестовать!
— Господи, попал в собственную ловушку!
«Вместо того, чтобы искать Филиппа, все ищут меня».
— Что же мне делать? — жалобно спросил несокрушимый дуэлянт.
— Богу молиться, — сурово отвечала бабушка. — Я не шучу. Молиться Богу и спрашивать у него совета мой девиз. Но пока по нему рыскает одураченный Макинтош — это не получится. Так, Батлер?
Полубезумный кивок головы в знак согласия со всем, что ни скажет эта дама.
— Вот видите. Он зачем вас ищет?
— Я должен заплатить труппе карлов деньги за их выступление.
— Ах, вот как! Вы в тисках тех самых карлов, которыми думали смутить город, — съехидничала бабушка. — Нехорошо. Вам поможет только один человек. Тесть моего Пьера. Джек Харвей. Он банкир. Вы должны пойти к нему и попросить у него денег. До того, как вас схватят — вам надо отнести деньги карлам.
— О, это ужасно. Я помчался бы к Джеку Харвею. Но он меня практически не знает.
— Я напишу ему письмо, Чарльз! — вскричала романтическая бабушка. — Я скажу ему, что вы наш друг…
— Но ведь это не так, — воскликнул Батлер. — Мы в некотором роде совсем противоположное.
— Были, были, — отвела все возражения жестом руки старая женщина. — Любовь к Филиппу, любовь бескорыстная нас объединила. Я напишу Харвею — и он даст вам деньги.
Батлер повеселел.
— Если это так, тогда я, пожалуй, побегу к нему немедленно. — В доме сумасшедшего Пэтифера им овладевала страсть к дурачествам.
— Чарльз Батлер! Не делайте этой ошибки, — старая женщина, как Немезида, указала пальцем на потолок. — По-видимому бабушкой овладело то же состояние души, как у Батлера. Они же были родственные по духу натуры!
— Не забывайте! Вас ищут! Только вы появитесь на улицах, гвардейцы Макинтоша схватят вас. И тогда — годы, а то и десятилетия тюрьмы.
Бабка ударилась в патетику…
…В глазах Филиппа стоял туман. Стаканы с виски поднимались один за другим и опускались обратно на грубую столешницу, скользкую от сальных рукавов, что ее вытирали вечер за вечером. Масти карт в руках Филиппа менялись прямо на глазах.
Филипп попытался прогнать дурман. Прямо на него с карты вместо червонной королевы смотрела Эллин. Она плакала и подавала Филиппу какие-то знаки. Филипп не понимал, что она хочет.
Соседи побили карты Филиппа. Ход был за юношей. Эллин, нарисованная на карте еще отчаяннее замахала руками, показывая куда-то за спину Филиппа. Его утомило такое странное поведение карт и он оглянулся. Прямо за его спиной стоял человек с тонким шнурком в руках. Он гадко улыбнулся Филиппу в лицо…

0

37

…— Боже мой, какие годы, бабушка Робийяр, я ведь никого не убивал!
— Вы оказались плохим пророком, Чарльз, — суровым голосом твердила бабушка. — Пока мы тут сидели в комнате, пошли слухи, что капитан Макинтош в порту на шхуне нашел-таки чей-то порезанный труп и теперь готов вас обвинить в убийстве, Чарльз Батлер. — Бабушка чуть не проткнула своим указательным пальцем глаз Батлера.
После выступления карлов все в городе, как будто сошли с ума.
Смелый джентльмен отшатнулся от старухи.
— Видит Бог, я пошутил, когда говорил Макинтошу о резне в порту. Это была уловка отчаявшегося человека. Я хотел, чтобы он поскорее от меня отвязался.
— А судьба пошутила над вами, — ответствовала старуха Робийяр. — Никогда не возводите на нее напраслину.
— Вот теперь я погиб, — Батлер рухнул на стул, глаза его бессмысленно уставились в одну точку. — Я никогда не прощу этого моему языку. Дайте мне кинжал.
— Вы хотите заколоться? — с участием спросила бабушка.
— Нет! — неистово закричал Батлер. — Я хочу отрезать свой язык, будь он проклят. Так подставить самого себя! Ну откуда мне было знать, что этот дурак что-то найдет в порту. Дайте мне кинжал. Вы подсказали мне верный ход. Язык — подождет! Я решил заколоться.
— Не будете дураком! — проскрипела бабушка. — Я же сказала, что надо делать! Добирайтесь до дома Харвея.
— Да-да, я попрошу у Пэтифера карету.
— Кареты здесь не годятся, — отмахнулась старуха. — Тем более, что у Пэтифера она сломана, а ваша — капитану известна. К тому же я слышала: Макинтош отдал приказ проверять все кареты. Тут надо действовать вашим методом, мистер Батлер.
— Как это? — безнадежно спросил Чарльз.
— А вот так. Как вы смогли посмеяться над целым городом, так вы должны обмануть в нем одного дурака — капитана Макинтоша. Воспользуйтесь трюком карлов! Пе-ре-о-де-ва-ни-е, — зловеще произнесла старуха. — Переодевание. Вы должны выдать себя за свою противоположность. Ну, скажем, за монашку. Мы раздобудем вам платье.
— Я в женском платье? — Батлер был возмущен до глубины души. — Лучше на каторгу за обман и кражу, чем джентльмену, как я, одеть женский костюм.
— Не будьте мальчиком, Чарльз, — забасила бабуся. — Сам лорд Бекингем, когда это было ему нужно, не гнушался женским платьем. А вы не лорд Бекингем, хотя и хороших кровей.
Батлер застонал. Он не мог противостоять балагану, который начался вокруг него в доме Потифара. Всякий дикий поступок, казался в нем — самым надежным. Батлер поддался безумию и согласился на экстравагантный шаг. В глубине души он желал этого, после долгого благопристойного поведения. Он хотел, чтобы его племянник Ретт — им гордился…
…Филиппа скрутили и пытались душить. Дюжие молодцы, которые играли с ним, месили своими кулачищами тело Филиппа и таскали по полу. Филипп хрипел. На его шее пытались затянуть удавку. Карты были рассыпаны. Грязные ковбойские сапоги топтали лаковые картинки, с улыбающимися дамами и валетами. Недопитый стакан с виски опрокинулся на пол, но не разбился.
Филипп смотрел перед собой: все в тумане. Его прекратили бить. Обшарили карманы, вытащили сор, подхватили за руки и выволокли на улицу. Голова юноши отсчитывала булыжники на мостовой. Его тащили довольно долго и бросили на пустой улице. Филипп ничего не чувствовал. Тело джентльмена, валяющееся посреди улицы не вызвало паники или, хотя бы, заинтересованного взгляда. Подошли две кошки, понюхали и ушли…
Прекрасная незнакомка
…Через двадцать минут принесли платье монашки, румяна и белила.
— Батлер, вам надо сбрить усы, — руководила операцией бабуся Робийяр.
Почтенный джентльмен взвился на дыбы:
— Мне сбрить усы?! Пусть я лучше превращусь в настоящую женщину, но усы сбривать не буду.
— Ладно, обойдемся гримом, — смилостивилась миссис Робийяр.
Батлера загримировали.
— Какая хорошенькая монашка, — с одобрением пробасила старуха Робийяр.
— Может быть, вы пойдете со мной как дуэнья, — с надеждой в голосе спросил дрожащий Чарльз.
— Монашки не нуждаются в дуэньях, — захохотала старуха. И потом, не пристало такой старой женщине, как я, ходить на ночь глядя с мужчиной, как вы. У вас плохая репутация.
Батлер захлюпал носом.
— Но я ведь сейчас не мужчина. И моей репутации вам нечего бояться. Пойдемте со мной. Без вас я не справлюсь.
— Ничего, — успокоила его бабушка, — Дойдете.
Через десять минут дом Саймона Потифара покинула полная монашка с чрезвычайно белым лицом и красными щеками. Ее лицо было до половины закрыто платком.
Монашка прятала на животе письма к Джеку Харвею. Город погружался во тьму. Путь был неблизок. Монашка могучими прыжками бежала по пустым улицам города.
На очередном перекрестке ее заметили гвардейцы капитана Макинтоша.
— Ха, какая хорошенькая девица. Вся в соку. В моем вкусе, — сказал один из них. — Куда это она несется. Может, из монастыря сбежала?
— Давай спросим, — подсказал другой.
Гвардейцы выставили вперед свои ружья.
— Эй, сестра, — позвали они женщину. — Именем закона — остановитесь.
«Чертова бабушка вам сестра, а не я, — злобно подумала монашка. — Жаль, что у меня нет пистолета». Монашка остановилась.
— Покажите свое лицо, — попросил один.
— Вам плохо? — спросил другой.
— Может быть, вы сбежали из монастыря? — спросил снова первый.
— О, джентльмены, — мозг монашки лихорадочно работал. — Вы видите перед собой грешницу. Я не могу открыть своего лица, потому что в этом городе меня очень хорошо знают. Со мной приключилась беда, я рожаю. Бегу к доброй женщине за помощью. Не чините препятствий, и Господь вас не забудет!!!
Лица гвардейцев вытянулись. К откровенности в этом ханжеском протестантском городе не привыкли.
Один густо покраснел, другой от неловкости побелел. Два солдата думали смутить монашку, а монашка смутила их.
— О, простите нас, — залепетал тот, что был помоложе. — Я не знал, что вы в таком положении, мы поможем вам дойти, куда вам надо.
Другой застеснялся еще больше.
— Что ты, Мэтью. Нам нельзя отлучаться! Капитан Макинтош голову снимет. Еще подумают чего, — зашипел он в самое ухо своему напарнику. — Ну-ка отвяжись от этой бабы, а то вдруг привяжется, чтобы мы ее проводили — стыда не обберешься.
— Извините нас, святая сестра, — промямлил парень помоложе. — Мы вас не хотели задерживать.
«Как будто это я к вам пристала, сволочи, — злобно подумала монашка, — Сейчас бы садануть вам ногой каждому, чтобы запомнили».
Голос у монашки был хриплый, парень помоложе вспомнил, что такой был у его сестры, когда она рожала своего первенца. Он еще больше испугался.
— Темно уже, сестра. Боязно ходить одним в сумерки, — прошептал он.
Тот, что был постарше, зашипел на него:
— Это не так, сестра! Мы — не должны уходить со своего поста. Идите отсюда, давайте, не отвлекайте нас.
На монашку напал столбняк. Она набычилась и в упор смотрела на того, кто остановил ее — на младшего.
«Сейчас признает во мне отца своего ребенка, — с замиранием сердца подумал гвардеец. — И — прощай честь, прощай репутация. Меня выгонят из гвардии, а родители несчастной вызовут меня на дуэль».
— Не смотрите на меня так, мисс. Мне страшно.
Монашка криво усмехнулась, и молоденький гвардеец с ужасом увидел, что нижняя часть ее лица обезображена: покрыта волосами — густыми и черными.
«Да она уродка. Силы небесные, избавьте от нее».
Монашка гигантскими шагами побежала от двух гвардейцев.
«Чтоб тебе пропасть», — думали солдаты ей в спину.
«Чтоб у вас внизу все отсохло», — грозно думала про них монашка.
Через два поворота на улице опять показались люди. Толпа горожан, которое обступила что-то на асфальте.
— Что их черт носит на ночь глядя устраивать сборища, — выругалась монашка. — Спокойно дойти не дадут.
Перед женщиной в черном толпа расступилась.
— Монахиня! Она поможет! — раздались чьи-то рассудительные голоса.
— Черт, кому я понадобилась, — заскрипела зубами монашка.
— Эй, благочестивая сестрица, — несколько мужских рук взяли монашку под локотки.
— Не лапайте меня, — заорала она, вырываясь из их рук.
— Да мы не трогаем! — испугались мужчины. — Тут парню плохо, помогла бы. Наверняка же обученная.
— Ничему я не обученная, — передразнила джентльменов монашка. — Мужланы!!! Я и не знала, что нашим дамам опасно одним ходить по улицам.
Толпа расступилась перед ней и сомкнулась. Монашка очутилась в кольце людей. У ее ног на земле лежал красивый джентльмен — с лицом в кровоподтеках, очень бледный и, по-видимому, без сознания.
Монашка увидела его и непроизвольно ойкнула.
— Что, умирает? — откликнулось несколько голосов.
Монашка склонилась над распростертым юношей.
— Филипп, — позвала она. Толпа загудела.
— Она его знает! — зазвучали голоса. — Наверное, из их братии.
— Да вы что? Он же — джентльмен, а она — дева.
— Может рядом живут, — предположил кто-то.
— Через стенку, — передразнили его. — Скажешь тоже. У нас только один монастырь — женский. Мужского нет.
— Куда же джентльменам-то деваться? — озаботился кто-то.
— Да тише вы! Дайте оказать помощь, — оборвали его.
Монашка прислонилась своим огромным ухом к груди юноши.
— Помирает, — сказала она громко.
— Как же это? — загудели голоса. — Спасти нельзя?
— Спасти можно — в монастыре. Монашкой овладела прыть. Она легко раздвинула цепь мужчин и подняла юношу на руки.
— Ух ты, — пронеслось в толпе. — Да она — силачка?
— Расступись! — заревела монашка таким басом, что ближние к ней отступили назад. — Я сына своего нашла. Ему — плохо. Вот доставил Господь встречу! Я и не знала, что такое будет.
Дальние ничего не понимали. Ближние не поверили чудесным стечением обстоятельств. Родной матери сыночка привелось найти.
— Бывает же, Господь подарки зашлет, — проскрипел кто-то.
— Мисс, вам помочь? — вступило несколько мужских голосов одновременно.
— Нет, — выдавливала из себя монашка, поудобнее забрасывая тело на плечи. — Я уж сама.
Материя соскользнула с ее лица, и все увидели блестящие черные усы на лице женщины.
— О-о, — в ужасе охнула толпа. — Смотрите, баба усатая.
Монашка, как паровоз, устремилась на толпу, разметая ее направо и налево.
— Оставьте меня, — ревела она. — Кто меня тронет, того Господь Бог накажет.
Кто-то из мужчин преградил ей дорогу.
— А точно ли это женщина? — крикнул кто-то. — Чтобы монашки были с усами…
— Только монашки и бывают, — возразил кто-то сомневающемуся.
— Ну так остановите ее. Она человека уносит?
— Да это сын ее, — ответили другие.
— А может не сын — возразили им. Может, она обманывает: сотворит чего с мистером.
— Остановите ее, — зарыдал чей-то голос, — это же мужик, господа! Ловите его!
— Нет, это баба с усами! — крикнул кто-то.
Тут уж загомонили все. Монашка отбросила приличия и теперь громадными прыжками убегала от преследователей с юношей на руках. Но, видимо, женщине было не под силу состязаться с преследователями в скорости бега. Ее стали настигать.
«Догонят, — думала монашка, — и от меня ничего не оставят».
— Эх, прощай, Филипп, только нашел тебя и снова расставаться. Ведь буквально на дороге валялся, кто же тебя так обманул, что ты от всех убегать устал. Эх, узнать бы. Кому-то не поздоровилось бы.
Монашка бережно положила юношу на землю и моментально скрылась от преследователей в сумерках.
После выступления карлов город серьезно заболел идиотизмом.
По ночным улицам бежало странное существо: похожее на гермафродита: усы его топорщились, а монашеское платье развевалось.
Кое-кто из окон наблюдал это триумфальное шествие.
Подарки Галлимару
У дома Джека Харвея существо остановилось и оглянулось по сторонам. Улица была пуста, но уже где-то на соседней слышались голоса преследователей.
«Однако, — подумал гермафродит, — а если его нет дома?»
И дверной молоток отчаянно забился в руках таинственного существа.
Джек Харвей готовился отойти ко сну, когда его разбудили громовые удары в дверь. «Деньги сгорели, — моментально испугался он. — Оставил такую большую наличность — зачем?» Харвей моментально сунул ноги в шлепанцы и помчался открывать сам. Слуги запаздывали.
На пороге дома стояла монашка. Тьфу, черт. Харвей испугался еще больше. Кто умер? Родных в монастырях не было.
— Я от мистера Робийяра, впустите меня в дом, — фальцетом закричала монашка. Ее выговор был таким ненатуральным, что Харвей испугался еще больше.
— Что вам надо, мисс? — сурово спросил он.
И глаза его недобро сверкнули.
— Сначала вы меня впустите.
— Нет, вы сначала скажите, что случилось?
Монашка заскрежетала зубами.
— Да впустите же вы меня наконец. Я от Робийяра. Вот письмо. Из него все поймете.
Харвей от удивления ослабил бдительность, монашка, оттолкнув его, проникла в дом и заперла за собой дверь.
Перед домом Харвея послышались встревоженные голоса.
— Куда она подевались?
— Куда она подевалась?
— Надо спросить здешних хозяев!
— Стучите по домам!
И сразу забарабанили дверные молотки соседей. Следующая очередь была за домом Харвея.
Монашенка выхватила из-за пазухи письмо и поднесла к самым глазам Харвея.
— Читайте скорее послание.
Но Харвей не смотрел на письмо. Он видел толстые мужские пальцы, покрытые черными волосами. Пальцы дрожали и письмо дрожало. Харвей понял, что серьезно влип. По всей видимости, к нему в дом проник грабитель.
— Вы мужчина, — произнес он с внезапной хрипотцой.
— Да, конечно, же!!!
Монашка содрала с головы покрывало.
— Я Чарльз Батлер, эсквайр, — заревел он. — Неужто вы меня не узнаете, Харвей?!
Харвей не поверил своим глазам — перед ним стояла женщина с яркими румянами. Гроза города в женском костюме. Джек Харвей помимо своей воли усмехнулся. Всхлипнул! Издал гортанный звук и, наконец, захохотал во все горло.
В дверь забарабанили дверным молотком.
— Ради Бога, Харвей, скажите, что у вас нет никакой монашки — умоляюще воскликнул Батлер.
Джек Харвей стонал от смеха и ничего не отвечал. Он подполз к двери и открыл ее.
Батлер секундой раньше успел стянуть с себя культовый костюм и затолкал его под скамейку.
Румяна на его лице стерлись, и лицо выглядело белым в красную полоску.
На пороге стояли несколько сердитых мужчин. Их лица освещались факелами.
— Мистер Харвей, — начали они… и увидели Батлера. Тот увидел их.
— Что угодно, господа? — спросил он с вызовом, выходя на свет.
Ночные посетители убавили свой пыл.
— Простите, мистер, к вам сейчас монашка не забегала?
— Монашка? — в глазах Харвея плясали огоньки. — Нет-нет! У меня только мои друзья, — Мистер Харвей указал на Батлера и непроизвольно хихикнул.
Батлер потупился в землю.
— А кого вы ищите?
— Да мы са-ами не знаем, — поскучнели преследователи.
— Оборотня, говорят, застукали.
— Вампира, — подсказал кто-то.
— Мальчика похитить хотел.
— Надругаться, — закончили задние в толпе.
Батлер вытер лицо носовым платком. Краска размазалась по его лицу. В свете факелов он выглядел мясником, которому пришлось поработать без выходных.
— А где этот юноша? — спросил он, выходя их темноты.
«Гости» испуганно посмотрели на него.
— Это мой приятель, приятель, мистер Батлер, — опять повторил Харвей.
— Ах, Батлер, — узнал наконец кто-то в толпе.
— Юноша лежит на асфальте, где его бросил мужчина в женской одежде.
— А что такое?
— Несите его сюда. Мы можем оказать ему помощь, — приказал Батлер.
— Да уже вроде послали за капитаном Макинтошем.
— Ничего-ничего! — Батлер повернулся к банкиру за помощью.
Харвей понял намек:
«Конечно, нечего, чтобы юноша благородных кровей лежал в столь поздний час где-то на улицах города. Несите его в мой дом, а капитан Макинтош, если это будет нужно, заберет его отсюда».
Харвей движением руки приказал «гостям» отойти от дверей. Преследователи растворились в ночной мгле.
Батлер и Харвей поднялись наверх.
— Почему вы напугали полгорода вашим монашеским поведением?
— О-о! Довольно долгая история. Берите трубку, садитесь поближе к огню, расскажу. Боюсь даже, что вы чему-то можете не поверить.
И Батлер стал рассказывать. По мере рассказа по лицу Харвея все чаще прогуливалась улыбка. Наконец, он принялся хохотать во все горло, и это нашло отклик в душе Батлера.
Но он не успел им поделиться.
В дом опять застучали.
Харвей открыл дверь. На пороге стояли недавние преследователи.
— А где юноша? — нахмурясь спросил банкир.
— Мистер, мы ни при чем. — Лица людей были в растерянности. — Мы хотели его отнести к вам. А он очнулся, увидел нас и задал такого стрекача, что мы не могли его догнать.
Вниз спустился Батлер.
— Болваны! — на лице Чарльза выразилось негодование.
Вы же его могли убить своим преследование.
Батлер побежал наверх. За ним поспешил Харвей.
— Мистер Харвей! Помочь мне могут только ваши деньги. Я должен спокойно перемещаться по городу, чтобы искать Филиппа.
Банкир уже все давно понял.
— Идемте наверх! Я вам все дам, — банкир повел Чарльза Батлера в свое хранилище.
Батлер обдумывал то, как ему встретиться с хозяином Галлимаром. Тот жил в единственно приличной в городе гостинице «Атлантик». Ужасно злой! По-прежнему без денег.
Путь к нему по-прежнему был один. Снова переодевание и путешествие по городу. Но Батлер уже боялся пользоваться костюмом монашки.
— Мистер Харвей, я и не подозревал, что к женщине могут столь часто приставать, — поделился он своим опытом. — Надо поставить вопрос об этом на ближайшей сессии нашего штата. Чарльз Батлер невольно оказался первым последовательным феминистом в истории Соединенных Штатов.
Харвей задумался о том, как доставить Батлера к Галлимару, минуя патрули капитана Макинтоша.
— Может быть вы прикинитесь негром? — предложил он. — Женщиной вы уже были. Из всех бесправных существ в нашем городе остались только негры.
— О, господи! — простонал Батлер. — Я уже на все согласен.
Но Батлеру это нравилось. Он был истинным сыном своего молодого государства.
— Тащите сажу или чем вы там думаете меня намазать.
Харвей увел Батлера в свою спальню, и через пару минут из нее вышел негр с очень благородными и правильными чертами лица. Харвей посмотрел на него издали.
— Вас не узнать, мистер Батлер. Наверняка ваша прабабушка была негритянка. Вам идет этот цвет.
Батлер поморщился, но ничего не ответил.
Для достоверности Харвей снарядил с ним целую толпу своих рабов, которые должны были изобразить процессию: восемь человек, как бы с подарком для Галлимара — от Харвея.
Батлер отбыл.
Банкир послал Галлимару фикус…
…А в это время Филипп убежав от преследователей бродил по ночному городу и молил Бога О помощи. Он хотел найти свою Эллин и не подозревал, что бродит где-то совсем недалеко от того дома, в котором она была заперта с Евлалией и нянькой Ду…

0

38

…Карнавальная эпопея Батлера закончилась уже поздно ночью.
Сонного мистера Галлимара подняли из постели и заставили принять деньги. Потом заставили написать письмо судье Элайхью, в котором он отказывался от всех обвинений в адрес Батлера.
После этого мистер Галлимар мог догонять спою труппу, которая кочевала где-то по загородным имениям саваннцев.
И Батлер мог разыскивать Филиппа не опасаясь, что его привлекут к ответу.
Но был еще кое-что любопытное в этой истории, о которой знал сполна только мистер Галлимар. И это было весьма важна для понимания той тайны, которая не давала Пьеру Робийяру покоя.
Рассказ Галлимара
Это слишком утомительно всю неделю питаться сплетнями об Чарльзе Батлере. Я уже истратил свои последние деньги. Когда я проходил мимо портье, он красноречиво смотрел мне в спину, намекая о сроке оплаты. Я — ощетинивался, делал вид, что слишком важен, чтобы допускать сомнения в свой адрес.
Однажды ночью в дверь моего номера забарабанили. Я запрещал себя беспокоить.
— Кто там? — произнес я как можно строже, хотя коленки мои затряслись от страха.
— Портье, мистер, — раздался гнусавый голос. «В такой час!»
— Я уже сплю, — зарычал я.
— Откройте, вам посылка!!!
— Мне?
Я с сомнением открыл дверь. На пороге стояли восемь негров. Сейчас выволокут, и будет что-то ужасное. Началась икота.
— Кем вы посланы, — сухо просипел я.
— От мистера Харвея — банкира, — глухо произнесли негры.
Портье прятался за их спинами. Я облизал губы пересохшим языком и посторонился, жестом давая понять, что подчиняюсь ситуации. Черные посетители ввалились в комнату. Двое из них держали огромный сверток. Я подумал, что это вполне может быть миниатюрная виселица. Только для чего?
Портье испарился.
Неужели это возможно?
Я посмотрел в глаза чернокожих.
Один из них что-то властно произнес.
Остальные, как высыхающая на дороге лужа, стали исчезать из комнаты.
Я полез в свой самый большой кофр. Там у меня лежал мой тесак. Вожак не проявлял к моим действиям ни малейшего интереса.
Негры испарились окончательно.
Когда я повернулся, передо мной стоял белый человек, с черной краской на лице. Я неожиданности вскрикнул. Это был окаянный Батлер.
Сдается мне, он вылез из того пакета, что принесли мне негры. Но сверток был завязан по-прежнему. Лицо Батлера было в размазанных черных подтеках. В руках он держал платок, который когда-то был белый. И вообще его костюм… Сдается мне, что я видел такой совсем недавно. Портье был в нем одет или я путаю.
— Вы? — спросил я как можно невозмутимее. — После всего, что вы сделали со мной, я бы мог не пускать вас на порог этого убежища, мистер Чарльз.
Фамильярность с «Чарльзом» я сказал специально, чтобы он не очень злился на дерзость речей. Еще прибьет.
— Меня скоро вышвырнут из гостиницы по вашей милости, а вы еще пугаете меня по ночам!!! Чем обязан такому вторжению. — Потихоньку я стал кипятится.
Казалось, мой словесный поток сбил с Батлера спесь. Но уже через секунду его наглое лицо исказила ухмылочка.
— Я принес вам деньги, мистер директор. Только сначала хочу, чтобы вы забрали из кабинета шерифа свою жалобу на меня и написали покаянное письмо, в котором черным по белому, скажите, что приносите мне извинение за вымогательство крупной суммы денег.
Я всегда знал, что Батлер наглец. Но настолько!
— Вы заблуждаетесь, мистер…
Он меня прервал как нашкодившего слугу. Бросил мне на кровать пачку купюр. А я не смог сдержать себя — кинулся не на него, а к деньгам — пересчитывать. А вдруг он блефует? о деньги оказались настоящие. Мне показалось, что ночью выглянуло солнце…
— Вроде все точно, мистер Батлер. Он даже бровью не повел.
— Присаживайтесь, — сказал я еще любезнее.
— Садитесь вы, — заорал он — и пишите записку шерифу.
Я попробовал отшутиться, хотя конечно было понятно, что он не шутить и собирается меня бить.
Мои резоны покончить дело утром его не тронули. Более того, он пристал ко мне с бредовой идеей, будто я должен залезть вместе с ним в кабинет шерифа сейчас! ночью! — изъять мою жалобу и положить взамен оправдательное письмо. Он достал пистолет.
— Мистер Чарльз Батлер, — заюлил я, — вы как будто знали, что в молодости я был акробатом. Мне приятно, что я смогу вспомнить молодость и воспользоваться ее уроками, но скажите, зачем вам этот цирк ночью, если завтра утром я сделаю все то самое, войдя через двери.
— Мне это нужно сейчас, и это достаточный повод! — заорал Батлер. — О'кей?
Это его «о'кей» меня убедило больше всего. После такого вопроса не шутят.
В конце концов я ничего не теряю. Залезу в окно к шерифу и оставлю у него все свои извинения.
— Главное, не оставить следов, так мистер Батлер? — спросил я его как можно веселее.
Как мне раньше не пришло в голову: он одет как те негры, что принесли фикус.
— А как вы умудрились проникнуть в номер за спинами черномазых? — пытался я создать непринужденную атмосферу, судорожно одеваясь.
— Секрет, — отрезал он.
Меня осенило. Батлер имеет талант фокусника. Черный платок — от следов грима. Пожалуй, с ним стоит иметь дело на арене цирка.
— По рукам, — подобострастно сказал я.
Мой вес уже не тот и возраст дает себя знать, но почему бы ради красивой шутки, которую умеет рождать Батлер, не испытать свое старое дряхлое тело на прочность.
— Вы падших дам любите? — спросил он меня без всякой видимой связи.
Я как можно простосердечнее признался, что «романы» — это мое хобби.
— Я свожу вас в клуб, куда пускают только плантаторов по рекомендации, — добавил он со значением. — Вы представляете себе, какие там девочки?
Я представил и сделал вид, что в этот час ночи мне все это безумно интересно.
— Тогда за дело, — разорался неугомонный южанин. — Моими стараниями к нему медленно возвращалось хорошее настроение. С ним он не казался мне таким опасным.
— Прежде всего садитесь и пишите. Если у вас нет ума, воспользуйтесь моим. Я могу вам надиктовать.
Как всегда его наглость не имела границ. Я изобразил любезность и уселся за конторку.
— Диктуйте, мистер Умник, — попробовал пошутить я, чтобы сохранить за собой хоть долю самостоятельности.
Батлер воспарил за мыслью.
— Итак, обращение — «судья». Нет, лучше «мой судья». «Хочу развеять ваше недоумение. Дело слишком неотложно, чтобы тянуть его, как»… «чтобы тянуть его как»… Мистер Галлимар, за что можно тянуть прилично?
— За хвост, — промямлил я.
— За хвост — это банально, хотя и вполне добропорядочно, — согласился Батлер. — Значит «дело слишком неотложно, чтобы тянуть его как питона за хвост. Он у меня в руках». Следите за нитью моего рассуждения.
— Вы это судье или мне? — прервал я его.
— Вам, конечно, — оборвал меня Батлер. — Впрочем, если вы находите это красивым, можно и судье.
Давайте дальше: «…как питона за хвост…Посему мне показалось неприлично не показать вам нить моих рассуждений. Я знаю, что мистер Батлер Чарльз, эсквайр, пострадал…»
— «Эсквайр» через «е» или через «э»?
Я зря отвлек Батлера, это было понятно по его лицу.
— Вас что, в Европе грамоте не обучают? — его взгляд выражал презрение и в том числе то, что он сам этого не знает.
— Пишите без первой буквы, — решил он, — «…засим, сообщаю вам, что я не имею ни йоты сомнения в порядочности причин задержки мистером Чарльзом Батлеро-ом»…, обойдемся без эсквайра…. «задолжения мне денег на неопределенный срок. Скорее я усматриваю свою торопливость в деле получения денег, достойной всяческого порицания-я…, зачем и приношу свои извинения… Чарльзу Батлеру Сэмуэлю — эсквайру».
Тут я возмутился.
— Мы же договорились без «эсквайр»!
Батлер долго на меня смотрел.
— Если вам не нравится мой эпистолярный слог, — он хотел сказать «пишите сами», но это был явно не лучший вариант. Он сказал как Соломон.
— …Пишите как пишется. В конце концов с судьей мы учились в одном пансионате. Я думаю, он так же относится к слову «эсквайр», как и я.
Его последующее молчание было красноречиво.
— Написали?
Я вытер пот со лба.
Он понял мой жест по — своему.
— Хорошо. Запечатайте конверт вашим перстнем. Это признак благородного происхождения? Да? И отнесите письмо судье.
— А вы?
Он, конечно, не отказался быть моим компаньоном.
Я уже одевался. Прикидывал как мы будем проходить мимо стойки портье. Это было бы забавно. Я не знал, как объясню тайное появление в номере белого господина.
Но портье спал. Во сне он пускал слюни.
— Счастливый человек, — скептически заметил Батлер, — видит, наверное, сон, как вышвыривает вас из гостиницы.
— Бросьте. Он видит сны про то, что он флибустьер. У него же рыло потомственного пирата.
Мы вышли из отеля. Дома судьи достигли быстро. Все окна были завешаны тьмой.
— Он в самом деле здесь не ночует, — спросил я Батлера.
— Если бы вы знали, какая у него жена, Галлимар, вы бы не задавали этого вопроса.
— Что, такая строгая?
— Привлекательная! Ночь вдали нее — это преступление. Знаете, я подумаю о том, чтобы сменить профессию плантатора, на профессию директора цирка. Столько знакомств с новыми людьми, с новыми местами!
— И новыми долгами. Не платит, практически, каждый второй. Поэтому я хожу с пистолетом.
Я обошел дом со всех сторон. Надо было найти место поуязвимей.
— И что, помогает пистолет?
— Как правило нет. А вот знание человеческих душ — очень. Вы думаете, если бы я этого не знал, я бы дождался от вас денег?
— То есть как бы это дождался? Меня скрутили не вы, а обстоятельства.
— Может быть, может быть… Но то, что обнаружился труп в порту, о котором вы так неосторожно наврали Макинтошу — и на ваше честное имя навесили обвинение в убийстве, из-за чего вам стало вдвойне опасно жить в городе. И потом — бегство Филиппа, и ваше желание его найти.
На лице Батлера было написано такое изумление! Мне стало приятно.
— Чарльз, не стоит допрашивать меня здесь. Я сделал все возможное, чтобы обстоятельства сложились таким образом, дабы деньги вы заплатили сейчас, а не через год. Я складывал обстоятельства вслед за вами. То, что я подал жалобу судье — это только одно средство. А вот то, что я помог Макинтошу увидеть несуществующий труп, — это другое средство.
Я подошел к форточке первого этажа. Она была не заперта.
«Вот здесь у хозяев осечка. Попробуем ею воспользоваться».
Я потребовал у Батлера, чтобы он подставил мне плечи.
— Нет, уж расскажите, как это вы все устроили, что меня ищет весь город, и я ночью к вам приношу денежки.
Я сказал, что если мы будем перескакивать с дела на дело, то мы никогда не закончим с судьей. А историю про Батлера я ему расскажу после.
Чарльз, трясясь от нетерпения, подставил мне плечи. Стоять на них было так же удобно, как на вулкане Везувий.
Я залез в дом. Темнота была настораживающая. Такое ощущение, что лиса-судья спрятал в каждой комнате по собаке, которые налетят из темноты неожиданно и покусают мои икры.
Найти Среди письменных столов тот, в котором лежала моя жалоба, было также легко, как одного китайца отличить от другого.
По меньшей мере десять столов в той комнате, в которой судья принимал меня. И в каком из них лежит мое заявление на Чарльза Батлера — эсквайра. Может быть в этом? А может быть в том. Неясно.
Слава Богу, кто-то закурил под окном. Пламя на миг осветило часть комнаты. Но ведь Батлер был без трубки. Хотел курить в дороге и выругался, что оставил табак у меня в номере. Внутри у меня все затряслось. На цыпочках я подкрался к окну. Батлер стоял под окном. И с ним стоял еще кто-то. Это было слишком.
Этот кто-то был вполне дружелюбен. Я прислушался. Господи, это был мистер Харвей. Старый банкир пришел к дому судьи. Видно он был как-то завязан в этой истории.
Не знаю, какими уж дедуктивными методами он пришел к тому, что Батлер будет у дома Элайхью.
Джентльмены стояли и разговаривали. По всей видимости — на языке английских ищеек — это называется «алиби». Два джентльмена делают вид, что встречаются ночью друг с другом и говорят о погоде. В это время третий занимается своими делами в доме, который они выбрали местом встречи.
«Между этими южанами гораздо больше солидарности, чем между европейцами».
Я бросился вальсировать между столами. Кажется, вот тот ящик, куда судья опустил мою жалобу!
Ящик не открывался. Я тряс его как вора и рычал. Надо потолкать нижние ячейки стола.
Другие ящики открывались от малейшего прикосновения. По-видимому, странностями обладал только этот. Он был последний в моей череде проб и ошибок: я рванул на себя ручку.
Не помогло.
Рванул сильнее.
Ящик поддался чуть-чуть.
В полумраке я разглядел свой жалобный лист. Мой почерк. Сквозь щелку я изъял эту бумагу, всунул на ее место — другую. Закрыл ящик и полез обратно: неудачно — застрял в форточке.
Повис между домом и улицей. И орать было страшно, и дергаться страшно, и я не представлял как меня вытащат.
— Эй, джентльмены. Я застрял, — тихонько позвал я.
Джентльмены молчали как истуканы. Я еще раз крикнул, погромче:
— Господа, промашка вышла!
Полное молчание.
«О, господи». Каждую минуту мог раздаться топот ночного патруля Макинтоша.
— Эй, мистеры, вы слышите или нет?
И тут я заметил, что два силуэта, к которым я обращался — всего лишь переплетенные стволы вязов, у которых десять минут назад стояли Харвей и Батлер.
Каждую секунду могло треснуть стекло и тогда прощай свобода. Из-за угла вынырнули две тени. Я сделал какое-то судорожное движение животом и провалился обратно в комнату.
Под окном раздался приглушенный голос Батлера.
— Эй, Галлимар. Опасность рядом! Кажется, тут собирается съезд патрулей Макинтоша. Немедленно на выход.
— Не могу, — я опять был в форточке, — не пролезаю обратно.
— О, господи, бейте стекла!
— Будет шумно, это не выход.
— Вы же циркач, сделайте что-нибудь с вашим животом. Может вы выдохнете воздух?
Я стонал от своего усердия, но ничего не получалось. Батлер подпрыгнул, ухватил меня за мою руку, что торчала из форточки, и изо всей силы потянул на себя. Как пробка из бутылки, я выскочил из форточки. Костюм мой был порезан — стекло-таки лопнуло.
— Бежим отсюда, — скомандовал бравый плантатор!
Мы помчались.
— А где мистер Харвей? — спросил я, чуть мы отбежали на солидное расстояние.
— Спасает нашу репутацию. Он встретился с патрулем и взял огонь на себя. Что он врет, удерживая их на месте, я не знаю. Тем не менее, кажется, мы — в безопасности. Можем зайти к вам. Вы все сделали?
— Да, все. Хотя мне это стоило последнего костюма.
— Ерунда. На деньги, что я вам дал — вы можете купить себе сто таких костюмов.
В гостинице не горело ни одного окна. «Однако же сегодня все сладко спят», — нелюбезно подумал я о горожанах Саванны.
— Юг, свои законы. Жаркие ночи для сна, прохладные дни — для любви. Переезжайте сюда, привыкните, — откомментировал Батлер.
Мы были уже напротив стойкой портье. Он высунул свою сонную голову из-за стойки.
— Господа, вы к кому?
Батлер не удостоил его взглядом. Молча подошел, сжал стальными пальцами горло и холодно глядя сквозь человека, процедил:
— Кто, мерзавец, позволяет себе спать во время приезда двух самых почетных джентльменов этого города? Немедленно в номер мистера Галлимара два горячих пунша и маисовый ром. Хочешь со мной поспорить?
Портье самой лучшей гостиницы в городе узнал Чарльза Батлера.
— Мистер Батлер, простите покорно. Все будет через пару секунд, — слуга был сконфужен. — Я не узнал вас, потому что капитан Макинтош…
— Что капитан Макинтош? — рявкнул Батлер.
— Капитан Макинтош вчера похвалялся, что избавил город от вашего присутствия. Вы, мол, арестованы.
— А, — Батлер злорадно посмотрел на слугу. — Если ты еще когда-нибудь услышишь, что капитан Макинтош в мое отсутствие говорит что-то обо мне, скажи ему, что недолго его ослиной шее осталось носить его куриную голову. Если, конечно, не испугаешься, — добавил Батлер с ухмылкой и поволок меня за собой…
— Рассказывайте, — завопил он, как только мы оказались в номере. — Чем таким вы собирались меня завлечь, что я отдал бы вам свои деньги?
Я почувствовал себя магом. Батлер не знал, какого кота в мешке я ему приготовил.
— Только, пожалуйста, Галлимар, без лирики. Мне надо успеть отыскать одного неблагодарного молодого человека. Где — не представляю.
Я без вступлений начал:
— Вы знаете, наше выступление в Саванне приобрело оттенок небольшого скандалиуса. Вы не захотели нам платить деньги, и я стал думать, как сделать так, чтобы вы ускорили события: захотели заплатить нам деньги побыстрее.
Я думал, он подойдет ко мне и ударит!
— Очень мило, — сказал он сквозь зубы. Я понял, что пора предъявлять конфету.
Я встал, подошел к двери, ведущей в спальню, притворил ее настолько, чтобы был видно происходящее там и подозвал Батлера.
— Только будьте сдержаны, — предупредил я его.
В моей второй комнате, куда Батлер не заглядывал при первом осмотре, в кровати спал Филипп.
Батлер охнул.
Я затворил дверь и пригласив Батлера обратно, продолжил:
— Сегодня вечером, почти ночью я возвращался к себе в гостиницу, моля бога, чтобы вы мне поскорее заплатили! Неожиданно, я увидел бегущего джентльмена. Он мчался прямо на меня. Я испугался и приготовился к отпору. Но похоже джентльмен сам нуждался в моей защите. Он бросился ко мне со словами «Помогите!» Я остановился. Это был тот молодой человек, который уже обращался ко мне с аналогичной просьбой на вокзале. Тогда я переодел его в костюм турчанки.
Помнится мне, еще раньше я видел его в вашем имении.
Вот тут я и понял, чем возьму вас на крючок. Этот молодой человек был явно вам дорог. Я успокоил его и заверил, что предоставлю ему свой кров. Так он оказался у меня в гостинице.
Вы пришли ко мне чуть раньше, чем я смог разыскать вас. И вы пришли ко мне уже с деньгами так, что получайте свою пропажу.
Батлер был счастлив. В его глазах мелькнул восторг.
Он не стал будить юношу. Бережно, как драгоценную вазу поднял его на руки и скрылся за дверью. Как он добрался до своего дома, я уж не знаю. Но это меня и не особенно интересовало. Выступление карлов в Саванне закончилось. Я мог догонять свою труппу.
Когда Батлер на следующее утро вышел из своего дома, его первым встречным был Макинтош. Он, не слезая с коня, направил на мистера Батлера пистолет и громовым голосом приказал сдаваться. Батлер шуточно воздел руки долу и елейным голоском попросил не стрелять.
— Мама с детства ругала, если сын приходил домой с дырками на костюме.
Макинтош чуть не спустил курок.
— Вы арестованы, — визжал Макинтош на всю улицу. — За неуплату долга.
Батлер прыскал в кулак.
— Макинтош, поехали к судье Элайхью, — сказал он, — там мы сможем разыскать концы.
— Поехали, поехали, — заорал Макинтош.
В комнате судьи Макинтош увидел смущенного хозяина кабинета. Элайхью щупал голову и недоверчиво смотрел себе в ящик стола.
— Прервитесь, сэр! — обратился к нему Батлер. — Тут капитан Макинтош забавляется тем, что хочет арестовать меня за неуплату долга, а я считаю, что давным-давно расплатился со всеми почтенными людьми, которых кстати и нет в этом городе. Как это понимать, а судья?
Элайхью поднял утомленное мыслительным процессом лицо. Его взгляд не предвещал Батлеру ничего хорошего. Но заговорил он совсем по-другому.
— Вы знаете, Чарльз. Мне тоже казалось до сегодняшнего утра, что вы были должником, но вот в своем ящике стола я вижу доказательство обратному. Извинительное письмо Галлимара по вашему поводу. Я послал за Галлимаром, но мне сообщили, что он покинул город. Я извиняюсь перед вами.
Всегда считал, что алкоголь в начале дня вреден. У меня дома живет такса, так она, когда я прихожу пьяным — меня всегда лижет, а когда ухожу пьяным — всегда кусает. Я понял, что она делает это правильно.
Капитан Макинтош, мистер Батлер действительно ни в чем не виновен перед нами. В деле чести — у него безупречная репутация.
Макинтош побледнел. Его глазенки шныряли по Батлеру и не знали, куда в него всадить пулю…
Чарльз Батлер был свободен. Надувательство с трупом тоже открылось. Джентльмен ехал домой и смеялся. Он мечтал поговорить с Филиппом.

Отредактировано Mityanik (25.10.2015 16:47)

0

39

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Батлер теряет Филиппа
Филипп сидел напротив Батлера как ангел, выпущенный из ада.
«Господи! Зачем ему понадобился этот бессмысленный побег?» — подумал Батлер.
— Зачем ты это сделал? — спросил он как можно строже.
Филипп ответил, что это произошло случайно.
— Карлики, мистер…
— «Карлики, мистер», — передразнил его Батлер. — Что они тебе дались. Я тебя спрашиваю, зачем ты сбежал из моего дома, нарушив все наши договоры.
Филипп молчал, потом набрался храбрости, но вместо того, чтобы сделать трагические глаза и начать выдавать ложь за правду, спросил:
— Вы получали известия из «Беременного озера»?
— Да, мне регулярно пишет Серна — все идет как надо.
— А она написала вам, про Псалома.
— Что?
— Про Псалома.
— Конечно. Он хворает. А что это ты мне зубы заговариваешь.
— Значит он… значит он — здоров?
— Прекрати бредить и отвечай лучше кто тебя подговорил бежать из моего имения.
— Никто, я сам. Просто, я вам перестал верить, и думал, что у вас на меня какие-то виды.
— Ах, вот оно что! У меня на тебя какие-то виды. Интересно, где же ты их на мне видишь?
У меня насчет тебя только один вид: чтобы ты жил!
Филиппа это остудило. Но он как попугай заладил:
— Значит вы ничего не знаете.
— И знать не хочу, — мягко сказал Батлер. — Признавайся, что ты придумываешь в своей хорошей умной голове против меня?
Филиппа, кажется, успокоили такие слова Батлера.
— Ты сбежал из дома Бибисера, — мягко продолжил Батлер.
— Откуда вы знаете, — побледнев, спросил юноша.
— От Бибисера.
— Как от Бибисера? Он что, всем рассказывал? — тихо спросил юноша.
— Нет, рассказал пока только мне. Батлер «дал» вступительный пробный аккорд.
— Он подал на тебя жалобу шерифу. Теперь, тебе крышка. Кажется об этом тебя предупреждали. Разве ты не знал об этом, мой мальчик. Не знал? — спросил Батлер еще вкрадчивее.
Филипп по-настоящему испугался.
— Это не я соблазнял. Это она меня соблазнила.
— А суду начхать — жестко сказал Батлер. — Мужчина — ты. Значит и отвечать будешь ты.
Филипп покачнулся на стуле, по лицу его разлилась смертельная бледность.
— Мистер Батлер, спасите.
— Только после того, как услышу, что ты ничего не таишь на меня. Отвечай, не таишь?
— А что может мне сделать судья? — не мог забыть Филипп о страшном известии. У него нет доказательств.
— К сожалению, у Бибисера брачный контракт, подписанный тобой.
— Этого не может быть. Роз обещала его порвать. Она не может обмануть меня.
— Значит, она тебя обманула.
Весь мир рушился на глазах юноши.
— Не может быть?!
— Может!!!
— Тогда я выброшусь из окна, — обреченно сказал юноша.
— А здесь первый этаж, — участливо возразил Батлер.
— Тогда предоставьте мне спальню на третьем, — тихо попросил Филипп и на его глазах выступили слезы.
— А-а, хватит разыгрывать здесь трагедию. Еще ничего не случилось, — рассердился Батлер. — У меня полным полно связей, чтобы вытаскивать таких олухов, как ты, из беды.
Филипп почти закричал.
— Так чего же вы не вытащите меня из беды. Вы же любили мою мать Кэролайн! Сделайте хоть что-то ради ее памяти.
— Не надо учить меня жить и всуе упоминать ее имя, — сухо оборвал его Батлер. — Я сделаю для тебя все просто так, — тихо закончил он.
Юноша испугался. «Что его ожидало?»
Взгляд упал на кривой мексиканский нож, что лежал перед ним на столе. Если бы только хватило духу им воспользоваться.
«Сейчас он себе что-то сделает, Батлер», — подумал хозяин дома.
Филипп внимательно смотрел на свое отражение в кривом лезвии.
Батлер быстро подошел к столу, схватил нож, картинно повертел и неожиданно метнул его в стену. Подбежал к стене, попробовал вытащить лезвие. Не получилось.
— Смотри, как я умею. — Сказал он весело, — Если ты не будешь вешать носа, я научу тебя такому же фокусу. Помогает при игре в карты.
Он еще раз торжествующе подергал за рукоятку.
— Видишь, не вытаскивается. А если бы вместо стены было горло какого-нибудь мародера из салуна???
На столе лежал второй нож — индейский.
Ни слова не говоря, Филипп схватил его и запустил в стену. Он попал точно в первый, и вышиб его из стены. Получилось это случайно.
У Батлера вытянулось лицо.
— А вот так бы я сделал Бибисеру, — тихо сказал Филипп.
Он потянулся к третьему ножу.
— Можно еще раз попробовать? — шепотом спросил он.
— Повременим, — так же шепотом ответил Батлер.
— Самое главное, что-то можно еще сделать. Тебя не повесят и не отрубят голову.
Филипп вздрогнул от возможной кары. Батлер сделал козырной ход:
— Я выкупил брачный контракт у Бибисера. Он — у меня. Ты можешь не волноваться.
Филипп молча смотрел на протянутую ему бумагу, где Бибисер признавал, что получил от Батлера энную сумму денег в обмен на брачный контракт Филиппа Робийяра.
Самого контракта Батлер не показал, опасаясь, что Филипп захочет его порвать.
Филипп не верил своим глазам. Мистер Батлер совершил чудо! В порыве безудержной радости Филипп захотел обнять Батлера, объяснить ему насколько не по воле Филиппа все получилось. Насколько он чище и лучше того, что сделала с ним судьба.
Он захотел рассказать Батлеру обо всем что пережил.
— Мистер Батлер поймите меня правильно. Я не соблазнитель. Я в самом деле жертва. Я провел в бреду несколько дней. Что только не заставила меня увидеть Роз Бибисер. Я трижды мог забыть Эллин и все же я ее не забыл. Поэтому ради ее любви ко мне я вам обещаю — я женюсь на ней, чего бы мне это стоило.
Вы выкупили меня из… — Филипп не нашел, что сказать.
— Я не просто благодарен вам, мистер Чарльз. Я докажу вам это на деле. Я выплачу вам деньги, которые вы вынуждены были уплатить за меня этому подонку Бибисеру. Обещаю. Хотите, я выпишу вам вексель.
— Ну что ты, — рассердился Батлер, — я же не из-за каких-то денег это сделал. Тем более таких эфемерных, как твои. Я понял, какой негодяй Бибисер! Что придумал! Нет, не нужен мне твой вексель!
Батлер несколько минут в молчании походил вокруг Филиппа.
— Хотя поверь, мне с таким трудом достались эти деньги. Хорошо, что хоть я узнал, о том, что он собирается идти к твоему дяде. Представляешь, чтобы подумала бы Эллин, когда бы ей сказали, как ты вел себя с Роз Бибисер. Она бы вычеркнула тебя из своего сердца.
— Не говорите мне об этом, Я сам все понимаю. Именно поэтому я так тронут вашим благородным поступком. И потому прошу, мистер Чарльз, хотя бы ради себя. Раз вам не нужны мои векселя сейчас, может быть когда-нибудь, когда я стану богатым, они вам понадобятся. Я выпишу вам за брачный контракт вексель, и обещаю, что вы получите по нему все до последнего цента.
— Ты припираешь меня к стенке со своим векселем. Уж если ты только так настаиваешь, то пожалуй, я соглашаюсь. Выпиши мне вексель. Хотя повторяю, ты напрасно утруждаешь себя. Я делал все не ради денег.
Филипп не дал Батлеру договорить. В глазах его горела решимость серьезного человека, который не хочет, чтобы о нем думали, будто он только и умеет, что жить за чужой счет.
— Дайте мне ручку, — сказал он. И Батлер понял его чувства.
— Пожалуйста, — в тон ему ответил он. — Напишите, что хотите. — Он даже поддразнивал Филиппа.
Филипп размашистым почерком выписал вексель.
Его доверие к Батлеру было восстановлено.
Бумажка поболталась в руках Филиппа, дабы высохли чернила. Батлер разделял его радость. Он знал, что подписывал себе Филипп.
Планы врагов
В Саванне собрались все участники этой драмы. Филипп, Эллин, Пьер Робийяр, Чарльз Батлер и множество других людей, которые оказались втянуты в роковой круговорот событий.
Испытывая подозрения, Филипп сбежал из дома Батлера, но они рассеялись, как дым. Батлер доказал свое бескорыстие, выкупил Филиппа и безграничное доверие к Батлеру было восстановлено.
Осталось небольшое усилие, какой-нибудь случайный поворот судьбы и Эллин с Филиппом могли бы встретиться, чтобы уже никогда не разлучаться. Они прошли: испытания разлукой, испытание соблазнами, которые им готовила жизнь — и все сумели превозмочь.
Теперь Филиппа ничего не удерживало от того, чтобы похитить Эллин хоть силой из дома ее дяди.
Он хотел повести ее под венец при первой возможности, и не обратил бы внимания на проклятия своего дяди, который, следуя страшной тайне, препятствовал счастливейшему из браков, и казался всем старым тираном, выжившим из ума.
Через несколько дней Батлер приступил к дальнейшему осуществлению своих замыслов. Он заговорили с Филиппом о его положении.
— Спасибо, мистер, — сказал грустно Филипп, выслушав до конца Чарльза. — Вы хотите мне помочь, но вы бы мне помогли, если бы раньше дали возможность встретиться с Эллин.
А сегодня я все понял: я должен быть честен перед вами и хочу сказать, что совершенно отчетливо представляю свои возможности и боюсь: я никогда, вы слышите, никогда не смогу вам вернуть долг, ибо на мне общество поставило крест. После того, что было у меня с Роз Бибисер, меня никто не простит! И даже Эллин! Потому я заявляю вам — я ухожу из этого мира. О нет, не пугайтесь. Я ухожу… в монастырь!
Ибо только Бог знает, что я безгрешен. Перед всеми я — падший человек!
Батлер бросил бороздить комнату и посмотрел на Филиппа. Довольно недоуменно.
— В монастырь? Ты же не верующий.
— Стану им!
— Стане-ешь? — протянул Батлер.
— Да, — продолжал Филипп твердо. — Я слишком мешаю всем в этой жизни. Мне все помогают, но я-то знаю, что никогда не смогу отплатить тем, кто меня любит — тем же. Поэтому я уйду от людей и стану разговаривать с Богом!
— Красиво, — восхищенно протянул Чарльз. — Ты это сейчас придумал или в книжке какой вычитал?
— Я не спектакль перед вами разыгрываю, а говорю то, что знаю.
— «То, что знаешь». Свинья ты этакий, — передразнил Батлер. — Ты говоришь такие позорные вещи, что мне слушать просто невозможно. Жаль, до ножа далеко тянуться, а не то я бы у тебя перед глазами вскрыл бы свои вены и написал кровью, что ты — «дурак». Ну скажи, скажи — и Чарльз забегал вокруг стола, — зачем тебе думать, будто ты не сможешь мне заплатить? Ты даже не представляешь своих возможностей!
— Если хочешь знать — Батлер в нервном возбуждении грыз кончик полотняной салфетки, которую вертел в руках. — У меня есть один план, как поставить тебя на ноги. Простенький такой планчик, но вполне реальный! О чем ты задумался?
— Я? — Филипп словно вернулся издалека, — вспомнил «видения», что были у меня в поезде. Вы ведь не представляете себе, мистер Чарльз, какие сны я видел в поезде.
— Сны, какие сны? — механически спросил Батлер.
— Вы хорошо относились к моей матери, я вам скажу. Я видел сон, как явь. Это самое замечательное, что в нем было.
— «Сон как явь», — эхом отозвался Батлер. — Сдается мне, я уже слыхал эту строчку. Кажется, это Эмили Дикинсон.
Филипп вздохнул.
— Не знаю, мистер Чарльз. Во сне мой дядя целовал мою мать.
— Да, оживленно спросил Батлер. Твой дядя ее целовал?
— Он ее целовал так, будто хотел показать это всем.
— Хм, — Батлер ничего не понял.
— Извините, что отвлек вас, — пробасил Филипп. — Что у вас за предложение? Поделитесь со мной. Мне интересно узнать, сможете ли вы пробудить у меня интерес к жизни?
Батлер подошел к стенному шкафчику и достал бутылку виски.
— Мой дорогой Филипп, виски делает жизнь более насыщенной и полноценной. Выслушай меня внимательно, и со значением тайным отнесись к словам явным.
— Ну, мистер Чарльз, — не отвечая на его шутки говорил Филипп — не понимаю я ваших алхимических присказок.
— Не понимаешь, потому что университетов не кончал, — шутливо оборвал Батлер. — Слушай же, отрок. Я знаю, как спасти твою судьбу. Знаешь ли ты всех, кто был влюблен в твою мать?
— Кроме вас не знаю никого, — рассмеялся Филипп.
— Вот это твоя ошибка, юноша! — процедил Батлер укоризненно. — Потому, что это залог успеха. Я — был влюблен в твою мать, я — собираюсь тебе помочь. Кто еще был влюблен в твою мать? — он может тебе помочь. В твою мать был влюблен Джек Харвей. Банкир, президент банка «Харвей метрополитен».
Филипп открыл рот. Он не знал этого. Батлер продолжал:
— Не люди, — живые деньги. На такой чертовски тонкой струне, как любовь к женщине, из мужчин можно вить веревки.
Филипп удивленно хмыкнул. Ничего хорошего в этой черте он не видел.
— А потому, секрет прост. Ты придешь к банкиру и условно говоря спросишь его: не узнаете ли вы меня?
Филипп расхохотался.
— Мистер Чарльз, вы говорите это так, будто я — его тайный сын, который придет и обрадует папочку своим рождением. «Посмотрите, мой милый папа, как я выгляжу». И папа откроет рот и распахнет объятия. Вы надеетесь, что он узнает в моих чертах — свои?
— Может быть, — устало проговорил Батлер и сел на стул. — В твоих чертах он должен узнать черты Кэролайн и в душе его проснется ураган, который сметет все преграды, воздвигаемые разумом. Ты понимаешь меня, мой мальчик? Ты должен возродить в сердце старого человека любовь к давно ушедшей женщине.
И тогда, желая видеть ее возле себя даже в таком отвратительном облике как твой, он сделает все возможное, чтобы это было так, и предложит тебе работу. Точнее, ты должен намекнуть ему сам про то, что удержит тебя возле него. Действуй.
Филипп поперхнулся виски. Напиток оказался крепким.
Батлер принял это на счет своей идеи. Он еще упорнее принялся убеждать юношу, и хотя оптимизма насчет его плана Филипп не испытывал, он, в конце концов, согласился.
Молодой человек очень быстро пьянел, и границы реального размывались в его сознании. Он качался на стуле, и неожиданно упал на пол.
Батлер неодобрительно поглядел на Филиппа.
— Тебе говоришь дельные вещи, а ты их не слушаешь.
Батлер понял, что больше ничего сказать не сможет, перебросил Филиппа как мешок с песком на кровать, и ушел спать.
А Филипп провалялся до утра следующего дня, пока его не разбудил Батлер и не велел одеваться, чтобы идти на встречу с банкиром.
В уверенности Батлера Филипп чувствовал силу жизни.
Окончательно в себя он пришел только на улице, по пути в банк. Мистер Батлер вез его на карете.
Рассказ Филиппа
… Улица была какая-то пыльная.
— А когда шел дождь, мистер Чарльз? — похмельным голосом спросил я самозванного защитника.
— Заткнитесь, мистер! От вас несет, как от стухшей бочки со спиртом, если такое вообще бывает.
У банкира вы должны только хлопать левым глазом, а правый не открывать вовсе: он у вас косой, когда вы с похмелья. Если вы не будете это делать, ранее влюбленный в покойницу Кэролайн Харвей никогда не узнает в вашем похабном лице черты своей возлюбленной. Все зависит от вас.
Я пропустил скабрезности Батлера мимо ушей.
«Старый черт. Думает, что он один знает все про человеческую душу. Я в своем юном возрасте тоже кое в чем разбираюсь».
Я скрестил ноги. А потом руки. И сплюнул в окно. Показал язык встречной девушке и ущипнул себя за попу, чтобы больше так не делать. Мной владела ярость. Я вышел из под контроля пай-мальчика и мстил ему.
Дом банкира был претенциозен. Колониальная белая громада в три этажа и с каменными львами по бокам парадного крыльца.
— Ведите себя поприличнее, мистер. — Напутствовал его Батлер. Он заметил странности в поведении молодого человека.
— По всей видимости винные пары вывели вас из-под контроля вашего захудалого сознания, так это еще не повод, чтобы вы думали, будто все будут к вам относиться как к пай-мальчику, которому необходимо прощать случайные шалости. Запомните, чтобы добиться этой аудиенции я потратил слишком много денег.
Если бы Батлер пореже ссылался на то количество денег, которое он потратил на меня, я бы ему больше верил.
У подъезда их встречал белый дворецкий. В ливрее. Такого в домах Юга отродясь не было. Белые люди не прислуживали. Они могли быть нищими, неуважаемыми, но никогда не опускались до работы лакеев. На это годились черные.
— Что это, мистер Чарльз? — спросил Филипп у Батлера, указывая глазами на белого дворецкого. — Это перекрашенный черный?
— Не задавай вопросов, на которые ты сам можешь придумать ответ, — прошипел Батлер.
«Ну и передняя… Холл — необъятных размеров. И опять каменные львы». Навстречу гостям по лестнице спускался мистер Джек Харвей. Глядя на него, Филипп вспомнил ряд тонкостей, которые выветрились из его пьяного сознания.
Прежде всего, мистер Харвей был отцом жены дяди Пьера. Он был отцом Сьюлин и при этом любил сестру Пьера. Замечательно! Его привязывали к дому Робийяров двойные узы. Очень мило!
А знал ли он о том, как Сьюлин терроризировала Кэролайн? Наверняка не знал! А то бы он потрепал свою дочь по загривку. И он же был дедушкой Эллин — это поразило Филиппа больше всего.
«Боже мой, — мой родственник!»
У меня началась икота. Батлер двинул мне локтем в бок. Дыхание сперло. Харвей подумал, что я восхищаюсь его домом. Он ласково взял меня под локоток, и нимало не заботясь о Чарльзе Батлере, повел одного наверх в свои аппартаменты. Мне было стыдно обернуться и взглянуть в глаза мистеру Батлеру.
Филипп не видел, как Чарльз заговорщицки улыбнулся им в спину, а когда мистер Харвей обернулся — показал большой палец правой руки. Харвей ответил подмигиванием.
Юношу привели в кабинет.
— Выбирайте себе кресло, — предложил Харвей — мой родственник.
Я опять икнул. И вспомнил бешеный взгляд Батлера.
Юноша не знал, что идет по пути хорошо продуманного сценария.
— Выберите вон то, — будто на мороженое, указал мне Харвей. Кресло было явно очень старинное и к тому же — глубокое.
— По-видимому, что-то очень важное привело вас ко мне, коли вы так неожиданно вспомнили о нашем родстве, — высокопарно обратился ко мне банкир.
Я покраснел и икнул. Банкир досадливо поморщился.
— Эти старые кресла трещат, как попугаи. Что поделаешь — время!
Я смотрел на него как на волшебника. Банкир меня разыгрывает или в самом деле принял гнусный звук за издержки мебельного производства? Похоже было, что старый осел говорил вполне искренне. Если он такой кретин, то каков же его банк?
— Мой банк самый богатый на Юге, — сказал медленно, с оттяжкой Харвей. — чем ввел меня в кратковременное умственное помешательство: то ли я сказал свою мысль вслух, то ли Харвей случайно продолжил своей фразой мою мысль.
На всякий случай я решил прекратить рыгать и думать. Но ненадолго. Пока идет аудиенция.
— В банке «столько-то и столько» дохода в месяц, — плел свою гнусную лекцию Харвей.
Я молчал.
По всей видимости юноша как-то нарушил тактику поведения, избранную стариком. Тот стал нервничать.
— Что же вы молчите, молодой человек? — наконец не выдержал он. — Или вы не хотите со мной разговаривать? У меня что, пахнет изо рта?
— Не у вас. У меня, — промычал я, соблюдая предосторожности, указанные мистером Батлером. Я закрыл правый глаз и стал усиленно подмигивать левым. Харвея это смутило.
— Мне кажется, вы скучаете, молодой человек. Во всяком случае, глядя на ваше поведение, я делаю такой вывод.
— Ах, как вы проницательны, сэр, — сказал я подобострастно, вспомнив белого лакея в передней. Может быть, мистер Харвей не был любителем черного?
— Вы умница, — сказал, причмокивая, Джек Харвей. — Вы душка, потому что у вас на лице написано все, о чем вы думаете. По всей видимости — вы мечтаете заняться в вашей жизни, которая порядком вам осточертела, чем-нибудь серьезным. А именно, вы хотите видеть свое имя внесенным в анналы серьезных молодых людей Юга?
Я прекратил раскачиваться в кресле. Джек Харвей застонал. Я испугался и посмотрел ему в глаза. Он указал мне пальцем вниз — я ужаснулся.
Ножка кресла, в котором я сидел, опустилась прямо на сапог мистера Харвея. Как настоящий джентльмен, он не сказал об этом вслух. Но ему было больно.
Я пристыженно поднялся с кресла и помог мистеру Харвею высвободить сапог.
— Извините, — сказал я шепотом, чтобы не нарушать идиллическую атмосферу джентльменского разговора, который у них завязался.
— Не стоит извинений, — так же шепотом ответил мне мистер Харвей. — Сам виноват. Не надо ходить там, куда не зовут. Вы банковским делом когда-нибудь занимались, — без всякой видимой связи спросил он.
Я испугался, что попал ему на ногу другой ножкой кресла. Опасливо взглянул вниз. Ног мистера Харвея вообще не было видно. Он сидел, держа их на весу, в воздухе и испуганно смотрел мне в глаза. По-видимому, один из нас, не понимал другого.
Я подумал, что аудиенция закончилась.
— Мистер Харвей, мой визит мне кажется несколько затянувшимся. Вы не это хотели мне сказать?
У Харвея произошел паралич взгляда. Он уставился мне в лоб.
— Простите, не понял.
— Мой визит несколько затянулся, — растерялся я.
Харвей дико улыбнулся и сказал:
— Понимаю-понимаю. Какая сегодня хорошая погода!?
— Погода дрянь — согласился я, — и понял, что вновь допустил оплошность. — То есть погода в самом деле ужасная, нос проблесками надежды.
— Вы банковским делом когда-нибудь занимались? — опять спросил Харвей.
Я почувствовал, что банкир целеустремленно устраивает меня к себе на работу.
— Представьте себе — нет.
— Очень хорошо представляю, — мистера Харвея не так-то легко было сбить с цели. — Сам начинал с нуля — и видите, каких результатов достиг.
Харвей указал мне на канарейку, пискнувшую в своем железном «Коллизее».
Я понял это в неприличном смысле.
— Что вы имеете в виду, мистер Харвей?

0

40

Харвей подскочил на своем кресле.
Я начал паниковать.
— Мистер Харвей, жизнь устроена так, что требует подчас быстрых и неожиданных решений, которые слишком тяжело нам даются. А посему… а посему… — мысль начала пробуксовывать — а посему, — вдруг заорал я — возьмите меня на работу. Именно для этого мистер Батлер заплатил вам такую сумму денег.
— Что? — Харвей удивился. — Мне? Заплатили? Да кто вам сказал такую чушь!
Я понял, что зашел слишком далеко.
— Никто, — тихо сказал я. — Само вырвалось.
— Все. Я устал, — простонал Харвей. — Аудиенция закончена. У вас неподражаемая причинно-следственная связь. С таким умом мой банк разбогатеет — вы приняты на работу. Считайте, что вы прошли собеседование. Завтра вас ждут в банке. Смотрите, без опозданий.
Вместо ответа: «Спасибо, сэр», — я икнул. Громко.
— Ну и речь у вас, молодой человек. Это целый симфонический оркестр, а не речь.
И что было совсем неожиданно, мистер Харвей икнул сам.
Воспитание мое было хуже харвеевского. Я не сдержался и расхохотался во все горло. Так громко, что в комнату ворвался Чарльз Батлер.
— Мистер Харвей, что здесь происходит? — заорал он в ужасе, — на что я ледяным тоном произнес:
— Вы что, подслушивали, мистер Батлер за дверью? Или у вас такое чутье природное: являться на реплику?
Вместо ответа Батлер закатил мне пощечину. Он не знал, бедный мистер Батлер, что предыдущей ночью, когда он уложил меня в постель, я поднялся — в темноте достиг запретного шкафчика, где хранилось виски и напился до чертиков.
Пьяница Батлер просто забыл, что так бывает.
Я был просто спятившим, а он думал, что я — наглец.
Сумерки, в который раз поглотили мое сознание.
«Эллин, Эллин!» — воззвал я из глубины той пропасти, в которую летел. Приди ко мне! Забери меня из этого мира!" Но Эллин не слышала.
Аудиенция закончилась…
…Эллин сидела в своей спальне и задумчиво глядела в окно. Она сочиняла письмо Филиппу.
Дни тянутся за днями. Я живу без тебя. Мое письмо ты никогда не прочтешь, потому что я не знаю твоего адреса, Но знаю где ты — в моем сердце.
Можешь представить мое беспокойство: иногда, я перестаю видеть в своих снах тебя. Тогда я начинаю ходить по улицам в своем сне, и у всех спрашиваю: не видели ли вы моего Филиппа.
Люди отвечают мне: "Нет, не видели." И я просыпаюсь вся в слезах.
В нашем заточении случаются свои маленькие события.
Я не говорила тебе, что с нашей Евлалией приключилась беда. Она попала в руки ужасных карлов, которые приезжали в Саванну давать свои ужасные представления. Из города они уже давно уехали. Но следы их остались.
Вчера к Евлалии приходил доктор Мид. Думаю, что ты сталкивался с ним. Он хоть и довольно странный, но, полагаю, умеет отличить черное от белого. Он осмотрел Евлалию и сказал, что беспокоиться нечего. В том, смысле, что она не беременна. — Это то самое страшное, что мы от нее ожидали и благодаря чему наш отец запер нас в этот дом на окраине. Представляешь: страхи канули в прошлое, и мне теперь кажется, что она стала жертвой собственного воображения или розыгрыша карлов.
То, что они делали с бедной девочкой — это поистине ужасно. Она все рассказала. Но хуже всех сейчас мне. Потому что это я тогда накричала на нее. Сказала ей, что не хочу ее знать, и что она мне — не сестра. Я погорячилась. А она думала, что у нее жизнь кончена. Я ее обидела.
Теперь я понимаю, что она поступала так, чтобы было лучше только мне. Она жертвовала собой ради меня. А я это сразу не почувствовала. Думала, что просто ей хочется вырваться из того заточения, на которое обрек нас отец. Я ошибалась.
Но доктор Мид, развеял наши подозрения насчет ее судьбы. Я ведь не сказала тебе, отец думал, что Евлалия точно родит, она ему все рассказала. Как это ужасно произносить вслух. Но теперь все не так.
Нянька Ду думает, что она просто это придумала. Испытала нервный шок и ей показалось Бог знает что!
Я думаю, что эти знаменитые на всю Саванну маленькие фокусники смогли что-то сделать с ее сознанием. Во всяком случае, она вообразила себя беременной, но не стала ею, в этом мы все теперь уверены. Карлы страшные люди — они умеют все! Что они сделали с целым городом? Половина города между собой перестрелялась. А теперь наступила череда разоблачений. Фокус с надругательством лопнул.
Все оказалось не так. Если доктор Мид, конечно, не врет и не ошибается, — то гора с плеч. Мы все бесконечно этому рады.
Да, когда об этом сообщили отцу — он даже прослезился и сказал: "Наконец-то, хоть один член нашего семейства восстановил свою репутацию".
Одна я никак не могу ее восстановить, потому что люблю тебя, и это злит моего отца и заставляет его ненавидеть тебя. Хотя вспомни, как он тебя любил раньше! В его внезапном к тебе охлаждении есть некая тайна, которую он скрывает и не желает никому рассказывать.
Дорогой Филипп! Я расспрашиваю о тебе всех случайных мустангеров, с которыми меня сталкивает судьба. Но все напрасно. Никто тебя не видел.
На этом я прощаюсь с тобой, — пришел отец и зачем-то срочно требует меня к себе.
Почему?
А вдруг это то, чего я больше всего на свете боюсь? Филипп спасай!"
Встреча Джекки
А в это время Джекки-поэт, который в Саванне оказался абсолютно один, покинутый, сидел в кабаке. Ни одна газета его стихами не заинтересовалась, уже несколько дней он проживал в гостинице, с которой соседствовал весьма занятный салун.
Каждое утро Джекки спускался в это заведение и подсаживался к какому-нибудь ковбою, с которым заводил странные для салуна разговоры про искусство, про красоту, которая спасет мир…
В то утро, Джекки был уже немного пьян. Его угостил один захмелевший ковбой. Джекки прочел ему стихи.
— Чувствуешь ли ты в этих стихах грацию южной ночи, — спросил его Джекки.
— Не-а, — совершенно искренне ответил ковбой по имени Пит. — Разве что, изо рта у тебя воняет немного приятель.
— А-а, — романтически протянул Джекки-поэт. — Это ерунда! Это может сравниться только с плохо написанным стихотворением. Сейчас я тебе прочту настоящую поэзию и ты забудешь все запахи. Слушай приятель.
Но Джекки прервал сам себя.
— Слушай, приятель, а ты случайно не знаешь в этом городе такую девушку, которая была бы при деньгах и мечтала бы в то же время выйти замуж?
Ковбой, перейдя на те же полуфилософические тона, ответил:
— Кто же этого не знает, приятель. Это полгорода знает. Такая девушка есть везде. В нашем городе ее зовут Роз Бибисер. На днях, например, она хотела выброситься их окна, еле ее удержали.
— Ух ты! — восхитился поэт. — Как это поэтично, выброситься из окна.
— Дурак ты парень. Тебе поэтично, а себе она могла сломать шею и потеряла бы возможность двигаться.
— На языке европейцев это называется "паралич".
— Да-да, именно паралич. Так про нее доктор и сказал. Сказал, что это была бы ее новая фамилия, если бы она упала. Но ведь, славу Богу, этого не произошло. Ее удержали.
— Ух ты, — как китайский болванчик еще раз повторил Джекки-поэт.
Ковбоя это рассердило.
— Да что ты заладил: "ух-ты, да ух-ты". Говорят тебе: она не выбросилась их окна и нечего ей завидовать. А то: иди к ней, присоединяйся, она, наверное, такая же, как ты. Стихи любит.
— Ни разу не слышал про женщин-поэтов. Расскажи.
Пьяницы с соседних столиков с удивлением прислушались к интеллектуальному разговору.
Ковбой в двух словах обрисовал Джекки историю Роз.
— Да, малый, — закончил Пит сумбурный рассказ, — история ее таинственна. Девушка выдержала столько, что другой бы парень не выдержал.
— А с этой слепой девушкой можно встретиться? — спросил как-то странно Джекки.
Ковбой остолбенел.
— Это тебе зачем?
— Ну, прийти к ней, навестить, можно?
— Можно или нельзя, я-то откуда знаю. А тебе это зачем, парень?
— Ну так, на всякий случай.
— Посвататься, что ли, захотел? — сказал ковбой и сам заржал над своей шуткой. — Ты это парень брось. У нее дядя — зверь. Сожрет и не заметишь. Он на каждого готов кидаться, лишь бы в зятья заполучить. Не суйся, а то он положит тебя с этим бревном, а потом, заставит на нем жениться. Ты же — без роду без племени, кто за тебя заступаться будет.
Джекки-поэт хотел сказать, что он на самом деле славного роду и племени, но передумал.
Он ясно осознал, что хочет встретиться с этой таинственной девушкой, которая пошла бы за своим возлюбленным хоть в огонь, хоть в воду.
Дальнейший разговор возобновился через три, пропущенных внутрь, больших стаканов виски.
— А она, что — ведьма? — спросил вдруг Джекки-поэт.
— То есть? — шепотом переспросил ковбой.
— Я вспомнил, что слышал эту историю. Было это во время того дурацкого выступления карлов. Говорили, что эта Роз в чем-то не знает удержу. А в чем, я не понял.
— Чего-чего? — зашипел ковбой. — Ты что здесь словами кидаешься, парень. Пойди-ка ты отсюда подобру-поздорову, пока я не позвал своих приятелей.
И Пит красноречиво толкнул Джекки-поэта в грудь. Парень отлетел метра на три. Прямо к окну. Читать стихи сумасшедшему животному расхотелось.
И тут его посетило видение. Он увидел как луч солнца проник через окно и перед глазами появился силуэт девушки. Видение исчезло.
Однако история про странную девушку завладела его воображением. Эта таинственная незнакомка казалась ему вылепленной из пламени, который сжигал ее внутренности и давал тепло тем, кто мог это почувствовать. Джекки это понял.
На улице светило солнце. Двухэтажные домишки скопом обступили несчастного парня, который чувствовал себя как мальчик-с-пальчик в кармане великана. Он шел куда глаза глядят.
Незаметно для себя Джекки потерялся в этом великолепии новой цивилизации. Он не знал куда идет. Пошел дождь.
Вдруг Джекки увидел видение чьих-то окон, завешанных черным в солнечный день, а потом и сам дом — сумрачный, потрясающий воображение того, кто на него смотрит впервые.
Нехорошее чувство страшной догадки озарило его.
Джекки стал себе говорить: "Надо к чему-то готовиться", но сам не знал к чему. Наконец он не выдержал и побежал.
"Мой дорогой Филипп! Где же ты?
Почему не приходишь. Самое ужасное, что нас могло бы ожидать — наступает. А ты — опять исчез.
Я — совсем одна. Вспомни, что ты мне говорил в приозерной сторожке. Что никогда не покинешь меня.
Представляешь, вчера приезжал отец, чтобы сказать, что твоей судьбой заинтересовался мистер Харвей. Мы все просто остолбенели. Мы не знали, что и думать.
На что это похоже? Казалось, что солнце опять вошло в наш скромный дом при одном упоминании твоего имени.
Тебя собираются простить. Я это почувствовала. А вечером ко мне подошла Евлалия.
Вынуждена тебе рассказать эту историю. Вчера возле нашего дома появился большой, толстый и желтый карлик. Его зовут Снепс. Мы это выяснили от мальчишек, которые всю дорогу сопровождали его и забрасывали камнями. Он не отбивался от них, только жалостливо смотрел по сторонам. И взгляд его — разрывал душу. По-моему, в его глазах застыли слезы.
Что он делал возле нашего дома? — никто из нас не выяснил. Но это странно. Ведь доктор Мид, сказал, что Евлалия не беременна. Зачем же он пришел.
Я как только его увидела, сразу спряталась за кресло и велела сестре тоже спрятаться. Ты не знаешь: в нашем домике окошки низенькие. Карла подошел, потоптался у него, заглянул внутрь домика и ушел. Заглянул один раз в то окно, которое выходит на улицу. Мы прятались в соседней комнате, и он нас не заметил. Вот и все.
Еще были какие-то новости, но точнее не могу тебе их рассказать. Забыла, потому что все не ясно и все довольно таинственно.
А после этого случая я узнала другую страшную тайну. Про себя.
Только ты, Филипп, сдержись и не расстраивайся! Еще все можно поправить.
Вчера к моему отцу приходил коротышка-ирландец.
Его зовут Смешно, и коротко — Джеральд О'Хара. Он вертелся перед отцом, как павлин. Распустил хвост, а когда я вошла, заметил, что я — очень хорошенькая.
Зачем отец меня ему показывал?
Я не знаю. Но может быть действительно дни близятся к чему-то очень страшному. Визит этого ужасного толстого человечка как-то с этим связан.
Я сказала тебе страшную новость, и больше уже не могу ни о чем думать. Я только молюсь. Найдись поскорее!
Приди и забери меня отсюда. Спаси свою Эллин, которая будет думать о тебе всегда! Что бы ни случилось!., ты знаешь, я забыла тебе сказать самое главное.
Сегодня ночью мне приснился наш ребенок. Наш! Которого пока у нас еще нет. Я вся обревелась. Это была девочка, со светленькими волосиками. Она плакала. Интересно, почему она плакала? И звали ее Скарлетт.
Больше ничего не могу писать, слезы застилают мне глаза. Филипп, откликнись! Мы можем никогда больше не увидеться".
… Филипп приходил в себя после того срыва в доме Харвея. Страшное нервное потрясение, которое его свалило, стало забываться — он постепенно выздоравливал.
Он вдруг понял, что всю жизнь выполняет только чьи-то желания и никогда — свои собственные.
После болезни с ним что-то произошло. Он будто надломился. Или изменился. Стал другим. И замечал пока это только сам.
Батлер "колдовал" над ним, чтобы Филиппа оставила нервная болезнь.
Таинственные изменения в своей душе, которые не сулили ничего хорошего, проявились исподволь. Филипп стал с интересом относиться к банковскому делу.
Харвей каждое утро за ним присылал экипаж. Филипп выходил к экипажу и отъезжал в банк. По пути на работу — как это странно звучало для Филиппа — его узнавали и оборачивались при его появлении. Филипп пугался, стеснялся своего прошлого, и из кареты без надобности не высовывался.
В городе уже знали, что "заблудшая овца" возвращается в свое стадо.
Больше всего эта овца боялась только встречи с собственным дядей. Он представлял эту встречу по-разному. Дядя мог ударить по лицу, а мог и выстрелить. Что он может облобызать племянника — в голову не приходило.
Филипп не мог читать писем Эллин, адресованных ему по почте духов. Что-то в его душе очерствело. И не знал он, что предупреждение об этом было в очередном неотправленном письме. Трижды Филипп случайно проезжал мимо маленького домика, в котором была спрятана Эллин, но ни Эллин, ни Филипп этого не почувствовали.
Расставания
В банке мистера Харвея к Филиппу все относились почтительно. В окружении снующих вокруг него клерков молодой человек чувствовал себя частицей большого дела, которое звалось успехом.
Тот кто олицетворял этот успех, — мистер Харвей, — редко спускался со своего Олимпа вниз к простым клеркам.
То что Филипп единственный из них мог подниматься наверх было знаком избранничества.
Филипп поверил в свое дело, а это так или иначе привело к тому, что наступили такие дни, когда Филипп сказал, что новое дело поглотило его целиком.
Он почувствовал вкус к простой добропорядочной жизни. Он стал достойным наследником Пьера Робийяра.
Батлер это заметил слишком поздно.
Прости за беглый почерк. Слишком тороплюсь. Сегодня утром к нам в дом пришел отец и велел мне собираться. По-особенному — красиво. Что-то неладное почувствовала я в его просьбе. Мне показалось, что он вырос и казался слишком огромным для того маленького домика, в котором нас запер.
Он дважды подчеркнул, что мне надо одеться особенно красиво.
И знаешь для чего: он готовился показать меня мистеру Джеральду О'Хара.
Я обомлела. Пьер Робийяр сказал мне, чтобы я взбила волосы на манер твоей матери Кэролайн. Как только я стала это делать, мне показалось, что покойница превращается в меня.
Но я мужественно все исполнила.
Мой отец тоже заметил это, потому что сказал, что я напоминаю ему его сестру. Я испугалась. В моем лице проступали следы могилы. Днем пришел тот, кому готовился показать меня отец.
Это был ужас на двух ногах.
Ирландец!
Коротышка!
Он едва доставал мне до плеча, но при этом у него было самодовольное лицо, и он смотрел так, будто я уже завоевана им! Ему осталось мне милостиво сообщить об этом. Филипп!!! Что бы ты сказал, если бы увидел меня рядом с ним?.. Ты бы ничего не сказал! Ты бы просто вырвал меня из его рук. Но тебя нет рядом! Умоляю тебя, приди скорей! Почувствуй тревогу, что снедает меня. Приди, иначе будет поздно. Планы отца недвусмысленны.
P.S. У меня хватает сил рассказать тебе еще о том, как идут дела в нашем доме. Евлалия чрезвычайно похорошела и успокоилась. Бедная девочка на днях призналась мне, будто верит, что все происшедшее с карлами — дурной сон.
Да, чуть не забыла: по поводу дурного сна! Мне постоянно снится, что по ночам возле нашего дома проезжает черная карета, в которой сидит неизвестный мне господин. Я знаю, что в этой карете таится что-то очень страшное для меня и прячусь всегда при ее появлении, она проезжает мимо. Представь себе, однажды ночью, проснувшись от этого я кошмара я попробовала убедить себя в том, что все это — лишь ночные страхи, которых нет в действительности. Я подошла к окну и выглянула наружу: по улице проезжала черная карета. От страха я чуть не лишилась чувств.
Но все-таки я превозмогла себя.
Я разбудила Евлалию и показала ей экипаж. Она сказала, что часто видела его днем: за ним всегда бегут мальчишки. Иногда из окна им кидают монетки. Представляешь, а вдруг там скрывается кто-то ужасный! Все этот так страшно. Я боюсь, и жду тебя. Приходи ко мне, мой дорогой Филипп".
Ожидания Филиппа
Филипп вдруг стал замечать в сидении за рабочим столом свои радости. Его это потрясло. Он-то думал, что причина в слабости после болезни — ходить не хочется. Но Доктор Мид сказал, что он абсолютно здоров.
На днях коллеги Филиппа отметили его юбилей: первую неделю работы. Ему подарили настоящие канцелярские нарукавники: из коричневого сукна. Когда он их надевал, летели искры. Но главное, они закрывали руки по самые локти, и ткань на сюртуке не протиралась. Филипп был счастлив.
Он вдруг понял, что одни должны сидеть на конях, другие — на стульях. В нем проснулся банковский служащий. Он стал считать это дело весьма полезным для человеческого рода. Он даже думал, что только банковские служащие достойны продолжения своего рода.
Харвей это поощрял. Молодой джентльмен стал с большим удовольствием возвращаться домой в экипаже. Его чувству собственной значимости это льстило.
Экипаж принадлежал Харвею. Большой, черный, с монограммой на боку. Часто кучера, по его приказу, возили его самой длиной дорогой, чтобы большое число людей могло заметить каким благопристойным лицом Филипп стал. В таких длинных путешествиях его взор всегда привлекал маленький домик, что стоял на окраине города. С глухими сиреневыми шторками, закрывающими окна. Иногда Филиппу казалось, что из-за них на него кто-то смотрит. Любопытство распирало его. Но он ни разу не высунулся из кареты, чтобы узнать, кто живет в маленьком таинственном домике. На этом отрезке пути практически не было пристойных господских домов, и по тротуару не прогуливались знатные люди, которые могли бы оценить новое положение Филиппа. Только мальчишки с улюлюканьем бежали за каретой и молодой джентльмен в порыве благости выкидывал им изредка горсть монеток за окно.
Батлер сердится
Батлер начал замечать, что Филипп тяготится его присутствием. Однажды произошел скандал: Филипп собрался на работу в субботу.
— Что это? — спросил озадаченный Батлер. — Мы хоть и не евреи, но по субботам вроде не работаем.
Филипп в молчании продолжал разыскивать по всему дому свои банковские бумажки. Он имел обыкновение работать за завтраком, обедом и ужином. Чашкой с кофе он придавливал наиболее важные бумажки, а суповой тарелкой то, что требовало спокойного решения после обеда.
Когда Батлер видел, как голодный Филипп рыщет по буфетам в поисках еды, он срочно предлагал обратиться к повару. Филипп с раздражением замечал, что хочет лишь поработать и нуждается в бумагах, а не булках.
— Зря вы, Филипп, пренебрегаете советом и не бросаете работу в банке, — говаривал в таких случаях Батлер. — Негоже путать трапезу с трудами. От работы мустанги теряют выносливость, а вы не тягловый жеребец, вы — мустанг, вы созданы для абсолютной свободы, также как для счастливой любви! Вы забыли свои чувства к Эллин?
— А-а, оставьте! — сказал Филипп. — Мне надоели эти бесконечные погони за призраком.
— Каким призраком?! — задохнулся от возмущения Батлер. — Вы Эллин призраком назвали?
— Нет!!! Вы прекрасно знаете, что я люблю ее, по-прежнему. Но я устал от чувства обязанности по отношению к ней, о котором вы постоянно мне напоминаете. Мне не хочется больше принимать ни сомнительного участия в ваших авантюрах, мистер Чарльз, ни пытаться встретиться с Эллин тогда, когда об этом не подозревает ее дорогой папаша. Мне надоело быть мустангером, который должен похищать свою невесту. Я — не дикарь. Я достойный человек. Я хочу приехать к ней в дом — в карете. Открыто! И сделать официальное предложение, как полагается, при родных, а не утаскивать в темный лес, где свидетелями нашими будут лишь вязы. Поэтому-то мне приятно ездить в банк, мне хочется работать, чтобы достигнуть положения в обществе, чтобы мне кланялись, когда я иду, а не гнались за мной.
Моя сила — в благопристойности и чинопочитании, а не в свободе.
— Именно это я принимал в расчет, когда устраивал вас на работу к мистеру Харвею!
— Не лгите! — Филипп дернул бумаги, которые застряли, придавленные фамильным сервизом Батлера. Вместе с бумагой на пол рухнула гора посуды.
— Своим постоянным напоминанием о вашей помощи вы только заставляете меня ненавидеть ее. И запомните, я никогда не прощу вам того, что вы так бессовестно и нагло издеваетесь в моем присутствии над уважаемым членом общества, которым является мой дядя Пьер Робийяр.
— А-а! Он уже стал для вас примером… Кажется, совсем недавно вы его ненавидели.
— Знаете, вы слишком много приписываете себе добродетелей, — как будто не услышав, продолжил Филипп, — я думаю, мистер Харвей мог взять меня к себе в банк без ваших усилий. Ведь как-никак я — его родственник. Мои сводные сестры — его внучки.
Наступила пауза.
— Езжайте в банк, — наконец холодно сказал Батлер. — Езжайте в банк!!! — заорал он, как будто Филипп оглох, — и работайте там сколько вашей душе угодно, зарабатывая себе положение в обществе!!!
Филипп в полном молчании собрался и уехал.
Батлер в волнении заходил по комнате.
За окном собрались тучи, они пришли со стороны океана. Ветер гнул верхушки пальм. Что-то орали мальчишки под окнами.
"Значит молокосос перестал мне верить. Захотел в Харвеевском экипаже, запряженном тройкой, подкатить к крыльцу дядиного дома, увезти Эллин, а меня оставить с носом. Вроде бы я был помеха, от которой он наконец избавился…
Нет!!!
Так не будет.
Он решил, что, наконец, пора пойти по стопам дяди, так безопаснее жить.
Так спокойнее жить, и повторять вместе со всеми слова слюнявых предводителей нашего общества, отличающихся примерной импотенцией, но не избавившихся от похоти".
За окном резко закричали чайки.
"Если Филипп вернется к дяде, с Робийяром мы станем еще худшими врагами, чем были, а мальчишка докажет ему свою преданность!
С ним что-то произошло. Его как будто подменили или сглазили. Он задумал разбогатеть, захотел стать толстым индюком при жене и десяти детях, который пользуется непререкаемой славой семьянина.

0


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Девочка из рода О'Хара - Рита Тейлор (цикл "Унесенные ветром")