www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Не вошедшие в рай, или Поющие в терновнике (Пола Сторидж)


Не вошедшие в рай, или Поющие в терновнике (Пола Сторидж)

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

http://s6.uploads.ru/B6KrQ.jpg

Книга повествует о полной страстей жизни Джастины и Лиона Хартгейм и их семьи. Любовь и смерть, взлеты и падения, - все это вы найдете в романе Полы Сторидж "Не вошедшие в рай", являющимся лучшим продолжением романа Колин Маккалоу "Поющие в терновнике", победившем в конкурсе, проведенном журналом "East-West".

0

2

ГЛАВА 1
   В начале сентября 1970 года все обитатели Дрохеды были преисполнены радостного возбуждения. Кругом царила веселая суета, полным ходом имение готовилось к свадьбе, которая должна была состояться через неделю.
   Виновников торжества — Джастину О’Нил и Лиона Хартгейма — ожидали пятнадцатого сентября. После торжественного венчания в Ватикане, где молодых благословил сам Папа, они с Джас тиной решили приехать в Дрохеду и отпраздновать это событие в кругу семьи, которая и для Лиона уже стала родной. Уставшие от городской жизни, молодые пожелали провести медовый месяц в тишине и покое Дрохеды.
   В округе стояла великолепная погода. Лето выдалось достаточно дождливым, и сейчас вся усадьба купалась в зелени. Трава была людям по пояс, свежая, яркая, сочная. Цвело все, что могло цвести. Деревья пестрели всеми цветами радуги. Большой дом оказался сплошь увитым глициниями, которые взбирались до самой крыши. И, конечно же, как всегда в это время года, Главная усадьба утопала в розах. Желтые и алые, белые, чайные, цвета пепла, они наполняли все кругом сладким дурманящим ароматом.
   А на земле кипела жизнь. Между деревьями проносились огромными прыжками кенгуру, шутя перемахивая через изгороди, и нельзя было налюбоваться этими мощными, но в то же время легкими и свободными животными. Из высокой травы вдруг вырастали эму, вышагивая, словно длинноногие часовые. Кругом возводят свои небоскребы цвета ржавчины термиты. А в густой, сочной листве деревьев не счесть птиц всех видов и пород: крохотные желто-зеленые попугайчики-«неразлучники», и ярко-красные с голубым, и крупные светло-серые с ярко-розовой- вой грудью и такой же головой гала, и огромные белоснежные какаду с нахальным ярко-желтым хохолком. В чистом, прозрачном воздухе кружат и резвятся зяблики, воробьи, скворцы, хохочут крупные зимородки, подхватывая с земли змей, свое излюбленное лакомство. И все это смеется, щебечет, резвится, живет полной насыщенной жизнью.
   Природа служила великолепным обрамлением предстоящему торжеству и поддерживала прекрасное настроение у обитателей имения.
   За два дня до свадьбы пришла телеграмма:
   «Приезжаем вторник вечером тчк жду встречи с нетерпением тчк умираю от счастья люблю целую Джастина».
* * *
   Черный, длинный лимузин, сияющий в лучах заходящего солнца, подкатил к Большому дому в семь часов вечера. Мэгги, принарядившаяся по такому случаю, вышла на улицу в сопровождении всех своих многочисленных взволнованных родственников. Все мужчины оделись в свои лучшие, хотя и немного старомодные костюмы, отложив работу до окончания праздника.
   Водитель обошел лимузин, с почтением открыл дверцу Лиону, который, в свою очередь, подал руку и помог выбраться Джас тине. Выглядели они потрясающе. Оба были взволнованны, веселы, лица их светились счастьем и молодостью. Глаза сияли. Джастина, верная себе, в ярко-розовом, развевающемся на ветру платье, и Лион в дорогом темно-сером костюме смотрелись великолепной парой. Он, строгий, крепкий и здоровый мужчина, и она, огненнорыжая, изящная, женственная, идеально дополняли друг друга. Казалось, что долгие часы, проведенные в дороге, ничуть не утомили их, поглощенных своим счастьем.
   Джастина первая кинулась к матери, обняла и расцеловала ее:
   —  Здравствуй, мамочка, милая! Я так счастлива видеть вас всех. Господи, как же здесь хорошо! Странно, что раньше я не замечала этого.
Она обернулась к Лиону, который стоял чуть позади с доброй и довольной улыбкой на губах:
   —  Ливень, правда, здорово здесь?
   —  Да, herzchen1 дорогая. Здравствуйте, Мэгги, — он приблизился и поцеловал ей руку.
   Фрэнк, Боб, Джек, Хьюги, Джимс и Пэтси стояли за спиной своей сестры, ожидая, когда и до них дойдет очередь поприветствовать и поздравить новобрачных.

1 Herzchen (нем.) — голубка.

   Джастина, как вихрь, пронеслась между ними, успев при этом чмокнуть каждого в щеку и поздороваться. Лион же делал все, как всегда, обстоятельно. Он пожал каждому руку и перекинулся с каждым несколькими словами. Братья смотрели на него с уважением, памятуя о встрече в Риме, во время посвящения в сан покойного Даниэля, оставившей о Лионе хорошее впечатление, и о последующем его приезде в Дрохеду.
   Затем все засобирались в дом, куда уже успела упорхнуть Джастина, и Лион, вернувшись к Мэгги, галантно подал ей руку.
   —  Поздравляю Вас, Лион. И я очень рада, что у вас с Джас тиной все, наконец, уладилось. У этой девчонки всегда был несносный характер, и она чуть все не испортила. Ведь я же видела, что она любит вас. Вы победили, и, надеюсь, сумеете справиться с ней и дальше.
   —  Спасибо, Мэгги. И не волнуйтесь. Я человек терпеливый. Вы отдаете ее в надежные руки.
   —  Да будет так, — удовлетворенно ответила Мэгги. — В моей жизни было довольно нерадостных дней. Дай Бог, ваша жизнь сложится счастливо. Я с радостью вручаю вам свою единственную дочь.
   Они вошли в дом. В просторной столовой Фиона, Кэт и Минни заканчивали последние приготовления. Посередине комнаты расположился большой стол, накрытый для семейного ужина.
   Джастина, уже успевшая поздороваться с бабушкой, умчалась в свою комнату, чтобы принять с дороги душ и переодеться.
* * *
   Ужин получился просто отличным. Время пролетело незаметно за оживленной беседой. Разговор не умолкал ни на секунду. Больше всех, конечно, болтала Джастина, успевая, однако, отдавать должное тем лакомствам, которыми изобиловал стол.
   Мэгги следила за тем, чтобы беседа не умолкала, поддерживая ее с легкостью и изяществом, не забывая, однако, наблюдать за дочерью. Она вспоминала о тех временах, когда они с родителями только приехали в Австралию. Почему-то в памяти всплывало то обстоятельство, что им каждый день приходилось питаться разнообразными блюдами из опостылевшей баранины, что, конечно же, никак не способствовало аппетиту. Она до сих пор терпеть ее не могла. «Слава богу, — подумала Мэгги, — что моим детям не грозит подобная жизнь». А еще, глядя на весело смеющуюся дочь, она подумала о том, что, к сожалению, Даниэль не дожил до этой минуты. Он бы очень порадовался за свою обожаемую сестру.
   — О чем задумалась, дорогая? — спросила ее Энн Мюллер, сидевшая рядом.
   —  Да просто вспомнилось кое-что. Не волнуйтесь, Энн.
   —  Джастина счастлива, у нее замечательный муж. Все складывается так замечательно, а ты грустишь. Тебя что-то волнует? Возможно, я смогу тебе чем-то помочь, Мэгги?
   —  Да нет. Просто пожалела, что Дэн этого не видит. Он был бы рад.
   После ужина все, сытые и уставшие, сразу разошлись по своим спальням. Фиона, извинившись и пожелав всем спокойной ночи, ушла чуть раньше остальных. Мэгги же осталась в столовой последней. Ей, вместе с Кэт и Минни, еще предстояло приготовить кое-что к завтрашнему торжеству, а значит, и приезду многочисленных гостей.
   Сколько их будет, точно никто не знал. За владельцами Дрохеды прочно закрепилась репутация радушных и доброжелательных хозяев, поэтому, поскольку о свадьбе знала уже вся округа, можно было ожидать в гости всех соседей. Они обязательно постараются приехать и лично поздравить молодых.
   И, конечно же, работа предстояла немалая, да и волнение все равно не дало бы уснуть. Поэтому Мэгги ушла к себе только под утро, а с первыми петухами уже снова была на ногах.
Хотя праздничный ужин был назначен на шесть часов пополудни, первые гости начали съезжаться в Дрохеду уже к четырем. Прибыл сженой, сыновьями и единственной дочерью даже Ройял О’Мара из Инишмари. Двести миль — длинный путь, хотя и немногим длиннее, чем у других гостей. Джилленбоунским жителям ничего не стоит прокатиться за двести миль ради такого праздника. Тем не менее, подобный знак внимания был по достоинству оценен. Кроме того, приехал Данкен Гордон из Ич-Юиздж. Чуть позже прибыл Мартин Кинг, старейший поселенец на этой земле, с женой, сыном Энтони и невесткой. Следом приехали Эвен Пью из Брейк-и-Павл, Доминик О’Рок из Диббен- Диббена, Хорри Хоуптон из Бил-Била, а немного позднее еще человек десять-двенадцать с семьями. Словом, до назначенного срока оставалось не менее получаса, а гости уже были в сборе. Они неторопливо обменивались новостями, потягивая напитки и степенно попыхивая кто трубкой, кто сигаретой, а кто и представительной сигарой.
   Фиона и Мэгги хлопотали, размещая всех гостей по заранее приготовленным комнатам. Всем нужно было немного отдохнуть с дороги, разобрать свои чемоданы. Вещей у каждого было множество, ведь праздник продлится не один день. Тем не менее, почти все, оставив вещи в комнатах, тут же выходили в сад.
Ровно в шесть часов гостей пригласили к столу. Джастина с Лионом появились последними. Она проспала почти до самого вечера и теперь выглядела здоровой и отдохнувшей. В столовой сразу стало шумно от разговоров и смеха. Гости с восторгом разглядывали ее шикарный наряд: бирюзовое, очень декольтированное, длинное пышное платье, которое великолепно гармонировало с огненно-рыжей курчавой шевелюрой. Все это дополнял изумительный гарнитур из серебра с изумрудами, подаренный ей Лионом в Риме на свадьбу.
   — Джастина, девочка, я так рад за тебя. Поздравляю! Надеюсь, скоро ты вернешься из Европы сюда, под родительское крылышко, с целым выводком прелестных детишек, — сказал мистер Кинг, поднимая бокал и широко, белозубо улыбаясь.
   Остальные присоединились к его поздравлению и пожеланиям. В столовой послышались аплодисменты. Было множество подарков. Но молодые решили отложить приятную процедуру просмотра до завтра.
   Стол просто ломился от изобилия. Здесь был паштет из омаров и свежие устрицы со льда, жареный барашек и всевозможные свежие фрукты, и еще множество изысканных и вкуснейших блюд. Гости пили выдержанное пятнадцатилетнее шампанское из Франции и двенадцатилетнее шотландское виски, бандабергский ром и даже графтонское пиво.
А после ужина устроили танцы. Джимс включил магнитофон, который привезли с собой Джастина и Лион. Он с необычайной важностью суетился вокруг необычной и редкой в этих краях диковинки. По меркам Европы, возможно, его поведение выглядело более чем забавно, но только не тут. Гости понимающе смотрели на Джимса, а тот, как и полагалось по ситуации, пользовался с немалым удовольствием всеобщим вниманием. Наконец, из динамиков полились нежные, чарующие звуки вальса.
   Кэт и Минни погасили верхний свет, а вместо него зажгли два десятка массивных витых свечей, расставленных в старинных бронзовых канделябрах по всему периметру гостиной. В их неверном пляшущем свете комната сразу стала выглядеть куда романтичнее и обрела сходство с бальной залой средневекового замка. Тающий воск стекал медовыми каплями и застывал крохотными дорожками слез. Теплый ветер, залетавший в окна, раздувал розовые занавеси, и они трепетали под его легким дыханием, подобно парусам «Летучего Голландца». Блики танцующего огня отбрасывали на стены колышущиеся тени людей, очерчивали на полу «магический» круг и отражались в подвесках застывшей хрустальным водопадом люстры мириадами разноцветных крохотных искр. Казалось, высокий, погруженный во мрак потолок расступился, открыв взору зачарованных гостей бездонный небосклон, наполненный холодным сиянием мерцающих звезд. Легкая мелодия вальса сплела вокруг неподвижно стоящих людей тонкую паутину очарования, подхватила их и повлекла за собой по плавно раскачивающимся волнам звуков.
   Лион заключил Джастину в объятия и они закружились по огромному залу под восторженными взглядами присутствующих. Музыка унесла их далеко-далеко, куда-то под облака, в звездное небо. Они не видели ничего, кроме влюбленных глаз друг друга, не чувствовали ничего, кроме нежных ласковых объятий, не слышали ничего, кроме волшебно-романтической мелодии. И они могли бы так кружиться до бесконечности, но, — всему приходит конец, — кончился и вальс, а вокруг них вспыхнул неистовый гром аплодисментов. Одобряющие возгласы послужили лучшей оценкой этому неземному танцу.
   —  Джас, вы просто великолепны, — с трогательной восторженностью сообщил Пэтси Джас тине.
   —  Мэгги, ваша дочь красавица. Видно, что они с Лионом просто созданы друг для друга, — сказала миссис Кармайкл и добавила: — Чудесная пара. Просто чудесная.
   Столь замечательный пролог сподвигнул всех, даже самых пожилых из гостей, к танцам. И с каждым часом они не шли на убыль, а, напротив, лишь набирали силу.
   Веселье затянулось почти до самого утра, но Джастина и Лион ровно в полночь покинули зал. Это не было воспринято гостями как обида. Наоборот, все отнеслись к отсутствию молодых с пониманием. Еще бы, ведь они действительно были так молоды и прекрасны.
   Джас и Лион поднялись в свою спальню. Комнату эту Мэгги постаралась отделать так, чтобы привыкшим к городскому комфорту молодоженам было в ней удобно. Надо сказать, ей удалось это как нельзя лучше. Каким образом Мэгги смогла выписать всю эту современную обстановку? Джастина была искренне удивлена и растрогана. Это стоило огромных денег. Спальня хотя и отличалась по стилю от всего особняка, была поистине великолепной и изысканной. Последнее, впрочем, не являлось неожиданностью. Мэгги всегда отличал тонкий, великолепный вкус. В спальне преобладали нежные бледно-салатовые тона. Замечательные дорогие обои украсили стены. Белые в зеленую полоску ситцевые занавески прикрывали большое окно, выходящее в большой раскидистый сад, сейчас освещенный яркой полной луной и мягким желтым светом. Посреди комнаты стояла огромная, мягкая двухспальная кровать, застеленная светло-зеленым шифоновым покрывалом. Вдоль левой стены расположился большой зеркальный стеллаж в стиле «арт-деко», а в изголовье кровати — прозрачный стеклянный двухъярусный столик, на котором стояла ваза с цветами и телефон.
   Войдя в комнату, Джастина подошла к окну и слегка отодвинула край занавески. За окном стояла теплая осенняя ночь и растекающийся по темно-синему небосклону серебристо-молочный свет луны делал ее восхитительно нежной. Великолепная фигура Джас, купающаяся в океане ночи, на взгляд некоторых, возможно, несколько худощавая, была, как и весь сегодняшний вечер, фантастически прекрасной. Лион подошел к ней сзади, обнял ее и стал целовать.
   —  Я люблю тебя, милая, — сказал он. — Ты самая прекрасная женщина на свете.
   —  Я тоже люблю тебя, дорогой, — ответила Джастина. — Знаешь, сегодня наша первая легальная брачная ночь, и я почему-то волнуюсь. Забавно, да?
   —  Не говори ничего больше, Джас. Я тоже очень волнуюсь.
   Руки Мэгги взлетели и обвили его шею. Его ладони жарко легли на гибкую спину Джастины. Наклонив голову, он искал губами ее губы. Она обнимала Лиона с таким неистовством, словно надеялась навсегда сохранить пламя этих объятий. Сейчас, казалось, она — воск в его руках, и темна, как ночь, и в ней сплетены память и желание. Долгие годы он жаждал такой вот минуты. Жаждал ее, Джастину.
   Донес ли он ее до постели на руках или они шли вместе? Ему казалось, что это было так, однако страсть туманила разум, и он не смог бы утверждать этого наверняка. Но вот оба они на постели, и он чувствует под ладонями ее тело, ощущает ее руки на своей горящей коже.
   —  О, господи, Джастина моя, Джастина!
   Время уже не отсчитывало секунды. Оно хлынуло потоком и захлестнуло их, и потеряло смысл. Осталась лишь глубина неведомого доныне измерения, более подлинного, чем подлинное время.
   Лион еще ощущал Джастину, но не как нечто отдельное. Он хотел, чтобы окончательно и навсегда она стала неотделимой частью его существа, единой тканью, в которой есть он сам, а не чем-то, что с ним спаяно, но все же иным, особым.
   Никогда ему уже не забыть встречного порыва этой груди, живота, бедер, всех сокровенных линий и складок этого тела. Поистине она была создана для него.
   Лион вспомнил те долгие годы, когда он так терпеливо дожидался ее благосклонности и любви. Он крепче обнял ее, всмотрелся при слабом свете сумерек в тихое лицо, нежные губы приоткрыты, вздыхают изумленно и счастливо.
   Она обхватила его руками и ногами, живыми, гибкими, шелковистыми узами, мучительно, нерасторжимо. Он зарылся лицом в ее волосах, прильнул щекой к ее нежной щеке и отдался сводящему с ума отчаянному порыву.
   Мысли кружились, мешались, сознание померкло.
   И вновь ослепительная вспышка. На миг он очутился внутри солнца. Потом блеск потускнел, сознание заволокли серые сумерки, тьма.
   Спать Джастина не хотела. Она с любовью и нежностью смотрела на спящего рядом с ней, прислонившегося головой к ее плечу и обхватившего ее одной рукой Лиона. Он словно даже во сне утверждал, что она принадлежит ему. Она тоже устала, но поспать сможет и потом, ведь впереди столько счастливого времени, когда не нужно будет заниматься работой, хозяйством, а только предаваться любви, отдыху, удовольствиям.
   Джастина была несказанно счастлива. За всю жизнь ей не припомнить такого полного счастья. С той минуты, как они вошли в комнату, все стало поэмой плоти. Объятия, руки, тела. Невыразимое наслаждение.
   «Я создана для него одного», — думала Джастина и с горечью вспоминала, сколько лет было потеряно по прихоти изворотливой судьбы. Пыталась представить, как страдал он, как ему было больно из-за ее нелепого сумасбродства. Ведь столько счастливых мгновений они упустили за эти потерянные годы. Мысль о них, растраченных так глупо, наполняла душу Джастины отчаянием, которое, однако, сменялось новой, еще более глубокой волной счастья от осознания того факта, что все уже позади. Они наконец-то вместе. Вместе навсегда.
   Под ее взглядом Лион проснулся. Она заглянула ему в глаза и в глубине их увидела любовь. Огромную, безграничную любовь.
   Постепенно сон все же сморил ее. Джастина уснула, не заметив, как это произошло. А вскоре и Лион также погрузился в безмятежный, счастливый сон.
   Когда она открыла глаза, комнату заливал немного рассеянный занавесями солнечный свет. За окном разливалось многоголосое птичье щебетание. Из-за дверей комнаты доносились приглушенные голоса. Там шла обычная хозяйственная беготня и суета. Кэт и Минни готовили завтрак. На кухне звенела посуда. Джастина улыбнулась. Их не стали будить, заботливо оберегая покой молодых, видя в этом сне также своеобразную крупицу счастья новобрачных.
   —  Настоящий рай! — воскликнула Джас, сев в постели и спустив ноги на пол. При этом она сладко потянулась. — Чудесное утро. Очень жаль, что кончилась эта ночь.
   —  Джас, я так рад, что мы целый месяц проведем в этом имении, — мягко сказал Лион. — Не надо будет работать, можно отодвинуть на дальний план политику и думать только о нас с тобой, о нашей с тобой любви.
   Джастина внезапно посерьезнела.
   —  Лион, я хочу от тебя ребенка. Ведь я уже не так молода, и в последнее время мне почему-то кажется, что театр, работа — это не главное. Мне очень хочется иметь настоящую семью, свой дом, где будет звучать детский смех. Мне хочется ухаживать за нашим малышом, кормить его, гулять с ним. Самой, безо всяких нянек. Твоей работе это не будет мешать. К тому же, мы достаточно для этого обеспечены. А когда он немного подрастет, я, возможно, если будет такое желание, вернусь в театр.
   —  Удивительно, — сказал Лион, — я сейчас подумал именно о том же. Но мне странно слышать это от тебя. Я думал, что ты захочешь пожить немного свободной жизнью. Ребенок станет отнимать у тебя все время. Пойми меня правильно, я вовсе не утверждаю, что он будет обузой, но как же твоя привычка постоянно заботиться о себе? Профессиональные привычки труднопреодолимы, согласись с этим.
   —  Прекрати, Лион. Перестань меня подначивать. Я говорю серьезно. Я люблю тебя и хочу, чтобы у нас был ребенок. А еще лучше — два или три.
   —  Да, что-то от Клири в тебе, определенно, есть. Стали просыпаться какие-то семейные черты. В вашей семье всегда было много детей.
   Она лишь вздохнула, встала и, набросив халат, отправилась в ванную, которая примыкала к спальне.
   Лион проводил ее улыбкой, в глазах его светились лукавая насмешка и удовольствие.
   Месяц в Дрохеде пролетел незаметно. Молодые предавались отдыху, развлечениям, удовольствиям. Джастина отсыпалась, словно на десять лет вперед. Правда, каждый раз жалела о том, что проспала так много интересного.
   По утрам, когда солнце еще только-только всходило и начинало светать, Лион и Джастина совершали верховые прогулки. Она надевала на себя бриджи для верховой езды, сапоги и легкий камзол. Надо сказать, эти костюмы очень шли ей, подчеркивая очаровательную природную гибкость, умело поддерживаемую специальными упражнениями и гимнастикой. Джастина смотрелась в них очень естественно, как будто и родилась в седле, чем очень удивляла не только Лиона, но и всех своих многочисленных дядюшек. Верхом на лошади, с развевающимися волосами, раскрасневшаяся и смеющаяся, она выглядела, как настоящая амазонка.
   В такие ранние часы, когда жара еще не становилась изнуряющей, в воздухе ощущалось чуть заметное, медлительное дуновение ветра. Вкрадчиво и томно благоухали розы, боронии. И во всем чувствовалась чудесная умиротворенность, какая ведома лишь тропикам.
А каждый вечер вся огромная семья собиралась за ужином, который занимал у них не так уж много времени. Утомленные, уставшие за день мужчины воздавали должное еде с отменным аппетитом, которому позавидовал бы и Гаргантюа, неизменно восхищаясь качеством подаваемых блюд. Время от времени у Джастины возникало впечатление, что даже если бы им подавали по три раза в день семь дней в неделю одно и то же, они не замечали бы этого. И дело тут было вовсе не в скромности или врожденном такте, просто свежий воздух, солнце и, конечно же, работа, — сезон стрижки овец считался здесь одним из самых трудоемких, — делали свое дело, давая довольно впечатляющий эффект. Женщины после этого убирали со стола и все перебирались в гостиную — посидеть у телевизора, почитать газеты, обсудить свежие новости и просто поболтать о том, что произошло за день.
   Особенно много внимания уделялось делам на ферме. Говорили о том, что погода стоит удачная, что выросло много травы и корма для овец и другого скота будет достаточно на всю зиму.
   Лион, хотя и не жил здесь постоянно, но также с большим интересом и живостью принимал участие в подобных обсуждениях, поскольку фактически именно он являлся сейчас юридическим владельцем и управляющим Дрохеды. Ведь отец Ральф в своем завещании поручил ему вести дела и передал бразды правления в его руки. Лион должен был заботиться, чтобы все шло гладко и чтобы не случилось ничего непредвиденного, что заставило бы Клири в чем- нибудь нуждаться.
В один из таких дней, накануне запланированного отъезда Джастины и Лиона в Европу, мужчины, как обычно после сытного ужина, сидели в гостиной, куря, потягивая из пузатых стаканчиков вино и разговаривая. Женщины убирали посуду. Фиона поднялась в комнату,чтобы отдохнуть. Она в последнее время чувствовала себя неважно и заметно сдала. А Мэгги и Джастина уединились в столовой.
   Настроение у Мэгги в этот вечер было слегка подавленным от предстоящей разлуки с дочерью и зятем. Его она уже успела полюбить, как родного сына.
   —  Джастина, — с легкой грустью сказала она, — тебе достался великолепный муж. О лучшем и мечтать не приходится. Пожалуйста, прошу тебя, будь благоразумной, девочка. Я понимаю, что ты уже не та юная взбалмошная девчонка, которая когда-то уезжала отсюда в Европу, и, наверное, ты не особо нуждаешься в моих советах. Да, в общем, и советовать-то я тебе ничего не собираюсь. Это твоя жизнь, решай все сама. Я не хочу навязывать тебе какие-то свои взгляды. Хочу лишь сказать тебе вот что: ты должна быть хорошей, заботливой женой.
   —  Да, мамочка, я с радостью займусь семьей, хозяйством. Знаешь, я недавно говорила с Лионом и сказала ему, что хочу иметь ребенка.
   —  Ребенок — это замечательно, — согласилась, кивнув головой, Мэгги, — и советую тебе поторопиться с этим. Чем раньше ты родишь малыша, тем тебе будет легче. Поздние роды — не очень приятная вещь. Если тебе нужна будет какая-то помощь, если случатся какие-нибудь неприятности, ты знаешь, что всегда можешь найти в своей семье любовь и поддержку.
Джастина, повинуясь внезапному порыву, обняла мать и поцеловала в щеку. Та легко погладила ее по волосам нежной любящей рукой. Джас  почувствовала, что на глаза навернулись слезы, и незаметно смахнула их. Она ощущала себя так, словно прощалась с Мэгги навсегда. Сердце наполнилось странным отчаянием и на мгновение ей захотелось сказать: «Я никуда не поеду», но она тут же поняла, что это было невозможно. И она просто стояла, обняв мать и прижавшись щекой к ее щеке.
   Наконец, наступил день отъезда. Как ни старалась Джастина подготовить себя к нему, это ей все равно удалось плохо.
   С утра все сидели в столовой. Предотъездное возбуждение, в котором, однако, нет-нет да и проскакивали грустные ноты, полностью овладело семейством. Все сидели как на иголках, не в силах выдерживать замороженную атмосферу прощального завтрака.
   — Нам доставило радость пребывание у вас, дорогая Мэгги, — сказал Лион, и слова его прозвучали не просто данью вежливости. Они были действительно очень искренни. — Приезжайте к нам. Правда, мы еще не знаем, где будем — в Лондоне или в Бонне. Но с радостью примем вас под своим кровом в любое время. Когда бы вам ни захотелось погостить у нас.
   Мэгги улыбнулась благодарно, хотя было заметно, насколько тяжело ей вообще далась улыбка.
Было еще очень рано, но солнце уже поднялось довольно высоко. Час отправления приближался неотвратимо, словно удар судьбы. Стрелки часов, казалось, ускорили свой бег, поглощая минуту за минутой с неумолимой быстротой. И чем ближе становился час отъезда, тем все более расстроенными выглядели провожающие. Хотя Джас и Лион также чувствовали себя немного грустно. До Сиднея, откуда отплывал теплоход, — а они решили плыть именно теплоходом, а не лететь самолетом, чтобы продлить удовольствие еще на несколько дней, — добираться было около пяти часов на машине. Вещи уже отправили, и машина стояла в ожидании своих пассажиров во дворе усадьбы.
   Наконец, момент прощания наступил.
   Мэгги очень не хотелось расставаться с Джас - тиной и Лионом, и это сказывалось на ее настроении. Сейчас она, изменив своей привычной выдержанности, уже в который раз прижала к себе дочь. Та ободряюще улыбнулась, поправляя свою исключительно модную шляпку, которую Лион купил ей в Лондоне.
   Поцеловав Мэгги, Джастина отстранила ее от себя и внимательно всмотрелась в глаза матери, решительной, независимой и мужественной женщины.
   В столовой возникла неловкая суета, гомон. Все начали разом что-то делать, хвататься за коробки, словно это они уезжали, а вовсе не молодожены.
   Кто-то вслух усомнился в том, а успеют ли Джас  и Лион на теплоход, случись какая-нибудь непредвиденная задержка в пути. Они так волновались, словно от этого зависело, какие впечатления увезут о здешнем мире молодые с собой.
   —  Отправление в полдень, не так ли? — Мэгги посмотрела на часы.
   —  Да, — ответил Лион, — но у нас еще вполне достаточно времени. Не стоит так волноваться.
   —  Возможно, вы правы, — улыбнулся Джимс. — Да только вот, думаю, от этого волнение не уменьшится. Поверьте, мы все будем переживать, пока не узнаем, что вы благополучно отплыли в Европу.
   —  Спасибо, — засмеялась Джастина.
   —  Удачного путешествия, — сказала Мэгги.
   Все родственники смотрели вслед удаляющейся машине. Мэгги стояла рядом с братьями и не отрывала взгляда от дочери. Лион обернулся к ней и приподнял руку в прощальном жесте.
   —  Не пропадайте! — крикнула Мэгги, но слова ее слились с шумом мотора. — Пиши, Джас тин, — сказала она, вытирая вдруг навернувшиеся на глаза слезы и не понимая, отчего же ей так грустно.
* * *
Когда машина достигла причала, на пристани уже собрались пассажиры, которые отправлялись в рейс первым классом. Огромный теплоход напоминал большого белоснежного монстра,посаженного на привязь. Он утробно урчал машинами, покачиваясь на волнах, словно пытался освободиться от удерживающих его у причала пут. Чуть слышно скрипели канаты, и казалось, что вот-вот усилия гиганта увенчаются успехом и он наконец-то обретет свободу и, ликуя, воспевая свою силу и мощь пронзительным гудком, уйдет в золотисто-голубую даль океана.
   Лион заранее заказал шикарный «Президент- люкс», который могли себе позволить лишь очень состоятельные пассажиры. Кроме убийственно великолепной обстановки, преимущество ее заключалось еще и в том, что находилась она в стороне от всех помещений, обеспечивающих жизнедеятельность судна, а это означало, что и случайных пассажиров здесь встретить было практически невозможно.
   Компания старалась превзойти саму себя, чтобы угодить своим клиентам. Множество иллюминаторов освещали каюты, великолепные, украшенные французским, датским и британским антиквариатом. Трехкомнатная, блистающая томным великолепием каюта Хартгеймов была расположена в огромном, отделенном от всех остальных, отсеке.
Плаванье обещало быть во всех отношениях приятным, и Джастина никак не могла дождаться момента, когда ступит на борт теплохода. Лион взял ее под руку и повел по ступенькам трапа на верхнюю палубу. Повсюду на корабле бродили люди, рассматривая удивительные украшения, великолепную отделку стен, изящные бра, со вкусом выполненные драпировки, роскошные рояли. Джастина с наслаждением вдыхала свежий, солоноватый океанский воздух, пахнущий водорослями и йодом. Она с удовольствием наблюдала за тем, как горделивые белые фрегаты, сложив острые крылья, падали сверху к самой воде, ловко выхватывая из нее серебристых, блестящих на солнце чешуей рыбешек.
   —  Грандиозно, правда? — спросил Лион жену, вызывая у нее улыбку. — Надо признаться, менеджеру этой компании отлично известно, чего хотят пассажиры.
   Мысль о предстоящем путешествии радовала Джастину. Ей было очень уютно, спокойно и романтично находиться между двух миров. Лион тоже обрадовался, увидев на корабле спортивный зал. Но Джас  слегка поворчала и погрозила мужу пальцем.
   —  Ни за что не отпущу тебя туда, — сказала она. — Я хочу даже на корабле быть все время с тобой.
   Она обняла его на мгновение, и Лион улыбнулся.
Этим вечером Хартгеймы обедали в основном салоне на нижней палубе. Мужчины были в галстуках и смокингах, женщины — в роскошных платьях, купленных в лучших магазинах Лондона, Парижа и Нью-Йорка. Джастина вышла к обеду в своем любимом зеленом платье, так хорошо гармонировавшем с ее волосами.
   Салон столовой блистал исключительным великолепием. Интерьер украшали деревянная резьба, натертая до блеска медь, хрусталь люстр и бра. Но главным достоинством помещения были пассажиры первого класса, которые, как сказочные видения, восседали за обеденными столами под ярким освещением. После ужина пассажиры собрались в соседнем зале послушать музыку в исполнении корабельного оркестра, поговорить о делах, обменяться впечатлениями о плавании, завязать новые, весьма полезные знакомства. Деловой мир Старого Света был представлен здесь во всем своем великолепии. Светские неспешные разговоры плавали в воздухе, смешиваясь с душистым ароматом сигар, «Чивас ригаль» и прочих, не менее дорогих, напитков.
   К немалому своему удивлению, Джастина поняла, что успела отвыкнуть от подобного времяпрепровождения в окружении столь блистательных особ. И хотя она быстро освоилась с непринужденной, своеобразной свободой Дрохеды и ее обитателей, привыкать вновь к несколько чопорному обществу оказалось гораздо сложнее. В конце концов Джастина даже почувствовала легкую скуку. В этих людях не было и капли той раскованности, с которой держали себя австралийские фермеры, несмотря на то, что состояние некоторых из них исчислялось суммами даже большими, чем у держащихся с непередаваемым достоинством окружавших сейчас ее людей. Все они старались вести себя с такой важность, словно, по меньшей мере, обсуждали новый указ Ее Величества в палате лордов. Джастина никогда не могла понять, почему эти люди так любят подчинять себя условностям даже тогда, когда, казалось бы, для этого нет ни малейшей необходимости, а можно спокойно, расслабившись, отдыхать, получая наслаждение от великолепия морского путешествия. В этом заключался некий парадокс, который заводил Джастину в тупик каждый раз, когда она размышляла о слишком явных нелепостях светского этикета.
   От постоянных улыбок, щедро раздаваемых направо и налево, у нее довольно скоро заныли мышцы лица. «Странно, но в Лондоне подобного бы не случилось, — подумала она, продолжая мило улыбаться. — Как же быстро человек привыкает к смене обстановки...»
   К концу вечера Джастина почувствовала безумную усталость. День казался ей безмерно длинным, и она попросила Лиона проводить ее в каюту.
   В полдень следующего дня теплоход сделал последнюю остановку и после этого лег на прямой курс в Англию.
* * *
   Стоя на палубе белоснежного лайнера, Лион и Джастина наблюдали за тем, как теплоход,маневрируя, входит в гавань Саутгемптона. Англия, как всегда в это время года, встречала их дождливой, пасмурной, холодной погодой. Над городом висел плотный, тяжелый, белый как молоко туман, и Джастина еще раз с сожалением подумала о том, что им пришлось покинуть теплую, уютную Дрохеду.
   Спускающиеся по трапу пассажиры старательно кутались в плащи и пальто, словно собираясь сохранить частицу солнечного тепла, дарованного им природой во время этого незабываемого плавания.
   Несмотря на непогоду, а значит, и сопутствующую ей, характерную для Британии промозглую сырость, теплоход приветствовал праздничный оркестр, самозабвенно выводящий звуки бравурного, радостного марша. На пристани толпились встречающие, ёжащиеся под раскидистыми «шляпами»-куполами зонтов. За Харт- геймом прибыл его бессменный водитель Фрэнк, надежный и незаменимый партнер.
   От Саутгемптона до Лондона было примерно шесть часов езды. Поскольку молодые все-таки устали во время путешествия, они решили на один день остановиться в «Плаза», чтобы передохнуть, а с утра, со свежими силами, отправиться в Лондон.
   Просторный трехкомнатный номер отеля сразу же понравился Джас тине. Она с удовольствием рассматривала высокий потолок, камин, белые шелковые занавеси и массивную старинную мебель. Все в этом номере наводило на мысль о безмерном комфорте и безукоризненной, почти стерильной, чистоте. Разлитый здесь покой немного снял напряжение и усталость, и Джастина сделала глубокий вдох, расслабляясь.
   —  Очень приятный номер, Лион, правда?
   —  Да, дорогая, — ответил Лион. — Как ты смотришь на то, чтобы принять душ, переодеться, спуститься в ресторан поужинать, а потом отдать должное спальне? Я, если честно, смертельно устал.
   —  Это было бы замечательно.
   —  Ну, тогда я закажу столик в ресторане, пока ты будешь готовиться.
   Джастина вытянула из чемодана халат, накинула его, собрала косметику и через холл прошла в ванную комнату. Взявшись за ручку ванной, она почувствовала приятный холод старого мрамора. Через несколько минут ее окутал аромат и успокоительная шелковистая пена горячей ванной. Она откинула голову и закрыла глаза.
   Вскоре в ванную заглянул Лион.
   —  Поторопись, дорогая, я тоже хотел бы принять душ, — сказал он. — Столик уже заказан, да и час довольно поздний.
   —  Сейчас, Ливень. Еще пару минут.
   Джастина с откровенным сожалением выбралась из теплой, душистой пены, ополоснулась и, завернувшись в полотенце, вышла из ванной. Лион занял ее место. Пока он смывал с себя дорожную усталость, Джастина подобрала себе выглядевший весьма скромно и поэтому особенно дорогой туалет. Она надела черное, шерстяное платье, изысканная простота которого оценивалась очень значительной суммой с четырьмя нулями. Причесавшись и немножко подкрасившись, она заявила Лиону, что уже готова. Тот уже несколько минут как вышел из душа и сейчас дополнял последними штрихами свой вечерний костюм. Пара минут, и они спустились в ресторан.
   Время приближалось к полуночи, и посетителей в просторном зале ресторана было не много. Вероятно, это объяснялось еще и тем, что ужинали здесь только постояльцы. В виду позднего часа и «замечательной» погоды посторонних практически не было. Возле стойки бара сидел пожилой мужчина, глотающий рюмку за рюмкой с мрачной решимостью человека, задумавшего обречь всех прочих на вечную жажду. Можно даже было сказать, что он не сидел, а лежал, навалившись грудью на стойку и туманно глядя в огромное витринное зеркало за спиной бармена.
   Джастина с интересом осмотрела других посетителей. Две-три семейных пары, видимо, очень состоятельных, расположились за столиками в самом центре большого зала. В углу, куда практически не доходил свет, в глубокой тени, сидела какая-то молодая пара. Остальные столики были пусты.
   Джастина с Лионом проследовали к своему столику, на котором красовалась позолоченная карточка, извещающая всех, что места забронированы, и, заказав официанту для начала «Чивас», попросили подать ужин через десять минут. Несколько глотков обжигающего, вкусного, изысканного коньяка разбудили в Джастине аппетит. Ей показалось, что сейчас она сможет съесть все что угодно, и в любом количестве. Щеголеватый официант, держащийся с достоинством обнищавшего лорда, подал их заказ: бифштексы с кровью, салат из свежих овощей с маслинами, рекомендованный им как превосходнейшая закуска, жареную форель и бутылку белого вина «Лаэрт». Сознательно не торопясь, смакуя каждый кусочек, Джастина съела бифштекс и салат. Удовольствие от золотистой отменной форели она так же постаралась продлить ровно на столько, чтобы почувствовать всю тонкость вкуса приправ. Сидя в ожидании десерта, она наблюдала, как размеренно и неторопливо доедает свой ужин Лион.
   —  Ты сыта? Может быть, хочешь еще что-нибудь? — спросил он, поняв по-своему ее взгляд.
   —  Нет, думаю, что и этого будет слишком много для моей фигуры, — она засмеялась. — Но от десерта все же не откажусь.
   Лион подозвал официанта и спросил у нее:
   —  Что тебе заказать, Джас ?
   —  С удовольствием съела бы малиновый мусс, кусочек яблочного пирога, и еще, пожалуй, стакан апельсинового сока.
   Официант принес заказ и растворился в интимном полумраке зала.
   Джастина воздала должное десерту и нашла, что он, так же как и все остальное, приготовлен отменно.
   —  Ты меня пугаешь, дорогая, — усмехнувшись, заметил Лион. — У тебя будет несварение желудка. Во всяком случае, чтобы выгнать такое количество калорий, которое ты съела сегодня, понадобится не меньше месяца интенсивнейших спортивных упражнений.
   —  За это можешь не волноваться, дорогой. Я помню о своей фигуре не меньше, чем ты о своей политической карьере.
   После обильного и вкусного ужина Джас начало клонить в сон. Сказывалась усталость после долгого путешествия. Лион, заметив это, расплатился, оставив официанту щедрые чаевые, которые тот принял все с тем же невозмутимым достоинством, и предложил Джас пойти и лечь поспать.
   Поднявшись в свой номер, Джастина сбросила с себя всю одежду, ничуть не задумываясь над тем, куда падают вещи. Платье осталось висеть на спинке кресла, туфли разлетелись по углам номера. Все остальное тоже было брошено в беспорядке, что где. Она почистила зубы и, рухнув в постель, уснула мертвым сном.
   Появившийся из ванной Лион с любовью несколько минут смотрел на нее, затем неспеша разделся, погасил свет и вскоре тоже спал.
* * *
   На следующее утро они поднялись рано, когда позолоченные стрелки каминных часов только-только преодолели шестичасовую отметку. Наскоро позавтракав, Лион и Джастина спустились вниз, где в машине их уже дожидался Фрэнк.
   Над Саутгемптоном стояло туманное утро. Город окутала плотная, густая, похожая на комья ваты белесая пелена. Она глушила звуки, и машины старательно гудели клаксонами, прокладывая себе путь в лабиринтах невидимых улиц. Саутгемптон стал похож на сошедший с полотен сюрреалистов город-призрак. Бесплотные тени людей, теряющие свои очертания в молочной дымке, скользили по тротуарам, прижимаясь, подобно слепым, к стенам домов. Туман скрадывал их голоса, и поэтому Джастине казалось, что она оглохла. Неестественная, почти мистическая тишина обрушилась на людей под тяжелым покровом низких облаков. И все же проявившее необычайную для осени настойчивость солнце скоро окрасило это молочное покрывало в розовый цвет всевозможных, самых невообразимых оттенков, а затем и вовсе разогнало его. Над Саутгемптоном разлился яркий свет и солнечное тепло. Джастина искренне порадовалась этому. Она не любила ненастье.
   На всем протяжении своего долгого пути до Лондона Лион и Джастина видели, что скука, обычная и даже характерная для сырой и мрачной английской осени, ушла вместе с появлением солнца. Жизнь забурлила веселей. Было видно, что люди радуются нежданному теплу, которое было большой редкостью в это время года.
   По улицам сновали веселые, возбужденные прохожие, со всех сторон слышался смех, сияли улыбками глаза, и Джастина тоже порадовалась. Она вдруг ощутила счастье оттого, что наконец вернулась домой, и тут же представила себе, как они три часа спустя подъедут к своему дому на Парк-Лейн. К тому самому дому, где впервые два любящих сердца и два любящих тела слились воедино в любовном порыве. Теперь это был ее дом. Для Лиона стоило немалого труда уговорить своего знакомого продать его, но это все-таки случилось. И хотя с тех пор прошло сравнительно немного времени, Джастина успела вложить в него частичку своей души, и большой старинный особняк превратился в уютное, красивое семейное гнездышко, согретое любовью.
* * *
   По приезде домой их без остатка захватила семейная жизнь, наполненная будничной повседневностью. Они с удовольствием занимались домашними делами, находя в них некую, доселе незнакомую им радость. Это было чувство особого рода, повергающее в восторг молодоженов, но меркнущее с годами, становящееся бесцветным и тусклым, хотя молодые пока не задумывались над этим.
   Спустя два дня после возвращения Лиону пришлось вылететь в Бонн и приступить к своей работе в правительстве. Проводив его, Джастина осталась одна. Она устала от суеты прошедшего месяца, и, конечно, ей было жалко и грустно расставаться с мужем. Ведь их настоящая семейная жизнь только началась. Но в то же время она хотела побыть в одиночестве, заняться домом и кое-что в нем переустроить. Но и ее ожидала работа. Нужно было возвращаться в театр.
   На следующий день после отъезда Лиона в Бонн ей позвонил Клайд, театральный продюсер, и предложил роль, которую она мечтала сыграть. Это была шекспировская «Макбет». Пьесу собирались показывать в следующем сезоне. И несмотря на это, времени было не так уж и много, учитывая тот объем работы, который предстояло сделать.
   —  Я уже обговорил условия контракта, — сообщил Клайд весело. — Мне удалось вырвать у этих скряг-инвесторов, заведующих бюджетом, ровно в полтора раза больше обычного. Им очень хотелось заполучить тебя на этот сезон.
   —  Ты прекрасный продюсер, — улыбнулась Джастина.
   —  Это просто, когда работаешь со «звездой» твоей величины, Джас, — довольным тоном сообщил тот. Похвала была приятной. — Но учти, через три дня они жаждут лицезреть тебя в театре. Собираются устроить читку пьесы. Сроки, сроки...
   — Я буду, Клайд. Спасибо.
   Джастина с головой погрузилась в работу. Целыми днями она сидела над пьесой, разрабатывая роль, обдумывая характер, жесты, поведение, словом, все. Джас  репетировала, а в промежутках между репетициями занималась домом. Хотя у них и было две помощницы, многое Джастина предпочитала делать своими руками, подчас даже удивляясь переменам, так незаметно произошедшим в ней. Раньше, когда она жила в Дрохеде и в Сиднее, ее неряшливость служила поводом для сплетен. Стоило только вспомнить ее сборы перед отъездом в Лондон! Если бы не мама, Джас  ни за что не справилась бы с царившим в ее квартире беспорядком. А теперь у нее было почти постоянное желание что-то мыть, убирать, протирать, переставлять.
   «Это, наверное, потому, что я очень люблю Лиона и наш общий с ним дом. Мне так приятно делать все это для него. Мне доставляет удовольствие, когда я делаю что-то своими руками, и он доволен».
   Когда отпущенные Клайдом три дня истекли, Джастина собралась и поехала в театр. Всю дорогу ее мучило волнение. Поднимаясь по широким мраморным ступеням, она почувствовала, что сердце ее забилось чаще обычного. Волнение переросло в почти священный трепет. Подобное чувство испытывает, наверное, монах, входящий после долгих лет затворничества в Храм Божий. Джастина уже не раз пыталась представить себе, как именно она вступит в прохладную полутьму театрального зала и ощутит знакомую, вплавившуюся в ее душу волшебную атмосферу театра.
   Ее встретили с большой радостью. Она словно возвращалась во второй дом, ставший с годами таким же родным, как дом настоящий. Джастина не была, конечно, душой коллектива из-за своего несносного характера, но большинство труппы все-таки ее любило.
   Первым, кого она встретила в театре, был Клайд Белтенхем-Робертс. Накануне он прислал ей записку, которая практически каждый раз повторялась слово в слово, если уж он ей что-то писал. В ней говорилось:
   «Джастина, лапонька. Возвращайся в лоно родного театра. Ты нам необходима. Приезжай сейчас же. В репертуаре сезона для тебя есть одна беспризорная ролишка. Думаю, что ты будешь не прочь сыграть ее. Репетиции начнутся завтра. Конечно, если это тебе все еще любопытно».
   Сейчас продюсер распахнул навстречу ей широкие дружелюбные объятия.
   —  О! — воскликнул он. — Наконец-то вернулась наша блудная дочь.
   —  Никакая я и не блудная, Клайд. Я понимаю, что выбилась из графика, но у меня все- таки была свадьба, медовый месяц. Я так счастлива, что просто словами передать не могу.
   —  Это несомненно знаменательное событие мы с тобой отметим чуть позже. А сейчас, может быть, ты все-таки приступишь к работе? Кстати, загляни к костюмерам. Они уже начали делать костюмы. Нужно снять мерки, ну и все такое... И вообще, твои друзья и коллеги соскучились по тебе за время твоего отсутствия.
   Клайд расплылся в ослепительной улыбке.
   Джастина весело рассмеялась, чмокнула его в щеку и побежала в свою гримерку, по которой, как выяснилось, она тоже очень скучала. Театр действительно стал для нее вторым домом. Здесь, в отличие от Каллоуденского театра в Сиднее, у нее уже появилась своя личная гри- мерка. Ведь она была хотя и молодой, но одной из самых известных актрис Лондонского театра. В афишах ее имя набиралось крупным шрифтом.
   Зайдя в гримерную комнату, Джастина села перед зеркалом, улыбаясь от уже успевших забыться, и оттого особенно глубоких, нахлынувших вновь ощущений. Она пощелкала выключателями светильников возле своего столика, походила по комнате, осматривая ее и вдыхая пьянящий, присущий только театрам воздух.
   В этот момент в гримерку, постучав, вошла девушка.
   —  Джас, привет, — сказала она.
   —  Привет, Мэри, — ответила Джастина.
   —  Как прошел медовый месяц?
   —  Просто великолепно.
   —  Я слышала, что тебе дали роль Макбет? — спросила Мэри.
   —  Да. Сказать по правде, я ужасно этому рада. Давно мечтала об этой роли.
   —  Я тоже за тебя рада.
   Мэри была лучшей подругой Джастины в театре. Ослепительная девушка, на диво хорошенькая. В ней сочетались непринужденность и безмерное обаяние. При этом она производила впечатление некоей особенной трогательности, которая одинаково хорошо действует как на мужчин, так и на женщин. Большим талантом Мэри не отличалась, но одним своим появлением на сцене могла украсить любой спектакль. Высокая, то, что кинокритики называют секс- бомбой, очень черные волосы, черные же глаза, белоснежная матовая кожа, высокая грудь.
   Мэри уселась на край соседнего столика, закинула ногу на ногу и устремила на подругу откровенно одобрительный взгляд.
   —  Господи, до чего же ты хорошо выглядишь! Замужество действительно пошло тебе на пользу, хоть ты и волновалась как ненормальная. Может, зайдем в буфет, выпьем кофейку или еще чего-нибудь? — предложила Мэри. — Поболтаем?
   Джастина решительно покачала головой. По глазам ее было видно, что она сейчас в мыслях где-то далеко.
   —  Нет, большое тебе спасибо, Мэри. Но мне сейчас некогда. Давай как-нибудь в другой раз. Нужно бежать. Клайд свалил на меня массу всяких безумно неотложных дел.
   —  Да брось ты!
   —  Нет, серьезно. Похоже, если бы он верил в успех, то заставил бы нас поставить спектакль за один день. Так что, сейчас никак не могу. Надо зайти в костюмерную. Они там начали делать костюм.
   Мэри была искренне расстроена. Она очень соскучилась по подруге.
   —  Ну, хорошо, отложим до другого раза. Пока, Джастина.
   —  Пока. Увидимся.
   Джас  еще некоторое время посидела у себя, а потом отправилась к костюмерам. Платье еще только начали делать, но ей показали эскизы. Это был воистину королевский наряд. Темновишневый, почти черный бархат, широкая тяжелая юбка. И все это предполагалось расшить белыми кружевами и жемчугом.
   —  Вы будете в нем выглядеть просто потрясающе, — сказала Лиза, которая занималась ее костюмом. — Настоящая леди Макбет. Этот наряд еще больше подчеркнет ваши знаменитые волосы.
   —  Будем надеяться, — сказала Джас. Ее веселый выразительный смех разнесся по комнате.
—  Если только вы не сотворите из всей этой предполагаемой красоты что-нибудь ужасное.
   —  В ком вы сомневаетесь, леди Макбет? — шутливо надула губы Лиза.
   —  Да нет, это я так. Здесь действительно великолепные мастерицы.
   —  Ну, ладно, побегу, — сказала она. — Надо зайти к Клайду, а потом — пулей домой. Завтра приезжает Лион, а у меня там такой беспорядок.
   Обсудив с Клайдом некоторые вопросы, касающиеся будущей работы, она отправилась домой. Поскольку особняк был не очень далеко от театра, Джас  решила не брать такси, а прогуляться пешком. Тем более что и погода стояла теплая и солнечная. Как раз для такой прогулки. По дороге она заглянула в несколько магазинов, купила кое-что из продуктов, а также кое-какие личные вещи для себя и Лиона. Большой необходимости в этом не было, но сегодня у нее было великолепное настроение. В таком расположении духа она любила походить по магазинам и потратить немного денег.
   Вечером ей позвонил Лион и сообщил, что ему придется на несколько дней задержаться в Бонне.
   —  Я люблю тебя, милая. Я очень тебя люблю,
—  сказал он на прощание, перед тем как положить трубку. — Не скучай. Скоро мы будем вместе. Это всего лишь на несколько дней.
   Она, конечно, расстроилась. Но спасало ее то, что завтра начинались репетиции и скучать все равно будет некогда.

0

3

* * *
   На уик-энд, как обычно, репетиций не было и несколько человек из труппы, молодые актрисы и актеры, решили устроить небольшой пикник на природе. У одного из них, молодого парня по имени Джекобе Рафферти, был день рождения. Он работал в труппе второй сезон, но уже успел покорить всех своим дружелюбным характером и общительностью, поэтому народу собралось достаточно много. И пикник обещал быть по-настоящему веселым. Погода с утра стояла замечательная, и кавалькада из четырех машин, забитых жизнерадостными молодыми людьми, кучей всевозможных съестных припасов в корзинках и бутылками со всевозможными напитками, выехала из Лондона рано утром.
   Джастина была поражена. Начало осени в Англии оказалось удивительно красивым. Из-за постоянной загруженности работой в театре ей практически никогда не доводилось бывать на природе в это время года. Она любовалась из окна машины всем этим пышным великолепием. На живых изгородях шиповника созревали плоды, поля покрывала сочная, напоенная дождевой водой осени зелень с едва заметными пока следами увядания, приятно и терпко пахло влажной землей. И всюду, куда бы ни обратился взгляд, цветы. Море цветов, еще не успевших сдаться на милость победителя, гордо несущих свои лепестковые головы через сентябрьские туманы, редкую непогоду и первые порывы прохладных не по-летнему ветров.
   Компания остановилась на замечательном лугу, который тянулся с одной стороны вдоль скошенного, покрытого стерней поля, а с другой окаймлялся лесом. Трава под ногами была густой, пестрела белыми и голубыми колокольчиками. Приятный, располагающий к лени день делал это и без того красивое место еще более очаровательным. Пригревало солнце, пробиваясь сквозь тонкий заслон облаков. Казалось, сам Господь Бог создал это место для того, чтобы объяснить людям, что же такое сады Эдема.
   Недалеко от луга, в лесу, протекала маленькая чистая речка. Мужчины сразу же направились туда, а женщины принялись накрывать импровизированный стол, весело болтая и подтрунивая друг над другом. За время поездки все успели порядком проголодаться, в предвкушении завтрака на свежем воздухе дома никто из них не притронулся к какой-либо еде серьезнее чашки кофе.
   После веселого, шумного завтрака, наполненного напитками и тостами, вся компания гурьбой отправилась купаться. Вода оказалась почти ледяной. Они влетели в реку с таким шумом, визгом и громким смехом, что Джас  заметила:
   — Слушайте, вы своим гомерическим хохотом и непередаваемым шумом распугаете все живое вокруг реки миль на пять, не меньше. Звери, наверное, решат, что снова открылся охотничий сезон.
   Все было замечательно. Единственное, что несколько портило впечатление от праздника для Джастины, это присутствие в компании молодого актера по имени Джеймс, который пару лет назад просто не давал ей прохода. Он был страстно влюблен в нее, по три раза на дню объяснялся в любви и даже несколько раз предлагал ей выйти за него замуж. Однако, она видела в нем только друга, не более того. Конечно, если бы он пожелал остаться с ней в дружеских отношениях.
   В своем великолепном, изумрудного цвета, блестящем бикини Джастина, хотя и была самой старшей в этой компании, выглядела ничуть не хуже молоденьких, красивых актрис. И Джеймс, пожалуй, меньше всех евший, но зато отдававший куда больше других предпочтение скотчу, сейчас просто испепелял ее взглядом покрасневших, маслянисто блестящих глаз. Куда бы ни повернулась Джас, везде она натыкалась на эти глядящие с нескрываемым вожделением глаза. Джеймс, ощущавший раскованность после изрядной доли виски, вел себя довольно недвусмысленно, мало того, вызывающе.
   Джастине стало неприятно от его похотливого взгляда. Ей вдруг безумно захотелось побыть немного в одиночестве. В какой-то момент она даже пожалела, что согласилась на эту поездку, однако быстро одернула себя. Зачем жалеть о том, что уже сделано? Стоит ли портить настроение своим мрачным видом себе и другим? Джас вошла в воду и быстро поплыла к небольшому островку, расположенному на середине реки. Она думала о Лионе, вспоминала медовый месяц, проведенный в Дрохеде, почему-то ей вспомнился Дэн. И она не заметила, что Джеймс, как привязанный, следует за ней. Когда они достаточно удалились от берега, он вдруг подплыл к ней со спины, развернул, прижал к себе и впился губами в ее губы. Джастина задохнулась от неожиданности и возмущения. Она начала отбиваться и чуть не утопила их обоих.
   —  Джеймс, не смей прикасаться ко мне! — зло сказала она. — Я тебе уже говорила, что между нами ничего быть не может. Это правило по-прежнему в силе, и уж тем более оно в силе теперь.
   —  Джас, дорогая, ты даже не представляешь, как я люблю тебя. Мне всегда казалось, что я тебе все же не совсем безразличен. Твоего уважаемого супруга сейчас нет рядом... никто не сможет тебя ни в чем упрекнуть. Подари мне несколько минут сладостного наслаждения, коли уж теперь мне совсем не на что больше надеяться.
   — Прекрати, о чем ты говоришь! — воскликнула Джастина и влепила ему такую пощечину, что на лице Джеймса засияла яркая рубиновая пятерня.
   В глазах его вспыхнула злоба. Ничего не сказав больше, Джастина развернулась и быстро поплыла в сторону остальной компании. Она была так возбуждена и оскорблена в своих лучших чувствах, что не заметила, как одна из ее молодых коллег со злорадством и удовлетворением исподтишка наблюдала за происходящим.
   В общем, как считала Джастина, не случилось ничего серьезного и страшного, однако настроение у нее все же было испорчено бесповоротно. Она еще некоторое время провела с друзьями, стараясь делать вид, что ничего не произошло, смеяться, веселиться и шутить, принимая активное участие в их развлечениях, но, поскольку день потускнел, уже не казался столь прекрасным, как по дороге сюда, да и настроение не располагало к веселью, она решила тихо, по-английски, удалиться, чтобы не вызывать ненужных расспросов и лишних кривотолков.
   Пока все были заняты своими делами, Джас быстро собрала свои вещи, переоделась и, сев в машину, на огромной скорости понеслась в Лондон.
   Остаток дня она бесцельно слонялась по дому, переставляя какие-то вещи, которых совсем не видела. В памяти то и дело всплывала отвратительная сцена — Джеймс приникает к ее губам. Ощущение было такое, будто ей довелось поцеловать змею. Она попробовала немного поработать над пьесой, но из этого ничего не получилось. Несмотря на все старания, ей никак не удавалось сосредоточиться. Затем около часа Джастина просидела у телевизора, бездумно глядя на экран, абсолютно не воспринимая увиденное, и, в конце концов, решила отправиться спать. Но перед этим спустилась в кухню и налила себе солидную порцию виски со льдом.
   Пока она готовила коктейль, как-то само собой вспомнилось, сколько неприятных моментов доставил ей Джеймс год назад. Он неотступно ходил за ней, преследовал ее везде, просто не давая прохода. И хотя между ними состоялось несколько разговоров, в которых она пыталась убедить его, что он слишком молод и просто не может быть для нее никем, кроме друга, Джеймс все равно не отставал и тем самым портил ей жизнь. Казалось, он задался целью не замечать очевидного. А может быть, это была лишь манера, с которой ему удавалось завоевывать женщин. В случае с Джас, правда, она так и не дала ожидаемых результатов. Хотя и заставила женщину пережить немало неприятных моментов.
   Сегодняшнее происшествие действительно не было из ряда вон выходящим. Не произошло ничего предосудительного, о чем стоило бы сожалеть или чего нужно было бы стыдиться, но сама мысль о нем почему-то вызвала у Джастины непонятное чувство тревоги.
   Посидев немного на кухне и осушив свой стакан, она поднялась, наконец, в спальню, сбросила с себя одежду, погасила свет и, уставшая, расстроенная, быстро уснула.
* * *
   А утром неожиданно на ее голову свалился Лион. Он приехал рано, уставший, но веселый и счастливый оттого, что вернулся домой, к своей любимой жене.
   Вчерашнее происшествие на пикнике отошло в мыслях Джастины на второй план. Она ничего не стала рассказывать Лиону, так как считала, что этот факт просто не достоин того, чтобы отнимать у него время и привлекать его внимание. Хотя она очень боялась, что прошлые преследования со стороны Джеймса вновь могут возобновиться, однако не придавала этому слишком большого значения.
* * *
   Месяцы до премьеры пролетели совсем незаметно. Лион постоянно находился в разъездах, буквально разрываясь между Бонном и Лондоном. Все свободное время он и Джастина проводили вместе. Если она была занята, то он ходил с ней на репетиции и постоянно сопровождал ее, всегда и везде.
   Лион и раньше любил бывать в театре и имел достаточно полное представление о закулисной жизни. Тем не менее, все равно в большинстве случаев это было зрительское отношение к театру. Довольно дилетантский, немного восторженный взгляд на искрящуюся алмазной пылью Мельпомену. Он и представить себе не мог, сколько сил отбирает работа в театре. Насколько она выматывающая. Теперь же, впервые в жизни, ему пришлось узнать театральную работу изнутри. Это был адский труд, и он самолично смог в этом убедиться.
   Лион с удовольствием наблюдал за своей женой и все гадал, надолго ли ее хватит с такой работой. Она уходила в роль с головой, отдавая всю себя, без остатка, спектаклю. На сцене Джас преображалась, и Лион с удивлением наблюдал за этими метаморфозами. Из милой и доброй Джас она превращалась в темпераментную, расчетливую леди Макбет. Надо сказать, это ей удавалось просто великолепно. В какие- то моменты Лион даже начинал побаиваться ее, а кое-когда и ревновать. Сумасшедше интенсивная работа заставляла Джастину забывать обо всем. Но время шло, а энтузиазм ее не только не уменьшался, а, наоборот, даже возрастал.
   Накануне премьеры Джастина была жутко взволнована. Она не находила себе места. Обычно премьерные спектакли заставляли ее волноваться, но на сей раз это было что-то особенное. Джас нервно измеряла шагами комнату,ворчала на Лиона, а ночью почти не сомкнула глаз и поднялась в шесть часов утра.
   Когда Лион в половине седьмого спустился в гостиную, Джастина была уже на ногах.
   —  Почему ты не спишь? — встревожился Лион. — Что-нибудь случилось?
   Джастина усмехнулась:
   —  Нет, все в порядке. Видимо, от этой роли начали сдавать нервы. Слишком много эмоций.
   —  Ну, это совсем ни к чему, дорогая. Сегодня ведь твой праздник. Не переживай так, глупышка, все будет прекрасно.
   —  Я надеюсь на это, — вздохнула она.
   За два часа до спектакля Джастина была уже в театре. Времени оставалось еще много, но она не могла находиться ни в каком другом месте. Пройдя в пустой, гулкий и темный пока зал, она несколько минут посидела в кресле, затем прошла за кулисы, вышла на улицу, прошлась по аллее, прилегающей к театру. Потом вновь вернулась в театр, поднялась на сцену, спустилась в зал и прошла между рядами, а затем все-таки решила еще немного прогуляться. Это подействовало на нее успокаивающе.
   Лион тоже приехал в театр.
   Зал был полон. Здесь, как обычно, собрались театральные завсегдатаи, пришли и обычно известные в театральных кругах люди, которые посещают только премьеры, но и тут ориентируются на определенных режиссеров и исполнителей. Было много весьма респектабельной публики. Некоторые раскланивались с Лионом. Он знал, что все они — строгие ценители. Словом, сегодня здесь собралась вся театральная элита.
   Лион в одиночестве бродил по коридорам, раскланиваясь, пожимая руки, обмениваясь со знакомыми несколькими словами, и с нетерпением ожидая начала спектакля. Ему и самому не терпелось увидеть свою жену на сцене.
   Еще дома, собираясь в театр, он неожиданно почувствовал, что волнение Джастины передалось и ему.
   Весь спектакль он, как завороженный, смотрел в общем-то известную ему пьесу. Замирал с учащенно бьющимся сердцем в наиболее напряженных моментах и вздыхал с облегчением, когда они разрешались. После финального монолога Малколма и грома труб наступила трепетная тишина, а потом зал взорвался аплодисментами и одобрительными возгласами. Публика поднялась, чтобы поприветствовать выходящих на поклон актеров и актрис. Стоя среди этого гула, Лион смотрел наверх, на сцену, в то время как Джастина, принимая восторги зрителей, склонилась в изящном поклоне. Наблюдая за ее легкими движениями, Лион чувствовал, что гордость переполняет все его существо. Спектакль произвел на него сильнейшее впечатление, но к обычному чувству удовлетворения всем, сделанным Джас тиной, примешивалась еще и эта безмерная гордость.
   Игра Джастины была просто блестящей. Глаза Лиона наполнились слезами, и он моргнул, чтобы они не мешали ему видеть, равнодушный к тому, что кто-то может увидеть его слезы. Он простоял так все время, пока восемь раз поднимался занавес, и продолжал стоять, когда публика медленно покинула театр.
   Когда в зале остались только несколько воздыхателей, он прошел за кулисы. Лион не приблизился к уборной, окруженной смеющимися, щебечущими людьми. Вместо этого он отправился к двери на сцену, чтобы скоротать время за разговором со сторожем. Лениво прислонившись к стене, Лион оставался не замеченным уходящими доброжелателями. Правда, несколько любопытных взглядов бросили на него проходящие мимо женщины.
   Лион ждал долго, но когда, наконец, «звезда» вышла, она направилась прямо к нему.
   —  Я хорошо играла? — спросила Джастина, скромно взглянув на него и взмахнув ресницами.
   —  Ты была поистине восхитительна. Думаю, завтра критики во всех газетах споют тебе дифирамбы. И, надо заметить, ты этого вполне заслуживаешь.
   —  Тебе действительно понравилась моя игра, Лион?
   Обняв жену, Лион слегка притянул ее к себе.
   —  Ты была блистательна, великолепна, — сказал он с искренним обожанием и гордостью. — И тебе вовсе не обязательно слышать это лишний раз от меня, — хотя, не скрою, мне доставляет удовольствие говорить тебе подобные вещи, — чтобы знать, что это — правда.
   —  Ты не прав, Лион, — не замечая, что шуба соскользнула с ее плеч на пол, Джастина посмотрела на него любящими глазами. — Ты — единственный, от кого мне нужно это услышать. Мне нравится, когда это говорят другие, — улыбнувшись, призналась она, — но мне нужно, чтобы это обязательно сказал мне ты.
   —  Хорошо, я скажу тебе, — Лион пристально посмотрел ей в глаза. — Когда я стоял среди остальной аплодирующей публики, слезы гордости лились по моему лицу.
   Глаза Джастины широко раскрылись, когда до нее дошло значение признания ее мужа. Лион плакал! Сама мысль об этом ошеломила ее. Она вызвала слезы на глазах Лиона Хартгейма! Это невероятно.
   Джастина не знала точно, поражена она или испугана.
   Домой они прибыли далеко за полночь, проведя весь вечер на банкете, устроенном по случаю премьеры. Тосты в ее честь произносились настолько часто, что, вздумай Джастина подсчитывать их, она просто вскоре сбилась бы со счета.
   —  Ты была так хороша, дорогая, — сказал Лион, помогая ей снять шубу. — Я до боли люблю тебя.
   Его губы растянулись в медленной улыбке.
   —  Лион, я так счастлива. Я всегда мечтала иметь дружбу, партнерство. Чтобы было с кем поговорить, поделиться проблемами. Хотела иметь рядом с собой кого-то, кто бы уважал меня, мою работу.
   Джастина замолчала и глаза их встретились.
   —  А ты, Ливень? Чего хочешь ты? — голос ее прозвучал мягко и очень заботливо.
   Лион некоторое время колебался.
   —  Я хочу тебя, Джас.
   После этих слов руки его скользнули от рыжих волос, обрамлявших лицо, ниже и начали снимать с нее одежду. Джастина позволила раздеть себя и лежала на кровати нагая и прекрасная. А он, лаская ее нежными руками, повторял:
   —  Я хочу тебя, Джастина, дорогая моя. Я хочу тебя, любимая моя.
   Неожиданно и она почувствовала в себе разгорающееся пламя страсти, вызванное к жизни уверенными, надежными прикосновениями Лиона. Джастина изнемогала в его руках.
   Вскоре им пришлось надолго расстаться. Дела требовали неотлучного присутствия Лиона в Бонне. Вернувшись к Рождеству, он заметил, что она выглядит очень уставшей.
   —  Ты хорошо себя чувствуешь?
   —  Да, прекрасно. А что? — удивилась Джас.
   —  Не знаю. Мне кажется, ты утомлена.
   Она усмехнулась:
   —  Я непрерывно работаю.
   —  И как дела?
   —  По-моему, все прекрасно.
   Через неделю Джастина почувствовала себя еще хуже и выглядела еще более усталой.
   —  Не обратиться ли тебе к доктору?
   —  Я думаю, в этом нет необходимости. Просто мне нужно как следует отдохнуть. Хотя бы выспаться несколько дней подряд.
   Так она и сделала.
   В последующие пять дней Джастина почти не выходила из спальни, даже для того, чтобы поесть.
   —  Ты так измотана? Тебе хоть чуть-чуть стало получше?
   Лион был не на шутку встревожен, но он должен был согласиться, что Джас  работает как проклятая.
   Джастина кивнула.
   —  Я не стала бы утверждать этого наверняка. Более того, каждый день я просыпалась с единственным желанием — поспать еще. Наверное, будет лучше, если я снова вернусь к работе. Отдых расслабляет...
   Но через два дня Лион почувствовал еще большую тревогу и настоял на том, чтобы жена обратилась к врачу. Он записал ее на прием и сам отвез в клинику.
   —  Неужели так трудно было раньше сходить к врачу?
   —  Он мне не нужен.
   Лион заметил, что Джас  стала совсем вялой и отказывалась есть.
   —  Я просто слишком устала. Эта роль отнимает столько сил.
   —  Может быть, доктор сделает что-нибудь, чтобы поднять твой жизненный тонус? Возможно, это простое нервное истощение.
   Но Джас  уже не смеялась над шутками Лиона. А когда они зашли в клинику, ему показалось, что она вот-вот расплачется. Однако, после приема все изменилось. Джас  выскочила из кабинета счастливая. Глаза ее сверкали.
   —  Ну, как дела? — спросил он.
   —  Все в порядке.
   —  Удивительно. Как доктор мог сделать такой вывод? Из твоего очаровательного расположения духа? Или по здоровому блеску в глазах и румянцу на щеках?
   —  Прекрати шутить. Могу тебя порадовать. Я уже три с половиной месяца как беременна, Лион. Но была так занята своей проклятой работой, что даже ничего не заметила. Только работала днями и ночами.
   Лион сперва недоверчиво посмотрел на нее.
   —  Ты не шутишь? У нас действительно будет ребенок?
   —  Конечно, глупый.
   Он подхватил Джастину на руки и закружил по комнате, дико при этом хохоча.
   —  Ну ты и ненормальный! Все-таки взрослый уже. Должен более сдержанно относиться к таким подаркам.
   —  Да ты что, дорогая! Я все время только об этом и мечтал.
   —  Ох, дорогой, я тоже. Единственная проблема — что теперь будет с работой. Мне ведь придется оставить сцену. Вряд ли Клайд согласится с подобной интерпретацией роли леди Макбет.
   —  Ерунда. Ребенок дороже. Поработаешь, сколько сможешь, а потом будешь отдыхать, развлекаться.
   —  Так-то оно так. Только как сообщить об этом Клайду? Он просто с ума сойдет, когда узнает. Ему придется спешно вводить кого-то вместо меня на роль. А потом, мы начали репетировать следующую пьесу. «Укрощение строптивой» Шекспира. Там чудесная роль.
   —  Ничего, у тебя все роли чудесные. Уверен,когда ты вернешься, тебя загрузят ролями так, что некогда будет вздохнуть.
   —  Ты ревнуешь?
   —  Ничуть.
   —  Знаешь, что меня еще беспокоит? В последнее время на меня как-то искоса стали поглядывать в театре. Какие-то странные разговоры за моей спиной. А как только я появляюсь, все начинают болтать о чем-то постороннем. Никак не пойму, в чем дело.
   —  Прекрати, Джас, тебе сейчас нельзя волноваться. Я буду тебя оберегать. Если тебе неуютно и нехорошо в театре, ты можешь бросить работу прямо сейчас. Слава богу, в деньгах мы не нуждаемся.
   Подобная забота растрогала Джастину. Она чувствовала себя на вершине счастья. Одна беда. Малыш еще до рождения вел себя плохо. То ли из-за жары, то ли из-за чего-то еще. Джастина и сама этого не понимала. Ее тошнило не только по утрам, но целыми днями. И пора бы этой тошноте давно прекратиться, а ей конца было не видно. В весе Джас прибавляла мало и медленно. Ее, между тем, мучили отеки и так сильно поднялось давление, что доктор всерьез забеспокоился.
   Сперва он предложил ей лечь в больницу до самых родов, но после долгих раздумий и совещаний с Лионом они решили, что лучше все- таки ей быть дома. Психологический комфорт тоже играл немалую роль в процессе улучшения самочувствия женщины. С этим согласились и Лион, и доктор. Тем не менее, несмотря на отчаянные старания окружавших ее людей привести все в норму, Джас чувствовала себя все хуже и хуже. И в результате произошло то, что и должно было произойти рано или поздно. Во время спектакля, на самой эффектной и мощной сцене она потеряла сознание. Вокруг началась суета, занавес опустили, спешно вызвали «скорую». Джас быстро пришла в себя и уехала домой. Однако, после этого происшествия ей в театре стало совсем нехорошо. Все вокруг замечали, что она плохо себя чувствует, но помочь ничем не могли. Театральная жизнь при внешнем лоске отличалась особой творческой жестокостью. Играть хорошо Джас не могла, а плохой игры Клайд бы не потерпел. Пожалуй, в театре не было человека, который бы не понимал, чем разрешится эта весьма щекотливая ситуация. Кое-кто из актрис, понимающих несомненную для них выгоду, которую можно извлечь из данного положения, уже начали увиваться вокруг Клайда. И Джас вполне могла их понять. Кто же не мечтал получить такую роль, да еще в спектакле, столь лестно охарактеризованном критикой, как «лучший спектакль сезона». Рано или поздно эту роль все равно будут вынуждены передать кому-нибудь другому, так почему бы не заложить фундамент будущей славы и богатства именно сейчас, пользуясь моментом?
   Клайд тоже с тревогой наблюдал за своей любимой актрисой, но, к чести продюсера, надо отметить, что он решил пока не торопиться, не желая осложнять и без того не самую простую атмосферу, создавшуюся в театре. Все решилось окончательно после того, как Джас во время очередного спектакля потеряла сознание дважды за вечер. После первого обморока она взяла себя в руки и продолжила играть, а после второго у нее уже не было сил подняться и выйти на сцену. После столь печального события ей пришлось все-таки оставить работу. Она сидела дома в подавленном состоянии духа. Ей никуда не хотелось выходить, никого не хотелось видеть. Токсикоз просто замучил ее. Слава богу, что оставалось ждать всего лишь месяц.
   Все случилось на неделю раньше, чем она ожидала. Последний месяц выдался чуть-чуть более легким, в отличие от четырех, почти пяти, предыдущих, и Джастина была благодарна судьбе за это. По крайней мере, теперь ей удавалось безбоязненно кушать, не мучаясь ожиданием острых, болезненных спазмов в желудке. Так было и в последний вечер. Джастина, ужинавшая в столовой, вдруг резко поднялась и тяжелой походкой прошла в гостиную, где, читая вечерний выпуск «Дейли телеграф», отдыхал Лион.
   —  Дорогой, — прошептала она, — похоже, мне срочно нужно в больницу. По-моему, у меня начинаются роды.
   —  О, господи, — Лион отбросил газету и вскочил, встревоженно глядя на белое как мел лицо жены. — Конечно, дорогая, я сделаю это немедленно. Будет лучше, если пока, до приезда врача, ты пойдешь в спальню и приляжешь.
   —  Ты не переживай, я же не сию минуту собралась рожать. Но, надеюсь, что скоро. Я почувствовала боль уже перед обедом, но не была уверена.
   —  А сейчас уверена? — Лион схватил ее за руку, и она засмеялась.
   —  Прекрати, милый, все в порядке. Можешь спокойно вызывать доктора и не паникуй, пожалуйста.
   Через полчаса машину «скорой помощи» уже встречал в приемном покое доктор Браун, который наблюдал Джастину весь период беременности. Лион чувствовал себя беспомощным и по-настоящему испуганным. Он знал одно: если что-то случится с женой или с малышкой, ему этого не пережить.
   Джастина улыбнулась, крепко держа мужа за руку.
   —  Успокойся. Со мной все в порядке.
   —  Точно? Ты уверена в этом?
   Джас кивнула и скорчилась от нового приступа боли. Ее отвезли в родовую палату. Доктор, осмотревший ее, удовлетворенно сообщил, что роды под контролем и для волнений нет никаких причин. Бее именно так, как и должно быть. Он также заметил, что Джастина держится прекрасно и что лично он не сомневается в том, что роды пройдут успешно. Медсестры были милыми, вежливыми, доктор улыбался. А Лион все время стоял рядом с ней, помогая дышать и контролировать себя.
   Через полчаса боли усилились и на некоторое время стали просто невыносимыми. Дыхание сбилось. Джастину начало трясти, она почувствовала тошноту и неожиданно похолодела. Лион нервно оглядывался на врача и медсестер. Плод начал двигаться, и медики прекрасно знали, что это самый болезненный процесс.
   —  Поверьте, у вас нет ни малейшего повода для волнений, — попытался успокоить его доктор. — И не стоит так нервничать. Это может напугать вашу жену.
   —  Но боли...
   —  Это вполне нормально. Предродовое состояние. Ничего необычного. Как только будет возможно, мы сделаем леди обезболивающий укол, но пока ей придется потерпеть.
   А еще через полчаса Джас в отчаянье схватилась за руку Лиона и начала кричать:
   —  Не могу, Лион, не могу!
   С каждым приступом боли она кричала все громче, а потом застонала, когда доктор Браун стал обследовать ее.
   —  Уже скоро, — сказал он и был при этом очень доволен. — Еще немного, Джастина. Самое страшное уже позади.
   Все вокруг старались успокоить Джас, а через двадцать минут медперсонал засуетился вокруг нее. Джастина все держалась за руку Лиона и только повторяла его имя. Медсестры устроили роженицу поудобнее, а Лион продолжал сжимать ее пальцы. Она чувствовала себя так, словно взбиралась на высокую гору с тяжелой ношей и вот-вот, не удержавшись, свалится в пропасть. Но голоса вокруг нее подбадривали и помогали. Неожиданно Лион почувствовал какое-то особое напряжение в теле жены, и от последнего усилия между ее ног показалась головка младенца. Все облегченно вздохнули.
   Еще несколько усилий, и на свет по очереди появились две очаровательные девочки.
   —  Ах, милая, они такие!.. — Лион был готов смеяться и плакать от счастья.
   Через некоторое время Джастину и обеих малышек отвезли в палату, а Лион все еще не мог прийти в себя, потрясенный увиденным. Его жена казалась спокойной, невозмутимой и гордой от совершенного.
   Весь процесс занял не больше трех часов. Теперь Джас смотрела на Лиона, держа запелёнатых младенцев на руках, и улыбалась.
   —  Я дико хочу есть, — вдруг заявила она.
   —  О, господи, — растерянно сказал Лион. — Никогда не думал, что женщины могут есть в такой момент.
   —  А по-твоему, они умирают с голоду? — устало улыбнулась она.
   Принесли ужин. Джастина смогла съесть цыпленка, салат и запила все это огромной кружкой молока.
   Лион, смеясь, наблюдал за ней. В глазах его еще никогда не было столько нежности, как в этот момент.
   —  Я люблю тебя, Ливень.
   —  Ты молодчина, дорогая. Я горжусь тобой.
   Они с нежностью смотрели друг на друга в немом обожании и поклонении.
* * *
   Девочек назвали Элен и Барбара.      Они      быстро
росли, набирали вес и с каждым днем становились все более хорошенькими.
   А вот Джастина, несмотря на то, что роды прошли удачно, чувствовала себя неважно. Сначала она отказалась от того, чтобы нанять няню. Но потом ей пришлось это сделать, так как состояние здоровья не позволяло проводить слишком много времени на ногах.
   Часто у нее поднималась температура, ее мучили головные боли, давление оказывалось либо повышенным, либо, напротив, слишком низким. Доктор, вызванный Лионом для осмотра, сказал, что все в пределах нормы и что слабость после родов — дело, в общем-то, обычное. Все эти симптомы исчезнут через пару дней. Он оказался прав. Через некоторое время Джас начала вставать и целыми днями ходила, занимаясь домашними делами, а в один из дней даже отважилась сама прогуляться с дочерьми.
   День выдался достаточно прохладным, и за два часа, проведенных на улице, Джас немного продрогла. Придя домой, она приняла горячую ванну, согрелась и почувствовала себя неплохо. А к вечеру у нее опять подскочила температура, и она совсем слегла.
   Лиону пришлось вызвать доктора Брауна, и тот поставил диагноз — воспаление легких. Джастина чувствовала себя просто ужасно. У нее начался жар, она бредила и совсем ничего не ела. Состояние ее вызывало беспокойство, постепенно перешедшее в тревогу. Внезапные перепады температуры и постоянная острая боль в легких при дыхании были невыносимы. Так миновал месяц. Наверное, самый страшный месяц в жизни Лиона. Месяц бессонных ночей, постоянного нервного напряжения и мрачных ожиданий. Однако, хвала Господу, он все-таки прошел. Джас пошла на поправку. Все воспряли духом. Последнее посещение Брауна стало воистину лучом света в царстве мрака.
   Именно в этот день Джастину навестил Клайд.
   —  Джас, ты выглядишь неплохо. Я надеюсь, что скоро ты поправишься окончательно. С нетерпением жду того часа, когда же мое любимое театральное дитя, моя находка вновь выйдет на сцену. Да и не только я. Критики, похоже, умирают со скуки. Им совсем не о чем писать сейчас.
   —  Я сама бы с удовольствием вернулась к работе, Клайд. Но, боюсь, это будет еще не скоро.
   Еще через неделю Джастина поднялась, стала прогуливаться по дому и даже несколько раз выходила подышать свежим воздухом в сад. Теперь она уже смогла ухаживать за дочерьми, но роды и последующая болезнь не прошли бесследно. У Джастины что-то случилось с голосовыми связками. Она могла разговаривать, но иногда голос садился настолько, что говорить приходилось только шепотом. Но и при этом после нескольких фраз ей нужно было какое-то время молчать, чтобы связки могли немного отдохнуть.
   Настроение ее. оставляло желать лучшего. Во время очередного визита Клайда она с горечью и со слезами на глазах сообщила ему, что вряд ли в ближайший год сможет вернуться на сцену. Доктор Браун настаивал на том, чтобы она ни в коем случае не делала этого.
   —  Ты рискуешь совсем потерять голос, дорогая моя, — сказал он. — Я бы на твоем месте не стал испытывать судьбу. Может быть, года через два-три. Но лишь при условии, что ты будешь беречь себя и изо всех сил помогать мне.
   —  Но моя работа, — убитым голосом прошептала Джастина.
   —  Хм. Ты еще достаточно молода, и у тебя будет масса возможностей проявить себя, — доктор Браун улыбнулся. — К тому же, твое появление после долгого отсутствия само по себе произведет фурор. Так и вижу заголовки газет: «Возвращение “звезды”». Мило. И потом, разве лучше выйти на подмостки и через месяц- другой потерять голос совсем? Тогда сцена будет для тебя закрыта навсегда. Подумай об этом и постарайся не пренебрегать моими советами.
   Джастине не оставалось ничего иного, кроме как согласиться с ним. Она отдыхала, тщательно следя за своевременным исполнением предписаний Брауна. В какие-то моменты ей казалось, что все уже в порядке. День, второй, третий, а ее голос ни разу не дрогнул, но на четвертый связки пронзала острая боль, а голос помимо воли понижался до трагического шепота. И Джас вновь падала духом. В меру своих сил она принимала участие в воспитании подрастающих дочерей.
   В один прекрасный вечер, через несколько дней после разговора с Клайдом, тот пригласил их с Лионом в ресторан «Чрево Парижа».
   Ресторан оказался маленьким и уютным. Здесь подавали великолепную французскую кухню. Клайд пришел вместе со своей очередной подружкой, сменившей Джас на роли Макбет и вполне открыто упивавшейся своим триумфом, которого, кстати, вовсе не разделяли театральные критики, отзывавшиеся об игре новоявленной «звезды» более чем холодно. В лучшем случае, сухо и сдержанно.
   Джастина в этот вечер постаралась выглядеть как можно более веселой и здоровой. Она надела замечательное изумрудное платье, которое прекрасно подчеркивало ее рыжую шевелюру и яркие зеленые глаза.
   Весь вечер за столом держался нормальный, дружеский, непринужденный разговор. Джастина постоянно исподволь наблюдала за Джулией. Та, с видом собственницы, все время или держала Клайда за руку, либо прикасалась к его плечу и при этом смотрела на Джастину холодными глазами. Она до сих пор воспринимала Джас как соперницу. Во взгляде ее постоянно сквозила недобрая усмешка. Из-за ее присутствия, как и из-за того, что долгое время ей не приходилось появляться на людях, Джастина ощущала себя немного не в своей тарелке, хотя и старалась сдерживать чувства и не показывать этого.
   Она была блестящей актрисой и умела, при необходимости, скрывать свои истинные эмоции и переживания. Хотя в жизни это порой давалось куда тяжелее, чем на сцене.
   Когда подали десерт, Джулия, приторно улыбнувшись, вдруг сказала:
   —  Знаешь, Джастина, тобой интересовался Джеймс, — она делано засмеялась, и Джастина отметила, что критики были абсолютно правы. Актриса из Джулии никудышная, даже по самым скромным меркам. — Он вообще с неизменным упорством проявляет интерес к твоей персоне,
—  продолжала та.
   —  А кто такой Джеймс, дорогая? — спросил Лион.
   —  Это один из молодых актеров, — пояснила Джас с небрежностью, за которой умело спрятала свою тревогу. — Он в «Макбет» играл слугу, если ты помнишь. Несколько лет назад Джеймс очень старательно пытался ухаживать за мной. Но у него ничего не вышло, — она холодно рассмеялась. Перед ее мысленным взором встала та неприятная сцена на пикнике, о которой она так ничего и не рассказала Лиону и которая со временем попросту выветрилась у нее из головы.
   —  Пытался ухаживать? — удивилась Джулия.
—  Ой, а я думала, что между вами и до сих пор существуют гораздо более близкие отношения. Я, кажется, что-то не то говорю, — сказала она, состроив испуганно-извиняющуюся физиономию. — Но, насколько я помню, тогда, на пикнике... — она замялась, опустив глаза.
   —  Ну, и что было тогда на пикнике, милочка? — спокойно, с ноткой недоумения спросила Джастина.
   —  Мне показалось, что вы целовались, уединившись от основной компании.
   Джастина, заметив встревоженный взгляд Лиона, который тот обращал то на нее, то на Джулию, незаметно и крепко сжала руку девушки.
   —  Ах, вот вы о чем, Джулия, — с наигранным облегчением сказала Джастина и легко засмеялась. — Я и не знала, что вы видели то, что произошло между нами на реке. Ну что же вы тогда не договариваете? — поинтересовалась она. — Расскажите, чем все это закончилось.
   Джулия натянуто засмеялась. Она явно проигрывала Джастине не только в актерском мастерстве, ‘но еще и в самообладании.
   —  Боюсь, что нё смогу ответить на ваш вопрос. Дело в том, что меня отвлекли и я не увидела, чем закончилась ваша... э-э-э... доверительная беседа.
   —  Но, я надеюсь, милочка, при вашей, надо заметить, феноменальной наблюдательности, вы наверняка как следует рассмотрели лицо Джеймса после нашей, как вы выражаетесь, «доверительной беседы»? — с прежней, королевской улыбкой спросила Джастина. — Ведь отпечаток моей ладони оно носило до самого вечера.
   Джастина держалась с потрясающим достоинством, и в этом, как ни странно, ей помогала роль убийцы — леди Макбет. Клайд даже залюбовался ею. Какой характер, какой темперамент!..
   —  Вообще-то, я, конечно, видела красное пятно у него на щеке... — замялась Джулия.
   —  Но... — продолжила за нее Джас. — Вы ведь хотели сейчас сказать «но», милочка?
   —  Нет-нет, — ответила та. — Я вовсе не это хотела сказать. Нет.
   Лион расслабился и мягко обнял Джастину за талию.
   —  Я собиралась извиниться, — сказала Джулия. — Похоже, я, и правда, сказала лишнее.
   Джастина кивнула.
   —  Полагаю, джентльмены, ужин подошел к концу?
   Она улыбнулась Клайду и Лиону.
   Джулия слегка побледнела. Демонстративное обращение к мужчинам могло значить лишь одно: Джас не простила ее. Сама Джулия тоже не простила бы подобного и поэтому боялась совсем другого — мести. Она прекрасно знала — у соперницы, равно как и у ее мужа, очень большие связи, в том числе и в среде газетчиков. Месть будет жестокой. Скорее всего, Джас растопчет ее как актрису и как человека. Мнение о себе как о человеке Джулию не волновало, а вот карьера... Зачем ей было затевать весь этот разговор... Джулия уже серьезно жалела о содеянном. Ее уже точил червячок страха, который с каждой минутой становился все сильнее.
   Возможно, ей стало бы полегче, узнай она, какой способ мести избрала Джастина. Месть заключалась в том, что никакой мести не будет. Абсолютно. Страх сам по себе лучшее отмщение. Джулия будет мучиться изо дня в день от своего пустого страха, ожидая, что вот-вот, сейчас это произойдет. Каждое утро первым делом она будет хвататься за газеты, ожидая увидеть в них что-то, что разом перечеркнет ее жизнь и карьеру. По приходе в театр сердце Джулии будет замирать от ужаса в предчувствии того, как Клайд, обдав ее ледяным фонтаном презрения, сообщит: «Ты уволена!»
   Когда же не произойдет ни того, ни другого, она станет с еще большим страхом ждать следующего утра, и так далее, пока ужас не сделает свое дело, превратив цветущую девушку в законченную психопатку.
   Это и была месть Джас. Самое страшное проклятие влиятельного человека.
   Ужин был испорчен. Джастина и Лион поднялись из-за стола и, откланявшись, отправились к своей машине. На ходу бросив взгляд в зеркало, которое занимало всю огромную стену зала, Джас заметила, как Клайд смотрит ей вслед, а Джулия мертвенно бледная, с выражением замешательства на смазливом личике тупо уставилась в стол.
   Уже подъезжая к дому, Джастина сказала Лиону, который молчал всю дорогу:
   —  Ты знаешь, это та самая девица, которая заняла мое место в театре. Клайд передал ей мою роль.
   Лион улыбнулся и рассмеялся.
   —  Не переживай, дорогая, я не поверил ни единому слову. Проведя столько лет в политике, поневоле научишься прекрасно разбираться в «дворцовых» интригах. А эта, как раз, из их числа. Ох уж это мне многочисленное племя «добр оже лате л ей»!
   —  Спасибо, милый. Джулия, действительно, меня не очень любит. Причем с самого своего появления в театре. У нее какая-то странная зависть. Знаешь, она не отличается особым талантом и добывает все свои роли исключительно подобными способами. И у нее в запасе их очень много.
   —  Я это понял, — улыбнулся Лион.
   —  А поскольку Клайд не имеет золотого правила не заводить на работе никаких отношений, кроме деловых, — продолжала Джастина, — эта девица легко сумела его окрутить.
   —  Клайд талантлив в выборе актрис, но абсолютно бездарен в выборе женщин, с которыми спит. Его, собственно говоря, не за что судить. Вообще, ведь он не дурак. И, я думаю, прекрасно все видит и все понимает. Главное, чтобы общение с этой девушкой не сказалось на твоих с ним отношениях. Ведь, может быть, вскоре ты опять захочешь вернуться в театр.
   —  Ну, до плохих отношений, я думаю, не дойдет. Клайд тоже будет опасаться мести с моей стороны. В известной мере, конечно. Он знает, что теперь у меня достаточно много влиятельных знакомых. Уверяю тебя, что он постарается загладить неловкость и, скорее всего, попросту выкинет Джулию из театра. Проще поступиться малым, чтобы выиграть в большом. Для этого Клайд достаточно умен.
   —  Я поступил бы так же на его месте. Что же собираешься предпринять ты?
   —  Позвоню ему завтра и попрошу оставить девушку в театре.
   Лион засмеялся и покачал головой.
   —  Понятно. Это довольно жестоко с твоей стороны. Ну да ладно. Поступай, как считаешь нужным, и закроем эту тему. Она не слишком приятная. Ни для тебя, ни для меня. Хочу лишь сказать тебе, чтобы ты никогда не переживала в подобных ситуациях насчет меня. Я люблю тебя и верю тебе. И пока не увижу чего-то предосудительного своими глазами, чего, я уверен, никогда не произойдет, всякие подобного рода сплетни будут значить для меня не больше, чем звон фальшивого пенса. Так что зря ты там так напряглась и переживала.
   —  А ты заметил?
   —  Я ведь политик, — улыбнулся он. — А политики, как и игроки в покер, отличные психологи и физиономисты.
   Они вошли в дом, заглянули в спальню дочерей, а затем отправились к себе. Приняв душ и переодевшись, Джастина с Лионом легли спать. И уже засыпая, Лион сказал жене:
   —  Джас, я на следующей неделе должен буду поехать в Швейцарию и хотел бы взять тебя с собой. Думаю, что тебе неплохо было бы провести пару недель в горах. Подышать знаменитым целебным альпийским воздухом.
   Джастина оживилась:
   —  Да, я с огромным удовольствием отправилась бы тобой.
   —  Ну и договорились, — сказал он и уже через минуту уснул.
   Дыхание его стало ровным. Джастина влюбленными глазами посмотрела на него, и вскоре, подумав, что он — самый любимый и самый надежный человек, что ей просто несказанно повезло в жизни* в том, что она встретила его, она тоже провалилась в безмятежный, глубокий сон.
   На следующее утро позвонил Клайд и странным, слегка отчужденным голосом, хотя и старался говорить, как обычно, и пытался звучать весело и непринужденно, сказал:
   —  Привет, Джас, как ты себя чувствуешь?
   —  Нормально, Клайд. Что-нибудь случилось? Я нужна тебе?
   —  Знаешь, — он немного замялся, — я бы хотел, поскольку в ближайшее время ты не сможешь работать... Ну, в общем, я бы хотел расторгнуть контракт.
   Джас после этих слов будто онемела.
   —  Но почему, Клайд? Я поправлюсь и, как только снова почувствую, что могу вернуться к работе, тут же вернусь.
   —  Понимаешь, это просто необходимо сделать. Если ты захочешь вернуться, то... м-м-м... мы всегда вновь примем тебя без проблем.
   —  Ну, хорошо. Мне самой приехать в театр?
   —  Нет, не стоит утруждать себя. Я подвезу бумаги к тебе, если ты не против.
   —  Договорились, — ответила Джас и повесила трубку.
   Она ходила по своему огромному дому, словно оглушенная, не замечая ничего вокруг себя. Джастина знала, что в ближайшие пару лет не сможет вернуться на сцену. Знал это и Клайд. Однако, он сделал свой выбор, хотя контракт, собственно, его ни к чему не обязывал. Это известие о расторжении контракта выбило ее из колеи.
   «Наверное, я доставила Клайду за это время слишком много неприятностей. Немало ему пришлось побегать за мной, поискать меня, поуговаривать. А теперь еще и эти болезни, и беременность, надолго оторвавшие меня от работы. Ну что же, придется согласиться с ним,тут ничего не поделаешь», — подумала Джастина.
   Клайд приехал через полчаса. Он вел себя не так, как обычно. Чувствовалось, что ему тоже неудобно. Он был смущен и все время отводил взгляд, чтобы не встретиться с глазами Джастины. С формальностями они покончили быстро. Джастина предложила ему чашку чая, но Клайд извинился и, откланявшись, уехал, сказав на прощание:
   —  Только пойми меня правильно. Это — чисто деловое. Ничего личного.
   —  Я понимаю, Клайд.
   —  Ну вот, — сказала она Лиону, — теперь меня уже совсем ничто не задерживает в Лондоне. Только наши малышки. Но, я думаю, что девчушки еще слишком малы для таких путешествий.
   —  Конечно, дорогая, — отреагировал он. — Однако я ожидал от Клайда большей дальновидности. Ну ладно. Это его бизнес. А насчет Швейцарии ты, конечно, права. С девочками тебе там как следует отдохнуть не удастся. Тебе необходим хороший, полноценный отдых. Я думаю, что Джоан прекрасно справится с Элен и Барбарой.
   Джоан с восторгом поддержала эту идею. Она была великолепной, доброй, отзывчивой двадцатипятилетней женщиной. Выросла она в не очень богатой многодетной семье. Детей любила просто до безумия, а в сестренках Хартгейм вообще души не чаяла и прекрасно с ними справлялась. Маленькие человечки сопровождали ее везде, словно хвостики.
   —  Конечно, миссис Джастина, поезжайте. А у нас здесь все будет в порядке. Мы отлично ладим с малышками. Они славные девчушки и такие послушные.
   —  Спасибо, моя дорогая, — ответила Джас. — Не знаю, что бы я без тебя и делала.
   И через неделю, собрав минимум вещей, Джас и Лион вылетели в Женеву, решив, что все необходимое они купят там и что нет смысла тащить с собой целые чемоданы вещей.

0

4

ГЛАВА 2
   Тем временем в Дрохеде все шло своим чередом, по раз и навсегда заведенному порядку. Мужчины занимались огромным поместьем, овцами, выгонами и торговлей шерстью, а Мэгги с помощью своей мамы и помощниц — Кэт и Минни — вела домашнее хозяйство.
   Каких-то крупных происшествий здесь практически никогда не случалось. Серьезных, знаменательных потрясений тоже никто не припомнил бы. Жизнь была ровной, размеренной, как это обычно и случается в небольших, отдаленных от весьма сомнительных благ цивилизации, городках и на стоящих особняком, вдали от оживленных дорог, фермах. Дрохеда не являлась исключением из этого правила.
   Со времени свадьбы Джастины и Лиона прошло уже больше двух лет, а Мэгги с тех пор ее не видела. Они лишь изредка переписывались. Иногда Джас звонила матери по телефону, чтобы спросить о делах и жизни, здоровье и многочисленных родственниках, а также рассказать о себе. Мэгги из приходящих довольно регулярно писем Джас знала, что дочь неважно себя чувствует, болеет и что ей пришлось уйти из театра. А в последнем письме, которое было отправлено из Женевы, Джастина писала, что поехала вместе с Лионом отдохнуть в Альпы. Чудотворный горный воздух поможет ей окрепнуть и расслабиться. Кроме того, она написала, что чувствует себя гораздо лучше, почти здоровой. В самом же конце письма Джастина сердечно напомнила, что она вместе с Лионом приглашают всех приехать к ним в гости и будут необычайно рады видеть родственников в Лондоне, сразу же по возвращении домой.
   Мэгги прочла письмо домашним, и тут Джимс словно с цепи сорвался. Ему прямо загорелось отправиться в Лондон. Многие ожидали такого проявления чувств от самой Мэгги, но от Джима... Никто даже не предполагал в нем подобной горячности.
   — Дорогая сестрица, ты уже два года как бабушка, а до сих пор так и не видела своих внучек. И мы бы с удовольствием на них посмотрели, — Джимс говорил с таким жаром, будто уже заручился поддержкой родни. — По-моему, ты, я и Пэтси могли бы съездить к Джастине в гости.
   — Да, Джимс, я бы с удовольствием поехала. Но ты же видишь, я не могу сейчас оставить имение. Энн и мама больны, и хоть они и сильные женщины, мало ли, что может случиться. И потом, должен ведь кто-то кормить наших мужчин, заниматься домашним хозяйством. Вы с Пэтси вполне могли бы съездить. Я думаю, что братья не будут возражать.
   Несколько дней Джимс обдумывал это предложение, советовался с Пэтси, а категорический отказ брата встречал в штыки. Он стал уговаривать Пэтси поехать с ним с напором атакующего танка и безапелляционностью провинциала. Он с легкостью разрушал, а если ему это не удавалось, то просто отметал все доводы, приводимые против поездки. Лондон стал у него навязчивым бредом. Все разговоры С ним, с чего бы они ни начинались, заканчивались одним и тем же — расхваливанием предстоящего путешествия. Подобные атаки могли разрушить даже боЯ?е мощную крепость, чем Пэтси. Удивительно ли, 9то после долгих уговоров тот все-таки согласился. В тот же день Джимс отправил Джастине телеграмму, что они с Пэтси приедут через несколько дней.
   Для них это было огромное событие. Не только поездка в большой город, но и поездка на другой континент. А тем более, к племяннице, которую они оба очень любили и очень давно не видели.
   Через две недели, получив от Джастины телеграмму, что они с Лионом вернулись в Лондон и с нетерпением ждут их приезда, Джимс и Пэтси отправились в Сидней, чтобы оттуда самолетом прямиком лететь в Лондон. Погода стояла великолепная, и через несколько часов они уже приземлились в лондонском «Хитроу», где их встретил в сверкающем лимузине верный Фрэнк.
* * *
   Сказать, что Джимс и Пэтси волновались, пока добирались до особняка, значит, не сказать ничего. Обоих буквально трясло от волнения и, тем не менее, вскоре Джимс забыл о душевном трепете, рассматривая сквозь толстые стекла лимузина огни Большого Города. Пэтси, напротив, вдруг помрачнел. Джимс беспрестанно крутил головой, что выглядело довольно забавно. Пэтси же был полностью погружен в себя, его плохое настроение имело под собой вполне реальную, жесткую почву. Он не горел большим желанием выбираться куда-то из Дрохеды, а предпринял эту поездку лишь потому, что Джимс постоянно давил на него и не отстал, пока брат не согласился ехать. Ведь всем было известно, что один без другого они никуда. Но огни Лондона напомнили Пэтси о том, чего он был лишен. Их феерическое мелькание создавало ощущение праздника, которого этот почти пятидесятилетний мужчина попросту боялся.
   Джастина встретила их у порога и просто повисла на каждом по очереди, при этом не переставая болтать. Она была весела и счастлива, так как они являлись для нее не просто родней, а кусочком ее детства. Кусочком Дрохеды.
   —  Проходите, Джимс, Пэтси. Я так рада, что вы приехали. И очень жаль, что мама не смогла приехать. Как там дела в имении? Как мама? Как бабушка? Я так по вас соскучилась.
   Она засыпала их вопросами, терпеливо выслушивая ответы и впитывая каждое их слово. А братья, расположившись в гостиной и потягивая пиво, так как днем они не употребляли крепких напитков, рассказывали ей как идут дела в Дрохеде, а сами тем временем озирались по сторонам. Точнее, говорили больше Джимс и Джастина, а Пэтси молча осматривал обстановку. Им было очень удивительно видеть, хотя оба так же жили далеко не в бедных хибарах, что у Джас такой изумительный, большой, богатый и красивый особняк. Они были рады, что хоть кто-то из их семьи стал по-настоящему счастлив и богат.
   —  А где же Лион? — спросил Джимс.
   —  Ой, я совсем забыла сказать. Лион приедет к вечеру. У него какие-то неотложные дела. По-моему, я вас совсем заболтала. Вам, наверное, хочется немного отдохнуть с дороги. Пойдемте, я покажу вам ваши спальни.
   —  Наверное, все это, — вдруг сказал Пэтси, обведя комнату рукой, — стоит огромных денег. — Он помолчал и так же неожиданно осведомился: — Послушай, Джас, можно мы будем спать в одной комнате?
   Джастина рассмеялась:
   —  Неразлучные друзья. Ну конечно, как вам больше нравится.
   —  Спасибо. Это... очень любезно с твоей стороны.
   —  Чувствуйте себя как дома, — улыбнулась Джастина.
   Она проводила их в комнату, показала, где что найти, где находится ванная, и, пожелав приятного отдыха, так как они выразили желание вздремнуть немного, оставила их одних.
   Лион вернулся раньше обещанного.
   —  Я освободился пораньше, чтобы успеть встретить гостей.
   —  Ты опоздал, дорогой. Они уже прекрасно спят в своей спальне.
   —  Джас, милая, ты сегодня просто сияешь. Выглядишь великолепно. Похоже, твои дяди — отличное лекарство. Я бы сказал, что их появление избавило тебя и от остатков болезни.
   —  Я так рада, что они приехали. Только сейчас, в этом возрасте, я, действительно, начинаю ощущать, что они — часть меня, а я — часть их. Насколько эти люди дороги для меня.
Какую роль они играют в моей жизни. Раньше я прекрасно обходилась без Дрохеды и без родни, а теперь временами очень по ним скучаю.
   —  Рано или поздно, это происходит со всеми, — он снял пиджак, галстук и, повесив их в шкаф, спросил, устраиваясь в кресле. — Как дела дома?
   —  Все нормально. Только Энн и бабушка болеют.
   —  В самом деле? — встревожился Лион. — Что-нибудь серьезное?
   —  Врачи говорят, что в их возрасте любые болезни могут иметь очень серьезные последствия.
   —  Ну, ничего. Они у нас сильные женщины. Я надеюсь, что с ними все будет в порядке.
   Пока Лион переодевался и принимал душ, Джастина приготовила ужин и накрыла стол в обеденном зале. Подошедший Лион с удовольствием посмотрел на нее.
   —  Ты хочешь сделать сегодня грандиозный праздничный обед?
   —  Ты удивлен? Разве это не праздник — встретиться, наконец, со своими родственниками?
   —  Праздник, конечно, праздник, дорогая.
   Обед проходил весело и непринужденно. Вернулась с прогулки Джоан с Элен и Барбарой. Девочки сразу привязались к Джимсу и теперь никак не хотели слезать с его колен. Когда Джоан попыталась забрать малышек и увести в детскую, они обе расплакались с такой обидой, что пришлось их оставить. А Джимс вовсе и не был против.
   —  У вас очаровательные девчушки, — сказал он. — Такие красавицы.
   Когда с обедом было покончено и, перейдя в гостиную, все сели пить кофе и смотреть телевизор, раздался звонок в дверь, и в гостиную впорхнула очаровательная и, как всегда, веселая Мэри.
   —  А, привет. Я, кажется, подоспела вовремя. У вас гости. Здравствуйте.
   —  Мэри, познакомься. Это мои дяди — Джимс и Пэтси. А это Мэри, моя лучшая подруга и бывшая коллега. Мы с ней вместе работали в театре.
   Пэтси сдержанно кивнул ей, а Джимс поднял глаза, багрово покраснел, потом уставился куда- то в сторону и сказал:
   —  А... Мэри... здравствуйте...
   Все сидящие в гостиной заметили его необъяснимое смущение, но сделали вид, что ничего необычного не произошло.
   —  Выпей с нами кофе, Мэри, — предложила Джастина.
   —  С удовольствием, Джас. Я сегодня за день так устала, что с радостью свалюсь в твое мягкое кресло и немного переведу дух. Я бы соврала, если бы стала утверждать, что это был не самый суматошный день в моей жизни.
   —  Тебе с молоком, Мэри?
   —  Нет, черный и без сахара. Ты же знаешь, мне нужно беречь фигуру, — и лукаво взглянув на Джимса, Мэри выгнулась на диване, словно кошка.
   Джимс был просто очарован девушкой. Он, со своей обычной провинциальной непосредственностью, не спускал с нее глаз, а как только взгляды их встречались, тут же заливался румянцем. Они посидели еще некоторое время за пустой болтовней о повседневных делах, о мужчинах, а затем Мэри поднялась и начала прощаться.
   Джимс, как ужаленный, подскочил и неловко поцеловал ей руку, снова при этом покраснев. Мэри мило улыбнулась ему и, попрощавшись с остальными, удалилась.
   Посидев еще немного перед телевизором, Лион и Пэтси, пожелав всем спокойной ночи, отправились по своим спальням, а Джастина направилась на кухню, чтобы перемыть скопившуюся после обеда посуду.
   —  Можно я помогу тебе, Джас? — спросил Джимс.
   —  Да, конечно. Я буду очень рада. Одной возиться на кухне скучновато.
   Джимс помог ей отнести из гостиной поднос, уставленный чашками. Джас повязала фартук и принялась за посуду, а Джимсу бросила полотенце, чтобы он перетирал чистые тарелки.
Джимс молчал, слушая, как Джас рассказывает что-то, но совершенно не вникая в ее слова.
—  Джимс, да ты совсем не слушаешь меня, —  сказала Джастина.
—  Извини, Джас. Я задумался. Я хотел спросить... — начал он, в очередной раз смутившись.
—  Расскажи мне об этой девушке. О Мэри.
—  Она настолько тебя заинтересовала? — спросила Джастина, внимательно глядя на него.
—  Ну что ж... Она моя подруга и коллега. Потрясающе красивая девушка, — хотя это ты, судя по всему, заметил и сам, — талантом особым не блещет, но и далеко не бездарна. Во всяком случае, не сидит без работы. Роли для нее находятся постоянно. Да уж не влюбился ли ты в нее на старости лет, дорогой дядюшка? Ты сегодня так переменился в лице. Оно у тебя почему-то все время красного цвета.
   Джимс вновь сочно побагровел.
   —  Ну вот, опять, — засмеялась Джастина.
   —  Мне показалось, — сказал Джимс, — что Мэри замечательная девушка. Кроме того, что она потрясающе красива, мне кажется, у нее неплохо с обаянием. И она, конечно, умна, — Джимс разлился в таком красноречии, расхваливая Мэри, что Джастина просто диву давалась, откуда у него вдруг взялся ораторский дар. Он вещал с легким налетом задумчивости. Именно с таким выражением лица мужчины описывают свой идеал женщины, награждая ее всеми благодетелями, которые существуют в мире.
   Когда он замолчал, Джас воскликнула:
   —  Благодаря твоим стараниям, я, кажется, тоже сейчас влюблюсь в Мэри. Но ты же совсем не знаешь ее, Джимс! Это городская девушка, довольно избалованная, и, в общем-то, далека от идеала, который ты только что так талантливо обрисовал мне. У нее, как, впрочем, и у всех нас, целая куча недостатков. Она привыкла вести определенный образ жизни, обусловленный ее работой в театре. И потом, Мэри слишком молода, и, соответственно своему возрасту, ветрена и беспечна. Не обижайся на меня, пожалуйста, я этого вовсе не хочу, но если ты уже начал всерьез строить в отношении этой девушки далеко идущие планы, я бы тебе посоветовала остановиться. Мэри тебе совершенно не пара.
   —  Послушай, Джас, — с горячностью, проявлявшейся в его характере достаточно ярко как раз в такие вот минуты, настаивал на своем Джимс, — может быть, ты поможешь мне познакомиться с ней поближе? А там, по ходу дела, мы и разберемся. Не исключено, что ты права, конечно, но там будет видно. Если я пойму, что что-то у нас не клеится, то тут же брошу это занятие. Даю слово.
   —  Ну что же, ради бога. Я узнаю, когда она будет занята в спектакле. Если хочешь, мы с тобой можем сходить в театр.
   —  Конечно. Давненько я не бывал в театре. Уже и не помню, бывал ли вообще. Если и да, то успел хорошенько об этом забыть. Так что, с удовольствием схожу. Посмотрю какую-нибудь комедию...
   Когда они через пару дней отправились на спектакль, в котором была занята Мэри, — а это был «Сирано де Бержерак» Ростана, — Джастина с изумлением наблюдала, как Джимс, словно зачарованный, не отводил от ее подруги взгляда, полного немого обожания. После спектакля он, извинившись, отлучился «на минутку» и вернулся с огромной охапкой роз, которые и преподнес с медвежьей галантностью Мэри, когда они вместе с Джас тиной поднялись в ее гримерную комнату.
   —  Джимс! — воскликнула пораженная Мэри. — Спасибо вам огромное. Розы просто великолепны. Чудесный букет. Еще раз спасибо.
   Джимс, оглянувшись на Джастину, словно черпая из взгляда племянницы отчаянную смелость, которая была ему сейчас просто необходима, сказал:
   —  Мэри, я могу пригласить вас поужинать со мной?
   Мэри удивленно рассмеялась и тут же согласилась. Для нее он был просто родственником лучшей подруги.
   Поскольку Джимс абсолютно не знал Лондона, то Мэри сама выбрала ресторан, куда они поедут, а Джастина отправилась домой, сказав при этом Мэри, чтобы она не сбивала с пути истинного ее любимого дядюшку.
   Когда они вошли в ресторан, Джимс явно ощутил, насколько он не соответствует обстановке. Костюм, надетый на нем, был самым лучшим из его гардероба, но на фоне ресторанного блеска и шикарных одеяний мужчин и женщин, заполнивших зал, он казался слишком старомодным. Да и сам Джимс был здесь, как инородное тело. Однако Мэри успокоила его. Она сказала:
   —  Не смущайтесь. Не обращайте ни на кого внимания. Ведь это большой город, и здесь, как правило, никому ни до кого нет дела. Окружающие просто не заметят вас.
   За едой они разговорились. Джимс рассказал ей про то, как он воевал, про то, как они с Пэтси всю жизнь были неотделимы друг от друга. Про то, что Пэтси был ранен, и теперь у него не могло быть детей. И из-за этого он, Джимс, дал себе слово никогда не смотреть на женщин. И, совершенно смутившись, он произнес, слегка заикаясь:
   —  Но, увидев вас, Мэри, я просто потерял голову.
   —  Вы очень прямолинейны, дорогой Джимс,
—  засмеялась она. — Я не ожидала от вас такого признания. Уж не собираетесь ли вы влюбиться в меня?
   —  А что может быть лучше, чем влюбиться?
—  спросил Джимс.
   —  Ну, я думаю, что почти все. И я не хочу, чтобы без кого-то было невозможно жить. Мне этого не надо.
   —  Пожалуй, вы правы. Ну, а что же гораздо лучше?
   —  Я думаю, что гораздо лучше, — она положила руку ему на плечо, — найти друга. Ведь вы будете мне другом?
   —  Да, конечно, — ответил Джимс. — Но я люблю вас... Я полюбил вас с первого взгляда.
   —  Дорогой Джимс, давайте оставим эту тему и поговорим о чем-нибудь более простом.
   Расстроенный Джимс поболтал с ней еще какое-то время о пустяках, а потом предложил немного прогуляться и отправиться по домам. Они побродили по Хайд-парку и дошли потихоньку до дома Мэри. И тут Джимс окончательно не выдержал. Он поцеловал ей руку и сказал:
   —  Мэри, я люблю вас и хочу, чтобы вы вышли за меня замуж. Только не смейтесь. Вам, наверное, действительно покажется смешным, что деревенский мужчина, абсолютно не похожий на вас по образу жизни и воспитанию, да еще почти в два раза старше вас, просит у вас быть его женой. Но вы, пожалуйста, не смейтесь. Вы подумайте.
   Он еще раз поцеловал ей руку и, оставив изумленную Мэри у дверей подъезда, круто развернулся и быстрым шагом, опустив голову, пошел прочь.
   Когда он вернулся домой, стрелки часов показывали без четверти час. Все уже спали, лишь Джастина дожидалась его, читая в гостиной книгу.
   —  Ну, как прошел вечер, дорогой дядюшка? — спросила она, улыбнувшись.
   —  Не очень хорошо, — буркнул Джимс. — Я предложил ей выйти за меня замуж.
   Джастина изумленно захлопала глазами.
   —  Ну ты и скор. Как ураган. И что же она ответила тебе? Хотя я догадываюсь...
   —  Вовсе нет. Я дал ей время на раздумья, — с минуту он молчал, погруженный в свои мысли, а затем с тревогой спросил: — Как ты думаешь, Джас, она согласится?
   —  Не хочу тебя огорчать, милый Джимс, но, думаю, вряд ли. Во-первых, ты совершенно не подумал о ней. Как она бросит свою работу?
   —  Да, — перебил он ее, — я бы хотел увезти ее жить в Дрохеду.
   —  Но подумай, Джимс, Мэри до кончиков ногтей городской человек. Как она будет жить без города? Без удобств цивилизации?
   —  Я бы сделал для нее все! — запальчиво воскликнул он, но тут же оговорился: — Я, конечно, не волшебник. Мне не по силам перенести в Дрохеду Лондонский театр, но во всем остальном я бы сделал все, чтобы ей было хорошо со мной.
   Джастина кивнула.
   —  Да, ты, действительно, серьезно влюбился. Но, по-моему, тебе не стоит торопиться самому и торопить ее. Я по-прежнему не думаю, что она согласится, в силу того, что Мэри просто не тот человек. Все-таки за женщиной нужно сначала хотя бы немного поухаживать. А ты знаешь ее всего два часа и она тебя не больше. И на тебе — замуж! Честно говоря, я сомневаюсь, чтобы Мэри смогла прижиться в Дрохеде. Но не буду вмешиваться. Если ты сможешь ее убедить, то я буду только рада за тебя.
   Мэри пришла домой в растрепанных чувствах. Она была просто ошарашена тем, как быстро Джимс взялся за дело. Ей было даже немного неловко от сложившейся ситуации. Во-первых, он гораздо старше ее, во-вторых, Джимс, человек, который привык жить по-другому. В этом он был абсолютно прав. Мэри попыталась, хотя бы на миг, представить себя женой этого мужчины. Но, к ее глубокому сожалению, ничего из этого не вышло.
   На самом деле эта двадцативосьмилетняя женщина лишь казалась взбалмошной и не имела больших претензий. Она была очень ранимой, но тщательно скрывала свой характер и свои взгляды от посторонних. И для всех — для друзей, для коллег по театру — она была веселой, задушевной и достаточно трудолюбивой женщиной, немного ветреной и беспечной. В действительности Мэри уже давно думала о том, что театр — это не ее призвание. Что она во многом переоценила свои возможности и больших успехов на театральном поприще ей не добиться. И потом, она уже приближалась к тому возрасту, когда женщине надоедает вольная жизнь, ей хочется семейного тепла, детей. И эти желания еще больше подогревались, когда она наблюдала за счастливой семейной жизнью Джастины. В какой-то степени Мэри даже завидовала ей, Не злой черной завистью, а по-доб- рому. Завидовала и радовалась за свою единственную настоящую подругу в этом большом городе, совершенно чужом для нее.
   Мэри со вздохом окинула взглядом свою пустую квартиру, где ей так бы хотелось видеть своего единственного мужчину и воспитывать и растить своих детей. Джимс относился, конечно, к тому типу мужчин, которых злые языки называют «деревенщиной», но он был грамотным и от него веяло мужественностью, силой и надежностью. Может, и правда, стоило подумать?..
* * *
   Джимс поднялся в свою спальню, пожелав Джастине спокойной ночи, и тихонько прошел к кровати, думая, что Пэтси уже спит. На самом деле брат дожидался его возвращения. Лежа с открытыми глазами, он неподвижно смотрел в потолок. Казалось, его одолевали мрачные мысли, которые он пытался переломить или, на худой конец, отогнать подальше. Правда, ему, похоже, это не очень удавалось.
   —  Как дела? — спросил его Джимс.
   —  У меня как обычно, — угрюмо ответил Пэтси. — А у тебя, я смотрю, все замечательно. Как нагулялся? — неожиданно зло спросил он.
   Джимс изумленно остановился и уставился на брата.
   —  Что с тобой, Пэтси? Я не понимаю, отчего ты злишься.
   —  Ты не понимаешь?! — воскликнул тот. — Мы приехали сюда вдвоем, а теперь я вынужден сидеть один, а ты болтаешься где-то с сопливой безмозглой девчонкой!
   —  Не смей так говорить о ней, Пэтси! Ты же совершенно не знаешь ее. Мэри очаровательная, умная девушка.
   —  Очаровательная? Что же в ней очаровательного? Обыкновенная городская пустышка!
   Джимс от бессилия и обиды сжал кулаки и заскрипел зубами.
   —  Я тебе еще раз повторяю: не смей так говорить о ней.
   И вдруг, неожиданно, уткнувшись лицом в подушку, Пэтси разрыдался. Джимс ошеломленный, сбитый с толку, смотрел на сотрясающегося от рыданий своего почти пятидесятилетнего брата. Для него это было настоящим потрясением. Ни разу в жизни, даже когда был ранен на войне, когда узнал правду о том, что не сможет иметь детей, Пэтси не плакал.
   —  Пэтси, перестань! — воскликнул Джимс. — Ты должен радоваться за меня.
   —  Я должен радоваться?! — закричал сквозь слезы Пэтси. — Ты предал меня. Ты всегда знал, что я не могу любить, что я нахожусь на краю этой жизни, и ты всегда был со мной. Теперь-то я вижу, лишь потому, что тебе не представлялось случая предать меня. При первой же возможности ты сделал это.
   —  Я предал тебя? Это же нечестно, эгоистично с твой стороны, Пэт. Ты знаешь, что я люблю тебя, что я всегда разделял твою боль и страдание. И я вовсе не собирался жениться только ради того, чтобы жениться. Но сейчас я полюбил, понимаешь?
   —  А что я должен понимать? Ты полюбил! Ты же знаешь, что я не могу этого понять. Я — урод, лишенный на всю жизнь этой сомнительной радости.
   —  Странно, брат. Я думал, что ты будешь рад за меня.
   Пэтси, отвернувшись от него, молчал. В комнате повисла напряженная тишина.
   —  Пэтси, давай попросим Лиона и Джас подыскать хорошего врача, который смог бы помочь тебе?
   —  Я не хочу ничего слышать об этом. И вообще, я не скажу тебе больше ни слова, — ответил Пэтси, не оборачиваясь.
   И, как Джимс ни бился, он действительно не произнес больше ни единого слова.
   Ошарашенный и подавленный этой внезапной злобой со стороны самого близкого для него человека, Джимс долго ворочался в постели, тщетно пытаясь заснуть, и лишь под утро провалился в беспокойный глубокий сон. А когда утром обитатели особняка спустились к завтраку, то обнаружили, что Пэтси нигде нет, исчезли и все его вещи.
   —  Мы нашли в гостиной на столе записку,
—  сказала Джастина. — Он пишет, что не может больше оставаться с тобой в одном доме, поэтому уезжает в Дрохеду, и просит за него не волноваться, — она отложила записку и с тревогой спросила: — Что произошло между вами, Джимс?
   —  Я и сам не понимаю, — хмуро ответил тот.
—  Ведь всю жизнь между нами были такие хорошие отношения, сами знаете. А тут вдруг, ни с того ни с сего, Пэтси накинулся на меня, назвал предателем и разговаривал со мной очень зло и агрессивно.
   —  Так в чем дело?
   —  Ему не понравилось, что я полюбил женщину, что я провел с Мэри вечер.
   —  Странно, — задумчиво сказала Джастина.
—  Я никогда не ожидала от него такого. Я понимаю, что он лишен подобных радостей. Но почему и ты должен страдать?
   —  Я и сам ничего не понимаю, — с горечью ответил Джимс. — Мне, наверное, тоже надо ехать домой.
   —  Прекрати, Джимс. Ты этим все равно ничего не исправишь. Надо дать ему остыть, а со временем все уладится. Если уж ты действительно считаешь, что влюблен, что нашел свое счастье, то оставайся и доводи дело до конца. А там, я думаю, мама и бабушка помогут разобраться с этой проблемой.
   —  Знаешь, Джас, я предложил ему вчера обратиться к тебе с тем, чтобы вы с Лионом помогли ему найти здесь хорошего врача, а он начал кричать, что ему ничего не нужно и что он вообще не хочет со мной разговаривать.
   —  Насчет врача — хорошая идея, — задумчиво кивнул до сих пор молчавший Лион. — Попробуем что-нибудь придумать.
   —  Но только вся проблема в том, — сказал Джимс, — что его ведь теперь никакими силами не вытянешь в Лондон.
   —  Я думаю, эту проблему мы сможем уладить общими силами. Если причина ваших разногласий только в этом, мы попробуем помочь Пэтси.
   На том они и порешили. Лион отправился по каким-то своим делам, а Джимс сказал Джас тине, что хочет прогуляться, подышать воздухом и посмотреть город, и тоже, быстро собравшись, ушел. Джастина осталась одна, но ее одиночество продлилось недолго.
   Через час после ухода Джимса приехала Мэри.
   —  Ну и братец у тебя, дорогая. Тайфун какой-то. Мы совсем не знаем друг друга, но он настаивает, чтобы я выходила за него замуж. Джимс просто ошеломил меня своим натиском.
   —  Знаешь, он, по-моему, действительно, влюбился в тебя. Даже со своим братом, с которым они всю жизнь не разлей вода, они вчера разругались. И все из-за тебя.
   —  А что такого я сделала его брату?
   —  Понимаешь, Пэтси был ранен во время войны, и врачи сказали ему, что после этого ранения он не сможет иметь детей.
   —  Да, Джимс мне говорил об этом. Бедняга. Это, должно быть, ужасно узнать о себе такое. А он пробовал показаться специалистам?
   —  Нет, его смотрел хирург в военном госпитале и с тех пор он больше никогда не возвращался к этому вопросу. И видишь, как все обернулось... Джимс попросил подыскать ему врача.
   —  Джас, я знаю одного великолепного врача. Пожилой еврей. У него, конечно, клиентура — далеко не аристократы, он не относится к разряду модных врачей, но доктор, уверяю тебя, замечательный. И вообще очень добрый и отзывчивый человек. Знаешь, как говорят, одно общение с ним заставляет человека почувствовать себя лучше. Может быть, показать Пэтси ему? Говорят, что он порой добивается успеха там, где светила от медицины давно опустили руки. Твердых гарантий, конечно, дать тут нельзя, но, может быть, стоит попробовать?
   —  Тут еще вот какая проблема: Пэтси сегодня, ни свет ни заря, улетел в Австралию, даже ничего не сказав нам. Только оставил записку.
   —  За небольшую плату можно попробовать договориться, чтобы доктор полетел к Пэтси.
   —  А ты думаешь, это возможно?
   —  Я зайду и поговорю с ним.
   —  Хорошо, Мэри. Будь так добра, если тебе это не сложно. А то просто семейная драма из-за этого разыгрывается.
   —  Ну так я прямо сейчас и пойду, — серьезно сказала девушка. — Пока. Я загляну к вам вечером.
   —  Пока, Мэри. И большое тебе спасибо за твое участие.
* * *
   Мэри вернулась к ужину и, мало того, привела с собой шестидесятилетнего, приятного на вид пожилого мужчину. Волосы его были тронуты благообразной сединой и слегка уже начали редеть. Из-под седых кустистых бровей смотрели добрые, лучащиеся мягким светом глаза. На нем был хотя и не дорогой, и не очень новый, но очень опрятный, тщательно отутюженный и кристально чистый костюм.
   —  Познакомьтесь, — сказала Мэри, когда они прошли в гостиную. — Это доктор Эфраим Ярокер. Тот, о котором я тебе говорила, Джастина. Он замечательный врач и удивительный человек.
   —  Здравствуйте, господин Ярокер, — улыбнулась ему Джас, а Лион крепко и дружелюбно пожал старику руку.
   —  Здравствуйте, мадам...
   —  Зовите меня просто Джастина. Я надеюсь, вы не откажетесь поужинать с нами? А после ужина, за кофе, мы обсудим нашу проблему.
   —  Почту за честь, — с достоинством ответил старик.
   Было заметно, что он чувствует себя здесь не очень ловко. По всей видимости, ему довольно редко приходилось бывать в столь шикарных домах. Ведь, как сказала Мэри, дорогих и богатых клиентов у него не было.
   За ужином они вели простую светскую беседу, для того, чтобы в комнате не было неловкого молчания. Джастина всячески ухаживала за стариком, предлагала ему попробовать различные блюда собственного приготовления, что он и делал с большим достоинством и удовольствием, при этом не уставая нахваливать гостеприимство и кулинарные способности хозяйки дома. Отметив необычайное очарование обеих дочерей Джас, доктор улыбнулся.
   —  Знаете, — сказал он Джас тине, — я одинокий человек, и мне очень приятно побыть в семейной обстановке. Тем более, в такой дружелюбной семье. Я уже давно живу один. Моя жена умерла десять лет назад.
   —  Чувствуйте себя как дома, доктор Ярокер, — сказала Джастина.
   Когда они перешли в гостиную, доктор предложил рассказать поподробнее о том, что тревожило этих милых, так понравившихся ему людей.
   —  Вы знаете, — сказала Джас, — наш Пэтси был когда-то во время войны ранен. И после какой-то операции врач сказал ему, что он никогда не сможет иметь детей. Он страдает всю жизнь, хотя, конечно, никому не говорит об этом. Но показаться врачам... это просто никогда не приходило ему в голову. Видимо, до определенной поры жениться он не собирался. Вообще, в нашей семье все мужчины такие. Заняты одной работой, а на женщин совершенно не обращают никакого внимания.
   —  В моей практике, — сказал доктор, — такого случая не встречалось, но, я думаю, практически шестьдесят процентов так называемых «неразрешимых» заболеваний на самом деле излечимы. Надо лишь приложить старание и умение. Однако, конечно, я ничего не могу сказать определенно, сначала необходимо осмотреть вашего родственника.
   —  Знаете, док, он тут вчера будто с цепи сорвался, — вступил в разговор Джимс. — Он умчался в Австралию, никого не предупредив. И я думаю, вряд ли нам удастся уговорить его снова приехать в Лондон.
   —  Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Ярокер. — К сожалению, мое финансовое положение не очень стабильно... Если вас не пугают дополнительные расходы, то я согласился бы отправиться в Австралию, чтобы осмотреть пациента там. Но если я пойму, что ему можно помочь, то вам придется самим уговаривать его вернуться сюда. Потому что, несомненно, в домашних условиях не сделаешь ничего. Необходимо будет положить его в клинику и провести сначала полное обследование.
   —  О, доктор, это было бы так замечательно!
—  вскричал Джимс. — Вы так добры. Я просто не знаю, как благодарить вас.
   —  Не спешите, молодой человек, не спешите,
—  ответил Ярокер. — Я еще ничего не сделал, а за проезд и осмотр вам в любом случае придется заплатить. Мне необходимо несколько дней, чтобы я мог уладить свои дела, перенести прием постоянных пациентов на другие дни, а потом мы решим, когда можно будет поехать.
   —  Спасибо вам огромное, доктор. Запишите, пожалуйста, наш телефон. Как только вы уладите свои проблемы, позвоните. С нашей стороны никаких задержек не возникнет. Мы готовы отправиться в любое время.
   Они посидели еще немного, поговорили, стараясь поближе познакомиться. Потом старик, поблагодарив хозяев за гостеприимство, отправился домой.
   Мэри же решила немного задержаться.
   Когда доктор ушел, Джимс сказал Джас тине:
   —  Послушай, Джас, нам, наверное, надо позвонить Мэгги и сообщить ей о том, что мы придумали.
   Джастина без лишних разговоров подошла к телефону и через несколько минут уже дозвонилась до Дрохеды.
   —  Привет, мамочка, — сказала она. — Как у вас там дела? С Пэтси все в порядке?
   —  Ну как тебе сказать. Он приехал в таких растрепанных чувствах. Но это не телефонный разговор.
   —  Ты знаешь, мама, мы тут, в Лондоне, нашли одного замечательно врача. И он сказал, что при определенном старании и, конечно, при желании со стороны Пэтси, его можно было бы попробовать вылечить. Я думаю, что это было бы здорово.
   Мэгги некоторое время помолчала, обдумывая услышанное.
   —  Да, это, действительно, было бы хорошо. Но только... как уговорить Пэтси?
   —  Ну, мама, я думаю, что эта задача ляжет целиком на вас с бабушкой. Вы пока постарайтесь его уговорить, а мы прилетим примерно через неделю. Лион сказал, что он может нанять небольшой самолет. Доктор Ярокер согласился приехать в Дрохеду и осмотреть Пэтси там.
   —  Хорошо, дорогая. Мы с Фионой попробуем поговорить с ним. Хотя, зная Пэтси, я очень сомневаюсь, что нам удастся убедить его. А как там Джимс, как Элен с Барбарой?
   —  Девочки в порядке. Растут, здоровые, жизнерадостные. Половину времени спят, а половину проводят на свежем воздухе. Джимс тоже в порядке, — сказала она, бросив на него лукавый взгляд. — У него тут тоже небольшие проблемы, правда, несколько иного качества. Я думаю, когда мы приедем, он расскажет тебе все сам.
   Они попрощались, и Джастина повесила трубку.
   —  Мама сказала, что они с бабушкой попробуют поговорить с Пэтси и внушить ему, что врачу показаться необходимо. Нужно только заставить его поверить в то, что врач может помочь и что от этого его жизнь изменится к лучшему.
   —  Это было бы просто великолепно! — воскликнул Джимс.
— Джас, Джимс, а вы не будете против, если я тоже отправлюсь с вами в Австралию? — спросила Мэри. — Я никогда не видела этой страны, и мне очень хотелось бы познакомиться с вашей замечательной семьей.
   —  Ну конечно, дорогая! — вскричал Джимс, и Джастина со смехом поддержала его.
   —  Конечно, поезжай. В Дрохеде места всем хватит. А теперь, — сказала Джастина, — я, пожалуй, помою посуду и отправлюсь спать. Я сегодня попереживала и чувствую себя ужасно уставшей. А ты как, Лион?
   —  Я, пожалуй, тоже. Мне завтра рано вставать. У меня куча всяких неотложных дел.
   Мэри встала с дивана.
   —  Ну, спасибо за ужин, дорогие хозяева. Я, наверное, пойду.
   Джимс ринулся за ней:
   —  Мэри, я провожу тебя, если ты не будешь возражать.
   Мэри улыбнулась:
   —  Я буду очень признательна вам, Джимс.
   Они вышли на улицу и неспешной походкой
направились в туманную, лунную, ветреную ночь Лондона. Мэри жила тут же, в Сити, а время было еще непозднее, поэтому они решили прогуляться.
   —  Мэри, — попросил Джимс, — расскажи мне немного о себе. Как ты жила до того, как стала работать в театре? Если хочешь, конечно.
   —  Ты знаешь, Джимс, я не совсем городской житель. У моих родителей ферма в деревне, и там я провела все свое детство и юность. А потом, после того, как закончила школу, я решила, что жизнь в деревне не по мне, и отправилась в Лондон попытать счастья. В семье я всегда была белой вороной. Два моих брата остались работать на ферме. Они до мозга костей сельские жители. Я, конечно, вырвалась в город, но звезд с неба не хватаю. Теперь, по прошествии времени, стало очевидным, что сногсшибательной карьеры в театре мне не сделать. Я рада, что мне посчастливилось устроиться в такой знаменитый театр и что благодаря этому я нашла себе такую хорошую подругу, как Джастина, и познакомилась с тобой. Но ведь я-то всегда раньше считала, что обладаю великим талантом, — она грустно усмехнулась. — А выяснилось, что я такая же средняя актриса, каких без меня в Лондоне с избытком.
   —  Да ты что, Мэри! Я был на твоем спектакле и своими глазами видел, что ты на сцене просто потрясающа.
   —  Спасибо, Джимс. Наверное, я красива и украшаю сцену своей внешностью, но больших актерских талантов, судя по всему, у меня не наблюдается. И не надо мне льстить, Джимс. Убедительно у вас все равно не получится, а я в этих вопросах человек искушенный.
   —  Ты, действительно, очень красивая и вообще девушка что надо. И мне странно, что ты до сих пор не вышла замуж за какого-нибудь замечательного человека.
   —  Знаешь, Джимс, у меня было много мужчин, с которыми я просто спала. Надеюсь, что это тебя не очень шокирует. Это — город. Но я еще ни разу не встретила человека, с которым бы мне хотелось остаться навсегда, прожить с ним жизнь до самой смерти.
   Джимс заметно погрустнел. Он принял это высказывание и на свой счет.
   А Мэри испытывала какое-то странное, непонятное для нее волнение, когда шла рядом с Джимсом и говорила с ним. Она задумчиво посмотрела на него.
   —  Джимс... — она помолчала. — Вчера своим признанием и предложением ты просто сбил меня с ног. Я долго думала об этом и хочу тебе сказать, что таких глубоких чувств, как твои, я к тебе не испытываю. Но ты мне нравишься просто как человек. Ты с первого момента производишь впечатление очень сильного, мужественного и надежного мужчины. И, наверное, многие женщины сразу согласились бы принять твое предложение. Но я не хочу тебя обманывать. Если ты согласен, то мы можем пока остаться просто друзьями. Я хотела бы еще немного подумать.
   Джимс просто захлебнулся от восторга.
   —  Конечно, Мэри, дорогая! Я согласен ждать столько, сколько будет нужно. Хотя, как ты сама видишь, я уже далеко не молод. Но хочу уверить тебя, если ты согласишься, то со временем ты полюбишь меня. А я сделаю все, чтобы ты жила хорошо и чувствовала себя в нашей Дрохеде, как в своем родном доме.
   —  В Дрохеде? — рассмеялась Мэри. — Ты хочешь сказать, что намереваешься увезти меня к себе?
   —  А как же? Вот поедешь с нами и сама увидишь, какая у нас замечательная семья, и как там здорово. Никакой город не сравнится с нашим имением. Хотя климат там немного тяжеловат, но ты бы обязательно привыкла. Я уверен. А какие у нас рассветы и закаты... Здесь, в Лондоне, таких, точно, не увидишь.
   —  Ладно, Джимс, давай не будем загадывать наперед. Посмотрим, как пойдут у нас дела.
   —  Хорошо, — согласился Джимс. В голосе его звучала радость и надежда.
   —  Ну, вот мы и пришли, — сказала Мэри. — Спасибо, что проводил меня. Может быть, поднимешься ко мне? Выпьешь чашку чая.
   —  Нет, Мэри. Спасибо за приглашение, но уже очень поздно. И, пожалуй, будет неприлично, если в такое время мужчина пойдет в дом к одинокой женщине.
   Мэри весело засмеялась.
   —  Взгляды у тебя, прямо скажем, совсем старомодные. В городе на это давно никто не обращает внимания. Ну ладно, как скажешь. — Она улыбнулась и добавила: — Спокойной ночи. И еще раз спасибо, что проводил меня.
   —  Спокойной ночи, дорогая, — ответил Джимс. — Увидимся.
   —  Конечно, увидимся. Пока.
   И она скрылась в дверях подъезда.
   Джимс постоял еще немного, глядя на окна многоквартирного дома, пытаясь угадать, за каким из них сейчас Мэри, а потом медленно побрел обратной дорогой. Ему хотелось обдумать то, что сказала сейчас девушка, и помечтать о том, как бы замечательно они могли с ней жить. Счастливо, душа в душу. И как бы хорошо приняли ее в его семье, и как была бы рада, наконец, мама оттого, что хотя бы один из ее сыновей нашел свое семейное счастье. И, возможно, она еще успеет понянчить внуков.
* * *
   Через три дня позвонил доктор Ярокер. Он сказал, что уладил все свои дела и готов отправиться, если им будет угодно. Лион, не откладывая дела в долгий ящик, заказал небольшой самолет в частной авиакомпании. И все, кроме него, так как ему предстояла еще одна поездка в Бонн, стали собираться в дорогу. А еще через два дня они, включая Мэри и доктора, поднялись на борт самолета, и пилот взял курс на Австралию.
* * *
   Перелет оказался достаточно легким и за разговорами миновал совершенно незаметно. Они приземлились в Сиднее и наняли машину, которая доставила их в Дрохеду. По дороге малышки Элен и Барбара не слезали с колен Джимса и беспрестанно оглашали округу восклицаниями удивления и радости. Ведь они впервые выехали из своего родного города, а здесь все было таким незнакомым и непохожим на Лондон.
   Перед отъездом из Лондона они отправили телеграмму, в которой сообщили дату своего приезда, и были уверены, что им приготовлена торжественная встреча.
   Мэгги и Фиона тут же отобрали у них малышей и долго возились с ними, развлекая и балуя, как только умели. Ведь они впервые получили возможность взять на руки своих внучат.
   За ужином все собрались за столом в прекрасном настроении. Только Пэтси был по-прежнему угрюм. Он лишь холодно кивнул Джимсу.
   Мэгги решила взять все в свои руки.
   —  Познакомься, Пэтси. Это доктор Ярокер, о котором мы говорили. Он сказал, что, возможно, сумеет тебе помочь. Поэтому веди себя как умный и взрослый мужчина и, пожалуйста, не устраивай здесь сцен.
   Пэтси лишь что-то невразумительно буркнул в ответ.
   Мэри произвела на всех самое приятное впечатление. Как, собственно, и они на нее. Ее, проведшую всю жизнь на ферме, правда, чуть меньшей по размерам, просто очаровали здешние места. И от родственников Джимса она была просто без ума.
   После ужина все уставшие за этот трудный день гости разошлись по спальням, а на следующее утро, когда все отправились по своим делам, Мэгги уговорила-таки Пэтси показаться врачу.
   Тот долго осматривал его, что-то щупал, что- то записывал, восхищенно угукал и обнадеживающе улыбался. Те, кто остался дома, сидели в соседней комнате и ожидали вынесения приговора. Наконец, доктор вышел, довольно улыбаясь, и объявил:
   —  Я думаю, несколько небольших и не очень сложных операций, необходимый курс послеоперационного лечения, и ваш молодой человек будет снова здоров. Он получит возможность снова радоваться жизни, влюбляться и производить на свет очаровательных детишек.
   Фиона, по своей привычке сдержанно, но заметно радостно улыбнулась, а Мэгги чуть не засмеялась от радости. Она всю жизнь тоже очень переживала эту трагедию.
   Пэтси вышел из комнаты слегка смущенный. Он старался держаться так же неизменно угрюмо и отдаленно от остальных, но было видно, что ему это удается с большим трудом. Еще немного побурчав и изобразив недовольство, непонятно чем вызванное, он, наконец, оттаял и после недолгих уговоров согласился поехать в Лондон и лечь там в клинику, для того чтобы осуществить лечение.
   После непродолжительного - послеобеденного отдыха все, кто был дома, решили совершить прогулку верхом на лошадях и покатать Элен и Барбару.
   Джимс уговорил и Мэри отправиться вместе со всеми. А сам остался с Мэгги и Фионой, чтобы обсудить свои проблемы.
   Они поднялись в комнату к Фионе, которая, сославшись на обычную в ее возрасте усталость, изъявила желание прилечь.
   —  Мама, знаешь, — сказал Джимс, — я, наконец, полюбил. Как вам пришлась Мэри?
   Фиона улыбнулась.
   —  Мне кажется, сын, она замечательная, добрая девушка. Во всяком случае, на первый взгляд она производит очень хорошее впечатление. Но ведь она так красива и абсолютно городская! Тебя это не пугает?
   —  Не такая уж она и городская, — сказал Джимс. — Она мне сама рассказывала, что до восемнадцати лет жила на ферме у родителей.
—  Он долго молчал, словно решаясь на что-то, а затем сообщил: — Я предложил ей выйти за меня замуж. А она все думает, думает...
   —  Ну, ты слишком уж скор, Джимс, — сказала Мэгги. — Все-таки это не такой уж простой шаг. Это ведь не в магазин съездить. Понятно, что девушка сбита с толку твоей скоропалительностью. Ну и вообще... замужество — это очень серьезно. Как она может так быстро принять решение, если почти не знает тебя?
   —  Ну не знает, так узнает, — ответил Джимс.
—  У нас вся жизнь будет впереди, времени достаточно. Она сама сказала, что я ей нравлюсь и кажусь очень надежным и сильным мужчиной.
   —  Джимс, Мэри мне нравится, и, если бы у вас все сложилось хорошо, я была бы только рада за вас. Я ведь все-таки твоя мать, а какая мать не желает счастья своему ребенку.
   —  И я тоже, — поддержала ее Мэгги. — Наконец-то хоть один из наших многочисленных холостяков обзавелся бы семьей. А то создается ощущение, что все вы со младенчества дали обет безбрачия и целомудрия.
   Еще несколько дней они провели в Дрохеде. Мэри окончательно очаровала Фиону, Мэгги и всех братьев Джимса. Даже Пэтси немного оттаял. Он уже не считал Джимса предателем, и, хотя их отношения оставались немного натянутыми, Пэтси довольно-таки дружелюбно, правда, по-своему, стал относиться к Мэри.
   Мэри и сама была очарована этим дружным большим семейством. И имение ей очень понравилось, хотя она согласилась с Джимсом, что климат здесь тяжеловат. Слишком жарко для нее, привыкшей жить в северной туманной столице Англии.
   Почти все эти дни она с утра до вечера проводила с Джимсом. Братья, все как один, согласились освободить его от всякой работы. Они чувствовали, что в их семье назревают очередные крупные перемены, и не желали хоть как-то мешать этому, пусть даже и таким способом.
   Вечером накануне отъезда Мэгги, оставшись с Джимсом наедине, сказала:
   —  Джимс, по-моему, эта девушка все-таки неравнодушна к тебе. Видно, что за те дни, что вы провели здесь, ее отношение к тебе очень изменилось. Это заметно по всему.
   —  Ох, как бы было хорошо, будь все так, как ты говоришь. Мэгги, как ты думаешь, это будет нормально, если я снова поеду в Лондон вместе с остальными? Наши мужчины не будут против, что я опять оставляю их без пары рабочих рук?
   —  Ну что ты, конечно, не будут. Поезжай. И хочу надеяться, что все твои желания сбудутся.
Возможно, тебе все же удастся сподвигнуть Мэри на этот шаг.
   —  Я так рад, что она вам понравилась! — счастливо воскликнул Джимс. — Ну ладно, спокойной ночи, Мэгги. Завтра нам всем рано вставать.
   Утром, когда все собрались за завтраком, Мэгги и Фиона горячо поблагодарили доктора за его отзывчивость и заботу. А он в ответ поблагодарил за гостеприимство.
   —  Вы знаете, я у вас тут замечательно отдохнул. Давно уже так не отдыхал. В городе теперь все по-другому. Все иначе. А здесь я чувствую себя, словно помолодел на двадцать лет. Мне доставило большое удовольствие познакомиться со всеми вами. Вы замечательные, добрые люди.
   Так же тепло они попрощались и с Мэри, пригласив ее приезжать к ним еще, как только у нее появится такое желание и будет такая возможность. Девушка поблагодарила всех за теплоту и внимание. С Элен и Барбарой Мэгги и Фиона вообще не хотели расставаться. Девчушек удалось оторвать от них с огромным трудом. Женщины прощались с внучками со слезами на глазах.
   Фиона была уже стара и очень болела, поэтому боялась, что, может быть, больше ей не представится возможности понянчить своих правнучек. Но, как и всегда и все в жизни, она переживала это в душе, никому не показывая своих страданий.
   Шумной гурьбой уезжающие погрузились в машину и направились в Сидней, в аэропорт, где их ждал самолет.
   С отъездом гостей имение опустело и снова стало тихим и молчаливым. Мужчины вернулись к своей повседневной работе, а Мэгги вновь стала втягиваться в будничную рутину хозяйственных обязанностей, приготовившись терпеливо дожидаться известий из Лондона.
* * *
   Приехав в Лондон, Джастина, Пэтси и, конечно же, девчушки отправились в особняк на Парк-Лейн, а Джимс вызвался проводить Мэри.
   Она сказала, что ей хотелось бы поскорей вернуться домой и побыть одной. Отдохнуть и подумать.
   Все тепло попрощались с доктором и условились, что после выходных Пэтси приедет к нему в клинику и они начнут обследования и приступят к необходимому лечению.
   Проводив Мэри, Джимс вернулся домой словно на крыльях. Он восторженно сообщил Джас тине, что пригласил Мэри вечером в ресторан и она согласилась.
   Все прилегли немного отдохнуть, а вечером Джимс отправился с Мэри в ресторан. Когда приехал с работы Лион, Джастина рассказала ему, как все прошло в Дрохеде, как идут там дела, и сообщила, что серьезно больна Фиона.
   Тем не менее, все в этот вечер были в приподнятом настроении. Джастина и Лион — оттого, что вновь оказались вместе. Джимс — оттого, что сможет еще побыть рядом с Мэри. Лишь Пэтси чувствовал себя ужасно, хотя и старался, чтобы никто этого не заметил. Он дико волновался, мучая себя вопросами, на которые не мог получить ответа. Мечты, радостные и светлые, сменяли мрачные, пессимистичные: «А что, если...»
   Когда все разошлись, Пэтси поднялся в свою комнату и лег спать. Однако сон не шел к нему. Взбудораженные нервы никак не желали успокаиваться. Более того, с каждой минутой сон отлетал от него все дальше. Воображение и фантазия, разбушевавшиеся в голове Пэтси, сыграли с ним дурную шутку. Волнение пожирало его, будто раковая опухоль. А что, если доктор не сможет ему помочь? Это будет ударом такой силы, от которого ему уже не удастся оправиться. Жизнь сломается окончательно... Пэтси вскочил и принялся мерить шагами комнату в ожидании Джимса. Но Джимс сегодня, как нарочно, задержался очень надолго.
   Лицо Пэтси, словно саван, покрывала мертвенная бледность, и он чувствовал какую-то нездоровую слабость во всем теле. Сердце болезненно колотилось в могучей груди, грозя просто разорваться от столь неистовых страданий. Доктор Ярокер, да и все остальные радовались возможному его выздоровлению. Вся эта суета вокруг и слова доктора поселили в душе Пэтси надежду, но она вдруг показалась ему такой несбыточной. Через час он уже считал, что его выздоровление могло быть исключительно только чудом. Поэтому с каждой следующей секундой его существо заполнял все более сильный, ставший вскоре безмерным страх. А еще через полчаса в голове Пэтси возникла спасительная мысль — надо уехать. Прямо сейчас. Уехать и оставить все как есть. Зачем подвергать себя такому риску? Ведь однажды врач уже сказал ему, что болезнь неизлечима. И считая так, он, Пэтси, со временем стал мало обращать на это внимания и даже вовсе забывал об этом, особенно в самый горячий период в имении, когда работа занимала все его мысли.
   Здесь же, когда он был предоставлен самому себе, остался наедине со своими мыслями и отвлечься было не на что, этот сильный мужчина, прошедший сквозь войну и никогда не боявшийся смерти, вдруг испугался, как ребенок.
   Он метался по комнате, подолгу стоял у окна, вглядываясь в огни ночного Лондона. Но темнота вокруг лишь только усиливала его страх, растерянность и совсем рассеивала ту слабую надежду, которую ему подарили.
   Ему хотелось, чтобы Джимс сейчас оказался рядом. Тогда он мог бы поделиться с ним своими мыслями. Ведь брат был ему самым родным и близким человеком в их многочисленном семействе.
   Но у Джимса теперь были свои проблемы, и занятый любимой женщиной и своими личными ощущениями, он радовался за Пэтси, но Мэри была для него на первом месте. И сегодня ночью он просто не подумал о том, что нужно побыть с братом и как-то постараться хотя бы немного успокоить его. Поэтому Пэтси сидел в одиночестве, дожидаясь его возвращения.

0

5

* * *
   А Джимс явился домой только к шести часам утра, веселый и сияющий от счастья. По дороге от дома Мэри, а точнее, когда они простились у ее подъезда, она разрешила, наконец, поцеловать ее. Джимс снова и снова переживал это сладостное ощущение, затронувшее его до глубины души, и вспоминал то, что сказала ему Мэри. Он просто ликовал.
   Мэри согласилась выйти за него замуж!!!
   «Ты надежный и мужественный человек, Джимс. Я долго думала, сомневалась и пыталась проверить свое отношение к тебе. Но в последнюю неделю, проведенную в Дрохеде, я поняла, что тоже люблю тебя, — сказала она, и он повторял про себя ее слова, которые были для него, как нектар. — Мы с тобой два одиноких человека, никому ненужных, кроме друг друга. И поэтому я буду рада соединить свою жизнь с твоей жизнью».
   После этих слов Джимс подхватил ее на руки, легко, словно перышко, и закружил по улице. А она смеялась, счастливая и опьяненная новыми чувствами и прекрасной лондонской ночью. И все вокруг казалось ей великолепным.
   Войдя в спальню и увидев Пэтси, Джимс моментально отогнал от себя все свои радостные мечты и радужное настроение. Брат выглядел очень подавленным. Он был бледен, лицо его осунулось, под глазами залегли тени.
   —  Что с тобой, Пэтси? Ты себя плохо чувствуешь? — спросил Джимс, встревожившись.
   —  Нет, я просто очень переживаю. Я так волнуюсь и так боюсь, как никогда ничего не боялся. Ведь я совершенно не думал об этом. Но если мои надежды не оправдаются, это будет для меня хуже смерти.
   —  Прости меня, Пэт. Я, наверное, должен был побыть с тобой сегодня. Но Мэри совершенно вскружила мне голову. И даже твои переживания отошли у меня на второй план. Прости меня, брат. Но ты постарайся не переживать так. Все говорят, что доктор Ярокер просто замечательный врач. И я уверен на сто процентов, что с тобой все будет в порядке. Вот увидишь, мы еще погуляем на твоей свадьбе.
   —  Хорошо бы это было так, — вздохнул Пэтси.
   —  Ну ладно, надо лечь и немного поспать. А то представь себе, как будут смотреть на нас. На двух невыспавшихся и осунувшихся ненормальных, когда мы придем в клинику.
* * *
   К десяти часам утра, после легкого завтрака, к которому ни Джимс, ни Пэтси даже не прикоснулись, они отправились в больницу. Доктор Ярокер встретил их и, попросив Джимса подождать, увел Пэтси с собой.
   Клиника была маленькой и выглядела довольно непрезентабельно. Пэтси, идя по старым, тесным коридорам, почувствовал себя куда хуже, чем час назад.
   Ярокер оглянулся на него и сказал:
   —  Прошу вас, не придавайте слишком большого значения тому, что клиника у нас не блещет красотой и не такая огромная, как современные дворцы медицины. Специалисты и медсестры у нас здесь ничуть не хуже. А сейчас отвлекитесь. Мы проведем кое-какие обследования и возьмем у вас необходимые анализы.
   Они подошли к диагностическому кабинету, где доктор попросил Пэтси раздеться, уложил его на кушетку и стал опутывать какими-то проводами, крепить к телу специальные датчики, смотреть, мять, щупать. Это продолжалось не меньше двух часов. Пэтси так устал и перенервничал, да еще давала о себе знать бессонная ночь, что к концу второго часа всех этих медицинских мытарств задремал.
   Проснулся он оттого, что доктор тронул его за плечо и, улыбаясь, сказал:
   —  Хватит спать, молодой человек. Первые обследования закончены, и уже сейчас могу вам с уверенностью сказать, что с вами все будет в порядке. Когда вас обследовали в последний раз? Когда вам был поставлен этот диагноз?
   —  Это было в конце войны. В госпитале,после ранения. Тогда хирург с уверенность сказал мне, что на семейное счастье надеяться нечего.
   —  Ну, дорогой мой, вам давно следовало обратиться к какому-нибудь специалисту. Ведь, слава богу, с тех пор прошло тридцать лет, а медицина за это время гигантскими шагами продвигалась вперед. Теперь мы можем сделать очень многое из того, что тогда казалось абсолютно нереальным и невозможным. Кроме того, врач, поставивший вам диагноз, видимо, был обычным армейским фельдшером, а как следствие, психологический барьер.
   —  Это еще что такое?
   —  Причина вашей болезни, по большей части, — в вашем сознании. Вы просто поверили в то, что серьезно больны. Несколько сеансов психоанализа, несколько совсем пустяковых операций, и вы будете в полном порядке. Так что, думаю, вам не о чем волноваться. Мы, конечно, проведем еще более тщательное обследование, но это, скорее, для того, чтобы уточнить детали действительных функциональных расстройств. К завтрашнему дню будут готовы результаты ваших анализов. А после этого — добро пожаловать в нашу клинику. Вам будет сделано с небольшими перерывами четыре операции, после чего мы назначим вам дальнейший курс лечения, при помощи которого вы будете очень быстро выздоравливать, набираться, сил и приходить в норму.
   —  Спасибо вам, доктор! — с горячностью, чуть ли не кидаясь к нему обниматься, сказал Пэтси, но тут же добавил: — Скажите, а нельзя ли сделать все за один раз?
   Ярокер засмеялся, глаза его лучились добротой:
   —  Не торопитесь, молодой человек, не торопитесь. Жду вас завтра в это же время со всеми необходимыми принадлежностями. И можете порадовать своих родных.
   Джимс все это время провел в приемном покое. Он боялся отойти куда-нибудь, так как не знал, какое время займет осмотр Пэтси. Сначала он пробовал читать лежащие на маленьком столике журналы, но никак не мог сосредоточиться, поскольку слишком сильно волновался за брата. Потом он принялся вышагивать по небольшой приемной и, видимо, выглядел так, что медсестра, сидящая за стойкой, спросила, как он себя чувствует и не требуется ли ему какая-нибудь помощь. Джимс, взглянув на нее, отказался.
   —  Впрочем, — тут же добавил он, — вы очень поможете мне, если скажете, где здесь можно перекусить.
   Она объяснила ему, как дойти до кафетерия, расположенного в другом крыле здания. Джимс поблагодарил девушку и пошел в указанном направлении. От волнения он вдруг почувствовал такой голод, что съел, наверное, половину сэндвичей и выпил половину кофе, которые   подавали в этом кафе. Хотя, по совести сказать, почти не различая вкуса съеденного из-за того, что, едва сев за столик, начал волноваться, а не стоит ли именно в этот момент растерянный Пэтси посреди приемного покоя, оглядываясь в поисках пропавшего брата. Торопливо проглатывая завтрак, то и дело посматривая на часы, он допил кофе и тут же поспешил обратно, едва ли не бегом. Однако, вернувшись, он с облегчением обнаружил, что Пэтси все еще в кабинете. Ему пришлось ждать примерно с полчаса, пока из чрева больницы выбежал его счастливый, сияющий брат. По лучащемуся радостью лицу Не сложно было догадаться, чем закончился осмотр. Пэтси кинулся к Джимсу и заключил его в объятия с такой силой, что едва не сломал брату ребра.
   —  Спокойно, Пэт, спокойно. Дай мне дожить хотя бы-до твоей свадьбы. Расскажи лучше, что сказал тебе доктор.
   —  О-о, он пообещал, что все будет хорошо! — Пэтси от радости чуть не подавился собственным смехом. — Он объяснил мне, что медицина за тридцать лет достигла сногсшибательных высот и может сделать еще и не такое. А еще он сказал, что для переживаний нет абсолютно никаких поводов. И еще что-то насчет моих психологических барьеров. Одним словом, все будет отлично. Представляешь, я смогу иметь детей!
   —  Мне кажется, нам нужно отпраздновать это событие, — сказал улыбающийся Джимс. — Давай отправимся в какой-нибудь ресторан. Только, если ты, конечно, не против, заскочим для начала в театр и захватим с собой Мэри.
   —  С радостью, — Пэтси сейчас всех любил и был согласен на что угодно. Мир казался ему красивым, ярким, радостным, и все люди вокруг выглядели в его глазах замечательными и счастливыми.
   Спросив у дежурной, где здесь ближайший телефон, они получили настолько пространное и многословное объяснение, что тотчас же пожалели о своем необдуманном поступке. Обратившись к ней, братья, похоже, совершили ошибку, так как за время, которое доброжелательная женщина посвятила запутанному объяснению, они, без сомнения, нашли бы телефон и сами.
   Тем не менее, в конце концов телефон все же был найден. Джимс позвонил Мэри в театр и договорился, что скоро они заедут за ней. Мэри поинтересовалась, как прошло обследование и что сказал доктор.
   —  Приедем, тогда и расскажем, — пообещал ей Джимс, положил трубку, и они бросились ловить такси. Это оказалось не такой уж легкой задачей. Водители шарахались от них, глядя на двух ненормальных с виду мужчин, которые, в полном смысле слова, прыгали чуть ли не под колеса. Таксисты безошибочно узнавали в них провинциалов и, понимая, что щедрых чаевых ждать не приходится, проезжали мимо.
   —  Слушай, Пэтси, прекрати так ненормально радоваться, ты пугаешь всех водителей. Так мы никогда и никуда не доберемся.
   —  Ладно, ладно, я, пожалуй, лучше отойду в сторонку. Тебе хватит сил, чтобы поймать такси без посторонней помощи?
   —  Посмотрите, какое в нем проснулось чувство юмора! — хохотнул в ответ Джимс.
   Когда они, наконец, справились с этой проблемой и добрались до театра, Мэри уже ждала их. Джимс помог ей сесть в машину и, спросив, не знает ли она достойного ресторана, в котором можно было бы отпраздновать столь радостное событие, и дав шоферу соответствующие указания, начал рассказывать, как обстоят дела Пэтси.
   Мэри тоже очень волновалась за него и, узнав, наконец, что, по словам доктора, все будет хорошо и уже завтра Пэтси ложится в больницу, чтобы пройти курс лечения, ужасно обрадовалась и чмокнула Пэтси в щеку. Тот залился румянцем и, взяв руку Мэри в свои большие ладони, отчего-то принялся лихорадочно трясти ее и благодарить девушку за участие в его судьбе.
   Они приехали в ресторан «Дары моря» и, заняв один из центральных столиков, устроили настоящий пир, заказав себе количество еды и вина, абсолютно не соответствующее этому времени дня. Посетители в зале с интересом наблюдали за этой веселой и шумной троицей. К чести Джимса и Пэтси надо сказать, что они уже несколько свыклись с городским образом жизни и совершенно не обращали внимания на происходившее вокруг, на любопытные взгляды, адресованные им. И совершенно не смущались, без чего, конечно, не обошлось бы, происходи все месяцем раньше.
   —  Мэри, — улыбаясь, сказал Пэт, — Джимс сегодня с утра пораньше сообщил мне, что вы согласились выйти за него замуж. И когда же вы намерены осуществить эту авантюру?
   —  Я думаю, мы подождем твоего выздоровления. Правда, дорогая? — ответил Джимс. — Ты не будешь против?
   —  Ну что ты, Джимс. Конечно, нет. Все равно нам нужно еще очень многое сделать. Ты думаешь, свадебное платье — дело одного дня? И потом, ты ведь хотел отпраздновать нашу свадьбу в Дрохеде. Значит, нужно предупредить твоих родственников и дать им какое-то время на подготовку. Ведь если мы свалимся им как снег на голову, это будет настоящий кошмар.
  —  Да, как снег не надо. Они ведь, живя там, уже и не помнят, что это такое и как оно выглядит. Значит, так и договоримся, — сказал Джимс.
   —  А я бы хотел отпраздновать сегодня и вашу неофициальную помолвку. И отпраздновать с размахом.
   —  Ты сильно-то не размахивайся. Тебе завтра в больницу. Представь себе лица медсестер, если у тебя вместо крови обнаружится чистое вино, — засмеялся Джимс.
   —  Ну, я имел в виду с размахом, но в меру, — с невинным видом ответил Пэтси.
   Празднество удалось на славу. Мэри и Джимс танцевали, смеялись и пили. Пэтси не отставал от них, хотя и решил обойтись без танцев.
   —  Боюсь, что моей партнерши здесь кет, — лукаво усмехнулся он.
   Было много съедено и еще больше выпито.
   Домой они решили отправиться пешком, хотя путь предстоял через половину города. Потихоньку, неторопливо, смеясь и болтая, они добрались до дома, где их встретила изрядно разгневанная Джастина.
   Когда они ввалились веселые и немного захмелевшие от выпитого, Джас набросилась на них:
   —  У вас совесть есть, милые дядюшки? Я волнуюсь, переживаю, как у вас дела, а вы гуляете и пьете, как ни в чем не бывало.
   —  Так именно потому и гуляем, — невозмутимо, словно не заметив раздражения племянницы, ответствовал Джимс, — что дела у нас обстоят просто замечательно. Доктор сказал, что все будет о’кей.
   —  Следи за своей речью, ты скоро будешь разговаривать, как настоящий американец, чем приведешь маму и бабушку в полней шок, —улыбнулась Джас. — Ну, я думаю, что это известие достойно того, чтобы его праздновать. Хотя, я смотрю, вы с этой задачей отлично справились и без меня.
   —  Ну не сердись на нас, дорогая племянница. Все-таки повод более чем серьезный.
   С подобным утверждением Джастина не могла не согласиться.
   Они все же еще немного посидели за бутылочкой «шерри», затем Джимс отправился провожать Мэри, а Пэтси, все еще взволнованный, хотя уже не испытывая той дрожи, которая донимала его накануне ночью, сказав Джас тине, что хочет сегодня лечь пораньше, поднялся к себе в спальню.
   На следующее утро Джас собралась проехаться по магазинам и сделать кое-какие покупки, а по дороге завезла в больницу Пэтси, хотя тот и настаивал, чтобы его никто не провожал. Джастина сказала ему:
   —  Ты не бери с собой ничего. Все, что будет нужно, мы привезем попозже.
   Пожелав Пэтси удачи, Джимс долго стоял на крыльце, провожая взглядом машину.
   После обеда Пэтси позвонил домой и сказал, что все идет нормально, что операцию ему назначили через два дня. А всего таких операций будет четыре, с перерывом в неделю между каждой. И еще он попросил, чтобы они не волновались и не отнимали у себя время на посещения. Ему хотелось побыть одному, да и скучать, судя по всему, ему не придется, так как его поместили в двухместную палату и у него замечательный сосед.
* * *
   Этот месяц, что Пэтси провел в больнице, пролетел незаметно. Собираясь все вместе, раз в неделю Лион, Джастина, Джимс и Мэри навещали его, приезжая в больницу с охапками цветов, буквально заваливая Пэтси фруктами и другими вкусными вещами, которые позволял приносить доктор Ярокер. Врач каждый раз строго выговаривал им за то, что они приходили к больному все вместе, мотивируя это тем, что подобные посещения вызывают сильное волнение у Пэтси, и это, конечно же, не идет тому на пользу, но поделать ничего не мог. В душе он радовался, что у Пэтси есть такие хорошие, отзывчивые родственники.
   Остальное время каждый из них занимался своими делами. Пэтси пошел на поправку, и состояние его не вызывало особых волнений, поэтому и настроение у всех в эти дни было весьма приподнятым.
   Лион и Джастина много времени проводили с дочерьми и чем могли помогали Джимсу и Мэри готовиться к свадьбе. А сам Джимс постоянно пропадал у Мэри в театре или дома. Они уже официально объявили о том, что собрались пожениться, и даже отправили телеграмму, которая больше напоминала письмо сумасшедшего влюбленного, в Дрохеду, где это сообщение было воспринято с радостью. И Дрохеда начала полным ходом готовиться к этой довольно необычной свадьбе, очень при этом волнуясь, так как из всего многочисленного мужского населения усадьбы пока лишь один, наконец-то, решился обзавестись семьей. Данное обстоятельство, по вполне понятным причинам, вызывало не меньший энтузиазм, чем свадьба Джастины.
   Через десять дней после четвертой, и последней, операции Пэтси выписали из клиники. Доктор с большим удовольствием сообщил ему и всем остальным, что они могут принять в свои объятия настоящего, полноценного мужчину. Пэтси просто рвался вернуться домой. Ему не терпелось самому сообщить обо всем родственникам. Буря эмоций, бушующая в его душе, требовала выхода. Поэтому, поблагодарив доктора, Джастина и Лион сказали, что он теперь для них, как родной человек, чем заставили старика прослезиться. Они увезли Пэтси, который уже пытался, хотя и с некоторым трудом, но и с большим энтузиазмом, ходить самостоятельно.
   Спустя два дня доктор заехал, чтобы посмотреть, как чувствует себя его пациент. Пэтси шел на поправку не по дням, а по часам. Доктор рассказал ему и Джас тине, как необходимо питаться, выписал лекарства и строго-настрого приказал делать оздоровительные упражнения. Джастина заверила его, что будет тщательнейшим образом следить за тем, чтобы все его предписания неукоснительно выполнялись. Доктор остался доволен.
   Джимс на радостях пригласил его поехать с ними в Дрохеду и быть гостем на их с Мэри свадьбе.
   Старик очень растрогался:
   — Я бы с радостью, дорогие мои, но вторая отлучка за последние два месяца очень скажется на моих пациентах. Я вас от всей души поздравляю, желаю вам счастья, а самое главное, поскольку я доктор, здоровья, но, к сожалению, вынужден отказаться от вашего приглашения.
   Пообещав заехать еще, чтобы проведать Пэтси, попрощавшись, Ярокер уехал к себе в клинику.
   Вскоре из Дрохеды пришла телеграмма, в которой сообщалось, что последние приготовления к свадьбе приближаются к концу и молодоженов ожидают с нетерпением.
   У молодых тоже было все готово. И Пэтси, наконец, получил разрешение лететь в Австралию.
* * *
   Хотя Джимс и Мэри не хотели никакого грандиозного торжества, противостоять семье им не удалось. Свадьба получилась многочисленной и очень торжественной. Сначала их в домашней церкви обвенчал джилленбоунский священник, а затем вся округа в течение недели праздновала это событие.
   Родные Джимса приняли Мэри очень радушно.
   Фиона сказала ей:
   —  Мэри, дорогая, ты — жена моего сына, и теперь здесь и твой дом, и твоя семья. Мы все были бы очень рады, если бы вы с Джимсом остались жить в Дрохеде. Разумеется, мы не можем настаивать, решающее слово остается за вами, но если вы предпочтете остаться, будет просто прекрасно. И еще у меня есть одно сокровенное желание. Мне так бы хотелось понянчить внуков. Дети Мэгги не являются продолжателями рода Клири. Мне не хотелось бы, чтобы наша фамилия канула в века.
   Мэри сразу же полюбила Фиону. Между ними установились добрые, доверительные отношения, и она сказала, засмеявшись:
   —  Об этом вы можете не беспокоиться. Мы с Джимсом очень хотим иметь детей. Да и Пэтси, будем надеяться, скоро нас порадует.
   —  Я рада за Джимса и рада за тебя, моя девочка, — счастливо улыбнувшись, сказала Фиона. — Надеюсь, что ты будешь счастлива и никогда не пожалеешь о том, что в мужья тебе достался не городской и светский человек. И я думаю, что тебе будет хорошо и удобно в нашем доме. Подойди ко мне, моя девочка, — сказала Фиона. — Я хочу обнять и поцеловать тебя. Я очень рада, что у меня появилась еще одна дочь.
   Тщательно все обдумав и взвесив, Мэри решила, что ей действительно будет лучше остаться жить в Дрохеде. Решение это далось ей очень непросто, но зато оно было твердым и бесповоротным. Здесь не будет одиночества, которое постоянно сопровождало ее в городе. Ее будет окружать большая дружная семья. Здесь не будет липких, привязчивых мужчин, которые окружали ее не только в театре, но и везде, где бы она ни появлялась. Здесь она будет приносить реальную помощь, помогая женщинам вести хозяйство. И здесь она будет чувствовать себя действительно нужной. Ведь она была не белоручкой и умела делать все, что только могло потребоваться в сельском имении. И Мэри прекрасно видела, что пришлась по душе всей семье Джимса.
   В имении царило радостное возбуждение, которое было вызвано сразу несколькими причинами: появлением в семье новой супружеской пары, быстро поправляющимся Пэтси, несомненно, присутствием девчушек Джастины, которые росли не по дням, а по часам, и постепенно, правда, каждая по-своему, все больше хорошели. Они просто не сходили в рук, и Джастина, смеясь, говорила:
   —  Вы мне совершенно избалуете детей. Они будут, как ручные котята.
   Фиона на это отвечала ей:
   —  Лаской и вниманием, дорогая, невозможно избаловать детей. Они лишь сами будут ласковее и внимательнее к остальным.
   Одним словом, малышки очаровали всех. А Минни и Кэт, совсем уже состарившиеся, просто с ума по ним сходили, как когда-то они души не чаяли в Джимсе и Пэтси.
   Торжества, наконец, завершились, и настало время Джастине и Лиону возвращаться домой. И тут всех огорошил Пэтси. Он заявил, что тоже желает поехать в Европу.
   —  Я уже достаточно здоров для этой поездки, но еще недостаточно здоров для того, чтобы приступить к работе. Так что же я буду сидеть здесь и бездельничать, лишь наблюдая за тем, как вкалывают братья? А в Европе, может быть, мне повезет, и я встречу такую же очаровательную девушку, как наша Мэри. Ведь мой братец поступил именно так, не правда ли?
   —  Но, Пэтси, — ответила недоуменно Мэгги, — в нашей округе тоже есть замечательные женщины, среди которых можно было бы и поискать то, что тебе хочется.
   —  Нет, Мэг, — сказал Пэтси, — если в Европе повезло Джимсу, то повезет и мне. Ты ведь знаешь, что мы с ним, как сиамские близнецы.
   —  Ну что же, поезжай, — смеясь, сказала Мэгги. — Я думаю, что в твое отсутствие имение не разорится.
   Она же уговорила Джастину и Лиона оставить Элен и Барбару у них на все лето.
   —  Сами отдохнете, сможете поразвлечься, — сказала она, — и няне вашей дайте отпуск.
   —  Ну, у нашей замечательной Джоан в этом году просто бесконечный отпуск получается. Но она его заслужила, правда, Лион? Эта девушка ни дня не отходила от наших девчушек в течение двух лет. И слышать не хотела об отпуске. Она настолько привязана к ним, что не хочет оставить их даже на минуту. Так что, я думаю, сейчас она с удовольствием возьмет отпуск и отправится, наконец, навестить свою родню.
   На том они и порешили. И через несколько дней Джастина, Лион и Пэтси, сердечно попрощавшись со всеми, вылетели в Лондон.
   После того, как они немного отдохнули с дальней дороги, Пэтси, спросив у Джастины, не будет ли она против, если он пригласит в гости доктора, отправился к нему в клинику и, терпеливо дождавшись, когда у того окончится прием, привез смущенного старика на Парк-Лейн.
   Они организовали тихий семейный обед, который был омрачен небольшой неприятностью. Пэтси, который на радостях в последнее время начал прикладываться к рюмке гораздо раньше обычного, в результате этой своей слабости уснул за столом. Лиону пришлось чуть ли не на руках отнести этого здорового мужчину в постель.
   Джастина и доктор остались за столом одни.
   — Вы знаете, доктор, — сказала она, — Пэтси в последнее время нас очень беспокоит. Он стал слишком много пить, причем начинает это делать с самого утра, и мы ужасно за него волнуемся.
   —  А чем он сейчас вообще занимается?
   —  Целыми днями спит как убитый. А вечером уходит из дому и до утра слоняется по барам и ресторанам. Либо же пропускает первую рюмку как только открывает глаза. В нашей семье ничего подобного не случалось. Ни один мужчина никогда не пил сверх меры. А Пэтси словно с цепи сорвался. Он объясняет это тем, что очень рад своему выздоровлению и тому, что теперь он полноценный член общества. «Должен же я это, в конце концов, отметить, черт побери!» — вот как он говорит. Нас всех его частые возлияния беспокоят день ото дня все больше и больше.
   —  Я думаю, если это не наследственное явление, дорогая Джастина, то вам не о чем тревожиться, — погладил острый подбородок доктор. — Для него это действительно состояние необычное. Ведь после почти тридцатилетних мыслей о том, что он никогда не сможет иметь детей, Пэтси превратился, наконец, в настоящего, полноценного мужчину. По-моему, нагулявшись, он, если повезет, встретит какую-нибудь девушку и угомонится. В противном случае это затянется, но, скорее всего, ненадолго. Его психика восстанет против подобной алкогольной атаки, и ему станет уже не до выпивки.
   —  Хорошо бы, чтобы было именно так, дорогой доктор. Но вдруг он не сможет остановиться?
   —  Может быть и такое. Но вы уж поверьте моему опыту, девочка. Просто этот человек не умеет по-другому излить свою радость. Отчасти причина такого поведения кроется еще и в том, что его организм, привыкший к тяжелой работе, требует физических нагрузок, однако, Пэти не осознает, отчего чувствует себя неуютно. Знаете, такое вроде бы беспричинное томление. Это испытывает большинство людей, оторванных от привычных занятий. Поверьте, это пройдет, и довольно скоро. Ну, что же, я, пожалуй, чересчур задержался. Если вы не будете против, то я откланяюсь. Уже слишком поздно, а мне хотелось бы добраться до дома засветло.
   —  Еще раз спасибо, доктор. Будьте нашим гостем в любое время. Приходите, как только вам этого захочется. И если вам понадобится какая-либо посильная помощь, обращайтесь смело, мы с радостью сделаем все, что в наших силах.
   —  Благодарю вас и спокойной ночи, дорогая Джастина. Передайте от меня привет Лиону.
   —  Спокойной ночи, мистер Ярокер.
   Раскланявшись, доктор уехал, а Джастина
вернулась в гостиную, чтобы навести там порядок и тоже отправиться спать.
* * *
   Пэтси все продолжал пить. Он каждый день приходил очень веселый, счастливый и очень пьяный. И вот через две недели после беседы с доктором Джастина, наконец, решила поговорить с ним откровенно, вполне в духе обычаев Дрохеды. Она хотела сказать ему, что так себя вести не годится, что если он намерен и впредь продолжать пить, то пусть отправляется в Дрохеду и пьет там, если семья позволит ему. Джас не менее сотни раз проговорила про себя все, что может сказать, и проиграла в своем воображении возможные возражения Пэтси.
   Вечером, решив, что она как следует подготовилась к беседе, Джас всерьез настроилась на разговор и приготовилась ждать появления дядюшки. Больше всего ее волновал тот факт, что Пэтси, воспитанный далеко не в обычаях высшего света, рассвирепеет. Он ведь куда старше Джас, и не ей читать ему мораль! Когда она была крохой, ему даже приходилось носить ее на руках! И сейчас Джас будет говорить, что он должен делать, а что нет? Не будет такого! Да-да. Именно такого поворота и боялась Джастина. Ей была известна вспыльчивость и обидчивость дядюшки. Возрази она хоть слово, и Пэтси, скорее всего, соберет вещи и уедет в Дрохеду, даже не попрощавшись. Хотя, возможно, в этом был бы свой плюс. Там-то есть кому присмотреть за ним, чтобы он слишком часто не прикладывался к бутылке.
   Но Пэтси ошарашил ее и в этот раз. Он явился совершенно трезвым и ввел за собой симпатичную высокую девушку, лицо которой украшал слишком толстый слой косметики. Волосы ее были уложены в вызывающую, с легким налетом вульгарности, прическу. И одета она была без особого вкуса, с той яркой, крикливой броскостью, которая обычно свойственна девицам не особенно строгих правил.
   Девушка явно была смущена, однако, держалась с намеренной легкой агрессивностью. Джастина понимала: стоит ей сделать неточный жест, взять не тот тон, сказать что-то не так, и реакция девушки будет однозначной — ссора. Почему-то она держалась напряженно и скованно.
   —  Джас, познакомься, — воскликнул Пэтси,
—  это Анджела. Правда, она красивая? А это Джастина, — сказал Пэтси девушке. — Я тебе о ней много рассказывал. Она и ее муж — замечательные добрые люди. Джас, я хотел познакомить тебя с Анджелой, потому что мы решили пожениться и, можно сказать, уже поженились. Прошлой ночью.
   Джастине ничего не оставалось, как только взять себя в руки.
   —  Ну, что же, — сказала она, — проходите,
—  изумление было настолько сильным, что ей с трудом удавалось подбирать слова. — Анджела, можно мне называть вас по имени? — Девушка кивнула. — Вот и хорошо. Сейчас я угощу вас кофе. Пэтси, проводи девушку в гостиную, а потом помоги мне, пожалуйста, на кухне.
   —  Хорошо, дорогая племянница, — весело отозвался Пэтси.
   Когда он вошел к Джастине на кухню, она прикрыла дверь и спросила:
   - Пэтси, ты хоть знаешь, кто эта девушка? Ты хоть сколько-нибудь с ней общался?
   —  Я знаю Джас. Я избавил ее однажды ночью на улице от мужчины, который приставал к ней. Она была проституткой, - с потрясающей невозмутимостью сообщил он, — но занималась этим недолго. И вынуждало ее к этому, не спорю, неблаговидному занятию очень бедное существование, так как в семье V нее двенадцать детей.
   —  Господи, — воскликнула Джас, — вот не думала, что у нас в Лондоне еще существуют такие семьи!
   —  А они живут не в Лондоне. Просто Анджеле пришлось уйти из семьи и зарабатывать самой себе на жизнь.
   —  И что же, она не могла найти себе... э-э-э... другую работу?
   —  Джас, ну какая разница? — пожал плечами Пэтси. — Все равно с момента нашей женитьбы с этим покончено.
   —  Понятно.
   Пэтси старательно пропускал ее скептический тон мимо ушей.
   —  И, между прочим, благодаря именно Анджеле я некогда бросил пить, — он благодушно ухмыльнулся. — Потому что, когда позавчера я сделал ей предложение, она поставила условие, что выйдет за меня замуж, только если я брошу пить.
   —  Ну, это, безусловно, очень благородно с ее, стороны. Я, конечно, рада за тебя, но... В общем, тебе видней. Анджела, насколько я поняла, уже твоя жена, что теперь говорить об этом. Ты хотя бы сообщил об этом в Дрохеду?
   —  Нет, я думаю сделать сюрприз. Мы с Анджелой решили завтра же отправиться туда.
   —  Н-да, — в полном замешательстве пробормотала Джас. Прилепив на лицо самую, свою очаровательную улыбку, она открыла дверь и сказала— Ну, бери поднос, пойдем, а то твоя супруга уже, вероятно, заждалась и чувствует себя не в своей тарелке.
   —  Джас, только я тебя умоляю, не вздумай вгонять ее в краску. Она и так упиралась и не хотела приходить сюда.
   —  Пэтси, с каких это пор ты решил учить меня манерам?
* * *
   Анджела оказалась на редкость приятной и воспитанной девушкой. Джас пришлось изрядно постараться, прежде чем она оставила свой вызывающий тон и почувствовала себя достаточно раскованно и свободно. На какую-то шутку девушка засмеялась так искренне и чисто, что Джастина даже удивилась. Перед ней словно возник другой человек. Лед был сломлен. Анджела, сначала с трудом, но постепенно все легче и легче стала втягиваться в разговор. Правда, девушка все еще поглядывала то и дело на Пэтси, словно искала у него подтверждения своему поведению. Не позволила ли она себе лишнего? При этом краска каждую минуту заливала ее лицо.
   Пэтси засмеялся:
   —  Успокойся, дорогая. Тебе просто нужно расслабиться.
   От подобного замечания девушка покраснела еще сильнее, и Джастина, улыбнувшись ей, заметила:
   —  Не обращайте на него внимания. Пэтси никогда особенно не старался следить за своим языком.
   —  Разве я сделал что-то не так? — вполне искренне изумился тот.
   —  Если не считать, что вогнал свою жену в краску, — ничего, — ответила Джас.
   —  Знаете, — сказала Анджела, — я училась в университете, но потом у моих родителей не стало денег, чтобы платить за учебу. И мне пришлось бросить обучение. Я пыталась сама зарабатывать, получить стипендию, но сейчас это очень и очень сложно. Не буду рассказывать, как я попала в это место, но выбраться из него. Онажды оступившись, практически невозможно. И хотя то, чем я занималась, меня очень унижало, я ничего не могла поделать. Спасибо Пэтси, — девушка с благодарностью взглянула на мужа, — он протянул мне руку и помог выйти на нормальную твердую дорогу.
   —  А ТЫ; моя дорогая, в свою очередь, спасла меня от выпивки. Если бы ты не повстречалась мне, я бы проснулся в одно не очень радостное утро и обнаружил бы, что превратился в законченного выпивоху, неспособного прожить и часа без рюмки.
   —  А вас не смущает то, что Пэтси намного старше вас? — спросила Джастина.
   —  Нет. Вы знаете, мои родители... между ними тоже больше двадцати лет разницы в возрасте, но они прекрасно живут. Так что, я не вижу в подобном обстоятельстве ничего, что могло бы послужить препятствием к браку.
   —  Я рада за вас, — сказала Джастина, — если вы сами счастливы. Надеюсь, ваша жизнь сложится хорошо. А теперь давайте я покажу вам вашу комнату. Ведь вы, Анджела, теперь член нашей семьи, и вполне естественно, что вы останетесь у нас.
   —  Мне так неудобно стеснять вас... Может быть, мы с Пэти лучше пойдем ко мне?
   —  Ну что вы! Вы нас ничуть не стесните. Слава богу, в этом особняке места вдоволь.
* * *
   Через два дня Джас Т^ провожала их на теплоход, на котором они отплывали ь rw. тра лию. Девушка без того количество грима, в котором она появилась впервые в доме, выглядела очень милой и юной. И хотя ей было немногим больше двадцати, казалось, она гораздо моложе. На ней было новое изящное платье, подаренное Джас тиной взамен старого, слишком яркого. За два дня они успели «поработать» над прической Анджелы, и теперь волосы ее ниспадали волнистым водопадом на плечи, что очень шло девушке.
Несмотря на все старания, Анджела очень переживала перед путешествием. Хотя Джастина, как могла, успокаивала ее, объясняя, что в Дрохеде их ждет теплый прием, девушку буквально трясло. Она рассеянно пыталась поддерживать разговор, но это ей удавалось плохо.
   Джас, улыбнувшись, попробовала еще раз втолковать девушке:
   — У нас прекрасная семья. И, я думаю, вы будете чувствовать себя там, как дома. Вам не из-за чего так волноваться, Анджела. А тому, что Пэтси женился, все будут только рады. Для них последние три месяца вообще насыщены большими событиями. Сначала женился Джимс, потом Пэтси вылечился. А теперь он везет домой свою жену. Вы знаете, Джимс и Пэтси — единственные мужчины, которые, наконец- то, отважились обзавестись семьей. Так что вас встретят там, как нельзя лучше.
   Попрощавшись и дождавшись, пока теплоход отойдет из гавани, Джастина села в машину и отправилась домой.
* * *
   В Дрохеде молодых встретили великолепно. И Анджела убедилась, что она зря так переживала. Родственники Пэтси, конечно, были ошарашены, так как молодые появились без предупреждения, но по своей обычной привычке проявили гостеприимство, и Анджела сразу почувствовала себя дома.
   Она была счастлива оттого, что у нее наладилась нормальная жизнь, и просто обожала Пэтси.
   Мэгги как-то сказала Фионе:
   —  Мамочка, ты должна быть просто счастлива. За последние три месяца у тебя появилось две новых дочери.
   —  А я и в самом деле очень счастлива. Я и надеяться не могла на то, что кто-то из моих сыновей-женоненавистников когда-нибудь рискнет жениться. А за Пэтси я рада вдвойне. Он так быстро нашел себе женщину по душе. Хочу верить, что у него все будет замечательно.
   —  Я тоже хотела бы в это верить, — сказала Мэгги. — И думаю, мы все постараемся помочь им.
   Постепенно треволнения, вызванные столь скоропостижной женитьбой Пэтси, в Дрохеде улеглись, и жизнь, наконец, вошла в свою колею. Имение богатело. Компании, которыми владела Дрохеда, приносили достаточно большой и стабильный доход.
   Через месяц Джастина забрала из Дрохеды Злен и Барбару, и Джоан вновь приступила к своим обязанностям. После такого продолжительного отдыха Джастина и Лион очень радовались, что дом их опять наполнился детским
смехом, и что дочурки все время находится рядом.
   Через несколько месяцев из Дрохеды пришло известие, что Анджела беременна. Это было действительно радостное событие. Но было еще и печальное. Фиона совсем слегла. Она практически уже не поднималась с постели и не принимала участия в жизни имения. С каждым днем ей становилось все хуже, и врач, осмотревший старую женщину, отведя Мэгги в сторону, с прискорбием, подобающим ситуации, сообщил, что вряд ли изношенный организм Фионы сможет справиться с недугом. В лучшем случае наступит частичная парализация тела. В худшем...
   — Хотя, кто знает, какой из этих выходов предпочла бы сама больная, — закончил он и, печально покачав головой, протер очки.
   Джастина не на шутку взволновалась. Ведь она помнила, что уже давно, в ее последний приезд в Дрохеду, бабушка была очень сильно больна и ее состояние вызывало серьезное беспокойство.
   День за днём, за обычными житейскими, хлопотами прошло еще два месяца, в течение которых из Дрохеды приходили все более безрадостные сообщения о состоянии больной. И вот в середине октября Джастина получила телеграмму, что Фиона умерла.
   Они с Лионом, сразу же, отложив все дела и оставив дочерей на попечение няни, спешно выехали в Дрохеду.
* * *
   Имение было погружено в траур. Мэгги ходила с заплаканными глазами, а мужчины, хоть и держались более стойко, выглядели усталыми и отрешенными.
   Джастина и Лион прибыли как раз вовремя, чтобы успеть на похороны. Когда они добрались до Дрохеды, все, кто съехался проводить в последний путь Фиону, — а народу было предостаточно, — уже собрались у часовни.
   Стояла теплая погода, гроб был усыпан цветами. Венками и траурными букетами была усыпана и домашняя часовня. Это могло послужить объяснением постороннему глазу о том, как дорог собравшимся ушедший от них навсегда человек. Вуаль скорби накрыла имение невидимой пеленой.
   Из Джилленбоуна был вызван священник. Он не стал произносить надгробную речь. Не многие, но искренние и трогательные слова ото всех собравшихся сказал Лион. Священник тотчас же приступил к заупокойной службе.      ’
   И в это время разразился ливень. Казалось, сами небеса заплакали о смерти Фионы. Священник стоял, хак и подобает, в черной сутане и стихаре, а дождь хлестал по стеклам и стучал двумя этажами выше по железной кровле. Все они вышли под этот беспросветный водопад и по лугу направились к маленькому кладбищу за белой оградой. Люди с готовностью подставляли плечи под гроб и шли, скользя и оступаясь по мокрой траве, а дождь бил в лицо, и не было* видно, куда поставить ногу. А на могиле повара-китайца, на совсем уже выцветшем зонтике уныло позвякивали колокольчики.
   Поминки прошли чинно, как и полагается. В адрес Фионы было произнесено очень много хороших, добрых слов.
   А потом все кончилось. Пустились в обратный путь соседи, ссутулясь в седлах под дождем в своих бесформенных плащах. Собрался в дорогу и священник. Но перед тем, как уехать, он счел своим долгом придти к Мэгги. Она молча сидела за письменным столом, бессильно уронив руки и уставясь на них невидящим взглядом.
   —  Крепитесь, Мэгги, — сказал священник и сел напротив, чтобы видеть ее лицо.
   Она слепо взглянула на него, и священнику стало не по себе.
   —  Все будет хорошо, святой отец. Не волнуйтесь.
   Но слова ее не сбылись. Во время похорон, под проливным дождем, она простудилась. Да еще душевное расстройство усугубило недуг. Мэгги слегла.
   Она заболела так тяжело и сильно, что все не на шутку перепугались. Лиону пришлось съездить в Джилленбоун и привезти врача и сиделку.
   Врач тут же поставил диагноз, сказав, что у Мэгги тяжелейшее воспаление легких, осложненное сильными переживаниями, и посоветовал родным очень тщательно ухаживать за ней. Затем Лион отправил его на машине обратно, а сиделка, по настоянию врача, осталась ухаживать за больной, хотя Джастина и была против. Она считала, что семья сможет справиться с этим сама.
   К ночи Мэгги стало совсем плохо. Температура поднялась выше сорока градусов. Она вся горела и металась в. бреду.
   После прошедшего в тяжелом молчании ужина, .на всем протяжении которого в столовой царило постоянное гнетущее напряжение, Джастина поднялась к матери, чтобы проверить, как она себя чувствует.. Сиделка, устроившись подле постели Мэгги, меняла холодный компресс. Увидев вошедшую Джастину, она поднялась и с тревогой сказала:
   — У вашей матери страшный жар. В бреду она все время повторяет имя какого-то Ральфа, зовет его.
   Джастина ничего на это не ответила. Она с грустью и болью смотрела на мечущуюся в горячке мать. Сиделка сделала Мэгги укол и, отложив шприц, вновь принялась менять компресс со льдом. И лишь после того, как мама успокоилась и забылась в глубоком сне, Джас позволила себе уйти, сказав сиделке:
   —  Если вдруг что-то случится, пожалуйста, немедленно зовите нас. В любое время.
   —  Конечно, — ответила та. — Вам не стоит так волноваться. Все будет хорошо. Я прекрасно знаю, что такое пневмония и как поступать в случае обострения болезни. Доверьтесь мне и идите спать.
   Так, в напряжении, прошла целая неделя. Лион ежедневно привозил доктора, который лишь сокрушенно качал головой, глядя на больную. Сиделка проводила у постели Мэгги все ночи, а днем спала, и ее место занимали по очереди члены семьи.
   Только на исходе второй недели, во время очередного посещения, доктор, наконец, вздохнул с облегчением.
   —  Слава богу, — сказал он. — Кризис миновал, и смертельной опасности больше нет. Я думаю, что теперь миссис О’Нил быстро пойдет на поправку. Ваша мать очень сильная женщина. И еще, я думаю, что услуги сиделки вам больше не понадобятся. Теперь вы сможете справиться со всем и сами.
   Джастина пригласила доктора и сиделку пообедать с ними, так как уже настал обеденный час, а до Джилленбоуна было не меньше двух часов езды, а после обеда, который прошел почти в полной тишине, Лион, устроив доктора и сиделку в машине, повез их в город, предварительно горячо поблагодарив и щедро оплатив их услуги
   Мэгги, действительно, быстро начала выздоравливать. Через пару дней она уже смогла сидеть и наконец-то начала понемногу есть, хотя и была вынуждена придерживаться предписанной доктором диеты.
   —  Ну и напугала ты нас, мама, — сказала как-то вечером Джастина, сидя у ее кровати и наблюдая, как Мэгги с большим аппетитом кушает куриный бульон. — Честно говоря, мы были в панике, когда ты слегла.
   —  Ну что ты, дорогая, — слабо улыбнулась Мэгги. — Я не позволила бы себе ничего серьезного. Ведь мне еще очень хочется понянчить внуков, которые, я надеюсь, скоро появятся.
   —  Конечно, — уверила ее Джастина. — А теперь, я думаю, тебе надо отдыхать. Спокойной ночи, мама. Тебе погасить свет?
   —  Да, я что-то устала. Спокойной ночи, милая.
   Через пару недель Мэгги чувствовала себя совсем здоровой. Она уже не лежала и вновь взяла в свои руки все домашнее хозяйство. Ее видели то тут, то там, и отовсюду слышался ее голос. Казалось, она присутствовала одновременно во всех уголках большого дома. Властным уверенным голосом давала указания и большую часть дел брала на себя.
   Джастине только оставалось удивляться, откуда у матери столько сил и энергии и как она умудряется справляться с таким огромным' семейством. Ведь даже накормить восьмерых мужчин было делом весьма нелегким. Но Мэгги все делала словно шутя. Она привыкла к такой жизни с детства и для нее было бы неестественно долго оставаться в покое и полном одиночестве.
   Время шло, и Джастина с Лионом стали поговаривать о том, что пора возвращаться домой. Лиона ждали дела, а Джастина уже просто соскучилась по своему дому, по дочерям и, как ни странно, по Лондону. Холодному и туманному, к которому в свое время с трудом привыкала после австралийской жары.
   И вот, накануне отъезда, когда они сели ужинать, к дому подъехала машина и из нее вышел высокий, крепкий мужчина. Он уверенным шагом направился к дому и проследовал через несколько комнат прямо в столовую. Минни бежала за ним, пытаясь что-то сказать и остановить его, но он совершенно не обращал на нее внимания.
   — Всем привет* — сказал он, войдя, наконец, в столовую.
   Все присутствующие обернулись, и застыли в недоумении, глядя на него. А Мэгги вдруг побледнела и переменилась в лице, очень при этом напугав Джастину.
   Мужчина уверенным шагом направился к столу и сел, в упор глядя в глаза Мэгги. Все сразу заметили, что он был изрядно пьян.
   —  Господи... Люк... — прошептала она, поднимаясь со своего места. Но тут же, насколько смогла, взяла себя в руки. — Не ожидала тебя увидеть снова, '— уже несколько более уверенно сказала она.
   —  Понимаю, я гость нежданный, — Люк криво усмехнулся. — И, наверное, не очень желанный. Но все-таки я решил приехать. Ведь как-никак ты мне жена.
   —  Люк, коль скоро уж ты приехал, то поужинай с нами, а все разговоры и выяснения отношений мы оставим на потом. Объяснимся с глазу на глаз, если ты этого хочешь.
   —  Поужинать я не прочь, — громко сказал Люк, потирая руки. — Но чего терять время? Время, как ты понимаешь, — деньги. Поговорить мы можем и сейчас. Я так понимаю, это наша семья. Они же нам не чужие люди.
   —  Это не наша семья, Люк. Это моя семья. Ты к ней не имеешь никакого отношения. Я тебя прошу, давай поговорим позже.
   —  Ну что же. Попробуем. Хотя у меня не так много времени. Утром я должен буду уехать.
   —  Ты хочешь остаться на ночь? — изумленно спросила Мэгги.
   —  Да, а что в этом такого? Я ведь приехал не в . чужой дом, в свой. И к своей жене. Скажи-ка мне лучше, уж не эта ли рыжеволосая красавица моя дочь?
   Мэгги не успела ничего сказать. Джастина вступила в разговор.
   —  Да, — сказала она, зло и холодно глядя ему в глаза. — К несчастью, я родилась именно от вас. Наверное, с большой натяжкой, можно сказать, что я ваша дочь. Но уж точно никак нельзя утверждать, что вы — мой отец. Я не могу признать своим отцом человека, который впервые появился в моей жизни, когда мне уже исполнилось тридцать пять лет.
   —  Успокойся, Джас, — обратился к ней Лион, крепко сжав ее руку.
   Люк, судя по всему, был настроен агрессивно и вел себя так, словно приехал именно для того, чтобы устроить громкий скандал.
   —  А что же, дорогая доченька, мамочка не рассказала тебе, почему я исчез из ее жизни? Ведь это она во всем виновата. Я вкалывал, как вол на уборке тростника, чтобы заработать деньги, купить землю и получить возможность нормально содержать семью. А ей, видите ли, было тяжело ждать. Она не могла жить в одиночестве. Спроси-ка у нее, это ведь Мэг бросила меня. Кстати, Мэгги, ты ведь собиралась родить от меня второго ребенка? Ты родила его? Что-то я здесь никого больше не вижу.
   Глаза Мэгги наполнились слезами.
   —  Это не твое дело, Люк. Не суйся, пожалуйста.
   И тут не выдержал Лион.
   —  Мистер О’Нил, — сказал он, ровно и холодно, куда-то в сторону, — если вы сейчас не намерены успокоиться и вести себя пристойно, — хотя, нам понятно, что это крайне сложно для человека вашего склада, — то, я думаю, будет лучше, если вы "покинете этот дом и сделаете это сию же минуту.
   —  Ладно, ладно, ладно, — ответил Люк. — Какой грозный. Это кто же такой?
   —  Я — Лион Хартгейм, к вашему сведению. Муж Джастины. И я не позволю вам вести себя так, словно вам здесь чем-то обязаны.
   И тут Люк взбеленился. Глаза. его налились кровью, и пьяная улыбка сменилась гримасой откровенной, плохо контролируемой злобы.
   —  Конечно. Я вкалывал всю жизнь, как проклятый. Потратил на это всю свою молодость, все свои силы и здоровье. И только лишь для того, чтобы сделать нормальной жизнь своей семьи. А сейчас, когда я, наконец, приехал, чтобы порадовать свою жену известием, что я все же добился своего и купил землю, бросил плантации, собираюсь вернуться к ней, меня просто оскорбляют и хотят выкинуть из дома.
   —  Люк! — вскочила Мэгги. — Убирайся отсюда. Я говорила тебе, что дети, рожденные от тебя, тебя не касаются. И я говорила тебе, что больше не желаю тебя никогда видеть. Никогда! До; самой своей смерти!!! А у тебя хватило наглости явиться и обвинять меня в чем-то, да еще устраивать скандал в присутствии всей семьи. Ты променял меня в свое время на своих друзей, на жизнь, которая тебе нравилась. Я не интересовала тебя все эти годы. Тебя не волновали мои проблемы и твои дети. Так что, будь добр, убирайся. Я не хочу тебя больше видеть.
   —  Но ты не забыла, дорогая, — насмешливым, злым тоном проговорил Люк, — что ты еще моя жена?
   —  Я еще раз повторяю тебе, я не желаю тебя видеть. И я тебе не жена. Можешь подавать на развод. Я с удовольствием подпишу все нужные бумаги.
   —  А я не дам тебе развода, — воскликнул Люк. — Ни за что не дам.
   —  Мэгги, — спокойно и жестко сказал Лион, — все будет нормально. Этот человек не будет вам больше отравлять жизнь. Подавайте на развод сами, а я, чем смогу, постараюсь вам помочь.
   —  Спасибо, Лион, — благодарно улыбнулась ему Мэгги.
   Глаза Люка зло заблестели.
   —  Хорошо. Вы хотите скандала? Будет вам скандал, я обещаю. Я так просто этого не оставлю. А теперь, приятного вам аппетита, — сказал он, опрокинул стул и, не прощаясь, быстрым шагом удалился.
   Еще некоторое время в столовой стояла гробовая тишина. Все слушали, как хлопнула дверца машины, взревел мотор, и шум двигателя постепенно стал удаляться. Молчание сохранялось до тех пор, пока он не затих совсем.
   Все это произошло за каких-то двадцать минут. Люк явился, как разрушающий ураган, пронесся по комнате и так же стремительно умчался куда-то. Никто не знал, что он будет делать дальше, какие конкретные шаги будет предпринимать и какие мыслишки зреют в его одурманенной алкоголем голове, но всем было ясно: Люк не пропадет из их жизни просто так, а доставит еще массу хлопот и неприятностей.
   Лион и Джастина решили задержаться еще на некоторое время, пока все не утрясется, чтобы поддержать Мэгги. Вокруг Мэгги было много мужчин, но все они, так же как и она, были ошарашены этим внезапным вторжением. И лишь один Лион сохранял хладнокровие и знал точно, что нужно делать.
   — Никогда не понимал подобных вещей, — как-то сказал он угрюмо. — Выродки, вроде этого Люка, врываются в нашу жизнь, топчутся по ней в своих грязных башмаках, плюют и сморкаются в нее и при этом чувствуют себя очень комфортно, а мы смущаемся, как бы не задеть1 их тонкую душу. Не понимаю...
   Джастина была вынужденна согласиться с мужем. По сути> СХ СЫЛ      сёоя
несколько неловко перед новоявленным родственником, и этот «барьер родства» не позволял им, по крайней мере, пока не позволял, спустить Люка с лестницы. Если кто и был способен на подобный решительный шаг, то только Лион.
   На следующий день они вместе с Мэгги от правились в Джилленбоун, где подали заявление о разводе. Они хотели, чтобы все было быстро и тихо, но, как выяснилось, Люк тоже не сидел сложа руки. В светской хронике центральной джилленбоунской газеты стали появляться заметки о грядущем громком бракоразводном процессе. А вскоре это сообщение подхватили и газеты более крупных городов, так как Дрохеда и ее владельцы были самыми богатыми и очень заметными фигурами в местной жизни.
   Через несколько дней вечером Люк позвонил сам. Он был сильно «подшофе», что, похоже, стало его нормальным состоянием. Мэгги сообщила ему, что подала прошение о разводе, и попросила встретиться с ней завтра в суде и подписать свое согласие. Услышав ее слова, Люк издевательски захохотал в трубку.
   —  Я ведь уже сказал тебе, дорогуша. Никакого развода! Ни-ког-да! Я даже говорить об этом не стану. Не-ет! Если ты думаешь, что так просто будет отделаться от меня, то заблуждаешься. Очень заблуждаешься. Ха!
   Он бросил трубку.
   Мэгги и Лион долго думали, что можно предпринять, и, наконец, Лион сказал:
   —  Такие люди ничего не делают из принципа. Это чувство атрофируется в них после полугода регулярных возлияний. Он, явно, преследует меркантильные цели. А что, дорогая Мэгги, если мы заплатим ему? Как вы думаете, деньгами мы сможем успокоить этого мерзавца?
   —  Да, деньги для него всегда были на первом месте, — услышав это, Лион утвердительно кивнул. — Деньги и развлечения. А поскольку одно неразрывно связано с другим, я думаю, можно попытаться.
   На следующий день они встретились с Люком у здания суда, и Лион пригласил его сесть в машину и поговорить. Люк начал было кричать, но, когда услышал, что дело касается денег, слегка сбавил тон, однако, опасаясь за собственную безопасность, сначала, тщательно осмотрев машину, убедился, что, кроме Лиона, других мужчин в ней нет. Последнее обстоятельство прибавило ему смелости. Он начал как бешеный торговаться.
   —  И сколько вы намерены мне заплатить? — без обиняков спросил он.
   —  А сколько вы хотите? — холодно ответил вопросом на вопрос Лион. — Учтите, у нас мало времени, и поэтому не делайте бредовых предложений. Хоть в .этом-то будьте мужчиной.
   Люк задумался. Примерно с четверть часа они ждали, что же он, наконец, скажет. После затянувшихся размышлений, почесывая небритый подбородок, он заявил:
   —  Я думаю, сто тысяч фунтов меня бы вполне устроило.
   —  Я же предупреждал, у нас мало времени.
   —  Черт побери, — возмутился, дохнув перегаром, Люк, — а вы что, хотите, чтобы я отпустил ее даром?
   —  Я думаю, мистер О'Нил, самое большее, что мы можем предложить вам, десять тысяч.
   —  Ха, молодой человек. Да вы, никак, смеетесь надо мной? Нет, ради таких денег я не лишу себя удовольствия устроить громкий общенародный процесс.
   —  Ну что же, это ваше право. Процесс так процесс. Отлично. Мы будем готовы к нему. У нас есть деньги, чтобы нанять хороших адвокатов, и они принародно, — Лион даже не улыбался, — спустят с вас шкуру. Идите вон.
   Поняв, что дело оборачивается против него, Люк торопливо добавил:
   —  Ладно, меня устроило бы и девяносто тысяч.
   —  Я могу повторить. Десять тысяч и ни пенсом больше — глядя прямо перед собой ответил Лион. — Да и то, по-моему, это слишком большая сумма для вас. Я не дал бы вам и шиллинга, если бы не Джас. Итак, десять тысяч, либо убирайтесь прочь/
   —  Ну, пятнадцать.
   —  Вон.
   —  Двенадцать! Я столько лет...
      Свою историю вы можете излить приятелям в пабе.
   —  Одиннадцать.
   —  Нет, — Лион, был сама непреклонность.
   —  Ладно. Черт с вами. Но деньги наличными и вперед!
   —  Пять тысяч. Вторую половину после заключения договора.
   —  Я вам не верю! Вы обманете меня!
   —  Это ваша проблема.
   —  Хорошо, — после мучительных раздумий согласился Люк.
   Все вместе они поднялись в здание суда, где и составили надлежащий договор. Сжимая в кармане пачку купюр, Люк занес перо над бумагой, затем замешкался и просительно осведомился:
   —  Но вы не обманете меня? Даете слово? Дайте слово!
   —  Неужели человек вашего склада способен верить кому-нибудь на слово? — презрительно усмехнулся Лион. — Не смешите нас.
   Люк, махнув рукой, поставил свою подпись на всех необходимых бумагах, получил деньги и довольно улыбнулся.
   —  Вы — настоящий джентльмен. Приятно иметь дело с джентльменом.
   Лион перечитал документы, аккуратно сложил их и протянул Мэгги:
   —  Возьмите, Мэг, и храните их как зеницу ока. А вы, — он повернулся к Люку и брезгливо сказал: — Убирайтесь и не вздумайте появиться в Дрохеде еще раз. Если же подобная мысль придет вам в голову, учтите, я прикажу спустить вас с лестницы, а затем вызову полицию, и мы возбудим против вас уголовное дело по обвинению в вымогательстве. Вам ясно?
   —  Да, сэр. Конечно, сэр. Я... никогда больше...
   —  Вот и хорошо, — перебил Лион. — А теперь идите вон!
   —  Да-да. Спасибо, сэр. Вы настоящий джентльмен.
   —  Идите вон! И поспешите, иначе я спущу вас с лестницы прямо сейчас.
   Люк побледнел. Лион был не крепче его, но зато настроен куда решительнее и серьезнее.
   —  Я уже ушел, сэр. Больше вы обо мне не услышите.
   —  Слава богу. Я рад.
   Когда они вышли из здания суда, Люка уже нигде не было. Лион предупредительно открыл дверцу лимузина и помог Мэгги и Джастине сесть. Сам он устроился за рулем. Через минуту машина уже катила по дороге в Дрохеду.
   Первым нарушил молчание Лион:
   —  Эти скоты понимают только такой язык. Никакие аргументы на них не действуют. Вежливость они принимают за слабость. Им нужно давать понять, кто хозяин положения. Но теперь все позади, с ним покончено, и вы можете возвращаться к своей привычной, спокойной жизни.
   —  Спасибо тебе, Лион. Не знаю, что бы, я без тебя делала.
   —  Не за что, — улыбнулся женщинам тот.
Я получил удовольствие, поставив эту скотину на место, — он минуту помолчал и, засмеявшись, добавил: — Эх, если бы это было так же легко сделать в Конгрессе...
* * *
   За несколько дней жизнь в усадьбе вошла в привычную колею. Все относительно успокоились. И неприятный инцидент начал забываться.
   Лион и Джастина уехали домой, на прощание еще раз успокоив Мэгги. А вскоре Мэгги позвонила в Лондон и сказала:
   —  Представляешь, Джас, вчера в газете, в хронике происшествий, я прочитала, что «мистер Люк О’Нил в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения попал под машину и скончался».
   —  О, господи. Я надеюсь, ты не принимаешь это близко к сердцу, мама?
   —  Как ни странно, нет. Жаль только, что он так и не успел истратить полученные от нас десять тысяч. Давай оставим эту неприятную тему! Как поживают дети? Как Лион?
   —  У нас все хорошо.
   —  У нас, слава богу, тоже. Ладно, дочь, звони, не пропадай. Напиши иногда несколько строк. Это ведь не Бог весть какое дело, правда?
   —  Конечно, мама, я люблю тебя.
   —  Я тоже люблю тебя, доченька, — Мэгги повесила трубку.
   Джастина горестно вздохнула и подумала о том, как же много пришлось в жизни пережить ее матери и сколько, возможно, придется пережить еще.

0

6

ГЛАВА 3
   Давно уже Дрохеда не слышала так много детского смеха, шума. Давно уже никто не шалил. А этим летом в имении было многолюдно. Джастина отправила сюда своих четырнадцатилетних дочерей, у которых были каникулы в колледже. При том, что девочки были очень Похожи внешне, с возрастом стало все более сильно проявляться различие в характерах сестер
   Если Элен была непоседливой, вздорной, взбалмошной девушкой, которая постепенно превращалась в рыжеволосую молодую женщину, похожую на Джастину, и, к слову сказать, очень симпатичную, то, в противоположность ей, Барбара росла спокойной, и даже задумчивой. Она предпочитала уединение, любила помолчать. Очень часто родственники видели, как она сидит где-нибудь в одиночестве в саду и наблюдает за птицами, насекомыми, или просто смотрит куда-нибудь в одну точку, глубоко погрузившись в какие-то свои мысли, или читает какой-нибудь толстый фолиант.
   В чтении девочки также отличались. Барбара предпочитала серьезную литературу, преимущественно английскую классику, хотя пробовала читать и русских, немецких и американских авторов конца прошлого и начала этого века. Элен же, в противоположность сестре, увлекалась «легким» чтивом. Она запоем проглатывала романы Стивена Кинга, Роберта Маккамона, Барбары Уэйн, Джевиллема ван де Ветеринга, Джекки Коллинза и Дэвида Зельцера. Подобная литература служила ей пищей для ума, что, конечно, Джастина не очень одобряла, хотя и старалась не оказывать на девочку давления.
   Кроме того, две недели назад родила сына жена Джимса, и в доме то и дело раздавался яростный рев младенца. Он был просто очаровательным. Обычно в этом возрасте дети предпочитают все время спать. Он же таращил на всех огромные любопытные глазенки и постоянно заявлял о себе, не давая ни на минуту забыть о своем существовании.
   Мэри была очень счастлива оттого, что у них родился сын. Она с огромным наслаждением кормила его грудью, ласкала и практически все время проводила с малышом. А Джимс будто сошел с ума. К тому времени, когда читатель вернулся в Дрохеду, он уже немного успокоился, а в первую неделю он только и знал, что говорить о сыне. Постоянно боязливо; брал его на руки и любовался, словно перед ним был не обычный младенец, а какой-нибудь очень дорогой и редкий предмет антикварной старины. Он все никак не мог осознать, что это его сын, й иногда подходил и подолгу молча стоял у кроватки, вглядываясь,в маленькое розовое личико. А время от времени на него нападали приступы безудержного веселья. Он начинал смеяться по поводу и без повода и, словно молодой влюбленный, подхватывал Мэри и кружил ее по комнате.
   А она дурашливо отбивалась и, весело смеясь, говорила:
   —  Потише, Джимс, ты разбудишь маленького.
   И все вокруг были в таком же приподнятом настроении.
   Лишь Пэтси иногда вдруг словно отгораживался от окружающих. Он очень радовался за Джимса и уже успел полюбить своего маленького племянника. Но ему становилось грустно, что его Анджела никак не могла забеременеть. Время от времени им овладевало мрачное настроение, и в такие дни он даже позволял себе выпить рюмку-другую. Джимс ходил и беспрестанно твердил, что это все из-за него. Что он просто все так же не способен зачать ребенка.
   Но его старались побыстрее отвлечь от подобных мыслей. Мэри говорила ему:
   —  Не расстраивайся, Пэтси. Поверь мне, через год, а то и раньше, и у вас с Анджелой родится чудесный маленький человечек.
   —  Эх, многое бы я отдал, лишь бы ты оказалась права, Мэри, — говорил он, тяжело вздыхая.
   А Мэгги была просто без ума от маленького. Она обожала его и иногда вспоминала слова, которые сказала когда-то, давным-давно: «Мы кончились пшиком». Но раздающийся из детской крик младенца теперь доказывал обратное. Этот ребенок являлся символом. Он был не просто ребенком, сыном ее брата, маленьким забавным существом. Он был продолжателем рода Клири. А надеяться на это уже давно перестали. И Мэгги была первая, кто подумал о том, что Клири на них и закончатся.
   Сейчас же, от присутствия внуков и племянника, она помолодела сразу на двадцать лет. Была весела, хлопотала по дому, и часто можно было слышать ее шутливое ворчание, когда она отчитывала за что-нибудь непоседливую Элен.
   С Барбарой все обстояло куда как просто. Девочка была очень спокойной и никому не доставляла никаких хлопот. Все дни она проводила в каком-нибудь, только ей известном укромном уголке, ее было не видно и не слышно. А если же Барбара не пряталась, то общение с ней доставляло окружающим одно удовольствие. Она росла скромной, вежливой, воспитанной девушкой. Больших планов относительно своего будущего Барбара не строила. И уже сейчас Мэгги, глядя на нее, думала, что ей уготована судьба матери большого семейства.
   А Элен, в отличие от сестры, постоянно ездила с мужчинами на выгоны, по полдня не слезала с лошади, ходила в брюках, всегда находила, что возразить на любые замечания, и против всего протестовала.
   Как-то за обедом она заявила:
   — Господи, как быстро кончаются каникулы. Скоро уже надо возвращаться в этот проклятый колледж. Я ненавижу его и с большим удовольствием сбежала бы оттуда.
   —  Ну как же, дорогая? Чем же ты тогда думаешь заняться? Понятно, почему Джимс и Пэтси, в свое время, бросили учебу. Но они и звезд с неба не хватали, собирались жить здесь, в Дрохеде, и работать на земле. А что же ты будешь делать в городе? Ведь сейчас без образования вообще никуда невозможно устроиться, — сказала ей Мэгги,
   —  Да ну, маразм, — ответила Элен. — Вообще, я считаю, что в колледже я только впустую трачу время. Я хотела бы поехать куда-нибудь учиться на художницу. В нашем идиотском учебном -заведении преподаватели говорят, что у меня огромный талант.
   —  Ну, огромный или нет, это еще надо посмотреть. А ты уверена, что' действительно хочешь быть художницей? Ведь это очень сложная профессия. И хорошо, если тебя впереди ожидает слава. Но может быть и так, что твоя карьера не сложится, и ты не будешь ничего зарабатывать, и тебя не будут покупать, и известной ты не станешь. Это очень тяжелый удар; а карьера художника, насколько я могу судить о подобных вещах, вообще зависит практически только от того, под счастливой ли звездой ты родилась.
   —  Ну и что. Подумаешь. Тогда я буду рисовать для себя. Или буду зарабатывать преподаванием. Но, я думаю, такое вряд ли случится. А если и случится, то я все-таки не из бедной семьи. С голоду не помру, — фыркнув, заявила Элен, тряхнув головой.
   —  Но не собираешься же ты всю жизнь сидеть на шее у родителей? Постепенно тебе станет стыдно.
   —  Да о чем ты говоришь, бабушка? Я совершенно уверена, что меня ждет на этом поприще великолепное будущее. У меня масса возможностей. Я прославлюсь, меня узнает весь мир. Мои картины будут продаваться за огромные деньги, и во всем мире я буду устраивать свои выставки.
   —  Да, дорогая, скромности тебе не занимать. Подобная уверенность, наверное, по-своему неплоха, но если бы она еще и была близка к истине... Я бы, на твоем месте, прежде, чем делать такие громкие заявления, сначала. все- таки поучилась бы и посмотрела бы, что из этого получится.
   —  Не веришь, бабуля? Ну, ладно. Вот увидишь. Слава богу, ждать осталось не долго. Я написала родителям письмо, в котором сообщила, что в колледж возвращаться не собираюсь. Кстати, моя матушка в молодости тоже была далеко не «скаут-герлз», а стала классной актрисой.
   Так, болтая, Элен исхитрилась съесть до крошки свой обед, встала, громыхнув стулом, и, дурашливо поклонившись и поблагодарив за вкусную трапезу, нацепила на голову наушники и включила свой уокмен «Сони», с которым никогда не расставалась, так громко, что голос Элисон Майет стало слышно даже в соседней комнате. После этого, махнув приветственно рукой, умчалась на улицу.
   Через несколько минут все услышали удаляющийся дробный топот лошадиных копыт.
   —  Господи, — сказал Джимс, — она носится на лошади как сумасшедшая. Не дай бог, конечно, но, по-моему, она когда-нибудь свернет себе шею.
— Не волнуйся, Джимс, — сказала Мэгги. —
Эта девчонка из тех, кому всегда каким-то чудом удается выходить сухим из воды там, где остальные тонут.
   После обеда Мэри и Джимс отправились к ребенку. Остальные^ разошлись, кто. отдохнуть, кто заняться мелкими домашними делами, а Барбара осталась помочь Мэгги убрать со стола и помыть посуду.
   Они собрали все на огромный поднос и отнесли на кухню, где Мэгги, предложив Барбаре посидеть с ней, чтобы было не так скучно, принялась за мытье многочисленных тарелок, ложек, вилок.
   —  Ну, а ты, Барби? — спросила она. — Ты чем думаешь заняться?
   —  Бабушка, не называй меня Барби. Я уже не маленькая, ответила ей внучка. — А насчет того, чем я хочу заняться... Я пока еще точно не уверена в выборе. Мне не хотелось бы принимать опрометчивых решений. Но для начала я все же закончу колледж. А потом, если все будет нормально, я хотела бы поехать в Соединенные Штаты и поступить в Гарвард.
   —  Да, ты тоже неплохо замахиваешься, дорогая. И кем же ты хочешь стать? Хотя у тебя более реальные перспективы, чем у твоей сестры.
   —  Я хотела бы быть юристом и заниматься проблемами экологии. Вот я приезжаю к вам в Дрохеду и просто теряюсь от того, как здесь хорошо. Деревья, птицы, трава, цветы... Все очень чистое, живое, натуральное. А что творится в городах? Взять хотя бы Лондон. Это же ужасно. Не город, а сплошное нарушение всех законов о среде. Загазованность, вредные выбросы, на Темзу страшно смотреть, а что делается на улицах? Грязь, мусор! Порой у меня такое ощущение, что девяносто процентов лондонцев больны туберкулезом. У всех горящие глаза, пылающие румянцем щеки. Над городом постоянно смог. Как говорит моя подруга до колледжу: «Лондон — это одна большая экологическая проблема». Я считаю, с этим надо бороться. Вот и хочу посвятить себя этому занятию, если, конечно, все получится.
   —  Если будешь стараться, Барбара, то получится непременно. Но Гарвард... Во-первых, это далеко от дома. Во-вторых, по-моему, это жутко сложно.
   —  Ну, я же все-таки в пятерке лучших учеников колледжа. И потом, я буду стараться.
   —  Да нет, ты не так поняла меня. Я вовсе не пытаюсь тебя отговорить, напротив, буду только рада, если твои мечты сбудутся, Барби.
   Девушка лишь укоризненно посмотрела на бабушку в ответ на это обращение.
   —  Ой, прости. Прости, дорогая. Я все время забываю, что ты уже не маленькая. Я никак не могу прийти в себя с тех пор, как увидела вас в этом году. Ведь еще прошлым летом вы с Элен были обычными голенастыми девчонками. Но ничего, дай время, и я привыкну.
   —  Привыкай, привыкай, бабушка, — сказала Барбара.
   —  Чем ты сейчас думаешь заняться, дорогая?
   —  Если ничего не нужно помогать, я бы с удовольствием отправилась посидеть в сад. Там так замечательно! Я облюбовала себе один уголок. Аромат роз — изумительный. Птицы щебечут, просто настоящий концерт.
   —  Конечно, иди, дорогая. Только, пожалуйста, не забудь прийти к ужину.
   И Барбара, чмокнув Мэгги в щеку, убежала. А Мэгги проводила ее счастливым и одновременно задумчивым взглядом.
   Ее беспрестанно занимали мысли, что же получится из этих очаровательных и абсолютно разных девочек. И если насчет Барбары она была относительно спокойна, то Элен вызывала у нее настоящую тревогу, потому что эта подрастающая леди была совершенно непредсказуема в своих поступках.
   Через два года все родственники, включая и Мэгги, убедились в несостоятельности своих сомнений. Если в первый год после упомянутого выше лета девочки занимались одной ерундой и в голове у них были сплошные молодые люди, вечеринки и прочие развлечения, то спустя еще год они обе очень рьяно взялись за дело.
   Элен вдруг угомонилась, стала много времени проводить за занятиями живописью. Она настояла на том, чтобы родители пригласили для нее мастера. Рисованием она занимала все свое свободное время. То она писала дома какие-то натюрморты. Причем, что интересно, она ставила перед собой самые обычные предметы — стаканы, графины, кувшины, а на холсте у нее получались какие-то странные абстрактные пятна, которые не имели абсолютно ничего общего с оригиналом, но были по-своему обаятельны и интересны.
   Иногда она уходила куда-нибудь на природу, выбиралась в центральный парк и сидела с мольбертом там.
   И Джастина, которая в свое время тоже серьезно занималась рисованием и даже думала стать художницей, видела, что у дочери несомненно есть определенные способности, которые, независимо от конечного результата, стоило бы развить. Она очень любила рассматривать работы Элен. В них, несмотря на молодость и очень слабую пока школу, чувствовалась уверенность, своеобразное видение мира. Девушка замечательно владела красками. Она добивалась таких сочетаний, что Джастина диву давалась. Некоторые картины выглядели даже вполне профессионально.
   Единственное, чего Джас никак не могла понять, — какое же художественное направление выберет, в конце концов, ее дочь. Возможно, Элен подражала кому-то. Но все эти ее натюрморты, стремление все как-то перекосить не напоминали, даже отдаленно, никого из мастеров.
   —  Ты, по-моему, готовишься стать абстракционисткой, — сказала Джастина как-то Элен.
   —  Знаешь, мама, мне совершенно не интересно рисовать неживые предметы такими, какие они есть на самом деле. Они и так постоянно перед глазами. Мне почему-то все эти бокальчики, стаканчики, блюдечки видятся именно так, искаженно. Я так чувствую. Другое дело — живая природа.
   —  Нет, это, конечно, твое дело. Просто я сомневаюсь, что люди будут понимать твою живопись. И еще большее сомнение меня берет относительно того, что ты когда-нибудь сможешь что-нибудь заработать на этом поприще.
  —  О, мамочка, ты просто не знаешь. Вот увидишь, я еще разбогатею. Поверь мне на слово.
   Джастина весело рассмеялась:
   —  Посмотрим, посмотрим, дорогая. Сначала я бы, на твоем месте, поучилась бы где-нибудь, а потом бы ухе строила планы.
   А Барбару стало вообще не видно и не слышно. После возвращения из колледжа она целыми днями пропадала в библиотеках, а потом сидела все вечера напролет над книгами в своей комнате.
   Лион разрешил ей заниматься в его кабинете, когда он бывал свободен, и даже пользоваться его библиотекой.
   У Джастины было такое ощущение, что Барбара появлялась дома только для того, чтобы немного перекусить и переночевать.
   —  Ты когда-нибудь свихнешься от своей юриспруденции и экологических проблем, — сказала Барбаре как-то за ужином Элен. — Я никак не могу этого понять, ты же, в конце концов, не мужчина, чтобы браться за такую работу. Выбрала бы себе что-нибудь попроще. А то мне так и видится, как ты будешь выглядеть через десять лет. Такой «синий чулок» в очечках, потому что зрение-то ты точно испортишь постоянным сидением за книгами. Постоянно в одном и том же строгом костюмчике. В какой-нибудь захудаленькой конторе, которая защищает экологию. Или, скажем, маршируешь в веселых рядах этих ребят из «Гринпис». В первой колонне. Марш в защиту убиваемых тараканов! Умереть можно!
   —  А это мы еще посмотрим. Поживем — увидим, у кого как пойдут дела, — но говорила Барбара это не зло и язвительно и даже не насмешливо, как разговаривала с ней Элен, а совершенно спокойно. Она просто давала понять, что каждый из них выбрал свою дорогу, и она, Барбара, будет заниматься тем, чем хочет, несмотря на все эти шпильки.
   И она все так же упорно, не отступаясь от намеченной цели, читала, читала, читала, писала и, казалось, весь остальной мир просто перестал для нее существовать.
   Джастина удивлялась такому упорству и настойчивости. А Лион просто радовался за дочь.
   —  Знаешь, — сказал он как-то Джас тине, — я не знаю, чего сможет добиться в этой жизни Элен, хотя она, несомненно, талантлива. Я разговаривал с художниками, показывал ее картины.
   —  А почему же ты ничего об этом не сказал раньше?
   —  Не хотел затрагивать нежных струн в душе нашей дочери, — усмехнулся Лион. — У нее и так самомнение выше всяких мыслимых норм. Пусть она сначала выдержит экзамен в академию. А Барбара, на*мой взгляд, точно добьется многого. У нашей дочери просто буйволиное упрямство и трудолюбие. Я сам всегда был упрямым и настойчивым, но она, по-моему, превзошла даже меня;
   Первое полугодие в колледже девочки закончили,с отличными баллами. Барбара осталась на рождественские каникулы дома, радуясь тому, что хотя бы две недели ничто не будет отвлекать ее от подготовки к экзаменам. А Элен, после долгой и продолжительной борьбы с родителями, добилась-таки того, что ее отпустили в Италию. Она уезжала одна из дома, тем более так далеко, впервые, и, конечно, волновались все страшно. Даже она сама.
   — Ты представляешь, мам, я наконец-то собственными глазами, а не в художественных альбомах увижу бессмертные творения итальянских мастеров. Посмотрю Рим и Венецию, церкви, увижу работы великого Микеланджело. Это просто фантастика. Я, наверное, не доживу до того момента, когда смогу все это увидеть воочию.
   Джастина радовалась тому, что ее дочь счастлива.
   На второй день каникул они отвезли Элен в аэропорт и, как только самолет поднялся в воздух, сразу почувствовали себя опустошенными. А вернувшись домой поняли, что эти две недели им будет прожить очень тяжело. Ведь все члены их семьи отличались спокойными характерами, лишь одна Элен вносила вч их отношения и повседневность вздорность, взбалмошность и делала ее шумной и веселой. А сейчас дом казался едва ли ни пустым.
   Барбару было просто не вытащить из кабинета Лиона, и супругам представилась возможность заняться собой. Они эти две недели постоянно посещали театры, ходили в гости, а поскольку этого не случалось уже давно, так как Джастина предпочитала проводить время, по большей части, дома, то оба испытывали радостное возбуждение. Ощущения от того, что они снова, наконец, стали встречаться со старыми друзьями, были на удивление приятными. И ей даже доставила удовольствие встреча с Клайдом, хотя Джас и не забыла еще той обиды, которую он ей нанес, разорвав контракт.
   Клайд во время встречи заверил ее, что как только она сочтет нужным, как только почувствует, что может полноценно работать, он в ту же секунду подпишет с ней новый контракт и, возможно, что условия его будут не в пример лучше прошлого.
   —  Ведь я это сделал не от плохого отношения к тебе. Я просто знаю, как ты можешь работать. И это знают зрители, ходившие именно на твои спектакли. Поэтому я ни в коем случае не выпущу тебя на сцену до тех пор, пока ты и я не поймем, что ты можешь, как раньше, работать в полную силу и доставлять людям еще большее наслаждение своей игрой, чем раньше.
   —  Я понимаю, Клайд. Но думаю, что вряд ли вернусь в театр. Я привыкла к размеренной жизни. И, мне кажется, работа уже никогда не вызовет у меня былых чувств и ощущений. Театр уже не1 будет приносить мне такого удовлетворения, как; раньше. Сейчас для меня на первом месте моя семья, подрастающие дочери, которые уже подошли к новому витку своей жизни. Поэтому я целиком и полностью буду отдавать себя именно семье.
   Клайд понимающе покивал, но тут же, улыбнувшись, добавил:
   —  Увидишь, это скоро пройдет. Дети определятся в жизни, а ты так и останешься в своем шикарном особняке и будешь слоняться из комнаты в комнату, не зная, чем себя занять. В результате ты все равно вернешься. Ты придешь к этому, обязательно. Человек, однажды связавший свою жизнь с театром, становится настоящим сценическим наркоманом. Это особый мир. Он не отпустит тебя, коли уж ты шагнул на этот путь. Болото. Чем больше бьешься, тем больше затягивает. Сейчас ты вогнала себя в рамки серой повседневности, однако так не может продолжаться до бесконечности. Нет. Уж кто-кто, а я-то это прекрасно знаю. Слава богу, успел изучить и театральный мир, и людей вообще, и тебя в частности. Да и натерпелся достаточно.
   Джастина засмеялась:
   —  Мученик ты мой. Ну, посмотрим, может быть мне удастся еще тебя помучить.
   Рождественские каникулы пролетели незаметно. Вскоре вернулась Элен. Она была так возбуждена и так потрясена, что совершенно не могла ничего связно и толков о рассказать, постоянно перескакивала с одного на другое, пытаясь не упустить ни единой мелочи, и разговаривать с ней было совершенно бесполезно. Это был фонтан впечатлений, эмоций и потрясений. Ни одно ее предложение не заканчивалось без слова «гениально». Элен вернулась из Италии со здоровым румянцем, глаза ее светились радостным блеском.
   Едва только сойдя с трапа самолета, она бросилась на шею Джастины и чуть не сшибла ее с ног. А когда обняла, то Джас запричитала:
   —  Ой, ой, ой, ты меня сейчас удавишь! Ты специально вернулась, чтобы сделать это? — она притворно закатила глаза.
   —  Мамочка, дорогая, все будет хорошо, — засуетилась вокруг нее Элен, счастливо улыбаясь.
   С отцом она поздоровалась более сдержанно.
   И с этого самого момента, в течение целого месяца, впечатления лились из нее нескончаемым потоком.
   —  Когда же ты все это успела узнать, увидеть, услышать? Я совершенно не понимаю, как за две недели можно получить такое море информации, да еще удержать все это в голове, — сказала ей Джастина.
   —  Да что ты, я всё время что-нибудь смотрела, спала всего по четыре часа в сутки. Это не страна, а настоящее чудо. Фантастика! А Рим, по-моему, самый великолепный город в мире. А каналы Венеции! Это надо видеть. Гениально!
   —  Да много ли ты видела городов-то?
   —  Ну, видела, не видела... Своими глазами мало, но, слава богу, не дура, умею себе представить и сделать выводы из того, что по телевизору показывают.
   —  Ну-ну.
   —  А знаешь, мама, я как-то в Риме отправилась писать развалины. Ну, эти... как их... ну, в общем, не важно, потом вспомню. И там случайно мои работы увидел мистер Ла Троз. Француз. Ну ты его, наверняка, знаешь. Слышала же наверняка. Великий просто художник, гениальный, даже слов не нахожу, чтобы описать, как он работает.
   —  Не знаю. На твой вкус, может быть, и гениальный, хотя я, честно говоря, его творчества не понимаю.
   —  Но это не важно, мамуля. В общем, он сказал, что у меня огромный талант. И если вы меня отпустите, он с удовольствием позанимается со мной летом. Он сейчас преподает в Римской академии. По его мнению, я имею массу шансов учиться там. И он с радостью возьмет меня в свой класс.
   У Джастины с Лионом это известие вызвало настоящий шок. Они вовсе не считали Ла Троза гением, но человеком он был очень известным в творческом мире. Картины его продавались по бешеным ценам, а выставки не устраивались разве что в Антарктиде. И то, что творчество их дочери было оценено таким человеком, да еще и так высоко, приятно их удивило.
   —  Я не знаю, Элен, — начал, наконец, Лион.
— Это очень серьезный шаг. Все-таки ты собираешься уехать из дома надолго и очень далеко. Мы с мамой должны сначала все обдумать, обсудить, связаться с этим человеком, и только после этого сможем сказать что-то более определенное.
   —  Но, папа, это же я собираюсь учиться! И это мне дальше жить и заниматься творчеством! Почему вы должны решать за меня?
   —  А потому, дорогая, что, зная твой характер и неопытность в нормальном общении с людьми, ты, боюсь, пропадешь. Тебя, на мой взгляд, совершенно нельзя отпускать далеко от дома.
   Элен обиженно надулась и вдруг вспыхнула:
   —  Ну, конечно! Давайте теперь будем ломать еще не успевшую начаться творческую карьеру своей дочери только из-за того, что вам спокойнее держать ее возле себя, — она развернулась и, громко хлопнув дверью, выбежала из комнаты.
   Лион только вздохнул и развел руками:
   —  Да, в очередной раз убеждаюсь, что нашу девочку вместо меда на хлеб не намажешь. Ну, впереди еще полгода, пусть сначала колледж закончит, а там видно будет.
   Джастина лишь удрученно покачала головой. Уж кому как не ей с ее характером было знать, что с Элен так просто не сладить. Ведь Джас когда-то сама сорвалась из дома приблизительно в таком же возрасте, и ничто не могло остановить ее. И мама, понимая это, проявила благоразумие и доверила ей, отпустив в Сидней. «А то неизвестно, что бы вообще из меня получилось», — подумала Джас.
   Элен пропадала где-то до самой ночи, а когда пришла домой, чего-то перехватила на кухне, холодно пожелала всем спокойной ночи и ушла. В течение нескольких дней с ней совершенно невозможно было разговаривать. Она избегала родителей, и если разговаривала с ними, то лишь резко и нехотя, словно общение с ними было для нее тяжелой и даже неприятной обязанностью.
   Барбара, в отличие от нее, была по-прежнему замкнута на книгах. Она никому до сих пор не сообщила, какие строит планы относительно своей дальнейшей учебы. Из-за постоянных словопрений между сестрами Джас и Лион знали о мечте дочери стать юристом, но ни о характере учебного заведения, ни о сроках поступления Барбара говорить не желала. И сколько бы раз мать и отец ни пытались выяснить за разговором более подробно о ее планах, Барбара хранила молчание.
   Происходило это не от скромности, а от внутренней трезвости мышления и слишком реалистичного взгляда на вещи. Девушке явно не хватало той толики воображения, которая отличает раскованных людей, а зачастую и делает их душой компании.
— Вот поступлю, тогда скажу, — ответила она как-то отцу, — а пока лучше помолчу. Не хочу, чтобы в случае моего провала тут кое-кто начал зубоскалить на эту тему.
   —  Как знаешь, все равно ведь, рано или поздно, тебе придется раскрыть нам свои планы. Мы вовсе не посягаем на твою самостоятельность, но, согласись, без нас и нашей помощи тебе, хотя бы на первых порах, будет тяжело.
   —  Посмотрим, папочка, я не хочу сейчас загадывать наперед. Сдам экзамены, и если уж поступлю, тогда, конечно, все вам скажу. Поймите меня правильно. Я не пытаюсь из всего сделать огромный секрет, но я также против пустопорожних разговоров. Без вашего совета и без вашей помощи я, конечно же, не обойдусь. Но если ничего не получится, то вопрос исчезнет сам собой, и вовсе незачем делить неиспеченный пирог, верно? У вас и без меня хватает проблем. Не хочу, чтобы вы отвлекались еще и на это.
   Джастине и Лиону ничего не оставалось, кроме как ждать.

0

7

* * *
   В это время в Дрохеде, наконец-то, произошло великое, по их меркам, событие. Анджела родила Пэтси сына. Все имение, в полном смысле слова, ходило ходуном, поскольку молодой отец, не находя себе места от счастья, метался по дому, создавая страшную суету даже там, где ее, вроде бы, быть не должно.
   Пэтси ходил гордый, веселый и возбужденный, и глаза его лихорадочно блестели тем самым блеском, который отличает сумасшедших и молодых родителей. Он постоянно обнимал и целовал Анджелу и целыми днями проводил возле детской кроватки.
   Малыш родился крепкий и здоровый. Таких детей в их роду еще не было. Настоящий богатырь.
   Поведение Пэтси выглядело странным и забавным. Анджела очень быстро освоилась с ролью матери и выглядела просто прелестно. Ее нерастраченная нежность наконец нашла вполне естественный выход и чудесным образом красила молодую женщину.
   А вот видеть, как дурачится и сходит с ума пятидесятилетний папа, нянчащийся со своим запоздалым ребенком, было ужасно забавно. Он вел себя, словно двадцатилетний юнец, который совершенно не может сдерживать чувств и эмоций.
   Мэгги только ходила и посмеивалась над ним.
   —  Пора бы тебе уже угомониться и вести себя посерьезнее. Ведь ты теперь отец. Положение обязывает держаться посолиднее. Давай, Пэт, возьми себя в руки.
   —  Еще успеется, - восклицал тот и в очередной раз сжимал жену в своих медвежьих объятиях, с сумасшедшим смехом и воплями кружил ее по комнате.
   Она отвечала на это с притворным выражением стыдливости на лице:
   —  Ну что ты делаешь, дорогой, на нас ведь смотрят.
   А Пэтси на эти ее слова только удивленно хлопал глазами.
   —  Ну и что с того? Пусть себе смотрят. Слава богу, есть чем похвастаться. Вон какого замечательного ребенка мы произвели на свет. Ничего страшного, если кто-то и позавидует чуток. В конце концов, не каждый же день у меня родится по сыну, верно?
   Джастина, получив это радостное сообщение, отправила в Дрохеду целую гору подарков, большая часть которых предназначалась для малыша и его родителей. Здесь можно было найти буквально все, что могло понадобиться новорожденному в первый год жизни.
   В тот же день Джас позвонила в Дрохеду, чтобы лично поздравить молодых родителей и сказать, что летом они, конечно же, приедут, чтобы посмотреть на своего нового родственника и увидеть также сына Джимса и Мэри.
   —  Ведь он уже, наверное, совсем большой, — улыбаясь, промолвила она, представив очаровательного, красивого карапуза. — Мы ведь уже года два не виделись.
   Пэтси сам подошел к телефону.
   —  Я тебя поздравляю, — сказала Джас. — Растите большими и здоровыми. Только смотри не сойди с ума. Мама мне уже рассказала, что ты там вытворяешь.
   —  Не бойся, от этого с ума не сходят, — заявил ей Пэтси и передал трубку Мэгги.
   —  Я уже начинаю бояться за него, — весело сказала Мэгги.
   —  Ничего, это пройдет. Ведь он действительно рад до сумасшествия. Ему пришлось ждать этого ребенка целых тридцать лет. И достался он ему очень тяжело. Так что, я, например, прекрасно понимаю своего дядюшку. Я отлично помню, как он страдал и что, ему довелось пережить.
   —  Я тоже помню это, — засмеялась Мэгги. — Однако он ведь уже давно не юноша. И, даже искренне уважая его чувства, кое-чего я все же не могу понять.
   —  Например?
   —  Ну, хотя бы, зачем стоять с бутылочкой у кроватки всю ночь?..
   За два месяца до окончания колледжа девочки устроили настоящий переполох. Они на некоторое время забросили занятия, так как мысли их сейчас занимал предстоящий выпускной бал. Каждая уже получила приглашение от молодых людей, которые учились вместе с ними, и сейчас разговоров только и было о том, какие бы наряды себе придумать, чтобы затмить всех остальных.
   Барбара, как и ко всему прочему, относилась к этому более спокойно. Ее волновал лишь аспект пристойности и уместности костюма. А вот Элен подошла к проблеме более глобально.
Она совершенно категорично заявила, что намерена стать королевой бала, на что Джастина рассмеялась и сказала:
   — Если у тебя уже сейчас такие мысли в голове, то ты до бала не доживешь.
   Но Элен, тем не менее, относилась к этому вопросу крайне серьезно.
   Но наконец-то все было готово, и девочки, слегка успокоившись, вновь принялись за занятия. Ведь кроме выпускного бала их ожидали еще и вступительные экзамены.
   Барбара в тайне ото всех отправила документы в университет и теперь с лихорадочным трепетом ждала, что же ей ответят. А Элен продолжала настаивать на том, чтобы ее отпустили в Рим. Родители отчаянно сопротивлялись. Хотя они старались высказывать свои пожелания в максимально корректной форме, периодически между ними и дочерью вспыхивали ссоры, и нередко довольно серьезные. Однажды даже Элен разошлась до того, что, хлопнув дверью, умчалась из дому и пропала. Она не являлась домой два дня. За это время Лион и Джастина едва не сошли с ума. Они подняли на ноги едва ли не всю страну. Лион подключил к поискам всех своих знакомых, кто только мог оказать им помощь. Были проверены все морги, больницы, полицейские участки, но нигде ничего сообщить не смогли. Целая когорта полицейских обшаривала округу, объезжали знакомых Элен, дежурили в колледже, на случай, если она появится там, но все было напрасно.
   А через два дня Элен явилась домой, как ни в чем не бывало. И вела себя так, словно все нормально. Лион был так зол, что устроил Элен страшную встрепку. Джастина даже испугалась, что он может ее ударить, но дипломатическое воспитание победило и слава богу, дело до этого не дошло.
   Вскоре Барбара получила ответ из университета и ходила теперь по дому с самым загадочным видом. Джастина долго пыталась узнать причину этой загадочности, но Барбара по- прежнему хранила гробовое молчание.
   И вот наступил долгожданный день выпускного бала. Экзамены были уже позади, и волнение после них успело немного приулечься. Девушки с самого утра начали приводить себя в порядок и готовиться к балу. Они через каждые полчаса принимали душ, потом накладывали косметику, причем так, что Джастине не оставалось ничего больше, как ужасаться.
   —  Господи, Элен! И с таким слоем грима ты собираешься стать королевой бала?
   —  Я не собираюсь, я стану, — заявила, как ни в чем не бывало, Элен.
   Мать только вздохнула. Возразить на это было нечего. Джас лишний раз убеждалась в правоте мужа. Самомнение у их дочери было убийственным.
   Сестры до самого отхода крутились перед зеркалами и закружились до такой степени, что, на взгляд Джастины, выглядели уже утомленными. Но только на ее взгляд. Девочки же щебетали, смеялись, болтали о чем-то, лихорадочно завершая последние приготовления. Вскоре за ними заехали молодые люди, которых Джастина, как выяснилось, видела впервые. Но взяв как с девочек, так и с их кавалеров кое-какие обещания, Джас проводила дочерей и приготовилась терпеливо ждать, так как была предупреждена, что сегодня они придут «очень-очень-очень поздно».
   «Что же, — думала Джастина. — Ведь, действительно, я не могу их привязать к себе навсегда. Они, в сущности, уже взрослые девушки. Настолько взрослые, что с успехом строят планы на жизнь и горячо их отстаивают. И, в конце концов, выпускной бал — очень значительное событие. Так что, придется нам с Лионом молча понервничать».
   Однако самое большое потрясение ждало ее впереди и заключалось оно в следующем.
   Элен, действительно, стала королевой бала, что окончательно сразило Джастину. Она никак не могла понять почему. Девочка ее, конечно, была очень симпатичной, хорошенькой, привлекательной. Но красавицей... Этого бы Джастина не сказала. Но факт оставался фактом. И Элен, прибежав домой, нахлобучила на голову королевскую корону и, словно манекенщица по подиуму, стала вышагивать по огромной гостиной.
   —  Ну и как, мам? Я теперь титулованная особа. А вы мне не верили, — сказала она.
   —  Я рада за тебя. Только не забывай, что у этой титулованной особы скоро начинаются суровые будни. Может быть, ты еще не вполне осознала это, но сегодня вечером твое детство закончилось, моя дорогая. Теперь давайте беритесь за дело.
   Элен лишь фыркнула и завела свою обычную песню:
   —  Я не буду заниматься никаким делом, если вы с папой не разрешите мне поехать учиться в Италию.
   —  Господи, ну сколько раз мы уже об этом говорили! Сколько же еще можно?
   —  Сколько можно, сколько можно... Сколько нужно, — дерзко ответила ей Элен. — Ну, ладно, мамуля, — она поцеловала ее, — я дико хочу спать. Просто умираю. Наверное, просплю сегодня до самого вечера, — и девушка вихрем унеслась в свою спальню.
   Через две недели все решилось само собой.
   Барбара получила допуск к экзаменам в Гарвардский университет на юридический факультет, о чем с сияющими глазами и сообщила родителям.
   —  Ну и размах, дорогая моя, — сказал Лион. — Ты времени зря не теряла. Я видел, как ты занималась последние два года, и думаю, что нам с мамой лишь остается пожелать тебе удачи. А когда экзамены?
   —  Через три недели, папа. Только я боюсь ехать одна.
   —  Ты же уже взрослая девушка. Элен же съездила в Италию и, надо сказать, очень удачно. С ней ничего не случилось.
   —  Папа, а можно заранее заказать для меня номер в каком-нибудь отеле?
   —  Это, я думаю, нам вполне по силам.
   Оставшиеся до отъезда дни Барбара бегала по магазинам, покупала то, что считала необходимым, а вечера проводила за книгами, лихорадочно поглощая то, что, как ей казалось, она знала слабо или вообще упустила.
   С Элен же все обстояло гораздо хуже. Она, оказывается, уже созвонилась с мистером Ла Троз, и он еще раз настоятельно посоветовал ей приехать к нему учиться. На этой почве в семье ежедневно вспыхивали ссоры, а иногда даже громкие скандалы, так как Элен продолжала настаивать на своем.
   Однажды, когда Джас и Лион остались наедине, она сказала Лиону:
   —  Может быть, нам все-таки отпустить ее? Вспоминаю себя и представляю, что бы устроила я, если бы в свое время меня не отпустили в Сидней. Я, правда, вела себя более деликатно. Но тут уж ничего не поделаешь. Время диктует нравы. А Элен у нас немного не так воспитана, как воспитала мама меня. Но еще хорошо, что она не носит гребни или кожаные куртки, увешанные цепями и прочими железяками. Не лучше ли будет, если девочка серьезно займется живописью?
   —  Ну что ж, возможно, ты права даже в большей степени, чем думаешь, дорогая, — согласился Лион.
   Посовещавшись, они решили все же отпустить Элен в Рим, но только если она согласится на некоторые их условия.
   Во время очередного разговора с дочерью Джастина сообщила об этом решение и Элен.
   —  Ну, и что за условия? — прищурившись, подозрительно поинтересовалась Элен.
   —  Первое, и самое главное, ты должна будешь каждую неделю, несмотря ни на что, писать нам или хотя бы звонить, чтобы мы знали, как у тебя дела. Второе, зная твое пристрастие к различного рода шумным компаниям и протестам, мы с папой просто требуем от тебя, чтобы ты не ввязывалась ни в какие политические компании, как бы тебе весело от этого не было. И в-третьих, я настоятельно прошу, чтобы ты взяла с собой нашу няню. Она будет сопровождать тебя и помогать тебе во всем.
   —  Ну уж нет! Если с первыми двумя условиями я как-то могу согласиться, то последнее... — она замялась, — прости меня, мама, но третье условие это просто какой-то нонсенс! Это что же, я постоянно буду под надзором? Да бедная Джоан с ума сойдет со мной. Ей придется не спать ночами, она станет страдать из-за того, того я плохо ем. Ты прежде всего ее поставишь в неловкое положение. Она будет постоянно переживать, что со мной что-нибудь случится. Ведь Джоан должна отвечать за меня перед вами. Правильно? Разве необходимо подвергать нашу бедную няню столь жестоким испытаниям?
   —  Да, правильно. Но Джоан на это согласна. Дело только за тобой.
   —  Нет, последнее условие я принять не могу. И если оно уж настолько обязательно, то мы можем закрыть эту тему.
   —  Ну, в таком варианте, дорогая, ни о каком Риме не может быть и речи. Мы с папой, конечно, любим тебя, верим в твой несомненный талант, но, зная твой характер, я думаю, что тебе лучше учиться где-нибудь в Лондоне, чтобы постоянно находиться у нас на глазах.
   Элен как-то странно посмотрела на мать, фыркнула и вышла из комнаты.
   Несчастье случилось через несколько дней. Джастина и Лион должны были отправиться в аэропорт, чтобы проводить Барбару на самолет, летящий в Америку. Элен отказалась ехать с ними. Сославшись на головную боль, она горячо попрощалась с сестрой и пожелала удачно сдать экзамены. А когда родители вернулись домой, Элен они там уже не застали. Вместо нее они обнаружили написанную рукой дочери записку. Свернутый пополам лист бумаги ждал их на столе в гостиной. В нем сообщалось, что их дочь с глубоким сожалением просит у них прощения, но, поскольку они так сильно упорствуют, а она не собирается отступать от своих планов, то ей придется уехать в Рим без их согласия.
   Джастина, прочитав записку, выронила листок из ставших вдруг непослушными пальцев и тяжело опустилась в кресло. Лион страшно разозлился.
   —  Я, конечно, понимаю, что ей хочется учиться, но так себя вести... Это переходит все границы! Я сейчас же поеду в «Хитроу» и верну ее!
   Надев плащ, Лион торопливо выбежал на улицу.
   Вернулся он через три часа хмурый и расстроенный. Джастина не стала задавать ему вопросов. По его лицу все было ясно и без слов.
   —  Она все-таки улетела, — устало сказал Лион и, не снимая плаща, на котором повисли капли дождя, сел в кресло. — Я опоздал на семнадцать минут. Наверняка, она заранее заказала билет. Хорошо, как только она даст о себе знать, я поговорю с этой своенравной девицей.
   Джастина видела, что он нервничает, очень расстроен и страшно зол на дочь. Она, испытывая те же чувства, что и Лион, попыталась все-таки как-то успокоить его. Но, видно, ей это плохо удалось. Во время первого же звонка Элен из Рима, когда она сообщила, что долетела прекрасно и замечательно устроилась, Лион заявил ей, что он не будет настаивать на ее возвращении. Раз она сочла возможным повести себя так по отношению к ним, он очень обижен на нее и помогать будет только в самом крайнем случае.
   —  Я надеюсь, дочь, что, коль скоро ты такая самостоятельная, то, наверное, сможешь и сама содержать себя.
   Джастина хотела было возразить против этого, но ничего сказать не успела, так как Элен, услышав эту новость, просто бросила трубку.
   Лион оглянулся на жену и, посмотрев ей в глаза, сказал:
   —  Я все понимаю. И ее прекрасно понимаю, и тебя. Но уж раз самостоятельность, то во всем. Так что, прошу тебя, не обижайся.
   В этом году Барбара уже не вернулась в Лондон. Она успешно выдержала вступительные экзамены и была зачислена в университет на факультет юриспруденции. Девушка была так рада, что невольно заразила своей радостью и родителей.
   Но все же ее настроение было подпорчено, когда Барбара узнала о бегстве Элен. Она очень волновалась за сестру, от которой не было ни слуху ни духу. Лишь в конце лета от Элен пришло короткое, лаконичное письмо. В своей обычной для ссор сухой и предельно вежливой манере девушка сообщила, что экзамены сданы, она поступила в академию, а заодно и официанткой в ближайшую забегаловку.
   «Так что, — писала она, — дорогие родители, я думаю, что справлюсь со своими проблемами сама. Если мне и будет тяжело, то хотя бы с голоду я не умру, на этот счет вы можете быть абсолютно спокойны».
   Письмо очень расстроило Джастину, но одновременно смягчило ее отношение к дочери. Она порадовалась за Элен. В том, что девочка проявила такую настойчивость в достижении цели, было что-то достойное уважения. Джастина считала, что это прекрасная черта, хотя лучше было бы, если бы она была присуща не женщине, а мужчине.
   Но, между тем, время шло. Девочки периодически давали о себе знать. У них все было в порядке. Изредка приходили письма из Дрохеды. Дела там шли хорошо, дети подрастали. Особенно часто писал Пэтси. Он очень пространно и с любовью расхваливал своего маленького забавного сынишку и однажды даже вложил в письмо несколько фотографий — своего сына и Роберта, сына Джимса. В его письмах любовью было пропитано каждое слово, и Джастина подчас, перечитывая их, удивлялась, откуда в ее дяде столько романтики, поэзии и нежности.
   Лион постоянно был в разъездах. В последнее время работа требовала частого его присутствия в Бонне. И супруги стали подумывать о том, чтобы, сохранив за собой особняк в Лондоне, переехать на какое-то время в Бонн. Ведь здесь их сейчас ничто не держало. В одну из поездок Лион взял жену с собой. Пока он будет заниматься своими делами, она должна была заняться домом.
   Они решили, что Джастина присмотрит подходящий дом, и, если он их устроит, Лион купит его, а Джас, пока муж будет работать, займется обустройством и обстановкой.
   Когда они приехали в Бонн и на такси добрались до шикарного двухэтажного особняка, в душу Джастины закралось подозрение. Как-то уж больно по-хозяйски привез ее сюда Лион.
   —  Ты разве уже снял дом, дорогой? — спросила она.
   —  А это мой сюрприз для тебя. Ты должна жить во дворце, и ты будешь в нем жить.
   —  Хочешь сказать, что это наш дом, да?
   —  Да, я купил его несколько месяцев назад, и сейчас как раз завершились работы над интерьером. Я предполагал, что нам придется на какое-то время переехать сюда, и подумал, что неплохо было бы все приготовить заранее. И неужели ты думаешь, что я, чуть ли не каждую неделю летая из Лондона в Бонн, живу в гостиничном номере?
   Джастина ничего не ответила на это. Дом был прекрасным. Он поверг ее в изумление. В огромных светлых комнатах с высокими потолками удобно расположилась антикварная мебель, привезенная из Англии и Франции. Уют создавали отделанные палисандровыми панелями стены с развешанными на них картинами импрессионистов, мраморные полы, покрытые роскошными абиссинскими коврами.
   Лион с интересом наблюдал за тем, как Джастина осматривает холл, а потом подошел и поцеловал ее.
   —  Тебе нравится? — спросил он.
   —  Это великолепно, Ливень. Я не устаю поражаться твоему аристократическому вкусу.
   Он повел Джастину по дому, чтобы она смогла хорошенько все рассмотреть.
   Комнаты поражали воображение своими размерами. С большим успехом их можно было бы называть залами. Первым делом муж изъявил желание показать ей спальни. Одна из них, которая предназначалась для хозяев, была оформлена в приглушенных красных тонах. Отделка напоминала старинную позолоту.
   Джастина осмотрела остальные залы, роскошные, примыкающие к спальням ванные комнаты, а оставшись одна, в то время как Лион пошел приготовить коктейли, она неподвижно застыла. Ее задумчивый взгляд скользил по отделанной золотом белой мебели комнаты для гостей, двухспальной, покрытой шифоновым покрывалом кровати-канапе. Все поражало взгляд.
   Когда она спустилась, наконец, вниз, в гостиную, Лион вопросительно взглянул на нее.
   —  Дом просто шикарный, дорогой.
   —  Я так хочу, чтобы тебе было здесь хорошо, Джас. Не хуже, чем в нашем уютном гнездышке в Лондоне.
   —  С тобой мне везде будет хорошо. Давай выпьем чего-нибудь наконец. У меня в горле пересохло.
   —  Пойдем на кухню.
   Пока она в одиночестве бродила по дому, Лион приготовил не только коктейли, но и легкий завтрак, состоящий из тостов, джема, масла и апельсинового сока. Немного подкрепившись, они отправились в спальню, так как обоих утомил перелет.
   Вечером Лион пригласил жену в ресторан.
   —  Мы давно нигде не были вместе, а сегодня у меня как раз свободный вечер. Мы должны провести его как можно лучше. Пойдем куда-нибудь, пообедаем, потанцуем в конце концов. Мы уже сто лет не танцевали. Нужно же нам отметить наше новоселье!
   Джастина с радостью согласилась и начала готовиться к предстоящему вечеру. Она приняла долгую расслабляющую ванну и стала одеваться. Ее роскошные волосы отливали пламенем в хорошо освещенных зеркалах гардеробной. Стройную, несмотря на то, что Джас была уже не юной девушкой, фигуру приятно подчеркивало шелковое белье, а длинные ноги облегали тонкие прозрачные чулки. Складка между бровями выражала сомнение по поводу того, что надеть. Уперев руки в бедра, Джастина размышляла, какое из двух платьев, разложенных на кровати, ей выбрать — шерстяное белое с кремовым оттенком или облегающее фигуру ярко-синее с зеленоватым отливом. Она прикусила ноготь на указательном пальце и молча отругала себя за то, что делает проблему из этих приготовлений.
   Лион сам разрешил эту дилемму.
   —  Надень белое, — сказал он.
   Она испуганно вскрикнула от неожиданности и повернулась лицом к двери. Муж ее был совершенно неотразим в своем роскошном вечернем костюме и сияющей белизной рубашке.
   —  Ты напугал меня, — сказала она.
   —  Прости, я не хотел. А все-таки надень белое, — повторил он, вытаскивая из кармана длинный, черный бархатный футляр. — А вместе с ним вот это, — он нажал на кнопку и, открыв крышку футляра протянул жене.
   Джастина знала толк в драгоценностях, но при виде изумрудов и бриллиантов ахнула, глаза ее расширились. Ансамбль состоял из четырех предметов — колье, тонкого браслета и пары серег, каждая размером с четверть доллара. Дизайн был простым и элегантным, а камни — великолепной работы. Гранильщики и ювелиры превзошли самих себя. Это даже были не украшения. Это были произведения искусства. Джастина завороженно смотрела на них, утратив дар речи.
   —  Тебе нравится? — спросил Лион.
   Его мягкий голос вывел ее из задумчивости.
   —  Они великолепны, — ответила Джастина.
   —  Я выбрал изумруды, поскольку они подходят к твоим глазам. И бриллианты будут прекрасно гармонировать с твоей белоснежной кожей. Одевайся, дорогая, а то я просто умру от голода.
   Лион вышел из комнаты, сказав на прощание:
   — Я буду ждать тебя в гостиной, дорогая.
   Некоторое время он сидел в одиночестве. Он думал о том, что просто обожал свою жену и какая прекрасная жизнь уже ими прожита и что еще предстоит прожить. И вдруг жгучее желание пронзило его. Он хотел ее именно сейчас. И хотел обладать ею с такой ураганной силой, которая шокировала даже его самого. Лион был полон решимости осуществить свое желание.
   Звук гулких шагов Джастины, спускающейся по лестнице, вывел Лиона из задумчивости. От зрелища, представшего перед ним, у Лиона просто перехватило дыхание. Не скрывая восхищения, он смотрел на Джастину, которая остановилась, слегка покачнувшись, у основания лестницы. Белое платье светилось, резко контрастируя с тициановской роскошью ее волос. Задрапированный лиф платья обрисовывал красивую линию груди, а юбка завихрялась у стройных икр. В глазах ее отражался блеск драгоценных камней. Но и платье, и драгоценности служили лишь оправой великолепию самой Джастины.
   По мнению Лиона, с того самого момента, как он впервые встретился с ней, она была единственной драгоценностью на свете, которой просто нет цены.
   —  Восхитительно, — сказал он. В голосе его прозвучали ноты благоговения.
   —  Спасибо, Ливень, — с нежностью поблагодарила она, и сама удивилась, что назвала его так. Уже давно она не произносила этого имени. — Да, эти камни, — сказала она, — редкой красоты.
   —  Я имею в виду тебя. Камни — это лишь холодные, неодушевленные камни. Твое же тепло дает им жизнь.
   Они приехали в роскошную гостиницу. Ресторан, расположенный на третьем этаже, мог послужить образцом элегантности и вкуса. Главный зал был освещен скрытыми светильниками и мигающими свечами, стоящими в центре каждого стола.
   Здесь подавали французскую кухню. Галантный, словно один из королевских мушкетеров, метрдотель провел их к укромному столику, заказанному Лионом. Отказавшись от аперитива, они начали обед с лукового супа с крошечными гренками, плавающими под густым слоем сыра. Затем перешли к коронному блюду ресторана — нежным медальонам из телятины в соусе из бургундского, с мелко нарезанным подрумяненным картофелем и толстыми стеблями белой спаржи. Конечно, им был предложен и салат Цезаря, который тут же, с большой помпой, был приготовлен на их столе хлопотливым поваром.
   Разговор ограничивался общими замечаниями, связанными с едой, так как оба были дико голодны.
   Джастина чувствовала сегодня, что она как никогда сильно любит Лиона и желает его. Подобного по силе и эмоциям чувства Джас не испытывала уже давно. Несмотря на то, что они безумно любили друг друга на протяжении всех этих лет, сексуальное желание к этому времени уже успело слегка притупиться. А сегодня между ними словно пробежала какая-то искра, и оба почувствовали это.
   Пообедав, они заказали себе крепкий кофе и по рюмке огненного, обжигающего ликера.
   Подняв свою рюмку, Лион молча чокнулся с женой, прежде чем попробовать напиток. Они болтали ни о чем, потягивая ликер, а потом поставили рюмки на стол, сменив их на остывающий кофе. Играя чашечкой с позолоченным краем, Джас поднесла ее к губам, посмотрела на Лиона и улыбнулась.
   — Я люблю тебя, — сказала она одними губами, но он понял. А потом громче она добавила: — Давай отправимся домой, мне хочется побыть с тобой наедине.
   Он тихонько рассмеялся, а потом подошел к ее стулу сзади, помогая выбраться из-за . стола.
   Приехав домой и отпустив водителя, Лион налил два стакана вина и отвел Джастину на длинный диван перед стеклянной стеной гостиной, из которой открывался чудесный вид на улицы и костелы Бонна. Он подождал, пока она поудобнее усядется, потом подал ей стакан и сел рядом, обняв ее за плечи.
   Они сидели так и болтали о разных пустяках. Джастина вдруг почувствовала, что дико устала. Она просто засыпала и не могла больше бороться со своими отяжелевшими веками. Тихий вздох слетел с ее губ, когда ее тело расслабилось. Бокал в пальцах опасно наклонился. Джастина медленно покачивалась на грани сна. У нее было смутное чувство, что спать-то как раз сейчас и нельзя.
   Лион разрешил эту проблему самым замечательным образом. Он заключил ее в оберегающее тепло своих объятий и говорил что-то. А голос его доходил к ней издалека, она все глубже погружалась в сон.
   Несмотря на то, что Лиона сейчас одолевало сумасшедшее желание, он прошептал в ее шелковистые волосы:
   — Спи, дорогая. Спокойной ночи.
   С этого вечера они стали еще дороже и ближе друг другу. Жизнь их в Бонне протекала великолепно и весело. Они очень часто ужинали в самых роскошных ресторанах. Два или три раза в неделю устраивали приемы у себя дома и очень много разъезжали по стране, так как Джастина никогда не была здесь и ей хотелось очень многое увидеть. Лион познакомил ее со своими боннскими друзьями. Все они, за исключением одного невзрачного на вид мужчины, показались ей замечательными, дружелюбными людьми. Этот человек был ей очень неприятен, хотя она и не понимала почему. Он занимал какую-то должность при посольстве и был партнером Лиона в каких-то делах, а поскольку работы мужа, так уж повелось, было не принято касаться, Джастина ничего не стала ему говорить.
   В остальном же жизнь их протекала так, словно они были молодоженами во время медового месяца. Вернулась новизна ощущений. И они вновь горячо любили друг друга.
   После на редкость непродолжительной весны как-то незаметно наступило лето, и на каникулы к ним приехала Барбара. Элен же решила, что проведет лето во Франции, о чем и не преминула сообщить в одном из последних писем.
   Барбара поделилась с родителями планами на будущее. В Гарварде она познакомилась с одним человеком, который работает в фирме, занимающейся как раз теми проблемами, которые ее интересуют. Она даже посещала юридический отдел этой фирмы в качестве дополнительной практики, смотрела, училась и набирала дополнительные часы по курсу специализации. Так уж получилось, что она внесла несколько предложений в ходе изучения одного из дел, и руководство фирмы, по достоинству оценив молодую практикантку, предложило ей продолжать практиковаться, причем фирма брала на себя финансовую сторону обучения девушки на условии, что после окончания университета она будет работать в их юридическом отделе. Она, действительно, оказалась очень толковой и коммуникабельной служащей. Ее мозг работал будто мощная аналитическая машина, уже сейчас было ясно: со временем она станет превосходным юристом, если не сказать больше — одним из лучших в Штатах. После недолгих раздумий Барбара согласилась.
   За Барбару родители не волновались. Зато Элен вызывала беспокойство. До них доходили разные слухи о том, какую жизнь она ведет. Некоторые из их знакомых, бывая в Риме, несколько раз встречали ее в компании каких-то вызывающих молодых людей. Каждый раз она была сильно пьяна. Позже, плюс к этому, выяснилось, что Элен связалась с какими-то людьми, которые поддерживали коммунистов. Она даже приняла участие в нескольких их выступлениях. Правда, об этом она потом и сама со смехом сообщила родителям в одном из писем, повергнув в шок и мать, и отца.
   —  А ты понимаешь, Элен, — сказала ей как-то Джастина, когда они разговаривали по телефону, — что твое поведение и общение с этими людьми, да еще то, что ты ввязываешься, серьезно или нет, в какую-то политическую деятельность, может повредить карьере отца?
   —  Мам, какая опасность? Это же всего лишь развлечение. Ничего серьезного.
   —  Да, для тебя, наверное, это не более чем развлечение. Скорее всего, так оно и есть, поскольку ты не имеешь склонности к политике. Но люди, которые видят тебя с этими молодчиками, а ведь подобное случалось не раз и даже не два, могут сделать из этого определенные выводы. Представь, какие последствия для твоего отца может иметь столь раскованное поведение. Всего лишь один нелицеприятный факт, и его карьера будет погублена раз и навсегда.
   —  Но ведь до сих пор этого не произошло?
   —  Верно, но лишь потому, что вам счастливо удавалось избегать арестов. Но рано или поздно это произойдет, и тогда может случиться самое худшее. Ты отдаешь себе в этом отчет, Элен?
   —  Ну так вы скажите этим людям, что они лезут не в свое дело. Только, ради бога, не подумайте, что я записалась в коммунисты. Я же не совсем дура. Хотя, честно говоря, в Риме не так уж сложно и свихнуться. Одна погода чего стоит. Жара просто сводит с ума. И жизнь просто бьет ключом. Совсем не такое болото, как в Лондоне. Здесь весело. Но не думай, что я только развлекаюсь. Я большую часть времени отдаю работе. И мистер Ла Троз обещал, что если я еще немного поработаю над своими произведениями, то, возможно, через год он сможет организовать мне небольшую выставку.
   Но, что бы там ни говорила Элен, родители все равно переживали. А Лиону пришлось очень долго и неоднократно убеждать своих коллег в том, что дочь его не занимается политикой серьезно. И, несмотря на это, все равно некоторые из них стали сторониться его и даже при встрече старались побыстрее откланяться. Судя по всему, над головой Лиона начали сгущаться тучи.
   После отъезда Барбары жизнь мало-помалу начала входить в привычную колею. Барбара пригласила родителей приехать к ней в Штаты на Рождество, и они пообещали навестить ее, если будет время.
   Джастина в последнее время чувствовала себя все лучше и лучше. И ее все чаще начали посещать мысли о том, что неплохо было бы вновь заняться работой. Кое в чем Клайд, конечно, оказался прав. Чем дальше, тем больше ее одолевало чувство творческого голода. Ей снова хотелось ощутить запах декораций и кулис, увидеть оттененный светом рампы темный зал, выйти на сцену.
   Она бы, конечно, с большим удовольствием вернулась работать в театр, но даже после того, как Клайд объяснил причины своего давнего поступка, а она сделала вид, что все поняла, мысль о работе именно в Лондонском театре претила ей. Она никак не могла забыть профессиональной обиды, нанесенной ей Клайдом, некогда, да, наверное, и сейчас, любимым ее коллегой.
   И хотя Клайд в последнее время буквально завалил ее письмами, в которых сообщал, что с удовольствием примет ее в свои профессиональные объятия, и намекал, что для нее имеется одна любопытная ролишка в новой шекспировской постановке «Укрощение строптивой», она твердо решила, что уж куда-куда, а к нему она не пойдет ни за какие деньги.
   А не так давно Лион познакомил ее с одним молодым немецким режиссером, который, как оказалось, был давним ее театральным поклонником.
   — Я видел вас в «Макбете», когда приезжал в Лондон, — уважительно сказал тот. — Это была потрясающая по силе и мастерству актерская работа. Да, поверьте. Я неплохо разбираюсь в таких вещах. Вы великолепная актриса. Просто великолепная.
   Работал он в небольшом боннском театре и с некоторым смущением, — я, конечно же, понимаю, что это далеко не ваш уровень, но все-таки... — предложил Джастине наконец-то попробовать себя на сцене после столь длительного перерыва. Она попросила прислать ей пьесу, прочитав которую, не пришла в особый восторг. Роль, предложенная ей, была не весть что, Джастина привыкла творить в других, почти глобальных масштабах. И все же, подумав, она решила начать репетировать и посмотреть, что из этого получится. Перед началом репетиций Джас честно предупредила молодого человека о том, что если ей не понравится, как пойдет работа, она сразу же уйдет.
   «Все-таки, хоть какое-то занятие, — подумала она. — Ведь все равно других предложений нет. Один лишь Клайд. Но об этом не может быть и речи».
   В последнее время Джас часто с горечью думала о том, как же быстро ее забыли в театральном мире. Когда-то, лет десять назад, предложения сыпались таким потоком, что она едва успевала отказывать всем, храня верность своему театру. А что теперь? Что-то не видно толп жаждущих заполучить ее режиссеров. И если в первый год после родов предложений было много, то в следующий полноводная река сменилась жиденьким ручейком, а затем и этот ручей иссяк. Они просто устали ждать.
   А работать очень хотелось. Волшебная атмосфера театра манила ее. Так хотелось войти за кулисы, надеть королевский костюм, пройти со степенным достоинством по сцене, отдать всю себя этому изнуряющему труду.
   И Джас с большим энтузиазмом пришла в боннский театр.
   Работать здесь оказалось очень интересно, и Джас проводила на сцене все свое время. Молодой человек оказался чрезвычайно толковым режиссером, а уж она-то знала в этом толк не хуже, чем он в актерах.
   Спектакль сделали буквально за три месяца. Успех премьеры оказался просто ошеломляющим. Но банкета по этому поводу устраивать не стали, и не из-за прижимистости администрации. Просто не оказалось денег. Театр был почти любительским, и билеты продавались по такой низкой цене, что едва-едва окупалась постановка. Все работали практически на голом энтузиазме.
   И Джастина, подумав, пригласила всех к себе. Дом у них был большой, а Лион отнесся к подобному предложению с пониманием.
   Молодые люди с рвением принялись накрывать стол, весело переговариваясь друг с другом. То и дело из разных уголков дома звучал заразительный юный смех. Они организовали даже партию в покер, чтобы отправить проигравшего в магазин за всем недостающим.
   Вечер удался на славу. Джастина и Лион вновь почувствовали себя такими же молодыми, как и много лет назад. Они прекрасно отдохнули в этой замечательной компании. И много- много танцевали.
   Режиссер смеялся вместе со всеми и осыпал свою «звезду» потоками комплиментов, не забывая, правда, и остальных актеров.
   Когда пришла пора расходиться, все стали наперебой благодарить хозяев, на что Джастина, смеясь, ответила:
   — Это вам спасибо, дорогие. Вы доставили нам с мужем огромное удовольствие. Я словно помолодела на двадцать лет.
   А когда за последними из гостей закрылась дверь, супруги решили продолжить эту вечеринку в одиночестве.
   Лион включил красивую лирическую музыку и, нежно обняв жену, повел ее в танце. Он целовал ее, нашептывал ласковые слова, а голос его при этом звучал хрипло, в нем чувствовалось страстное желание. Джас, поддавшись его ласкам, ощутила, как внутри нее поднимается горячая волна наслаждения.
   За три последующих после премьеры дня все билеты на спектакль были раскуплены на четыре ближайших месяца. Критика пела дифирамбы гению режиссера, особо отмечая игру актеров. Появление на сцене Джастины Хартгейм произвело фурор. Ей посвящали статьи и целые колонки престижнейшие боннские газеты и альманахи!
   В довершение всего, абсолютно неожиданно для Джас, ей передали письмо, доставленное неким респектабельного вида джентльменом средних лет. Посыльный не знал его имени, но вспомнил, что тот говорил по-английски и совсем, — ну или почти совсем, — не понимал по-немецки.
   Джас догадалась, кто был этим джентльменом. Конечно же, Клайд. Только Клайд знал, где она сейчас. И именно Клайд не мог связать двух слов на немецком языке. Она вскрыла конверт и вытащила записку, отпечатанную на очень дорогой, превосходной бумаге. Это уже на Клайда похоже не было. Джас нетерпеливо начала читать.
   «Миссис Хартгейм, — гласила записка, — я смотрел ваш спектакль и был очарован многогранностью вашей игры. Если вы не слишком заняты завтра вечером, я мог бы приехать к вам домой с целью переговорить о возможном сотрудничестве», — и подпись.
   Когда Джесс Мэйджер позвонил, чтобы договориться о встрече, Джастина дала свое согласие.
   На следующий день к дому подкатил шикарный лимузин, сверкающий на солнце, и из него вышел импозантный, в годах, высокий и стройный мужчина, одетый в прекрасный дорогой костюм от Джона Филипса.
   Он галантно поздоровался с Джас тиной, когда она открыла ему дверь. И, как истинный американец и деловой человек, он тут же перешел к делу.
   — Миссис Хартгейм, я — Джесс Мэйджер. Еще раз скажу вам, что с огромным удовольствием посмотрел вашу последнюю работу. Она, несомненно, выше всяких похвал. Не удивляйтесь, что я посещаю любительские театры. Должен признаться, что именно в них чаще всего я нахожу великолепных, но, по иронии судьбы, не признанных актеров. Последние слова к вам, конечно же, не имеют никакого отношения. Я имею в виду начинающих. У меня есть к вам одно деловое предложение. Я всегда считал вас великолепной актрисой, по стечению обстоятельств не успевшей реализовать себя в полную силу своих возможностей. В данный момент я представляю киностудию «Парамаунт», так что можете считать наш разговор официальным обсуждением условий будущего контракта.
   Джастина была ошеломлена. Она ожидала чего угодно, только не этого.
   —  Простите, но боюсь, что не совсем понимаю вас. О каком контракте идет речь?
   —  В настоящий момент я провожу предсъемочную подготовку к моему новому фильму. Это будет психологическая драма, и в ней для вас есть роль. Что вы скажете на это?
   —  Но... Я знаю, что в Америке не очень-то жалуют актеров из Европы.
   —  Чушь, — Джесс махнул рукой. — Посмотрите, все — или, по крайней мере, большинство голливудских звезд — европейцы. Все дело в рекламе. Пусть это вас не волнует. Условия будут самыми благоприятными. Не могу, конечно, обещать сразу многое, но, поверьте, раскошелиться продюсеров я заставлю.
   Он улыбнулся белозубой улыбкой.
   —  А о чем этот фильм? — поинтересовалась Джастина.
   —  О-о. Как я уже упоминал, это семейнопсихологическая драма. Женщина в возрасте занята поисками своего отца. Съемочная группа подобралась просто грандиозная. Фильм обещает быть новым шедевром в истории американского кино. По крайней мере, я надеюсь, что при благоприятных отзывах критиков фильм будет выдвинут на «Оскар», самое малое, по шести номинациям. Что скажете?    —  Не стану говорить, что ваше предложение не заинтересовало меня. Многие бы согласились не раздумывая, но... Все-таки сначала я должна посмотреть сценарий и убедиться в том, что из него, на мой взгляд, может получиться что-то интересное. Я имею в виду психологический рисунок моей роли.
   —  Да, я понял.
   —  А еще я должна посоветоваться на эту тему с мужем.
   —  Конечно. Я понимаю ваши сомнения. Это очень серьезный шаг, и его, вне всяких сомнений, следует хорошо обдумать. Ну что же, я готов ждать. Если, разумеется, это не слишком затянется, — Джесс вновь улыбнулся. — Иначе меня разорвут продюсеры. Всего доброго. Буду с нетерпением ожидать вашего решения.
   Мэйджер поднялся со своего кресла и, направившись к выходу, сказал:
   —  Я распоряжусь, чтобы сценарий доставили вам завтра к полудню. Постарайтесь, пожалуйста, прочитать его как можно быстрее. Если эта работа будет интересна для вас, мы начнем переговоры по условиям контракта.
   —  Договорились, — ответила она.
   После того как за ним закрылась дверь, она задумалась. Стоит ли связываться с Голливудом? Ее работа в маленьком боннском театре шла блестяще и доставляла ей массу удовольствий. Й потом, ей же тогда придется уехать, оставив Лиона одного. Да и она уже не та молодая девчонка, какой была раньше, чтобы так срываться с места.
   Но все-таки ей было очень интересно. Она еще никогда не работала в кино, и ей ужасно хотелось попробовать этот новый для нее спектр применения актерского таланта. Вечером Лион, узнав об этом предложении, поддержал ее, сказав, что если ее все устраивает, то он будет только рад.
   —  Ведь ты замечательная талантливая актриса. Зачем же тебе еще терять время? И так уже потеряно столько, — вовек не наверстать. Это прекрасный шанс и отличная возможность проявить себя.
   —  Знаешь, дорогой, как говорится, и хочется и колется. Я что-то просто по-детски боюсь.
   —  Чего же ты боишься? Какая разница, что ты никогда не снималась? Главное, что ТЫ из себя представляешь. А, зная твой характер, я уверен, что ты прекрасно с этим справишься.
   —  Спасибо, милый. Ты всегда умеешь поддержать и всегда помогаешь мне разрешить мои сомнения.
   Ровно в полдень следующего дня ей доставили сценарий, на обложке которого красовалась надпись, сделанная ярко-красным маркером. В ней было всего несколько слов: «Читайте и соглашайтесь. Чего же тут думать?»
   Сценарий оказался замечательным. Роль, которую Мэйджер отводил для Джас, очень ей понравилась. Сразу же после прочтения она позвонила режиссеру и спросила:
   — Так каковы условия контракта?

0

8

ГЛАВА 4
   Поздно вечером Барбара возвращалась из города с работы. Она чувствовала себя ужасно одинокой.
   Здесь, как и раньше в колледже, девушка полностью отдавала себя учебе и работе, которая уже сейчас увлекла ее, хотя она, как правило, была пока лишь девочкой на побегушках, а это во всех фирмах означает одно и то же: сонм, гора, миллионы и миллиарды мелких поручений. Рутина дел, от которых и передохнуть- то лишний раз некогда.
   Вокруг царила ночь. Над головой высоченным куполом висело ясное, усыпанное сверкающими звездами небо. Погода стояла безветренная, несмотря на то, что на дворе был ноябрь и было достаточно холодно.
   Она шла к своему домику, который снимала в кампусе вдвоем с Таней, студенткой из ее группы, которая приехала сюда учиться из России, и думала о том, что настоящих подруг у нее нет, с молодыми людьми она не общается, и практически совсем не принимает участия в бурных вечеринках своих сокурсников-американцев, которые, в отличие от нее, в большинстве своем, каждый вечер, а то и всю ночь, развлекались.
   Уже подходя к своему домику, она услышала вдруг тихий стон невдалеке от асфальтовой дорожки, по которой шла. Сначала она испугалась, так как ничего не было видно. Но решила все-таки выяснить, в чем дело. Вдруг человеку нужна помощь.
   —  Эй, кто там? — окликнула она.
   В ответ раздался лишь еще один протяжный стон, в котором явно прозвучала боль.
   Когда она подошла ближе, то увидела лежащего у дорожки молодого человека. Он попытался улыбнуться ей, но лицо его исказила гримаса боли. Он с трудом поднялся, но, сделав несколько шагов, повалился на бок.
   Барбара сразу же кинулась к нему.
   —  Давайте я помогу вам, — она вновь помогла ему встать и почти сразу увидела на его лице кровоточащие ссадины. — Что с вами случилось?
   Но он только молча и с благодарностью смотрел на нее. Она нежно дотронулась до его плеча. Под тонкой курткой чувствовалось худое, крепкое и теплое тело. «Слишком теплое, — подумала она. — У него, наверное, температура».
   Она скинула с себя куртку и набросила ему на плечи. Она сомневалась, стоит ли оставлять его одного, а самой идти за помощью. Мало ли что еще может с ним случиться.
   Холодный ветер качнул ее, и она прижалась ближе к молодому человеку. И от этого вдруг дивный восторг пронзил ее тело. Она никогда не была еще близка ни с одним мужчиной, никто никогда не обнимал ее, кроме родителей. Поэтому ею вдруг овладело странное чувство, в котором она даже сама себе никогда не рискнула бы признаться вслух.
   Она всмотрелась в него. Рана на лице парня кровоточила. Барбара чувствовала себя беспомощной, жалея о том, что сама не может оказать ему никакой помощи.
   Парень показался ей очень красивым. У него был высокий лоб, прямой нос и волевой подбородок. Это было лицо сильного человека, очень мужественное и очень красивое, несмотря на кровь и грязь на нем.
   Парень был слишком худым, но Барбара не видела в этом недостатка. Она с большим трудом заставила себя оторвать взгляд от его чувственного рта. Ей вдруг захотелось дотронуться до него.
   —  Давайте я помогу вам дойти до медицинского корпуса, — сказала Барбара.
   Неожиданно за самой спиной девушки послышался резкий скрип тормозов. Она обернулась, прикрыв рукой глаза от яркого света фар, и увидела подъезжающих на «форде» двух братьев-близнецов из ее группы. Девушка помахала рукой, чтобы они остановились. Машина затормозила у самого въезда в кампус.
   —  Я нашла его на дороге, — сказала она выбравшимся из «форда» парням. — Он, по- моему, ранен.
   Один из них наклонился и всмотрелся в залитое кровью лицо парня.
   —  Эй, я его знаю. Видел как-то в общежитии, — он повернулся к брату. — Давай-ка погрузим его в машину и отвезем к врачу, а то, того и гляди, умрет от потери крови. Вы поедете, мисс?
   Они уложили раненого на заднее сиденье автомобиля и отвезли его в медблок.
   —  Как тебя зовут? — спросил парень, уже лежа в постели в палате.
   —  Барбара, — смутившись отчего-то, ответила она.
   —  А меня — Макс. Я хотел спросить, не зайдешь ли ты навестить меня еще раз?
   Она замялась:
   —  Ну, если тебе это действительно необходимо...
   Хотя ей самой почему-то очень хотелось сразу же согласиться. Но слишком уж необычными были для нее все пережитые после встречи с ним ощущения.
   —  Приходи, пожалуйста. Я буду тебя ждать. Я очень благодарен тебе за твою отзывчивость, за то, что не бросила меня там.
   —  Хорошо, я забегу завтра. Спокойной ночи.
   Барбара махнула на прощание рукой и, выйдя из медблока, направилась к главному корпусу общежития, рядом с которым раскинулся коттеджный городок.
   Всю ночь она проворочалась в постели, не в силах уснуть. Таня, увидев, что ее подруга чем- то взволнована, спросила:
   —  В чем дело, Барбара? С тобой все в порядке?
   —  Да, все нормально.
   Барбара вкратце рассказала Тане о молодом человеке, умолчав, конечно, о своих чувствах.
   —  Не понимаю, что ты так переживаешь? Хотя, надо сказать, ты очень смелая. Я бы, наверное, со страху померла, если бы шла одна по темной аллее и услышала бы вдруг рядом с собой что-нибудь подобное.
   —  Но я же должна была ему помочь? Не бросать же его прямо посреди улицы?
* * *
   На следующий день, с трудом отсидев занятия, она отправилась в больницу.
   Макс встретил ее с широкой улыбкой на губах. Выглядел он сейчас гораздо лучше, чем накануне. На лице его играл румянец, и больным его назвать было очень сложно, если не считать того, что вокруг головы белела повязка.
   Они некоторое время поболтали. Барбара осведомилась, как он себя чувствует. Макс был весел, смеялся, шутил. Она же испытывала странное чувство, словно земля уплывала у нее из-под ног, отвечала на его вопросы невпопад, и в конце концов он спросил недоуменно:
   —  С тобой что-нибудь стряслось? У тебя какие-то неприятности? Что-то ты странно выглядишь.
   —  Да нет, — смутившись, ответила девушка. — У меня все нормально. Ладно, я побегу. Еще нужно успеть на работу.
   —  Зайдешь завтра? — спросил Макс, и в голосе его она уловила надежду.
   —  Зайду, если будет время.
   —  Я буду ждать, — сказал он ей вслед, когда Барбара уже закрывала дверь.
   Выйдя из медицинского блока, девушка вдруг подумала, что никогда больше не придет сюда. Нет. С ней творилось что-то странное. Странное и не похожее ни на что из того, что ей доводилось испытывать раньше. Какая-то непонятная истома сжигала девушку изнутри.
   Она не могла отвлечься от мыслей о Максе. Книги, работа, будущие перспективы — все это вытеснил из ее сознания образ худого молодого парня. Барбару тревожило происходящее. Она не могла найти достойного оправдания случившемуся. И, подобно хирургу-недоучке, решила просто ампутировать то, что показалось ей вредным. Ведь непонятное очень часто ассоциируется с опасностью.
   А на следующий день...
   На следующий день, как Барбара ни сопротивлялась своим чувствам, она все-таки вновь оказалась в палате медицинского блока.
   Макс встретил девушку радостной улыбкой. Однако, когда она вошла в палату, возле его постели сидела какая-то девушка, явно гораздо более взрослая, чем Барбара. То и дело в палату заходили медсестры, с которыми Макс тоже шутил и которым очаровательно улыбался.
   Макс обладал какой-то сверхъестественной способностью очаровывать и притягивать к себе людей. Он держался одинаково легко и естественно со всеми, и Барбару вдруг охватила ревность. Ревность и чувство незащищенности.
* * *
   Прошло еще несколько дней, и Макса выписали из больницы. Как выяснилось в ходе общения, он учился здесь же, но в этом году заканчивал университет и должен был получить диплом психолога.
   На ее вопрос, что же с ним все же произошло в тот вечер, он упорно отшучивался или отвечал какую-то чепуху — «Упал», «Наткнулся в темноте на столб», — и прочее, в том же духе. И лишь когда Барбара стала более настойчива, объяснил что ничего страшного, просто он повздорил со своим приятелем, и тот ударил его. Как выяснилось, сильнее, чем нужно.
   Она с недоверием отнеслась к его рассказу, но переспрашивать ничего не стала. Когда врачи, наконец, выпустили Макса, Барбара достаточно прохладно попрощалась с ним, решив для себя, что этот мужчина не для нее. Ему нужна девушка более искушенная. Не такая, как она.
   Несколько раз после этого она встречала его в учебном корпусе университета, и каждый раз проходила мимо, удостаивая недоумевающего Макса лишь небрежным кивком. Правда, настроение у нее при этом было ужасное.
   Как-то вечером, сидя у себя в домике в полном одиночестве, Барбара услышала стук в дверь. Она догадывалась, кто это может быть, и с замирающим сердцем пошла к двери. А если нет? Что, если это кто-нибудь другой? Кто-то из группы зашел узнать задания на завтра?.. Если Таня забыла свои ключи? Девушка открыла дверь, и...
   Все же это был он.
   Макс стоял напротив нее под мягким белым светом ночника, распространяя свежий запах дорогого одеколона. Темные брюки обтягивали его бедра, а темная куртка была немного ему великовата. Он просто стоял и загадочно улыбался. Барбара почувствовала, как сердце ее упало в сладкую пропасть.
   Она опустила глаза, но, даже не глядя на него, чувствовала его мужскую силу и привлекательность.
— %
   —  Привет, — сказал Макс, не переставая улыбаться.
   —  Привет, — ответила она и услышала, будто со стороны, свой голос, прозвучавший с легкой хрипотцой, напряженный и неестественный.
   —  Почему ты сторонишься меня, Барбара?
   —  У меня есть на то причины, — вызывающе ответила она и дерзко посмотрела ему в глаза.
   —  Очень хотелось бы их узнать.
   Голос Макса был мягким и ласковым. Томнобархатистым, таким же загадочным, как и его улыбка.
   Он подошел к ней поближе и одной рукой убрал со лба прядь длинных черных волос. Трепетное прикосновение его пальцев и предательская вспышка нежности к нему, в ответ на это прикосновение, ужаснула Барбару. Она не привыкла к таким чувствам и попыталась оттолкнуть его руку, но он*схватил ее за запястье и поднес ее ладонь девушки к губам.
   Барбара стояла как вкопанная.
   —  Барбара, Барбара... — прошептал он.
   Она даже не подозревала, что прикосновение и сладкие слова могут так сводить с ума. Все преграды, которые она старательно возводила, все доводы, которыми пыталась убедить себя в том, что этот парень ей не нужен и не интересен, что она к нему равнодушна, рухнули. Он был нужен ей. Девушка почувствовала, как таящееся в пустоте сердце сжалось и, поднявшись к горлу, заколотилось в неистовом ритме.
   Макс жадно прижал ее к себе. Гладил волосы, шею, и поток незнакомых безумных чувств переполнил ее.
   — Барбара, я, наверное, сошел с ума, — сказал он срывающимся голосом, — но как только я увидел тебя и прикоснулся к тебе, понял, что люблю. Люблю безумно.
   В его объятиях она ни о чем не могла думать. Сейчас Барбара хотела только одного: чтобы Макс продолжил свои ласки. Тепло его губ обжигало ее, и она поняла, что любовь может быть прекрасной, если прогнать от себя все выдуманные неприятности и выдуманные причины отказываться от нее. Голова Барбары закружилась, и девушка прижалась к Максу в замешательстве, желая близости и сознавая, что это почему-то, может быть, и нехорошо с ее стороны.
   Его поцелуи волшебно проникали в самую душу, заполняя огненной волной все ее существо, и она плыла в море этого чарующего огня, парила над землей. Впервые в жизни ее целовали так глубоко и страстно. Руки девушки скользили по его крепким плечам, по спине и наконец крепко обвились вокруг шеи. А он с жадностью прижимал Барбару к себе, и сердца их отчаянно бились.
   Макс умело раздвинул ее губы. Язык медленно проник в глубину рта, вызвав у нее блаженный стон. Бушующее пламя страсти охватило их обоих, и внезапный трепет сказал ей, что это и есть желание. Она хотела его всего, и эта отчаянная потребность в полной близости одинаково пугала и смущала ее.
   Барбара слышала, как бешено колотится его сердце. Они прижались друг к другу, и божественный покой окутал обоих.
   —  Макс, нам надо остановиться, — произнесла она хриплым, словно чужим, голосом. — Я не могу так вот... сразу...
   —  Хорошо, хорошо, — шептал он с нежностью, но, будучи не с силах остановиться, еще крепче обнял ее, уверенно подавляя слабые попытки к сопротивлению.
   Но все-таки девушка невольно продолжала сопротивляться. Он с трудом оторвался от ее губ и крепко прижал голову Барбары к своей груди. Некоторое время они сидели молча на диване, на котором невесть как оказались. Наконец его прерывистое дыхание стало ровным, и он с неохотой выпустил ее из объятий, хотя и продолжал крепко сжимать ее горячую руку.
   —  Почему? — спросил юноша, не закончив вопроса.
   Но она поняла, что он хотел знать.
   —  Макс, — сказала Барбара, покраснев мучительно при одной лишь мысли о том, что говорит. — Я люблю тебя... Но я не могу так сразу, понимаешь?
   —  Ты хочешь сказать, что для тебя это что-то необычное, на что ты не можешь решиться? У тебя что, никогда никого не было?
   —  Нет, — ответила она, — никогда, — и покраснела при этом еще сильнее.
   —  А почему ты смущаешься? В этом нет ничего постыдного.
   —  Ну, знаешь, все вокруг постоянно развлекаются. Они уже, наверное, переспали здесь со всеми мужчинами. А я... Ну, я не знаю почему... Мне, наверное, никогда не хотелось этого. А потом я просто боялась. Мне всегда казалось, что я не могу так глубоко чувствовать. А может быть, просто меня не так воспитали. Я не знаю,
—  с мучительной болью в голосе произнесла она.
   —  Барбара, милая, — сказал юноша. — Я хочу, чтобы ты была моей.
   —  Я тоже этого хочу, — потупив взгляд ответила она. — А сейчас можно попросить тебя оставить меня одну?
   —  Хорошо, — Макс легко поднялся с дивана,
—  только обещай, что не будешь больше избегать меня.
   Она ничего не ответила ему, лишь молча посмотрела прямо в глаза.
   —  Увидимся завтра, — сказал он ей на прощание и, выйдя на улицу, скрылся в глубине темной аллеи.
   Вскоре ей довелось испытать и муки ревности. Каждый вечер он приходил к ней, и они проводили время вместе, то отправляясь куда- нибудь в кино, то в какой-нибудь недорогой ресторан. Но чаще всего они просто сидели у нее в домике. И ни разу больше за это время Макс не пытался даже поцеловать ее по-настоящему.
   До нее стали доходить слухи, что он встречается и с другими женщинами. Поначалу Барбара не придавала слухам большого значения, но постепенно это начало задевать и унижать ее. Несколько раз Барбара попыталась спросить у него о природе этих слухов, но он в ответ лишь смеялся и ничего не говорил, ловко переводя разговор на посторонние темы. Надо отдать ему должное, увлечь разговором Макс умел.
   В конце концов, однажды ночью, лежа без сна, Барбара решила, что пусть лучше она будет одна, чем постоянно ревновать и выслушивать сплетни о Максе, ощущать насмешливые взгляды за спиной. Во время одной из встреч девушка сухим тоном сообщила ему о своем решении, которое далось ей с большим трудом. Она и представить себе не могла, как будет дальше жить без него.

   Прошло четыре года. Барбара с отличием закончила университет и работала сейчас в той самой фирме, где когда-то начинала практику.
   Однажды, возвращаясь на автобусе домой, она была так погружена в свои мысли, что не замечала ничего вокруг. Выйдя на улицу, девушка даже не сразу сумела оценить потрясающую красоту этого вечера.
   Сегодня она почему-то вспомнила Макса. С тех пор, как девушка объявила о своем намерении порвать всякие отношения с ним, он тоже начал избегать ее, и больше их общение не возобновилось. При встрече они лишь издали обменивались приветствиями, избегая более близких контактов. И все же Барбара никак не могла забыть его. Втянуть в холодную темноту забвения те сладостные ощущения, которые он когда-то подарил ей. Девушка продолжала горячо любить Макса. Так, шагая по улице, она все глубже погружалась в свои воспоминания. В какой-то момент Барбара начала улыбаться и вдруг услышала за спиной мужской голос. Самый музыкальный голос на свете, окликнувший ее по имени. Барбара оглянулась, выражение легкой грусти пропало с ее лица, глаза засверкали. Но вокруг никого не было видно.
  «Ну вот, — подумала она, — на почве любви у тебя, похоже, начались галлюцинации. Перестань мучить себя. Забудь о нем. Между вами все закончилось четыре года назад. Какой долгий срок. Не в характере Макса был бы подобный поступок».
  Девушка продолжила свой путь, боясь признаться себе, насколько она разочарована. Себе- то Барбара могла и не лгать. Любовь продолжала тлеть в ее душе, каждую секунду готовая вспыхнуть бушующей страстью и испепелить ее сердце.
  С противоположной стороны улицы послышалось:
  — Барбара, я здесь!
   Она еще раз оглянулась и... увидев его, зарделась от радости.
   Через дорогу стояла машина Макса. Со свойственной ему небрежностью он прислонился к багажнику своего «меркюри». Барбара нашла, что никогда еще он не выглядел столь привлекательным, как сейчас, с блестящими на солнце черными волосами, в ленивой позе молодого повесы. Голубая рубашка и джинсы обтягивали его по-прежнему худощавое, но ставшее на удивление мускулистым тело.
   Барбара нерешительно стояла на месте, глядя на него. Тогда Макс сам перебежал дорогу с ослепительной улыбкой. Радость захлестнула девушку.
   —  Ты вернулся! — воскликнула она и бросилась в его объятия.
   —  Я скучал по тебе, милая.
   Она жаждала любви.
   —  Единственное, чего я хочу, чтобы ты стала моей. Навсегда.
   Макс держал ее за талию, и девушка чувствовала жар его рук даже сквозь куртку. Он посадил ее в машину и сам сел рядом.
   —  Макс, мне было очень плохо, когда мы с тобой расстались.
   —  Мне тоже.
   —  Я ужасно скучала по тебе, — призналась она.
   Он повернул ее к себе, и сердце ее бешено забилось при виде его красивого волевого лица.
Тишина окутала их. Разговор оборвался. Он обхватил ее плечи и прижал к себе ее дрожащее тело, а потом поцеловал в губы. Сначала нежно, а затем со все возрастающей страстью. Ее руки скользили по его телу, ерошили его черные волосы. Дрожа, как испуганный зверек, Барбара с восторгом отвечала на его любовь.
* * *
   У Элен же все было совсем иначе.
   Она, как и сестра, закончила академию. И за время учебы у нее даже прошли две небольшие выставки, которые, однако, совсем ее не удовлетворили. Картины проданы не были, за исключением одной. Но даже ее купили по очень дешевой цене. Критики настороженно примолкли в ожидании следующего шага новой художницы, вдруг объявившейся в и без того многочисленной армии ей подобных.
   — Моего творчества никто не понимает! — возмущенно заявляла Элен. — Ладно, я уж не стану говорить о простых прохожих, которые покупают картины вообще не понятно зачем. Но ведь даже моя мать, которая когда-то чуть сама не стала художницей, считает, что из-под моей кисти выходит что-то дико странное?
   Но мистер Ла Троз, с которым она после окончания академии продолжала общаться и у которого время от времени брала уроки мастерства, успокаивал ее, говоря, что все ее работы великолепны, публика просто еще не доросла до них. Хотя и хмыкнул как-то раз:
   —  Девочка моя, не стоит недооценивать тех, кого ты с таким презрением называешь «простыми прохожими». Возможно, каждый из них, индивидуально, как знаток живописи ничего из себя и не представляет, но все вместе они могут вознести тебя до небес и так же легко свергнуть в пропасть, создав себе нового кумира. О-о-о, иногда они страшнее критиков. Всегда помни об этом.
   В последние три года Элен изменила свои привычки. Если раньше лето она проводила в Риме, то теперь предпочитала ездить каждый год на юг Франции. В небольшой деревушке под Сен-Беа она купила себе небольшой домик и в одиночестве проводила там все летние месяцы.
   И как раз сегодня она наконец расправилась со всеми своими делами и решила отправиться во Францию, чтобы успеть к тому моменту, когда там установится хорошая погода.
   Элен заехала попрощаться со своим учителем, они поболтали немного, и Л а Троз высказал ей свои обычные напутствия, а потом она сказала, что ей пора отправляться, чтобы не ехать весь завтрашний день.
   —  Счастливого пути, дорогая. Пиши там и ни о чем не думай. Тебе ведь нужно готовиться к следующей выставке. А она, помни мое слово, не за горами. Работай. Работай.
   Путешествие до Сен-Беа, все двадцать часов дороги, можно было сравнить разве что с кошмарным сном. Элен, как положено, останавливалась перекусить, но пища не радовала девушку, а великолепия природы она на этот раз просто не замечала. Причина ее задумчивости была столь же банальна и обыденна, как и у Барбары. Мужчина, внезапно возникший в ее жизни.
   Элен не могла сейчас думать ни о чем, кроме Льюиса, с которым не так давно познакомилась в парке, что рядом с площадью Сан-Бабила. В мужчинах недостатка девушка никогда не испытывала, но ни к кому не чувствовала ничего серьезного. Они ей слишком быстро надоедали. Вообще, влюбленных мужчин она находила весьма нудными и скучными. Буквально на четвертый-пятый день ей с неудержимой силой хотелось отвязаться от них. Исключений не было. Точнее, не было до тех пор, пока не появился Льюис.
   С ним все было по-другому. Льюис накрепко засел в ее душе. Она чувствовала, что наконец- то полюбила. Сейчас Элен не могла думать ни о чем и боялась даже, что мысли о молодом человеке помешают ей работать. Хотя это обстоятельство, как ни странно, мало волновало девушку.
   Вскоре стемнело. Три часа назад Элен свернула с автотрассы и ехала сейчас по узкой проселочной дороге.
   Она выпрямилась, стараясь размять плечи и расправить спину, онемевшую от нескольких часов, проведенных за рулем. Мимо проносились машины, ослепляя ее уставшие глаза ярко- желтым светом. Элен чувствовала, что непременно должна остановиться и отдохнуть. Усталость навалилась на нее неимоверным грузом, сдавила грудь, затуманила взор, но девушка твердо решила завершить свой путь сегодня.
   А вскоре уже увидела знакомый указатель на Сен-Беа, и это означало, что ее путешествие окончено. Дальний свет выхватил из темноты деревянный мост, перекинутый через широкую реку. Ей стало легче и даже показалось, что она уже ощущает знакомый, чуть затхлый, запах дома, когда после длительного отсутствия впервые входишь в него.
   Еще через несколько минут она была на холме и смогла различить очертания стоявшей на отшибе деревушки. Элен свернула на грязный проселок и, заглушив мотор, опустила голову на руль. Все! Она дома!
   Замок заунывно заскрипел, когда Элен повернула в нем. Под собственной тяжестью дверь распахнулась настежь и, в проникавшем внутрь лунном свете, комната с покрытой толстым слоем пыли мебелью, показалась ей не менее чем жилищем привидений. Декорацией к тем фильмам, которые она так любила смотреть в детстве по TV. Фрагмент романов Питера Страуба.
   Со стены над каминной полкой на нее приветливо смотрел портрет отца ее собственной работы, словно он присматривал за домом вовремя ее отсутствия. Элен вздохнула и почувствовала себя немного лучше. Решив не терять времени, она тут же принялась сдергивать полотняные чехлы с мебели. С любовью провела ладонью по старому обеденному столу вишневого дерева, который нашла на задворках захудалого магазинчика. Возможно, «старик» так и закончил бы свой век забытый там, никому ненужный, но теперь он гордо красовался напротив продолговатых французских окон с плотными занавесями. Возле стены стоял провансальский буфет, который она однажды решила купить себе в подарок. В нем хранилась целая коллекция чудной керамики, к которой Элен питала своеобразную слабость. Удобные старые диван и кресла отделяли от комнаты кухонный отсек. Они — не чета своим современным собратьям — выглядели на редкость по-домашнему и создавали в доме уют.
   Элен спустилась на несколько ступенек и попала в уютную маленькую гостиную, где стоял письменный стол, висели полки с книгами. За гостиной находилась ее мастерская, и именно туда она сейчас и отправилась. Это была самая любимая комната в доме, и там Элен проводила большую часть своего времени, если не писала на природе. Она специально сделала здесь много окон, и комната целый день была залита солнечным светом. Но сейчас, в темноте, можно было различить лишь очертания стоявших тут и там мольбертов и аккуратно составленных холстов. Краски, кисти, прочие принадлежности для живописи располагались на стенных полках.
   Элен вдруг ощутила сильное желание побыстрее взяться за работу, коснуться кистью загрунтованного холста, но усталость победила. Дорога взяла свое, и девушка вернулась в гостиную, решив, что на сегодня с нее довольно. Она должна выспаться.
   С Льюисом ее познакомил владелец художественной галереи, где как раз проходила одна из ее выставок. Этот толстенький коротышка, оказывавший ей многочисленные знаки внимания, смотрелся рядом с Льюисом, как пигмей рядом с Суперменом.
   Новый знакомый Элен оказался художественным критиком, и она сначала ужасно волновалась. Но, как выяснилось, он был милым и общительным человеком, который, в отличие от остальных мужчин, не начал сразу приставать к ней, лезть со своей любовью. Хотя и видно было, что Элен произвела на него впечатление. В первый день знакомства они лишь погуляли по парку у Сан-Бабила, затем Льюис проводил ее домой и, распрощавшись, ушел.
   Несмотря на то, что знакомство их продолжалось уже шесть месяцев, они оставались до сих пор лишь добрыми друзьями. И Льюис ни разу не предпринял никаких поползновений к тому, чтобы сделать их отношения более близкими. Но Элен, хотя и старательно скрывала свои чувства, так полюбила его, что просто места себе не находила.
   Об этом она думала, лежа в постели и понемногу погружаясь в сон.
   На следующее утро она поднялась с рассветом, сварила себе кофе, наскоро позавтракала и, взяв тяжелый мольберт, отправилась на лужайку за холмами на берегу реки. Утро уже несло в себе волну тепла, небо было чистым и день обещал быть фантастически прекрасным и солнечным.
   Элен с радостью предвкушала тот счастливый момент, когда она наконец-то возьмет в руки кисть и начнет писать, писать, писать...
   Придя на лужайку, девушка выбрала наилучшее освещение и, установив мольберт, достав краски и кисти, принялась набрасывать вчерне маленький чудесный кусочек природы, который остался в памяти Элен еще с прошлого лета и до которого раньше у нее просто не дошли руки. Девушка моментально погрузилась в работу, не видя и не слыша ничего, кроме своих собственных чувств и ощущений. Она так увлеклась, что не заметила притаившегося за деревьями человека. Тот стоял за ее спиной и наблюдал, как Элен делает набросок.
   Примерно через три часа самозабвенного творчества девушка нехотя оторвалась от работы. Отступив на шаг, она удовлетворенно осмотрела замершие на холсте деревья, спокойную, несущую в сонном покое свои воды реку, облака, застывшие в философской воздушности ультрамаринового неба, и улыбнулась довольно и счастливо. Набросок ей понравился. Пожалуй, именно в этот-то момент она и почувствовала взгляд на своей спине. Тревога охватила Элен. Она испугалась. Вокруг не было ни души и, если бы прячущийся имел какие-нибудь дурные намерения, некому было бы прийти ей на помощь. Чувствуя, как неприятный, липкий холодок пробежал по спине, Элен обернулась.
   —  Кто здесь? — спросила она. И тут же на лице ее засветилась улыбка. Она вздохнула с непередаваемым облегчением.
   К ней быстрой походкой, стараясь выглядеть очень взросло и серьезно, направлялся десятилетний мальчуган, черноволосый, вихрастый, с огромными, черными, как переспелая вишня, глазами, обрамленными пушистыми длинными ресницами. Одет он был по-деревенски, в холщовые брюки и рубашку.
   —  Привет, — сказала она ему, улыбнувшись чуть натянуто — следствие не прошедшей до конца тревоги.
   —  Здравствуйте, мадемуазель, — ответил мальчишка и прошел мимо нее прямо к мольберту. Он с любопытством и с видом знатока стал рассматривать ее работу, время от времени бросая на нее любопытный взгляд.
   —  Ну и как, нравится? — спросила Элен.
   —  Да, очень! — в голосе его слышалось восхищение.
   —  А ты кто? Как тебя зовут?
   —  Жак. Я живу в этой деревне.
   —  А я тебя раньше никогда не видела.
   —  Да откуда же вам меня видеть? Вы же, как только приедете, сразу за работу. А я за вами часто наблюдаю.
   —  Странно, я не заметила.
   —  Конечно. Я всегда подкрадывался к вам тихо и аккуратно, как пантера во время охоты. Меня невозможно заметить, — взгляд его светился гордостью и превосходством.
   Элен рассмеялась:
   —  Однако же сегодня я тебя заметила.
   —  Нет, — парнишка серьезно покачал головой. — Не заметили бы, если бы я сам этого не захотел.
   —  Вот как?
   —  Да.
   Мальчишка был великолепен. Он очень забавлял Элен.
   —  А хочешь, я тебя нарисую? — вдруг спросила она, прищурившись.
   —  Меня?! — воскликнул он. — Я же не дерево. Что во мне такого интересного, чтобы меня рисовать?
   —  Ну вот, я нарисую, а ты посмотришь, что получится.
   Ее захватила эта мысль. Была в мальчишке какая-то тонкая красота, которую можно встретить в образах богов на картинах старых художников. Нечто почти неземное, настолько необычное, что само просилось на холст. Однако Элен понимала сложность этой работы. Нужно было найти те почти неуловимые штрихи, которые и делали юношу похожим на древнегреческого бога. Но мало найти, их еще надо перенести на холст, и хотя девушка верила в волшебную силу красок и кисти, даже ее мучило сомнение: а сможет ли она сделать это? Из этой работы мог получиться настоящий шедевр, но мог выйти также обычный, хотя и написанный талантливым ремесленником, портрет. Грамотный, но вполне заурядный образец современного творчества, гнущегося под немыслимо тяжелым гнетом цивилизации.
   «В этом мальчишке есть сила жизни», — подумала Элен.
   —  Ну ладно, договорились. Рисуйте, — наконец, сказал парнишка, смутившись под ее долгим изучающим взглядом.
   —  Тогда тебе придется сесть... — она торопливо огляделась. — Сядь вон там, поближе к тому дереву, — она указала на раскидистый платан. — И сиди не шевелись.
   —  Как? Совсем?
   —  Ну, не совсем, конечно, — Элен очень боялась, что мальчишка сейчас передумает и уйдет. — Но чем меньше, тем лучше.
   Он с сомнением посмотрел на нее, но все- таки отправился к дереву и устроился на одной из его широких ветвей.
   Лучи солнца, пробивающиеся сквозь густую листву, легли на его смуглое лицо и сплели вокруг волос мальчишки золотистую дымку — почти нимб. Ощущение было настолько сильным, что у девушки невольно перехватило дыхание. Она вдруг подумала, что из этого, по сути, совсем еще ребенка можно было бы создать образ самого Христа. Своеобразный? Наверное. Критика разгромит ее. Плевать!
   Она торопливо набросала форму лица, отметила точки треугольника: глаза — рот, отметила границы света и тени, торопясь уловить именно это мгновение. Ведь через полчаса солнце переместится и нимб исчезнет.
   Быстрее! Быстрее!!! Глаза ее заблестели сумасшествием вдохновения. Элен забыла обо всем. Для нее сейчас существовал только этот паренек — явившийся ей среди полудня молодой Бог.
   «Знамение, это знамение», — промелькнула в голове мысль и тут же ушла. Элен сейчас была неспособна обрадоваться догадке. Она думала только о картине. Интуитивно девушка понимала: портрет удается! Такой волны вдохновения Элен не испытывала еще никогда в жизни. Это было новое, великолепное состояние духа. Она не писала, а парила в недосягаемых высотах. Выше нее был только Бог!
   Модель из мальчишки получалась никудышная. Время от времени Элен приходилось возвращаться с небес на грешную землю, дабы сказать парнишке, чтобы он поменьше крутился, или усадить его в первоначальную позу. Большим терпением «молодой Бог» явно не отличался.
   Жак Дюве, — а именно так звали мальчишку,
—  собственно как и все дети в его возрасте, был очень подвижным и сидеть долго на одном месте казалось ему совершенно неестественным. Он выдержал не более пятнадцати минут, а затем стал потихоньку забавляться. Мальчик вдруг срывался с места, начинал бегать по лужайке, кувыркаться, заливисто при этом хохоча.
   После часа ужасных мучений Элен, наконец, разрешила ему подойти. Он приблизился с интересом и опаской, словно ожидал увидеть на листе какое-нибудь чудовище, и уставился на бумагу.
   —  Ну как? — спросила Элен.
   —  Да ничего. Вроде похож, — ответил Жак.
—  Послушайте, мадемуазель, не мог бы я вас попросить... Вернее, не могли бы вы поучить меня рисовать?
   Элен задумалась. Ей очень хотелось продолжать работу над портретом, но, с другой стороны, она чувствовала себя обязанной этому мальчику.
   —  А с чего это у тебя вдруг такое желание?
   —  А оно вовсе и не вдруг, — Жак проявлял необычную для его возраста рассудительность.
—  Я часто наблюдал за вами, и мне почему-то всегда хотелось тоже попробовать.
   —  Ну давай попробуем, если тебе так хочется. Сделаем какую-нибудь зарисовку и посмотрим,что из этого получится, а потом уж и решим. Возьми вот там карандаши и нарисуй что-нибудь.
   —  Что?
   —  Выбери какое-нибудь дерево... Ну, что-нибудь, что прямо перед глазами. Что тебе больше всего нравится. Скажем, хотя бы тот же платан, на котором ты сидел только что.
   Жак на секунду задумался, а потом взял карандаш.
   —  Только вы отойдите, ладно? А то я буду смущаться, и получится хуже, чем могло бы.
   —  Хорошо. Ты есть не хочешь? — спросила она его.
   —  Нет.
   —  Ну, тогда, с твоего позволения, пока ты занят, я немного перекушу.
   —  Конечно. Не обращайте на меня внимания.
   Мальчик тут же принялся за работу. Сперва довольно нерешительно, но затем все увлеченнее и увлеченнее.
   Элен отошла в тень деревьев и достала из маленькой корзинки, прихваченной из дома, сэндвичи и банку кока-колы. Завтракая, она исподволь наблюдала за мальчиком. Тот полностью, с головой ушел в работу. Элен машинально отметила, что движения у Жака уверенные, хотя и немного резковатые. Он не просто рисовал, а будто вмазывал штрихи в картон. То и дело парнишка облизывал губы, склонял голову к плечу, щурился, придирчиво разглядывая свое творение.
   «Наверное, скажет, что рисунок не удался»,
—  почему-то решила Элен. Она успела съесть свои припасы и прилегла немного отдохнуть. Но не прошло и десяти минут, как Жак прибежал к ней и протянул лист бумаги.
   Элен бросила на рисунок короткий взгляд, затем посмотрела на мальчика, а потом, уже надолго, погрузилась в его творение. Рисунок поразил ее. Чувствовалось, что мальчик очень внимателен и наблюдателен. Он четко схватывал то, что видел. У него была едва ли не фотографическая память на детали. Жаку удалось необычайно точно передать движение ветвей на ветру.
   —  Ты, точно, никогда не занимался рисованием? — недоверчиво осведомилась Элен.
   —  Конечно, — ответил он немного обиженно.
—  Зачем бы мне вас обманывать?
   —  Прости, я вовсе не хотела тебя обидеть. У тебя прекрасно получилось.
   —  Нет, раньше я рисовал только дома, — закончил свою мысль Жак и тут же спросил: — Вам, правда, понравилось?
   —  Конечно, — улыбнулась она. — Мне ведь тоже врать незачем.
   Элен долго не могла оторваться от его работы, удивляясь, как такой маленький ребенок смог так точно передать увиденную им часть природы. Потом она, повернувшись к Жаку,который, глядя на нее с надеждой, ожидал вынесения приговора, сказала:
   —  Ну, что же. Ты очень хорошо справился. Я думаю, что могла бы позаниматься с тобой.
   Он вспыхнул от радости:
   —  Правда, мадемуазель?! Я так благодарен вам!
   Элен улыбнулась:
   —  Приходи завтра ко мне. Ты знаешь, где я живу?
   Он кивнул.
   —  Ну вот. Придешь, и мы с тобой сразу же начнем заниматься. Если будешь стараться и слушаться меня, то из тебя со временем может получиться хороший художник.
   Мальчик был просто счастлив.
   —  Ну, тогда я побегу, — сказал он.
   —  Беги, беги.
   Жак сорвался с места и исчез со скоростью ветра, словно и не стоял рядом с ней всего секунду назад.
   Элен собрала вещи и тоже не спеша отправилась домой, наслаждаясь красотой деревьев, чистым небом и пением птиц. Она специально шагала не торопясь, смакуя момент, когда дома вновь раскроет мольберт, чтобы опять вернуться к работе. И если очень повезет, то вдохновение снова вернется к ней.

0

9

* * *
   На следующий      день они начали занятия.
   Жак оказался очень сообразительным и схватывал все буквально на лету. Учить его было одно удовольствие. Если у паренька что-то не получалось, он долго трудился, проявляя подчас просто потрясающее упорство, и, как правило, в результате все-таки добивался желаемого. Элен ничего не оставалось, кроме как восхищаться своим новым маленьким другом.
   А он просто боготворил ее. Через несколько дней они так подружились, что Элен уже не представляла себе, как она обходилась без постоянного присутствия и влюбленного взгляда этого очаровательного мальчугана. Целые дни напролет они проводили вместе. Элен заканчивала портрет и время от времени просила Жака попозировать ей. Он соглашался, хотя девушка видела, как его тяготит неподвижность. Тем не менее, занятия живописью научили Жака быть терпеливым. Иногда они занимались дома, особенно в дождь, но чаще все-таки уходили писать на природу. Вечерами Элен предавалась своим мыслям. Она писала письма родным, читала или занималась хозяйством.
   Девушка ужасно скучала по Льюису, и временами ей хотелось бросить все, собрать вещи и уехать в Рим. Но как только Элен думала о возвращении, тут же вспоминала о Жаке. Соберись она ехать, и пришлось бы сообщить эту новость мальчугану. Для него это будет очень сильным ударом. Представив, как он расстроится, Элен гнала от себя мысли о внезапном отъезде.
   С другой стороны, девушка понимала, что подобное положение не может сохраняться вечно. Когда-нибудь ей придется уехать. Невозможно же просидеть здесь всю жизнь. Рано или поздно, но она должна будет выбираться в Рим, да и не только туда, если у нее осталось желание добиться чего-либо в жизни. Да и Льюис...
   Нужно что-то предпринимать в отношение него. Либо идти вперед, либо забыть Льюиса и присматривать себе серьезную партию. Она ведь уже далеко не молода... Двадцать два — время принятия решений.
   Наконец Элен твердо решила, что нужно оставить мысли о Льюисе до лучших времен и успокоиться. Она все же хотела пробыть здесь до конца лета.
* * *
   В один из следующих дней, когда Жак прибежал к ней, девушка сообщила радостно:
   —  А у меня сюрприз! Кое-что для тебя, Жак.
   Вид у мальчишки сразу сделался очень довольный, а глаза загорелись восторгом.
   —  Да?! А можно посмотреть? — с детской непосредственностью спросил он.
   —  Конечно, пойдем.
   Элен взяла паренька за руку и повела в дом.
   —  Так, куда же я это положила?
   Мальчик нетерпеливо переминался с ноги на
ногу.
   —  А, вот!
   Элен подошла к шкафу, загадочно улыбаясь, вытащила длинную, завернутую в подарочную бумагу, украшенную золотыми звездами и перевязанную яркой атласной лентой коробку и протянула ему.
   Мальчуган взял ее и вопросительно посмотрел на девушку.
   —  Я могу посмотреть, что там, мадемуазель?
   —  Конечно, это теперь твое, — ободряюще кивнула Элен.
   Бумага тут же полетела на пол, а мальчик замер от восторга. Мольберт! Настоящий, тяжелый, из отличного дерева, а также коробка великолепных масляных красок, пачка превосходной бумаги и отличные дорогие кисти.
   —  О, мадемуазель! Это просто замечательно! Я не хотел просить, чтобы родители покупали мне, но я так хотел иметь все это... Вы не представляете, как мне нужны и краски, и бумага, и кисти. Рисовать обычными карандашами — это же детство, правда?
   —  Да, я с тобой согласна, — ответила Элен, с трудом сдерживаясь, чтобы не засмеяться от удовольствия. В этот момент Жак выглядел более чем забавно. — Но краски — на завтра. А сегодня мы все-таки еще порисуем карандашами, ладно?
   —  Хорошо, — сказал он с видимым сожалением.
   —  Давай отправимся куда-нибудь. Я только достану велосипед.
   Велосипед оказался в полном порядке. Элен достала из шкафа огромное соломенное мексиканское сомбреро и старые босоножки, которые часто надевала, отправляясь на этюды на природу.
   «Странно, — подумала она, затягивая ремешки на босоножках, — в обществе Жака я начинаю вести себя так, словно мне столько же лет, сколько ему. И получаю удовольствие от весьма нехитрых развлечений».
   Солнце грело их своими лучами, и Элен казалось, что, нажимая на педали, она оставляет позади все те проблемы, которые взвалил на нее Рим. Собственно, на это она и надеялась. К ней вернулось ощущение, что она принадлежит здешней жизни и что эта деревня в такой же мере принадлежит ей.
   Всю дорогу ей приходилось раскланиваться и здороваться. Здесь все знали всех, а уж ее, приезжую городскую женщину, знали и подавно. Она вызывала вполне естественное любопытство у местных старожилов. Да в общем-то, это было понятно. Такие вот отдаленные местечки вырабатывают у людей патологическое желание знать все на свете. Поэтому даже кратковременный визит служил поводом для долгих пересудов. Элен также не была исключением. Даже покупка дома не сделала девушку местной жительницей, и каждый ее приезд был отличным предлогом для всех почесать языки.
   По дороге Элен и Жак болтали обо всякой всячине. Мальчик немного рассказал ей о себе. Оказалось, он живет у чужих людей, родители его утонули, перевернувшись в лодке. А потом он рассказал еще и о том, что творится в школе.
   — Представляете, мадемуазель, одноклассники надо мной смеются, когда я на перемене не бегаю с ними по двору, а рисую. Вот дураки, правда?
   Они свернули на бугристую тропинку, по которой обычно гоняли домой с пастбища коров, ведущую к рощице, облюбованной Элен и Жаком. Она была почти не видна с дороги, и, возможно поэтому, а может быть, и по какой-то другой причине, никто не ходил туда. Роща была просто великолепна. Элен и Жак нашли чудесную поляну, освещенную солнцем, проникавшим сквозь деревья, за верхушками которых проглядывал высокий шпиль церкви Сен-Себастьян.
   Настроение у обоих было просто прекрасное, и они замечательно потрудились.
   Уже вернувшись в деревню, усталые, они попрощались, и Жак, как ни в чем не бывало, словно и не провел весь день на ногах, умчался к себе, а Элен устало пошла домой.
   Дни тянулись, похожие друг на друга как две капли воды. Пока было светло, Элен писала или проводила время с Жаком. Часто она читала ему, пока по небосклону расплывалась чистая вечерняя синева, а огромное багровое солнце медленно опускалось за холмы, постепенно меняющие свой цвет с сочно-зеленого на черный. Повседневные хлопоты, жизнелюбие мальчика, который все время находился рядом, его бесхитростная любовь, которой он одаривал Элен, помогли ей собраться с духом и не чувствовать себя такой несчастной.
   Но все-таки, несмотря на принятое девушкой решение, мысли о Льюисе время от времени посещали ее. Ей оставалось надеяться лишь на то, что боль постепенно пройдет. Элен осознала, наконец, какой властью обладает над ней Льюис, и почему-то с каждым днем все больше страшилась своего возвращения в Рим. Происходило это, в основном, из-за того, что Элен, наконец, отчетливо поняла глубину своей собственной зависимости от Льюиса.
   Если бы не Жак, ей в этой деревне было бы, наверное, одиноко, потому что местные жители, как, собственно, и в других деревнях, не очень- то признавали городских. Они считали, что Элен занимается ерундой и лишь понапрасну тратит время. Что живопись — занятие недостойное для женщины. Для них было важнее, чтобы женщина умела готовить. Им казалось, эти два понятия абсолютно не совместимы между собой. «Разве такое возможно?» «Посмотрите-ка, сколько времени эта девчонка посвящает рисованию!» «Если бы моя жена вела себя так, я бы ее взгрел как следует!» «Уж понятное дело. Еще бы». «И паренька все таскает с собой». «На месте его опекунов...» «Да уж».
   Разговоры мужчин крутились вокруг Элен. Многие тайно поглядывали на стройную, гибкую, как кошка, девушку и так же тайно мечтали о ней. Однако никто из них никогда не признался бы в этом вслух. Слишком ценили они здешний уклад жизни. И возможно, именно этим объяснялся некий налет антипатии в отношении местных жителей к Элен. Женщины видели в ней опасную конкурентку, мужчины злились из-за невозможности приударить за девушкой.
   Когда однажды Элен на один из местных праздников приготовила гуся, начиненного виноградом, она вдруг заметила, что очень сильно выросла в глазах деревенских холостяков. И даже те, кто раньше обходил ее стороной, а в особенности мужчины начали при встрече здороваться, снимая шляпы. Правда, женщины, напротив, стали смотреть на нее с еще большей неприязнью.
   Элен привыкла общаться с Жаком, как с равным. Мальчик был на удивление умен и сметлив не по годам.
   Однажды он спросил ее:
   —  Вас, по-моему, что-то беспокоит. Вы постоянно думаете о чем-то, что находится далеко отсюда. Я прав?
   —  Да, Жак, ты прав, — серьезно ответила она. — Понимаешь, я люблю одного человека. Ты ведь можешь это понять? Ты сам кого-нибудь любишь по-настоящему сильно?
   —  Да, мадемуазель. Вас, — простодушно ответил мальчишка.
   —  Ну, ты меня прямо смущаешь, — улыбнулась она. — Так вот, этот человек сейчас в Риме, и я ужасно скучаю по нему.
   —  И от этого вы несчастны?
   —  Ну почему же несчастна? Это слишком сильное слово. Я просто скучаю. Слава богу, здесь у меня есть ты. Одно твое присутствие делает меня счастливой и молодой.
   —  Ну уж, вы скажете тоже. Говорите так, будто вы уж совсем старая.
   Когда вечером Жак ушел, Элен поняла, что своими расспросами мальчик невольно нарушил ее покой, вновь приблизил к ней то, что она так старательно отгоняла. Элен удивлялась, как мальчик хорошо понимает ее.
   Элен поела без особого аппетита и, взяв с собой чашку крепкого черного кофе, отправилась в мастерскую. Она рассеянно прислушивалась к далеким раскатам грома, а вскоре услышала дробный стук дождевых капель по крыше. Стоя у окна, девушка с удовольствием смотрела на водяные струи.
   «Господи, как же я изменилась, — вдруг подумала она. — Куда делась моя горячность и взбалмошность? Наверное, мама с отцом удивились бы и просто не узнали меня».
   Дождь разошелся, теперь лило как из ведра. Жак сегодня не пришел, и Элен сидела в тепле своего маленького домика и ей было ужасно одиноко. Рассердившись на себя, она мысленно произнесла: «Нечего валять дурака».
   Она была именно там, где ей хотелось быть, и занималась именно тем, чем ей хотелось заниматься. «А плохое настроение, — убеждала она себя, — из-за ненастья».
   Она попробовала работать и несколько минут рассматривала почти законченный портрет Жака, однако вскоре отложила кисти. Вдохновение не приходило, а картина заслуживала лучшей участи, чем гибель из-за неосторожного мазка кистью. Нет. Неверный штрих мог погубить ее. Элен слишком любила портрет, чтобы испытывать судьбу. Мысли ее были далеки от творчества, кисть валилась из рук. В конце концов девушка набросила на подрамник покрывало и просто села в кресло. Мысли, вязкие, словно кисель, тяжелыми каплями стучали в ее разум.
   Она любила Льюиса таким, каков он есть, со всеми его достоинствами и недостатками. Льюис предложил ей дружбу, а ей оказалось этого мало, и виновата в этом была она сама.
   Элен сидела, задумавшись, не замечая, что в комнате становится совсем темно. И вдруг сквозь шум ливня до нее донесся негромкий стук в дверь. Раздосадованная тем, что ей помешали, что кто-то пытается вторгнуться в ее одиночество, она крикнула:
   —  Входите! Там не заперто.
   —  Стук повторился.
   —  Входите же!!!
   Элен протянула руки к полотенцу и вытерла их.
   —  Элен!
   Девушка вскинула голову и на мгновение ей показалось, что она сходит с ума. Льюис стоял в дверях мастерской и по его плащу ручьями стекала вода. Не успев ничего подумать, Элен вскочила со стула и через комнату кинулась прямо в его объятия.
* * *
   На следующее утро она проснулась от аппетитного запаха яичницы, тостов и аромата свежесваренного черного кофе. Льюис вошел в спальню с подносом в руках, поставил его на столик у кровати и, присев рядом, поцеловал ее в губы.
   —  Господи, как я скучала по тебе! — сказала Элен, обнимая его.
   —  Теперь тебе уже не нужно по мне скучать, поэтому, пока мы будем завтракать, ты сможешь рассказать мне, чем ты тут занималась.
   —  Да, собственно, ничем особенным. Писала, правда, не так много, как хотелось бы. Половину моих мыслей занимал ты. А еще я познакомилась здесь с очаровательным десятилетним мальчишкой. Занимаюсь с ним рисованием. Мне кажется, если помочь ему, из него получится замечательный художник. Да, кстати, он должен прийти после обеда, вот ты с ним и познакомишься.
   Они посидели в молчании, а потом Элен нерешительно сказала:
   —  Послушай, Льюис. Я хотела задать тебе один вопрос. Перед отъездом из Рима Джек рассказал мне одну историю. Он сказал, что тебя обвинили в убийстве несколько лет назад.
   Льюис мгновенно помрачнел. Глаза его стали холодными.
   —  Я не хотел тебе говорить об этом. Но, коль скоро ты спросила, расскажу. Это не самая веселая история.
   —  Если тебе не хочется, ты можешь не говорить, — сказала Элен, уже жалея в душе, что затронула безусловно болезненную тему.
   —  Да нет. Пусть между нами не будет тайн.
   Льюис встал и, держа руки в карманах, подошел к окну.
   —  Когда-то, как ты знаешь, я был женат. Но, после долгих попыток наладить нормальную семейную жизнь, мы с Анной разошлись. Развод наш был очень шумным, — он криво усмехнулся. — Уж об этом-то она позаботилась. Отношения между нами окончательно испортились, Анна вела себя вызывающе. Знаешь, это не очень приятно, когда тебе перемывают кости на всех углах, а «бульварные» газетенки вцепились мне в бока. Ты же знаешь, они любят тухлятину.
   Он на мгновение замолчал.
   —  Да, представляю себе, — понимающе сказала Элен. — Эти ребята не особенно разборчивы в средствах. Вообще, «желтая» пресса никогда не отличалась чистоплотностью.
   —  Вот именно, вот именно, — Льюис снова посмотрел на косые струи ливня за окном. — Мне хорошенько доставалось от них... Нельзя сказать, что это был самый приятный период моей жизни. Потом разразился скандал. Мне дали на экспертизу маленькую статуэтку одного известного мастера. Гровера. Нужно было установить подлинность работы. Это было совсем не просто. Гровер, как ты знаешь, практически не занимался скульптурой, и полной уверенности в авторстве не было. Я держал статуэтку в своей лаборатории. Однажды вечером мне позвонил один из секретарей человека, давшего мне эту фигурку, и попросил встретиться с его шефом в ресторане, на самой окраине Рима. Меня тогда, помнится, удивило, что он выбрал столь удаленное место, — Льюис задумчиво качнул головой и вновь усмехнулся. — Кретин. Я ведь уже тогда мог бы... Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Владелец статуэтки так и не появился. Так и не дождавшись его, я вернулся домой. А войдя в лабораторию, обнаружил, что фигурка пропала. Она, конечно, была застрахована, но представь себе, что я почувствовал в первый момент. Это был шок!
   —  О, господи, конечно.
   —  А дальше все пошло еще хуже. Да уж, куда хуже. Я как раз собрался позвонить в полицию, чтобы заявить о пропаже, когда полиция сама
явилась ко мне. Я сначала подумал, что статуэтка найдена, но они явились совсем по другой причине. Инспектор стал задавать мне кучу всяких вопросов насчет того, что я делал вечером, и я, разумеется, все рассказал. В ответ же мне предъявили официальное обвинение в убийстве Альфреда Бенкфорда, художественного критика. Его нашли мертвым, с огнестрельным ранением, недалеко от ресторана, где я провел вечер. Все прекрасно знали, что друзьями мы никогда не были, между нами часто возникали профессиональные разногласия, существовала и личная неприязнь. Я его всегда не очень любил. Глупый, чванливый индюк.
   —  А при чем тут Анна? — недоуменно спросила Элен.
   —  Она видела меня в ресторане и, едва только услышав об убийстве, сразу же отправилась в полицию. Неопровержимое доказательство! К тому же, она слышала, как Бенкфорд с кем-то спорил на улице, и подумала, что со мной.
   —  О, боже, Льюис! Неужели она смогла сделать это?!
   —  Да, насчет мстительности она специалист, — невесело усмехнулся он. — Конечно, тут же нашлась еще целая куча свидетелей, из тех ребят, которым приятно, проснувшись, увидеть свою физиономию на страницах утренних газет. Все они в один голос уверяли, что именно со мной спорил Бенкфорд возле ресторана. Все обстоятельства этого дела свидетельствовали против меня. Но я-то не убивал его. Создавалось ощущение, что кто-то сознательно подставляет меня. Свидетели, доказательства, — все было таким гладким, что даже слепой почувствовал бы во всем этом фальшь.
   Элен нахмурилась:
   —  Но кто-то же убил этого... Бенкфорда? Зачем? И кто украл эту скульптуру?
   —  Знаешь, Элен, я не хочу больше говорить об этом.
   —  Хорошо. Но чем все это кончилось?
   —  Был суд, на котором я имел бледный вид, но в конце концов был признан невиновным с перевесом в один голос. Представляешь? Если бы не один-единственный парень, сказавший «против», я бы запросто мог угодить на электрический стул или схлопотать пожизненное. А убийцу Бенкфорда так и не нашли.
   —  Боже мой, ты не представляешь, как я тебе сочувствую.
   Она подошла к нему, все еще стоящему возле окна и смотрящему на улицу, и обняла. Льюис повернулся и нежно и ласково поцеловал ее в губы.
   —  Я надеюсь, что это не помешает нашим дальнейшим отношениям? — спросил он.
   —  Ну что ты! Конечно, нет!
   Потом Льюис резко переменил тему разговора:
   —  А ты не хочешь похвастаться тем, что успела написать за то время, пока меня здесь не было?
   Они поднялись в мастерскую, и Элен расставила несколько уже законченных холстов, пытаясь поймать правильное освещение. С особым трепетом она устанавливала портрет Жака. Ведь Льюис критик. Профессиональный критик. Что он скажет? Что? Какова будет его реакция?
   —  Боюсь только, что сейчас ты ничего не увидишь. Если бы на улице было солнце, все это смотрелось бы совсем иначе.
   —  Что ты оправдываешься? Я же специалист. И если вещь хорошая, я сразу это увижу. Освещение тут ни при чем.
   Он некоторое время расхаживал перед холстами, внимательно всматриваясь в них. Перед портретом он задержался подольше. Льюис то подходил ближе, то отступал в дальний угол мастерской и щурился, всматриваясь в дождливый полумрак.
   —  Ну что же, недурно, — сказал он наконец. — Даже очень недурно. А этот портрет просто выше всяких похвал. Настоящий шедевр. Молодой Христос... хм, необычно. Подобного еще не было. С кого ты писала его?
   —  С Жака?
   —  А кто это?
   —  Тот самый мальчуган, о котором я тебе говорила.
   —  Любопытно, — Льюис, прищурясь, еще раз всмотрелся в портрет. — Он на самом деле такой, каким ты его нарисовала?
   —  Да.
   —  Любопытно, любопытно, любопытно. Хорошая фактура, да и ты постаралась. Помяни мое слово, критики будут рыдать от восторга и носить тебя на руках. Давно я не видел ничего подобного. Ты создала шедевр, девочка моя.
   —  Перестань, Льюис. Ты заставляешь меня краснеть. Пойдем-ка лучше в комнату, я покажу тебе, как рисует Жак.
   Они вышли в гостиную. Элен достала из шкафа папку с рисунками мальчика и протянула Льюису. Тот открыл ее и стал перебирать наброски, внимательно рассматривая каждый. Затем он перешел к готовым работам паренька, подолгу изучая их. Элен видела: Льюис сильно заинтересован. Он то и дело хмыкал, качал головой, восхищенно пощелкивал пальцами. Девушка, глядя на него, не могла сдержать улыбки. Наконец, посмотрев последнюю работу Жака, Льюис сказал:
   —  Да, я с тобой согласен. Несомненно, мальчик очень талантлив. И если я хоть что-нибудь смыслю в живописи, со временем из этого ребенка может, действительно, получиться великолепный художник. Но с ним придется еще много работать, — он кивнул на папку. — Это здорово, талантливо, но не шедевры. Ты сама это знаешь, правда?
   —  Да, — ответила девушка.
   —  Я так и думал. Работать, работать и работать. Причем постоянно, а не два месяца в году, когда ты приезжаешь сюда.
   Они присели в кресла и, коротая время, принялись обсуждать наброски мальчика, причем Льюис занимался этим с большим энтузиазмом, делая точные и ценные замечания.
   —  Знаешь, приятно обсуждать талантливые работы, — сказал он Элен. — А этот мальчишка — настоящий талант. От современной живописи мне делается скучно. Все эти новомодные «художники» не стоят даже ногтя этого мальчугана. Когда-нибудь он дорастет до твоего уровня и станет твоим конкурентом номер один. Помяни мое слово.
   Вскоре прибежал Жак. Он ураганом ворвался в комнату и тут же застыл на пороге.
   —  Здравствуйте, мадемуазель. Здравствуйте, мсье.
   —  Привет, Жак, познакомься. Это Льюис. Это о нем я тебе говорила несколько дней назад.
   Мальчик, довольно угрюмо и настороженно, принялся разглядывать мужчину, ничего не говоря при этом. Элен вдруг подумала о том, что никак не приходило ей в голову до этой секунды. Жак ревнует ее к Льюису! По-настоящему. Серьезно. Разумеется, он ни на что не рассчитывал, однако с появлением «соперника» терял то время, которое девушка отводила ему.
   —  Значит, теперь вы уже не сможете заниматься со мной? — угрюмо спросил Жак, в упор глядя на Элен.
   —  Ну, почему же. Этот человек — мой коллега. Кстати, я показала Льюису твои работы. Льюис, повтори Жаку то, что ты говорил мне о его работах. Давай.
   —  Я хотел похвалить тебя. Ты, безусловно, талантливый парень и очень хорошо рисуешь. Если будешь работать, станешь стоящим художником. Но работать нужно очень и очень много.
   —  Так я же и не отказываюсь. Только, боюсь, теперь из-за вас у меня возникнут проблемы. Думаю, мадемуазель Элена уже не сможет уделять мне... столько времени, сколько раньше.
   Элен рассмеялась:
   —  Не переживай, не будет никаких проблем.
   Они решили немного перекусить на свежем воздухе, а потом отправиться на велосипедах куда-нибудь на природу и немного поработать. Льюис вынес во двор столик и три плетеных кресла. Благо, дождь уже закончился. Элен быстро собрала на стол все, что нашлось у нее в холодильнике, соорудила несколько поражающих размерами сэндвичей, заварила чай, достала несколько банок кока-колы. И они, радуясь теплой погоде и наслаждаясь обществом друг друга, великолепно поели. А потом, прихватив с собой принадлежности для рисования, сели на велосипеды и отправились на их с Жаком сокровенную поляну.
   Там Элен, приготовив мольберт и все остальное, принялась работать. А Жак и Льюис прогуливались по лужайке, и мальчуган с совершенно потрясающей серьезностью выспрашивал собеседника о том, как можно поступить в академию, в какую сумму может обойтись обучение и какие преподаватели самые лучшие. Элен, вполглаза наблюдая за ними, любовалась этим гармоничным общением. Льюис и Жак практически сразу подружились. Льюис держался с мальчиком на равных. Очень серьезно разговаривал с ним и с такой же серьезностью отвечал на его, порой довольно наивные и чересчур детские даже для такого мальчишки, вопросы.
   А когда пришла пора возвращаться домой, настроение Жака заметно испортилось.
   Элен и раньше обращала внимание на то, что мальчик резко меняется, когда нужно возвращаться домой. И не раз она задавалась мыслью о том, что ребенку, наверное, не очень-то хорошо живется у чужих людей, иначе он не расстраивался бы так. Жак вообще никогда особенно подробно не рассказывал ей о своих отношениях со своими опекунами, и у Элен уже давно зрело желание сходить к ним, поговорить о мальчике, просто познакомиться.
   Они въехали в деревню, когда уже начало смеркаться. Сначала проводили Жака, а потом уже отправились к себе. Оба были ужасно голодны после почти целого дня, проведенного на свежем воздухе. Войдя во двор, Льюис отправился в сарай поставить велосипеды, а Элен пошла готовить ужин. Она пожарила замечательного цыпленка в густом душистом соусе, почистила картошку и поставила ее на огонь. Потом накрыла стол белоснежной хрустящей скатертью и положила серебряные приборы.
   Довольная тем, как все получилось, Элен разлила по стаканам вино и присела рядом с Льюисом, который снова принялся рассматривать рисунки Жака. Он поднял голову, поблагодарив ее за вино.
   —  Знаешь, — сказал он, не отрывая взгляда от рисунков, — чем дольше я смотрю на них, тем больше убеждаюсь, что у этого паренька большой талант. Он отлично фиксирует движение. Этот платан просто великолепен. Правда. Мне даже кажется, что я чувствую, как ветер колышет его листья. Прекрасная работа.
   —  Мне тоже так кажется, и я уже хочу попробовать дать ему более серьезную работу.
   —  Да, у мальчика просто потрясающее ощущение цвета. Ты отлично позанималась с ним, но дальше будет еще лучше. Увидишь. Он великолепный пейзажист.
   —  Дело здесь не только во мне. Жак очень хочет рисовать и очень старается.
   —  Я вижу, — ответил Льюис. — Мне кажется, его нужно обучать более серьезно. Домашние занятия, тем более нерегулярные, больших результатов не дадут.
   —  Я уже думала об этом и как раз хотела сходить к людям, у которых он живет. Если они не будут возражать, я, пожалуй, рискну взять на себя ответственность, забрать мальчика с собой и устроить его в какую-нибудь художественную школу.
   —  Ну что ж... — кивнул Льюис. — Уверен, так будет лучше, в первую очередь для Жака. Так что, можешь располагать мною, если понадобится помощь.
   —  Спасибо, Льюис. Ты — прекрасный человек.
   Ужин удался на славу. Они много разговаривали и постоянно смеялись. В какой-то момент Элен вдруг подумала о том, что, вероятно, впервые она была в Сен-Беа такой счастливой.
   Льюис пока ни разу не заговорил о том, что ему нужно уезжать. Но Элен прекрасно понимала неизбежность его отъезда. Это было единственное, что омрачало вечер. Стремясь прогнать грустные мысли, она много шутила и смеялась, хотя в смехе этом ощущалась нотка некоторой натянутости.
   После ужина Льюис отправился мыть посуду, а Элен сварила кофе. Они вышли на террасу и еще долго сидели, глядя на мерцающие золотые крупинки далеких звезд. А вокруг стояла тиши- на, И лишь стрекотали кузнечики, да иногда ветер шелестел в верхушках деревьев.
   Они долго молчали, И девушка даже вздрогнула, когда Льюис вдруг произнес:
   —  Элен, ты для меня дороже всего на свете.
   —  Ты тоже нужен Мне, дорогой. Я знаю, как, наверное, непросто со мной, но я люблю тебя. К сожалению, кроме своей любви я ничего не могу предложить тебе.
   —  А больше мне ничего и не нужно, — ответил он и подтвердил свои слова жарким поцелуем.
* * *
   Пробыв в Сен-Беа еще несколько дней и окончательно сдружившись с Жаком, Льюис, к глубокому разочарованию Элен, вынужден был уехать.
   —  Меня ждет работа, милая, но я буду с нетерпением ждать тебя и надеюсь, тебе не придется долго скучать без меня. Очень хочу побыстрее встретить вас с Жаком в Риме.
   После этих слов он сел в машину и, не оглядываясь, чтобы не затягивать прощания, тронулся с места. Машина его сразу пропала в клубах пыли. А когда пыль рассеялась, то вдалеке на дороге была видна лишь маленькая удаляющаяся точка.
   На следующий день после отъезда Льюиса Элен решила все же сходить домой к Жаку. Дом, в котором жила приемная семья мальчика, стоял на противоположном конце деревни. Шагая по нешироким улочкам, Девушка кожей ощущала устремленные на нее взгляды. Они словно вопрошали: «Чего нам ждать от тебя?»
   Опа подошла к небольшому, не очень-то красивому дому и постучала в слегка обшарпанную дверь. Открыла ей невзрачного вида, не очень опрятная, типично деревенская женщина. Румяная, с каким-то странным, поддерживающим волосы платком на голове, и большими, красными от постоянной сельской работы, руками. Она посмотрела на нежданную гостью весьма недоброжелательно.
   —  Что вам нужно? — осведомилась женщина, даже не поздоровавшись.
   Элен смутилась от такой встречи. Она, конечно же, не надеялась, что в ее честь оркестр сыграет туш, но и не предполагала, что неприязнь будет столь неприкрытой. Стального цвета глаза-буравчики хозяйки дома, казалось, собираются проделать в ней дыру. Элен собрала всю свою выдержку и постаралась улыбнуться настолько мило, насколько это вообще возможно в подобной ситуации.
   —  Здравствуйте. Я — Элен...
   —  Я знаю, кто вы, — неприязненно перебила девушку хозяйка. — Что вам нужно? Зачем вы явились в мой дом?
   —  Я хотела бы познакомиться с вами, поговорить насчет Жака. У меня есть к вам одно предложение относительно мальчика.
   —  Какое еще предложение? Нам не о чем с вами разговаривать, — ответила женщина. — Достаточно того, что вы постоянно сбиваете мальчишку с праведного пути. Из-за вас у него все неприятности.
   Она хотела было закрыть дверь, но Элен решительно шагнула вперед, не давая ей этого сделать. И тут же с порога заговорила, чтобы женщина не успела перебить ее:
  —  Почему вы так разговариваете со мной? Я же пришла к вам не ругаться и не выяснять отношения. Я хотела просто поговорить. В конце концов, если уж вы не настроены на нормальный человеческий разговор, то мы можем сразу перейти к делу, минуя светскую беседу. Я хотела сказать вам, что Жаку нужно учиться. Его работы смотрел профессиональный критик. У мальчика несомненный талант к живописи. Если вы не будете возражать, я могу забрать его с собой в Рим и устроить в художественную школу. Если мальчик серьезно будет заниматься, из него со временем вырастет хороший художник. И, кто знает, возможно, ему уда?7ся многого добиться в жизни.
  —  Художник! — презрительно фыркнула женщина. — Вот это работа для мужчины! Ему нужно учиться работать на земле.
  —  Ну не всем же пахать, ~ невозмутимо возразила Элен. — Может быть, следовало бы спросить самого Жака, что он думает по этому поводу?
  Женщина зло скривилась:
  —  Я не понимаю, как вы, женщина, занимаетесь таким никчемным делом, а уж для мужчины так это вообще позор, тратить время на такую ерунду. Нет. Чем-чем, а уж этой вашей... — она поморщилась, словно ей противно даже произносить само слово, — живописью Жак заниматься не будет. Забудьте об этом. Пусть учится настоящему делу.
   Элен ничего не оставалось, кроме как попрощаться. Но прежде чем уйти, она сказала:
   —  Вы, пожалуйста, подумайте над моим предложением. Для мальчика это прекрасная возможность устроить свое будущее. Он станет учиться, общаться с другими людьми. Все-таки я зайду к вам завтра. Или передайте через Жака, что вы решите.
   —  Могу вам сказать сразу — никогда! И не вздумайте прийти сюда еще раз! Все! — решительно отрубила женщина и громко хлопнула дверью.
   Элен развернулась и быстрым шагом вышла со двора этого негостеприимного дома.
   Визит к опекунам Жака, с которыми постоянно приходилось жить мальчику, очень разозлил девушку. «Если эти люди и к нему относятся так же, — думала она, — то я не имею права упрекать его в нелюбви к ним. Вполне могу его понять».
   За размышлениями она не заметила, как дошла до дома. Заварив чай, Элен отправилась в мастерскую, чтобы немного поработать и отвлечься от неприятных мыслей.
   На следующий день Жак примчался веселый.
   —  Спасибо вам, мадемуазель! — воскликнул он с порога. — Тетя Женевьева сказала, что вы хотите забрать меня с собой в Рим и отдать в школу. Это правда?
   —  А разве я когда-нибудь обманывала тебя?
   —  Нет, я не про то. Просто не верится.
   —  Вчера твоя мачеха сказала, что ни за что не отпустит тебя со мной в Рим. Она переменила свое решение? С чего бы? Насколько я знаю, такие люди ничего не делают просто так.
   —  Конечно, вы правы, мадемуазель, — важно кивнул мальчишка. — Но она заявила мне, что раз я такой бездельник, что готов впустую растрачивать жизнь, малюя на бумаге, то она меня не держит. И вообще, я в их семье лишний рот, который ничем не заслужил, чтобы его кормили. Поэтому она с радостью отпускает меня с вами. Она так орала! Я чуть не оглох! Я так рад!
   —  Это она так говорила или ты так передаешь?
   —  Она, она.
   Элен обрадовалась этому известию. Она обняла мальчика за плечи и сказала:
   —  Сегодня же схожу к твоим опекунам и улажу все формальности. Теперь у тебя начнется новая, совершенно не похожая на нынешнюю, жизнь. Я люблю тебя и, думаю, вместе нам будет неплохо.
   —  Да уж, наверное, лучше, чем с этими, — расплылся в улыбке Жак. — Я их просто ненавижу! — глаза мальчика зло сверкнули.
   —  Ну не надо так, Жак. Это нехорошо. Как бы они к тебе ни относились, наверняка они делали для тебя и много что-то доброго. Во всяком случае, кормили и одевали тебя.
   — Ну да, конечно, одевали. За счет тех денег, которые платили мне за погибших родителей.
   На глаза ребенка навернулись слезы. Элен поспешила его успокоить.
   А через несколько дней, уладив все вопросы с местными властями, которые касались передачи опекунства на Жака, Элен, посадив паренька в машину и погрузив вещи и свои работы, отправилась в Рим.
   Дорога предстояла долгая и тяжелая. Двадцать часов в машине даже взрослому человеку выдержать довольно сложно, а когда у тебя пассажиром является ребенок, это тяжелее вдвойне.
   Во-первых, Элен понимала, что взвалила на свои плечи очень большую ответственность. Все-таки, когда она столь долго сидела за рулем, очень уставала и пару раз поймала себя на том, что глаза ее закрываются сами собой, помимо воли. Она просыпалась лишь от того, что в глаза ей вдруг ударял яркий свет фар встречных машин или проезжающие мимо машины ревели клаксонами, словно трубы Страшного Суда. Один раз Элен лишь чудом удалось избежать аварии, на какие-то сантиметры разойдясь с огромным трайлером, на кузове которого красовалась эмблема «Пепси».
   Вообще, по мнению Льюиса, Элен относилась к разряду водителей-самоубийц. Она предпочитала носиться на предельной скорости, считая, что это плодотворно действует на воображение. Карабинеры в Риме уже начали узнавать ее машину за три квартала по истошному вою двигателя.
   — Когда-нибудь ты можешь угодить в катастрофу, дорогая, не дай бог, конечно, — не раз говорил ей Льюис. — Если, разумеется, не одумаешься и будешь и дальше носиться на своей машине так, словно собираешься завоевать «Гран-при» в Монако.
   Но сейчас, когда рядом с ней расположился мальчик, Элен вела машину очень осторожно. Несколько раз они останавливались, чтобы зайти в какое-нибудь придорожное кафе и перекусить. А пару раз ей даже пришлось остановиться, чтобы просто подремать, прежде чем продолжать путь.
   Жак, как, наверное, на его месте любой другой ребенок, проспал почти всю дорогу. Так что, он спать и не хотел. А вот Элен, после того как проехала половину пути и больше десяти часов просидела за рулем, просто с ног валилась. Она чувствовала, что если не отдохнет хотя бы три-четыре часа, то может, действительно, уснуть за рулем. И тогда мрачное пророчество Льюиса станет свершившейся реальностью.
   Час отдыха, и девушка почувствовала себя куда лучше. Они добрались до Рима без каких- либо серьезных происшествий.
   Войдя в квартиру, Элен сразу же позвонила Льюису.
   —  Дорогой, это я. Мы в Риме. Умоляю, приезжай и посиди с Жаком. Я совершенно вымоталась. Кажется, сейчас свалюсь и усну там, где стою. Дико устала.
   —  Хорошо, сейчас буду. Сможешь продержаться хотя бы полчаса? Я постараюсь побыстрее.
   —  Я тебя жду, — сказала Элен и положила трубку.
   Веки ее слипались. С горем пополам она исхитрилась немного покормить мальчика и, чтобы занять его, дала задание, за которое он тут же и взялся. Элен смотрела и удивлялась, до чего же дети выносливы и как много в них энергии. Можно подумать, что он не провел с ней почти сутки в машине. Ее бы сейчас ни за какие деньги не заставили рисовать.
   Когда приехал Льюис, Жак все еще рисовал, а Элен, едва открыв ему дверь и легко поцеловав, тут же отправилась в спальню и уснула почти мгновенно.
   Проснулась она лишь поздно вечером. За окном уже было темно. Прислушавшись, она вдруг поняла, что в квартире необычайно тихо. Выйдя из спальни в гостиную, она увидела, что там никого нет. Элен начала уже волноваться, но вскоре услышала звук открываемого замка, и в квартиру ввалились смеющиеся мужчины.
   Жак сразу же бросился к ней и с горящими глазами начал рассказывать, что мсье Льюис свозил его в зоопарк. Он долго с воодушевлением описывал, кого же он там видел. А под конец своего рассказа заявил, что хочет как-ни- будь отправиться именно туда и именно там заняться рисованием.
   —  Они такие забавные, мадемуазель. Просто необходимо их нарисовать. Правда же?
   Элен улыбнулась:
   —  Ну, конечно. Как-нибудь, когда у меня будет свободное время, мы обязательно отправимся туда.
   Жак включил телевизор, нашел на какой-то программе мультсериал о похождениях семьи Флитстоунов и забрался в кресло, сообщив, что ужасно голоден.
   Элен и Льюис прошли на кухню и закрыли за собой дверь. Льюис крепко обнял ее и поцеловал в губы, глаза, волосы.
   —  Господи, милый, ты меня задушишь! — воскликнула она.
   Но он очередным поцелуем закрыл ей рот. И Элен тут же, прикрыв глаза, вся отдалась во власть ощущений. Для нее в этот миг не существовало никого, кроме этого мужчины.
   Сейчас девушка с новой силой ощутила, как же она соскучилась по нему и как же сильно она его любит. Льюис еще раз легонько чмокнул ее в губы, а потом привел в чувства.
   —  Послушай, дорогая. Если мы сейчас же не займемся приготовлением чего-нибудь, что можно было бы съесть, то наш приемный ребенок умрет с голоду. Да и я, по чести сказать, тоже проголодался. Знаешь, хотел было отвести Жака куда-нибудь пообедать, но он отказался, сославшись на то, что у него не так много времени, чтобы тратить его на подобную ерунду. Представляешь, он заявил мне, что жизнь и без того коротка.
   Льюис засмеялся. Элен тоже подхватила смех.
   —  Замечательный мальчишка.
   —  Согласен, но время от времени мне кажется, что из него получился бы неплохой философ. Не ошиблись ли мы в выборе, как ты думаешь?
   Поужинав, они отправили Жака в постель, пожелав ему хорошего сна на новом месте, а сами пошли в спальню и до утра забыли об окружающем их мире, полностью отдавшись своим чувствам.
   Они долго, страстно и нежно любили друг Друга

0

10

ГЛАВА 5
   Дела у Джастины шли просто замечательно. Она приехала в Голливуд совсем недавно, но уже сняла себе небольшой домик, который понравился ей тем, что был очень уютным и очень красиво и удобно обставленным. И находился он недалеко от студии.
   Неделя после приезда ушла на обустройство, на оформление контракта и на улаживание всяких других проблем. За это время она, будучи по характеру очень общительной, уже успела обзавестись целой толпой приятелей и приятельниц. Джастина постоянно ловила себя на мысли, что ей нравятся эти люди, нравится их манера держаться и оптимизм, безусловно присущий американцам как нации.
   Условия работы, предложенные ей, полностью устраивали Джастину. Хотя сумма, указанная в контракте, оказалась не такой уж большой — если бы она настояла, то могла бы повысить ее, — но деньги для Джас сейчас стояли на втором месте. А на первом была работа.
   Сценарий, она в этом утвердилась, прочитав его еще не раз, оказался действительно очень интересным, и Джас просто с головой ушла в работу. За кажущейся обыденностью сюжета скрывались великолепно выписанные сценаристом характеры. Психологические линии поведения героев были выверены до мелочей, и Джас вдруг поняла: эта роль может стать поистине одной из ее лучших работ.
   Все вокруг вызывало у нее изумление. Она никогда даже не приближалась к кинопроизводству, поэтому ее поражали масштабы съемок, количество денег, которое тратилось на фильм. Здесь все было совершенно иначе, чем в театре. Голливуд не имел ничего общего со степенным Лондоном, и Джас это пришлось по душе. Американцы ничего не откладывали в долгий ящик. Если в процессе съемок кому-нибудь приходила в голову свежая идея, то ее тут же начинали пробовать. Джастину удивлял и финансовый подход к производству фильма. Продюсеры могли, не особенно препираясь, дать деньги на постройку в павильоне целого городка прошлого века, но яростно отстаивать лишнюю пару обуви, закупленной для съемок.
   В этом было что-то непонятное для Джас, привыкшей как раз к обратному. Клайд был антиподом голливудских финансистов. В обоих случаях можно было отыскать свои плюсы, и Джас не решилась сравнивать, какой из них лучше. Зато она с любопытством наблюдала за тем, как возводятся в павильонах порой просто грандиозные по размаху декорации, как шьются костюмы и как художник-костюмер ругается с портными из-за пуговицы, пришитой ниже, чем он отметил на эскизе.
   Довольно скоро Джастина почувствовала себя на студии «Парамаунт», как дома. Ей нравился этот мир. Нравился тот заряд бодрости и неистощимой энергии, который пропитывал здесь все. Джас словно попала совсем в другую жизнь. Жизнь, о которой она почти ничего не знала раньше и которая покорила ее. Можно сказать, что это была любовь с первого взгляда.
   Все дни напролет уходили у нее на подготовку к съемкам. Сначала были репетиции. Потом она ездила примерять готовящиеся для нее костюмы. Нужно было посещать парикмахера, делавшего прически для фильма, и пробовать грим. И еще массу других мелочей приходилось ей переделать за день.
   К вечеру она уставала так, что просто валилась с ног. И придя домой, предварительно отказавшись, сославшись на усталость, от всех приглашений, которые получала, она наскоро ела и, немного посмотрев телевизор или почитав, лежа в постели, засыпала.
   А на следующий день все начиналось снова. И от всего этого кружилась голова. Киножизнь походила на какой-то яркий, праздничный маскарад. И несмотря на ее, к сожалению, уже немолодой возраст, Джастина с удовольствием принимала в нем участие.
   Однако по прошествии некоторого времени она поняла, что это лишь внешняя сторона жизни. И что здесь, как и в любом месте на земле, существуют свои трудности, проблемы и много всяких неприятных вещей.
   В один из дней Джастина получила письмо от Барбары. Очень краткое, но пронизанное чувством любви к матери. Дочь писала, что дела идут хорошо, и приглашала Джастину приехать к ней в гости и посмотреть, наконец, как она живет. В самом конце письма девушка вскользь упомянула, что у нее есть важная новость, которую ей хотелось бы сообщить и обсудить только при личной встрече. И Джас в ответном послании написала, что постарается скоро вырваться и навестить ее. Но не раньше чем через месяц. «Сейчас, — писала она, — это совершенно невозможно. Кино — это что-то ужасное. Ни минуты покоя, ни секунды личного времени. Но я получаю удовольствие от этой работы. Хотя, при первой же возможности, обязательно приеду».
   Иногда она писала Лиону, а он в ответ присылал пространные, очень нежные и прочувствованные послания. Его насыщенные юмором письма помогали Джас, придавали ей новые силы тогда, когда, казалось бы, их не осталось ни капли и черпать их неоткуда. Но, несмотря на жесткий, больше похожий на гонку, чем на съемки, график работы, Джастина была довольна жизнью.
   Однако, сколько бы времени она ни отдавала работе, семья и благополучие ее детей все равно оставались на почетном месте. Джас понимала: обе ее дочери уже достаточно взрослые девушки. Они совершают поступки, соответствующие их внутренним убеждениям и, в любом случае, ей придется волноваться за своих девочек, главное, чтобы с ними все было нормально. Чтобы они не угодили в какие-нибудь передряги. Особенно же это касалось Элен. Помня о своей, тоже, кстати, не самой спокойной молодости, Джастина беспокоилась за нее куда больше, чем за рассудительную и более сдержанную в поступках Барбару. Тем не менее, ее радовало то, что в последние несколько месяцев тон писем Элен как будто изменился, став более взрослым. Правда, Джастину несколько огорчал тот фаю, что Элен почти не пишет о своей жизни, а если и затрагивает эту тему, то очень быстро прерывает ее. Она была скупа на слова, касающиеся ее обыденных дел, но зато с большим восторгом писала о работе. Элен сходила с ума по живописи, и Джас оставалось лишь порадоваться этому.
   «Разве не прекрасно, когда человек занимается тем, что ему по душе?» — думала она, перечитывая в который раз письмо дочери и улыбаясь своим мыслям.
   Поскольку с этой стороны причин для особых волнений не было, то и чувствовала Джастина себя хорошо.
   Местный климат тоже пошел ей на пользу. Попав после туманной Европы под жаркие лучи радостного калифорнийского солнца, она окрепла и чувствовала себя очень здоровой. Ровный матово-шоколадный загар был ей очень к лицу. Правда, на носу и щеках снова проступили веснушки, которые раньше повергали Джастину в панику. Но сейчас это уже мало ее волновало. В жизни, как когда-то убеждал жену Лион, веснушки делали ее еще более очаровательной, а работе они абсолютно не мешали. Во время съемок на лицо накладывали такой слой тонирующего крема, что под ним, наверное, с успехом укрылся бы даже Пик Коммунизма.
   Джастина снималась в своем первом фильме и имела все основания быть довольной жизнью и теми сюрпризами, которые своенравная судьба нет-нет, да и преподносила ей.
* * *
   Теперь, когда их отношения с Максом, наконец-то приобрели достаточно стабильный и постоянный характер, проще говоря, они все время были вместе, Барбара чувствовала себя птицей, парящей в солнечной небе на крыльях любви. Они стали неразлучны уже давно. Точнее, с того самого момента, когда она, возвращаясь с работы, увидела Макса стоящим у машины. С того самого дня они расставались всего три или четыре раза на достаточно продолжительное время. Максу иногда приходилось отлучаться по делам фирмы, но с этим поделать все равно ничего было нельзя, и девушка воспринимала такие поездки как неизбежное зло. В такие дни Барбара очень остро ощущала свое одиночество и особенно отчетливо начинала понимать, что значил для нее этот человек. Без Макса мир терял всю свою красоту и становился тусклым и серым, как будто запорошенным пылью. Жизнь приостанавливала свой бесконечный бег. Минуты начинали растягиваться в часы, а часы становились длиннее суток. Когда любимого человека не было рядом, все валилось у нее из рук, дела не ладились, и она совершенно не знала, чем занять себя. Даже работа не доставляла ей того удовольствия, которое девушка испытывала в те дни, когда знала, что, вернувшись домой, сможет вновь увидеть его любящий взгляд.
   Так уж получилось, что Барбара до сих пор не могла пересилить себя и пойти на полную близость с любимым человеком. Но вот однажды это произошло. В тот день они решили совершить верховую прогулку в окрестностях Кливленда и отправились в прилегающий к городу большой парк, где можно было нанять на время лошадей.
   Не проехав и половины пути, они остановились.
   — Барбара, я не могу вести машину. От того, что ты рядом, у меня просто дыхание перехватывает и голова кругом идет, — сказал Макс, вдруг обняв девушку и притянув ее к себе.
   Он поцеловал ее в губы, и безудержное желание отдаться ему, сдерживаемое Б то же время какими-то непонятными даже ей самой, размытыми границами, причинило ей боль. У обоих перехватило дыхание от заполнившего их чувства. В его объятиях она поняла, что принадлежит этому мужчине безо всякого остатка и никогда уже не сможет полюбить другого. Этот волшебный, счастливый мир будет жить в ней вечно и свяжет их навсегда.
   Он целовал ее снова и снова, как это бывает в песнях о любви. Их близость была необузданной и безгранично нежной. Она медленно высвободилась, счастливая и уверенная, что ничто уже не сможет встать между ними. Он убрал с ее лица спутанные волосы, поднял на руки и отнес в небольшую тенистую рощу, раскинувшуюся недалеко от дороги. Расстелив одеяло, он положил девушку на него и сам лег рядом. Макс гладил ее волосы, лицо. Барбара никогда до этого не чувствовала себя так хорошо и свободно. Острое сладкое чувство пьянило. А глаза его, казалось, заглядывали ей прямо в душу.
   Макс начал расстегивать ее одежду, умело справляясь с пуговицами и «молниями» и снял с нее все. Девушка вздрогнула, когда он дотронулся до ее обнаженной груди. Его возбуждало ее тело, но в проявлении любви не было ничего вульгарного. Когда Макс окидывал взглядом ее цвета слоновой кости роскошную фигуру, ей совсем не хотелось прикрыться.
   — Ты такая красивая, Барбара! — шептал он.
   И она действительно почувствовала себя потрясающе красивой.
   Его руки ласкали ее всю. Она совершенно не сопротивлялась, пылая от страстных поцелуев, от его опытных ласк. Барбара поцеловала его так же глубоко, как и он ее.
   Наконец, он остановился и стал раздеваться. Барбара с удовольствием смотрела на мужественную красоту любимого человека. Он снова сжал ее в объятиях, и она задрожала, прильнув к нему так, словно хотела остаться с ним навечно.
   Но наравне с этими ощущениями в ней присутствовал страх.
   —  Макс, я боюсь. Ведь наверное будет больно.
   —  Не бойся, — ласково сказал он. — Тебе будет хорошо.
   Он осторожно проник в теплую влагу ее расслабленной плоти.
   —  Тебе не больно? — спросил он с тревогой.
   Боясь, что он остановится, она поспешно
уверила его, что все в порядке. Прижалась к нему, обвив руками его гибкое, худощавое тело. Ее руки обнимали его шею, плечи, гладили волосы и крепкую спину. У Макса не было больше сил сдерживаться. Барбара наслаждалась объятиями любимого, внимала бессвязному шепоту, и боль, которая, конечно же, присутствовала, прошла, уступив место восторгу. Тело ее стало отвечать на его осторожные движения, и все преграды, существовавшие до этого, смыло волной наслаждения.
   Барбара была на верху блаженства. Она невольно плакала и произносила его имя. Наконец, этот прилив эмоций прошел, наступила неописуемая сладость. Барбара стала медленно приходить в себя, ощущать острый запах листвы в прохладном влажном воздухе. Укутанная одеялом, положив голову на широкую грудь Макса, девушка задремала. А его руки нежно теребили ее смоляные волосы, и, прежде чем уснуть, она прошептала:
   —  Я люблю тебя.
   Верховой прогулки, конечно же, не получилось. Вернувшись домой, они снова и снова любили друг друга. И так продолжалось до бесконечности, пока оба, обессиленные жгучей страстью, не уснули в объятиях друг друга.
   Проснулась Барбара от дразнящего запаха кофе. Она открыла глаза и с некоторым удивлением обнаружила, что Макса нет рядом. Однако вскоре все встало на свои места.
   —  Просыпайся, дорогая. Завтрак проспишь, — донесся из кухни его голос.
   Он вошел в спальню и удивился:
   —  Ты уже не спишь?
   Подойдя к ней и присев на край кровати, Макс нежно поцеловал Барбару и погладил роскошные черные волосы.
   —  С добрым утром, любимая. Жду тебя на кухне. Все уже остывает.
   Пожалуй, никогда в жизни девушка не ощущала себя настолько счастливой, и это счастье ей подарил Макс. А ведь когда-то — как же давно это было! — она подобрала его у кампуса с разбитым лицом. Теперь же его близость доставляла девушке лучшие минуты в ее жизни. Он значил для нее куда больше, нежели просто человек, всегда находящийся рядом. Нет, на Макса Барбара могла положиться, если бы случилось что-то из ряда вон выходящее. В какой- то момент она испугалась, подумав, что все идет слишком хорошо. Ведь не может же быть постоянно только хорошее? В последнее время девушка стала замечать, что Макс чем-то подавлен. Или ей это только казалось?
   В один из уик-эндов, когда они позавтракали и вышли на улицу, чтобы прогуляться и подышать свежим воздухом, Макс неожиданно сказал ей:
   —  Барбара, я очень люблю тебя, поэтому не хочу обманывать. Мне очень тяжело говорить то, что я собираюсь произнести, но мне кажется, что ты должна знать это, и чем раньше, тем лучше.
   Она встревожилась и насторожилась, с болью глядя в его глаза. Неужели опять что-то разлучит нас? Значит, предчувствие ее не обмануло?
   —  Что, Макс? — она посмотрела ему в глаза. — Говори! Не молчи, пожалуйста.
   —  Милая, я не хотел говорить тебе этого раньше. Хотел, чтобы ты запомнила меня, почувствовала меня, — он вздохнул и, отвернувшись, принялся с отсутствующим видом разглядывать пейзаж. — Так уж случилось, что во время моих командировок у меня была другая женщина. Не думай, она ничего не значила для меня. Просто случайная связь, своего рода развлечение. Но, так уж вышло, она забеременела. И поскольку родители ее очень влиятельные люди, мне придется жениться на ней. В противном случае последствия могут быть самыми непредсказуемыми.
   Барбара в отчаянии застонала. В голосе ее слышалась огромная боль.
   —  Уходи, Макс, — сказала она, думая про себя, что ей, видимо, никогда не суждено быть до конца счастливой. — Уходи. Я люблю тебя, как и прежде. Но ты сам выбирал и поэтому уходи. Я не хочу тебя больше видеть.
   Макс снова вздохнул, еще отчаяннее и тяжелее, чем прежде. Возле губ его залегла горькая складка.
   —  Прости меня, милая. Я люблю только тебя одну. Но я вынужден это сделать.
   И он быстрой походкой, не оглядываясь, пошел прочь. А Барбара провожала взглядом его удаляющуюся фигуру. И по лицу ее текли слезы, которых она даже не замечала.
   —  Господи! — вырвался из ее груди мучительный выдох. В этом выдохе слышались все горькие чувства, которые переполняли сердце девушки в эту секунду.
   Девушка еще долго бродила по городу, не в силах вернуться домой, где все, буквально все, было напоминанием о любимом человеке. Барбара пыталась забыться, переключить свои мысли на что-нибудь иное, не имеющее отношения к Максу, но ничего не получалось. Его тень вырастала у нее на дороге, сиротливо брела следом. В толпе то и дело мелькало его лицо. Иногда Барбара видела знакомую худощавую фигуру, скользящую по заполненным людьми улицам. Он ушел, но остался рядом. Наверное, рано или поздно, ей удастся отрешиться от того, что случилось сегодня, изгнать Макса из своей памяти, забыть его совсем и навсегда, но если это и произойдет, то очень и очень нескоро. Рана оказалась куда серьезнее, чем думала она, и страшнее, чем предполагал Макс. Память кровоточила им. Куда бы девушка ни пошла, везде ее преследовал призрак все еще любимого человека. Любимого и ненавидимого ею.
   Придя, наконец, домой, Барбара рухнула на кровать и безудержно разрыдалась.
   Дни потянулись тоскливые, длинные, никчемные. Она не знала, чем занять себя. Ее мысли были далеко. В них остался только Макс. Девушка блуждала в лабиринтах бесконечных воспоминаний. Мир ее раскололся на части, как раскалывается упавшее со стены старое зеркало, хранящее в себе образы виденных когда-то людей. Все они прячутся внутри, в серебристой амальгаме. Так и каждое мгновение, проведенное с Максом, отпечаталось в памяти девушки отдельной картинкой, и сейчас они полезли из памяти, подобно уродливым монстрам, выбирающимся из сырой, заплесневелой земли в пятничное полнолуние тринадцатого числа.
   Когда Джастина приехала в гости и, постучав, вошла в квартиру дочери, то возглас отчаяния помимо воли сорвался с ее губ. Вместо цветущей, красивой девушки, с кровати на нее сомнамбулическим, отсутствующим взглядом смотрела пожилая женщина. Темные круги обрамляли глаза, в которых застыло выражение вечной, вмерзшей в зрачки, тоски.
   Вид девушки был ужасен. Ею овладела страшная апатия. Она ничего не ела — ей стало просто плевать на возможность голодной смерти. Кожа, приобретшая сероватый оттенок, обтягивала острые скулы, нос заострился, в уголках рта, на лбу и у глаз обозначилась сеть морщин. Свинцового цвета губы сжались в узенькую страшную полоску. Похоже, девушка находилась на последней стадии физического и психического истощения.
   —  Боже мой, Барбара! — воскликнула Джастина. — Я ехала в гости к счастливой молодой женщине. Девочка моя, что случилось?! Ведь твои последние письма были так безмятежны. И что же я вижу перед собой? Ты выглядишь так, как будто собралась заморить себя голодом! Что произошло, Барби? Случилось что-нибудь страшное? Кто-то умер?
   Барбара, не говоря ничего, бросилась к матери и заплакала навзрыд, уткнувшись в ее плечо.
   Джастина, расстроенная, обняла дочь и гладила ее по голове, как когда-то в детстве. Когда девушка немного успокоилась, Джас спросила ее:
   —  Расскажи же мне, что с тобой стряслось? В последнем письме ты обещала сообщить мне какую-то потрясающую новость.
   —  Той новости больше нет, мамочка. Теперь есть другая. Понимаешь, я полюбила одного человека. И он любит меня. Но так уж случилось, что другая женщина ждет от него ребенка,и он буквально неделю назад сказал мне, что должен жениться именно на ней. А может быть, это было раньше. Я не помню. Я уже ничего не помню. Я все забыла! Но... но, да. Я выгнала его, но, мама, я не могу жить без него. Жизнь потеряла всякий смысл. Ее просто больше нет, мамочка. Я хочу умереть. Зачем ты приехала? Надо было приезжать через неделю или через две, а лучше не приезжать вообще. Почему ты приехала именно сегодня?
   —  Ну, ну, ну. Успокойся же, девочка моя? Успокойся. В жизни всякое случается. Я очень сочувствую тебе, но мы же ничего не можем сделать, правда? Не нужно говорить такие страшные вещи. У тебя есть я и папа, и сестра. Ты нужна нам. Мы тоже не сможем жить без тебя, Барби. Мы любим тебя. Поэтому, как бы тебе ни было трудно, нужно успокоиться, взять себя в руки и продолжать жить. Ведь жизнь-то на этом не закончилась.
   —  Нет, мама, закончилась. Неделю назад. Закончилась.
   —  Ну, милая, не надо так трагически смотреть на это. Продолжай жить, возможно, ты еще встретишь человека, которого полюбишь.
   —  Нет, я больше никого никогда не полюблю. Даже близко не подпущу ни одного мужчину.
   —  Ты собралась постричься в монахини?
   —  Не знаю. Я никого не хочу видеть. Я вообще ничего не хочу, мама.
   Джастина несколько дней провела у постели своей несчастной дочери, как могла, утешала ее, пытаясь отвлечь от мрачных мыслей. Через несколько дней, когда Барбара пришла в себя и взгляд девушки стал более-менее осмысленным, Джас сказала ей:
   —  Тебе нужно показаться психоаналитику, милая. По-моему, у тебя серьезнейший шок.
   Реакция Барбары на это предложение оказалась однозначной:
   —  Нет.
   Потребовалось использовать все красноречие, призывать на помощь логику и взывать к рассудительности, прежде чем девушка согласилась отправиться к врачу. Но даже сейчас мрачноскептическое выражение не сходило с ее лица. Было понятно, что сама она считает, что никто, ни один психоаналитик на свете, не в состоянии помочь ей в подобной беде. Нет, одни лишь врачи и зарабатывают на своих пациентах деньги. Что они могут знать о глубине ее, Барбары, * трагедии? Ровным счетом ничего. Их интересуют лишь деньги. Купюры, вот что у этих людей на первом месте.
   Тем не менее, она прошла в кабинет психоаналитика.
   Частный врач Джозеф Эй Кроуфорд, дипломированный бакалавр медицины, закончивший университет в Шампейн, штат Иллинойс, оказался очень мягким, внимательным молодым человеком. Хотя аккуратная бородка придавала ему солидности, едва ли он был намного старше Барбары. Разница составляла максимум пять- шесть лет. Однако на стенах его кабинета в золоченых рамках висели фотографии, на которых неизменно улыбающийся Джозеф был запечатлен рядом с известными деятелями бизнеса, искусства и политики.
   —  В основном, они все мои клиенты, — улыбнулся врач, заметив взгляд Джастины. — Вы себе и представить не можете, насколько у этих людей неуравновешенная психика. Заболела любимая собачка, и они в этом кресле.
   Он был донельзя обаятелен, а улыбка его лучилась искренним участием. Барбара слабо улыбнулась.
   —  Вот видите, — кивнул Кроуфорд, — как правило, выясняется, что все не так уж и страшно. Итак, леди, давайте поговорим о вашей проблеме.
   Вечером Джастина позвонила в Голливуд и сообщила, что, возможно, ей придется задержаться примерно на неделю от оговоренного срока.
   Через десять дней Барбара начала улыбаться. Сеансы доктора Джозефа Кроуфорда явно пошли ей на пользу. Еще через пять дней она в первый раз за месяц рассмеялась на какую-то шутку Джастины, и Кроуфорд, наконец, объявил, что кризис миновал, хотя будет неплохо, если девушка еще пару недель походит к нему.
   Джастина думала точно так же. Она выписала Кроуфорду чек, и тот, с достоинством поблагодарив, аккуратно положил его в стол.
   —  Да нет, доктор, это мы должны благодарить вас, — улыбнулась Джастина. — Вы вернули мою дочь к жизни.
   —  Но, — посерьезнел Кроуфорд, — мой вам совет: почаще встречайтесь с Барбарой. Я знаю о роде вашей работы и понимаю, что у вас все время расписано на месяцы вперед, но старайтесь видеться с дочерью как можно чаще. Она очень впечатлительная девушка, и не исключено, что кризис повторится.
   —  Барбара очень впечатлительная? Никогда не замечала.
   —  Представьте себе. Она ведь много читала в детстве?
   —  Очень.
   —  Отсюда и впечатлительность. Плохо не это. Барбара не дает выхода своим эмоциям, а копит их в себе. Постепенно создается... так называемая «гремучая смесь». Малейший толчок, и все эти невысказанные волнения, словно взрывчатка, разносят психику. В лучшем случае после этого наступает депрессия. Вам повезло, у Барбары довольно сильная нервная система и психологическая блокировка. В ином варианте вполне возможен невроз, а то и вялотекущая шизофрения. Так что, — Кроуфорд улыбнулся и развел руками, — не пренебрегайте моим советом. Почаще приезжайте к дочери.
   —  Хорошо, — кивнула Джастина. — Я постараюсь уделять ей все свое свободное время.
   —  Вот и отлично. Барбара славная девушка. Берегите ее.
   —  Конечно. Благодарю.
   Перед самым отъездом в Голливуд — работа есть работа — Джас сказала дочери:
   —  Барбара, милая, только, пожалуйста, не делай глупостей. Успокойся, работай, а там посмотришь. Помни, что мы с папой любим тебя.
   —  Хорошо, мамочка, не переживай. Ты же знаешь, у тебя благоразумная дочь.
   Они тепло простились, и Джас взяла с дочери обещание, что та будет часто писать ей. А когда самолет поднялся в воздух, Барбара долго провожала его взглядом, а потом вернулась домой и подумала вдруг о том, что надо, в самом деле, нормально жить. А свою любовь к Максу она похоронит где-нибудь глубоко-глубоко в душе, чтобы никогда не вспоминать о ней.
   Жизнь ее стала понемногу входить в обычное русло. Каждый день она как можно больше времени проводила на работе, изучая дела, ходила в библиотеку, отыскивая там похожие прецеденты, и вскоре боль немного утихла.
   Однажды, придя в офис, она увидела там молодого человека, который учился с ней на курсе. Звали его Гарри Симпсон. Он был так же, как и она, одним из лучших учеников в их выпуске, и ему прочили большое будущее на юридическом поприще.
   —  Привет, Барбара, — воскликнул он. — Вот уж не ожидал тебя здесь встретить. Рад тебя видеть. Ты здесь работаешь?
   —  Да, я-то здесь работаю. А вот ты что здесь делаешь? Ведь все говорили, что ты будешь возглавлять юридический отдел в фирме своего отца на Уолл-стрит.
   —  Да, отец хотел взять меня к себе, поскольку даже он признает, что, когда я поднаберусь немного практического опыта, из меня получится классный юрист. Но ты же меня знаешь. Я ни за что в жизни не согласился бы работать на отца. Потом все будут говорить, что именно благодаря родственным связям я сделал себе карьеру. Так что я решил начать в какой-нибудь другой, не очень известной фирме. Одним словом, с сегодняшнего дня я буду здесь работать.
   Гарри нравился Барбаре. Это был очень целеустремленный, умный и воспитанный человек. Когда-то в университете он даже пытался ухаживать за ней. И даже как-то раз признался в любви. Но девушка лишь улыбалась в ответ. Тогда у нее уже был Макс, и она не могла представить рядом с собой кого-то другого. Но относилась она к Гарри очень хорошо. Он был, на самом деле, прекрасным парнем.
   Сейчас Барбара обрадовалась тому, что рядом с ней теперь будет хоть один человек, которого она достаточно долго знает. Нельзя сказать, что к ней плохо относились в фирме, однако здесь во главу угла ставилась карьера, а следовательно, культивировались сугубо деловые отношения. Гарри, хотя он никогда и не был ее близким другом, все-таки мог поговорить не только о юридических аспектах той или иной проблемы. С ним можно было поболтать и о литературе, и о кино, и о новом мюзикле Ллойда Уэббера, и обсудить кое-какие житейские дела. Нет, с ним Барбаре определенно повезло.
   Каждый день они встречались на работе, и отношения между ними установились самые дружеские. Гарри несколько раз приглашал ее в ресторан. Пару раз они ездили вместе гулять. И девушка понемногу стала возвращаться к жизни.
   Никаких посягательств на нее со стороны Гарри не было. Он вел себя очень корректно и тактично, ничем не проявляя своих давних чувств. Молодой человек вообще старался по возможности не касаться личных аспектов жизни Барбары, считая, что не имеет на это никаких моральных прав. Он слишком хорошо помнил о Максе.
   Однажды, когда они возвращались после очередного ужина в ресторане по авеню Америка, весело болтая о новомодной бродвейской премьере, молодой человек вдруг замолчал, а потом спросил ее:
   —  Барбара, что с тобой здесь произошло? Ты стала совсем не такая, как раньше.
   —  А что, для тебя это имеет какое-то значение? Какая тебе-то разница?
   —  Ну, я смотрю, ты ни с кем, кроме меня не общаешься. И если мы не идем куда-нибудь вместе, то ты сидишь в одиночестве дома. Возможно, здесь это в порядке вещей. Или руководство фирмы контролирует личную жизнь своих сотрудников?
   —  Нет, — покачала головой девушка.
   —  Тогда в чем же дело? Ты — один из перспективнейших юристов отдела, и все говорят о том, что тебя ждет отличное будущее в области юриспруденции. На «синий чулок» ты, вроде бы, тоже ке похожа. Что происходит?
   —  Да, возникли у меня здесь кое-какие проблемы.
   —  Барбара, ты помнишь, о чем я когда-то говорил тебе?
   —  Господи, ну не надо все портить, Гарри!
   —  Будь что будет, но я повторю то, что сказал тогда. Я все так же, по-прежнему, люблю тебя. Ты знаешь, что мои чувства проверены годами. Я хочу просить тебя еще раз: выходи за меня замуж. Тебе будет хорошо со мной. Я сделаю все, чтобы ты ни в чем не нуждалась и чтобы ничто не омрачало твою жизнь.
   —  Ну вот, а все складывалось так хорошо... — сказала она. — Останови машину.
   —  Но, Барбара! — взмолился Гарри. — Я вовсе не хотел тебя обидеть! Не уходи!
   —  Да нет, Гарри. Ты не так меня понял, — улыбнулась Барбара. — Просто, если ты сам не заметил, мы уже приехали. Вон мой дом. Пока! Увидимся завтра.
   Не говоря больше ни слова, девушка выскочила из машины и скрылась в дверях своего дома.
   Гарри, несчастный, неподвижно сидел за рулем своего «датсуна» еще некоторое время, наблюдая за тем, как у нее в окнах зажигается свет. А потом медленно поехал домой.
   Барбара, зайдя в квартиру, захлопнула дверь и, устало прислонившись к ней спиной, заплакала. Воспоминания вновь нахлынули на нее неприятной волной. Однако вскоре она успокоилась и всерьез подумала о том, что Макс — это, конечно, замечательно, и она, конечно же, любит его. Но что же, ей теперь на всю оставшуюся жизнь зарыться в работе и сидеть в полном одиночестве? Как сказал Гарри? «На “синий чулок” ты не похожа...» Гарри любит ее, он постоянно рядом. Но... вдруг это случится и во второй раз? Уверена ли она в его чувствах? Ну хотя бы любит ли она его? Что для нее Гарри? Не более, чем университетский приятель, наверное, неплохой и по-своему привлекательный парень, однако никаких особых чувств она к нему не испытывает. Хотя, может быть, это даже и к лучшему? Не так больно терять человека, которого не любишь... Но раз она его не любит, стоит ли выходить замуж?
   Она еще долго так размышляла и, уже лежа в постели, практически погрузившись в сон, когда сновидения вплотную подступили к ней, окутав сознание искрящейся дымкой, девушка вдруг решила, что завтра она даст свое согласие выйти за него замуж.
* * *
   Гарри был просто не в себе от счастья и тут же, взяв несколько свободных дней, бросился устраивать будущую свадьбу и готовить костюмы. И он, и Барбара сошлись во мнении, что нечего устраивать из этого события гигантского празднества. Они лишь отправили телеграммы своим родителям, в которых сообщали, что решили пожениться.
   Барбара, не без помощи Гарри, подобрала себе весьма скромное свадебное платье. Его родители вовсю рассылали приглашения и готовили свой особняк в Нью-Йорке к предстоящему торжеству. Узнав об этом, Гарри засмеялся, сказав, что родители — в особенности его отец — люди довольно старомодные, и у них свои взгляды на такие вещи. Конечно, не стоит идти у них на поводу, однако нужно постараться придумать какой-то корректный повод для отказа от поездки в Нью-Йорк, иначе отец, да и его знакомые, а среди них немало очень влиятельных людей, играющих немаловажную роль в жизни страны, могут не понять молодых. Естественно, ничего страшного в этом не будет, но не стоит прежде времени жечь за собой мосты, ведь так?
   Барбара согласилась с ним.
   Молодые люди проводили все время вместе, практически ни на минуту не расставаясь. Барбара уже очень редко вспоминала Макса, но если уж он прокрадывался в ее мысли, то в сознании ее вспыхивала боль и горечь утраты. Девушка торопливо прогоняла эти мысли прочь, постоянно внушая себе, что все делает правильно, что Макс для нее навсегда потерян. Барбара не только ненавидела его, но, к своему собственному удивлению, ужасно ревновала к той незнакомой женщине, которая носила его ребенка. И ревность эта затмевала все остальные чувства.
   От Макса за это время пришло несколько писем. Однако Барбара отправляла их назад, даже не распечатывая. Сейчас ее жизнь совершенно переменилась. Она была полна радости и развлечений. Гарри неотступно следовал за ней, следил влюбленным взглядом, ловил каждый ее жест, чтобы выполнить любое пожелание своей возлюбленной.
   Он предложил ей навсегда бросить работу.
   —  Если, конечно, ты сама этого хочешь, дорогая, — сказал ей Гарри. — Но тебе, действительно, нет смысла работать. Мы достаточно обеспечены. Я смогу зарабатывать столько, чтобы ты ни в чем не нуждалась.
   Но Барбара возмущенно отказалась.
   —  Я же не какая-нибудь немощная старуха. И потом, ты что же, хочешь запереть меня в четырех стенах, чтобы я кроме кухни ничего не видела? — она засмеялась. — Учти, я неплохой юрист и сумею отстаивать свои права в суде.
   —  Даже в мыслях подобного не было, милая. Извини.
   Больше они к этой идее не возвращались.
   До свадьбы оставалась ровно неделя. На работе им, поздравив от имени руководства фирмы, предоставили двухнедельный отпуск по такому торжественному случаю.
   —  Барбара, может быть, ты хочешь поехать куда-нибудь, развлечься? Ведь у нас впереди целых две недели великолепного ничегонедела- нья. Представляешь?! Никаких дел, судов, клерков. Здорово, верно? Куда бы ты хотела поехать?
   —  Я давно мечтала съездить поиграть в Монте-Карло. Но всегда думала, что для меня это непозволительная роскошь.
   —  Конечно, любимая, мы едем туда. Отель «Эскалибур»! Собирайся, я закажу билеты на завтра.
   Свадьба обещала быть громкой, и вокруг них постоянно кружили журналисты. В заметках светской хроники они называли Барбару классически красивой, писали, что она грациозна и держится, как профессиональная манекенщица. В своих шикарных туалетах, которые чуть ли не ежедневно дарил ей Гарри, эта женщина уже едва ли напоминала ту несчастную девушку, потерявшую все самое для нее дорогое из-за безрассудной любви.
   Барбара была ошеломляюще красива, причем красотой зрелой, уверенной в себе женщины. Но за тщательно отделанным фасадом она надежно скрывала свою незащищенность, и все благоговели перед ней, включая и Гарри.
   Она была, как тростинка, и Гарри часто удивлялся, как же ей удается сохранять такую фигуру, не прибегая к изнурительным диетам.
   —  Чтобы хорошо одеваться, нужно быть худой. Ты же знаешь, как я люблю красиво одеваться?
   —  Да, милая. Ты теперь будешь не просто красиво, а роскошно одеваться.
   —  Прости, дорогой, но если ты будешь продолжать так шиковать, от твоей зарплаты юриста ничего не останется через три дня.
   —  Пусть тебя не волнует эта проблема, милая. У меня есть кое-какие сбережения.
   —  Ты же сказал, что не хочешь обращаться за помощью к своему отцу?
   Гарри улыбнулся:
   —  Не волнуйся, отец здесь ни при чем. У меня есть свои, личные сбережения.
   —  Вот как?
   Барбара впервые слышала об этом.
   —  Свадебный подарок тебе, милая, — засмеялся Гарри. — Потерпи неделю, и все узнаешь.
* * *
   В Монте-Карло они, как и планировали, остановились в «Эскалибуре», шикарном отеле, стилизованном под английские замки. Цены за номера здесь были очень высоки, один день проживания исчислялся едва ли не месячным жалованьем Барбары. Однако на все ее вопросы Гарри отвечал лишь загадочной улыбкой. Целыми днями они просиживали в казино, испытывая судьбу на рулетке и «одноруких бандитах». Больше всех, разумеется, везло казино. Вечера заканчивались в шикарных ресторанах, меню которых занимало не меньше полутора десятков страниц и насчитывало до двух сотен блюд. Это была восхитительная неделя.
   Утром Барбара и Гарри шли в бассейн, затем завтракали и возвращались к крутящемуся колесу и щелкающему между черно-красными лунками никелированному шарику.
   — Скорее всего, ты проиграешь много, а выиграть ничего не выиграешь. Но, может быть, тебе повезет, дорогая, и тогда ты выиграешь такую сумму, что озолотишь нас, обеспечишь на всю оставшуюся жизнь, — смеялся Гарри, когда Барбара, затаив дыхание, ставила горку пластиковых «чипов» на очередной номер.
   Она лишь смеялась в ответ и продолжала с каким-то диким азартом просаживать деньги. Несколько раз за это время ей даже удалось выиграть, правда, не много, но зато она была очень довольна. Это лишь подстегивало ее решимость.
   И вот накануне отъезда в Нью-Йорк, за два дня до свадьбы, на которую уже со всей страны съехались приглашенные, они отправились иг

рать в «Золотой век». Это был последний вечер, и Гарри, весело подмигнув ей, сообщил:
   — Сегодня играем по-настоящему. Неизвестно, когда у нас будет время выбраться сюда еще раз.
   Барбара сразу же села за рулетку, и в этот вечер ей улыбнулась удача. Правда, улыбка эта была довольно скромной, однако все же несколько более широкой, чем в предыдущие дни. Несколько раз поставив фишки на число, девушка выиграла шесть с половиной тысяч долларов, получив огромное удовольствие и разгоревшись в еще большем азарте.
   И вдруг ее обжег чей-то нетерпеливый взгляд. Подняв глаза, Барбара остолбенела. На другом конце стола, напротив нее, скрестив руки на груди и глядя ей прямо в лицо, стоял Макс.
   Сердце Барбары учащенно забилось, дыхание перехватило. На нее вдруг нахлынули воспоминания о проведенных с Максом прекрасных днях и часах. Она лихорадочно застегнула свою сумочку, убрав в нее деньги, и, не задерживаясь у стола, быстро пошла прочь.
   «Боже мой, что со мной происходит? Ведь я же дала себе слово не думать о нем. Но разве можно не думать, когда он находится так близко?»
   Как назло она никак не могла найти Гарри. Он канул в бесконечных игорных лабиринтах казино. И пока она шарила беспомощным взглядом по залу, пытаясь разыскать его, Макс догнал ее и схватил за локоть.
   —  Барбара, милая, подожди, — он широко, словно ничего не случилось, улыбнулся.
   Она попыталась вырваться, но без большого энтузиазма.
   —  Что тебе нужно от меня, Макс?
   —  Барбара, почему ты не отвечала на мои письма?
   —  Макс, прекрати, — тихим шепотом сказала она. — Оставь меня. Ты же, наверняка, знаешь, через два дня у меня свадьба, и мой будущий муж находится сейчас где-то рядом. Быть может, он даже видит нас.
   —  Ну и что? Тебя это очень волнует? Неужели твои чувства ко мне так быстро угасли?
   —  Мои чувства? Ты говоришь о моих чувствах? Но ведь это ты оставил меня из-за какой- то другой женщины. Бросил, заставив мучиться в одиночестве.
   —  Я столько порогов обил, чтобы найти тебя, и так ты меня встречаешь. Я приехал сказать тебе, что оставил ту женщину, потому что никак не мог забыть тебя. Я пожертвовал всем ради тебя, и это едва не стоило мне сперва свободы, а потом и жизни! Я неоднократно писал об этом в своих письмах, но они нераспечатанными возвращались ко мне. Барбара, милая, пойдем ко мне. Я снял номер в отеле неподалеку.
   —  Но я не могу, кругом журналисты, и Гарри где-то рядом. Что он подумает, когда не найдет меня?
   —  Плюнь на это, милая, пойдем со мной.

0

11

* * *
   Занавеси в старомодном номере, снятом Максом, были опущены для полного уединения. Макс стоял на коленях перед огромным камином, а Барбара внимательно следила за ним. Их разделял золотистый пушистый ковер, зеркала, хрустальные светильники, хромированная мебель.
   Этот номер с ошеломляющими видами из окон был просто мечтой. В воздухе витал густой аромат свежесваренного кофе. Чашка Макса стояла на камине, а свою Барбара держала в дрожащих руках. И ей, и ему стоило огромных усилий сдерживать вновь нахлынувшие на них чувства.
   Любовь в его взгляде заставила ее сердце пуститься вскачь. Девушка вспомнила его страстные поцелуи.
   —  Барбара, я хочу, чтобы ты осталась со мной.
   —  Но ты знаешь, что это несерьезно. Послезавтра у меня свадьба.
   —  Тем более, тебе нужно действовать решительно, пока ты не вышла замуж за нелюбимого человека, — сказал он.
   Душу и мозг ее пронзило страдание.
   —  Я выхожу замуж за Гарри и не вижу смысла   ворошить прошлое, — голос ее дрожал, а плечи тряслись.
   По лицу девушки внезапно, помимо воли, потекли слезы. Она вытерла их тыльной стороной ладони и вдруг почувствовала, как сильная рука Макса схватила ее и притянула к себе. Макс повернул Барбару к себе лицом, и сквозь слезы она увидела, что в его живых глазах пламенеет страстное чувство.
   —  Барбара, любимая... — он сильнее прижал ее к себе. — Я вовсе не хотел доводить тебя до слез.
   Барбара понимала, что ей нужно вырваться из его рук, но эти объятия приятно успокаивали, и она прижалась к нему и горечь прошедших лет хлынула изнутри обильным потоком. Девушка плакала навзрыд. Он положил ее голову себе на грудь, утешая, нежно гладя густые волнистые волосы.
   —  Ты должна вернуться ко мне.
   —  Но ты же знаешь, что я никогда не смогу сделать этого! — воскликнула она.
   Промелькнувшая в его глазах боль остановила ее. Барбара почувствовала удушье. Он неотрывно смотрел ей в глаза.
   —  То, что было между нами, умерло, — сказала она. — Мы своими руками уничтожили свою любовь.
   Девушка бросила на Макса отчаянный взгляд.
   Неужели он не понял до сих пор, как тогда обидел ее? И одно только его присутствие причиняло ей сильную боль.
   —  Я не могу вернуться! — в последней отчаянной попытке произнесла Барбара. — У меня карьера. Это жизнь моя и Гарри. Я многим обязана ему. Ведь он помог мне выстоять в самые трудные в моей жизни минуты. Дело здесь не только в тебе. Ведь я должна бросить Гарри, чтобы уехать с тобой. А он был так добр. И пойми, даже вернувшись к тебе, я все равно буду страдать из-за того, как ты обошелся со мной. И вместе мы будем лишь мучить друг друга.
   —  А почему ты так в этом уверена? — его низкий голос дрожал.
   Если бы она не была так сильно расстроена, то увидела бы, что скрывается за его напряженными чертами.
   Взглядом он нежно ощупывал ее тело, в нем была такая всепоглощающая сила, что у девушки перехватило дыхание.
   —  Я так хочу тебя, Барбара, — произнес он хриплым голосом.
   —  А я нет! — закричала она в отчаянии, боясь поднять на него взгляд.
   —  Ты ошибаешься. И я докажу тебе это.
   —  Я не хочу снова любить тебя. Можешь ты это понять?! Ты — прошлое. Для тебя в моей жизни не осталось места.
   —  А я не могу забыть, что ты была моей. Ни одна другая женщина не была мне так желанна,как ты. И чаще всего я вспоминал, как все это было между нами в первый раз. Ты была со мной все это время, будь оно проклято.
   Говоря это, он медленно приближался к ней. А она стояла, не в силах пошевелиться, словно загипнотизированная его взглядом.
   — Ну не надо! — взмолилась она. — Пожалуйста, прошу тебя, Макс. Я позову на помощь! Сюда придет полиция!
   Когда он приблизился вплотную и попытался поцеловать ее, Барбара начала было сопротивляться, но в тот момент, когда его губы нашли ее губы и он впился в них страстным поцелуем, все чувства и силы оставили ее. Барбара словно провалилась в полузабытье и перестала ощущать что-либо, кроме наслаждения от его страстных и любящих ласк. В голове девушки не осталось даже мысли о том, что где-то, наверное, сбившись с ног, ее разыскивает Гарри.
   Когда они, наконец, одновременно достигли пика наслаждения, оба, тяжело дыша, откинулись на спину, чтобы немного перевести дыхание. От огня, полыхающего в камине, в комнате было очень тепло, а мягкая шелковистость ковра убаюкивала, и Барбара, уставшая и счастливая от обретенного вновь счастья, погрузилась в сладкий неглубокий сон.
   Когда она проснулась, то увидела, что Макс уже полностью одет и сидит в мягком кресле, попивая ликер и дожидаясь, когда же она придет в себя.
   — А я уже начал волноваться, что мы опоздаем на самолет. Даже хотел будить тебя, — он засмеялся.
   Барбара быстро поднялась, приняла душ и оделась. И уже через несколько минут они мчались в такси в аэропорт, пытаясь не опоздать на самолет, отправляющийся в Штаты.
   Когда самолет уже поднялся в воздух, Барбара вспомнила о Гарри. Какой же это будет для него удар. Ведь его невеста сбежала практически из-под венца. Подумала она и о том, как отреагируют на все это его родители. Ведь в Нью- Йорк уже съехались гости не только из всех уголков Америки, но даже из других стран. Для них это будет настоящий позор.
   Но эти мысли так же мгновенно пропали. Сейчас она была так счастлива оттого, что снова, наконец, с Максом, что ни о чем другом просто думать не могла.
   Наверное, потом этот поступок будет мучить ее. Возможно, даже сильнее, чем она думает, но девушка все это время носила в себе сокровенную мечту о том, чтобы вернуть все, и теперь, не глядя, кинулась в омут, разом простив возлюбленному все, что ей довелось пережить по его вине. Она ненавидела Макса, но это чувство было лишь трансформацией бесплотной любви в некую более уместную эмоцию. Разум девушки подсознательно оберегал ее от слишком сильных нервных потрясений.
   И все же Барбару мучили угрызения совести.
То, как она обошлась с Гарри, было по меньшей мере непорядочно с ее стороны, если не сказать иначе. Подло! Вот верное слово. Ведь он на самом деле сделал для нее много хорошего и доброго в самые трудные для нее минуты. Когда ей было нужно чье-то плечо, на которое она могла бы опереться, Гарри, не задумываясь, подставил свое. Он сделал все, чтобы она ожила.
   «О, Господи, что же ты натворила, — беззвучно прошептала Барбара. — Что же ты натворила!..»
   Когда они вошли в его квартиру в Провиденсе, Макс широко, по-хозяйски улыбнулся и сказал:
   —  Добро пожаловать домой, дорогая.
   Голос его был таким красивым, что ей приходилось бороться с искушением. Она чувствовала его горячий взгляд, ощупывающий ее лицо и фигуру в молчаливом восхищении. А ей вдруг стало грустно.
   —  Тоска по твоему благородному обожателю не принесет тебе пользы, любовь моя.
   —  Не нужно, Макс. Эти слова не делают тебя сильным.
   Глаза его потемнели.
   —  Теперь ты навеки связана со мной.
   —  Я это прекрасно знаю, — ответила она мрачно.
   —  Неужели ты хоть чуть-чуть не рада своему
возвращению? — прошептал он срывающимся голосом.
   —  Наверное, рада. Немножко.
   —  Если бы ты знала... Если бы ты только знала.
   —  Знала — что? — нахмурилась Барбара.
   —  Я знаю то, чего не знаешь ты!
   —  Что же? — воскликнула она.
   Макс закурил и прошелся по небольшой уютной гостиной.
   —  Выпьешь чего-нибудь?
   —  Что? — требовательно переспросила девушка. — О чем ты говоришь, Макс? Договаривай, не нужно мучить меня.
   —  Хорошо, хорошо, дорогая. Я все скажу тебе. Все, что знаю сам.
   Он подошел к бару и налил себе в стакан бренди.
   —  Не тяни, Макс, умоляю тебя!
   —  О’кей, о’кей. Ты знаешь фамилию Гарри?
   —  Симпсон, — холодея от недоброго предчувствия, ответила девушка.
   —  Это фамилия его матери. Она американка. А фамилию его отца ты знаешь?
   —  Нет, — Барбара зябко поежилась. — А какое это имеет значение?
   —  Его фамилия — Салотти. Он — итальянец. Сицилиец.
   —  Ну и что?
   —  Ты ничего не поняла? — прищурился Макс, делая еще один глоток. — Ну хорошо, я объясню подробнее. Гарри говорил тебе когда-нибудь, чем зарабатывает на жизнь его отец?
   —  Да, — с облегчением улыбнулась девушка.
—  У него юридическая фирма.
   —  Официально. Фирма — прикрытие. А зарабатывает Джакопо Салотти тем, что убивает людей!
   —  Как? — спросила Барбара, чувствуя, как ледяной, липкий страх окутывает ее, словно кокон. — Как? Этого не может быть! Ты просто пошутил, Макс. Скажи, что ты пошутил? Это злая шутка. Очень злая.
   —  Это не шутка, девочка, — покачал головой он, допивая остатки бренди и закуривая новую сигарету. — Джакопо Салотти торгует наркотиками, шлюхами и содержит половину подпольных игорных домов в Нью-Йорке. Он контролирует торговлю, грузовые перевозки, тотализатор и, как я уже говорил, убивает людей. Он — один из самых страшных мафиози Нью-Йорка. Так что, девочка, я спас тебя от смерти. От верной смерти.
   —  Постой, постой, — попыталась ухватиться за спасительную соломинку Барбара. — Ну, допустим, что ты не ошибся и все это реальность, а не чей-то идиотский вымысел. Откуда тебе-то это известно?
   —  Ты мне не веришь, — констатировал Макс.
—  Хотя, это не удивительно. Ничуть. Ну ладно, я скажу тебе, откуда у меня такие сведения. Твой жених Гарри сам растрепал об этом на одной вечеринке, когда упился до полусмерти.
   —  Он бравировал! — чуть ли не крикнула девушка, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног. — Гарри шутил!
   —  Поначалу и я думал так же, но однажды нам с ним вместе пришлось лететь в Нью-Йорк. Ты бы видела тех ублюдков, что встречали его в Ла Гуардиа! Как вспомню их, так до сих пор мороз по коже. Они встречали твоего жениха прямо у трапа, на трех черных «континенталях». И полицейские брали «под козырек», когда... они проезжали мимо.
   —  А это-то ты откуда знаешь?
   Макс помялся:
   —  Гарри предложил подбросить меня до города, а я согласился. У каждого из этих парней по пушке в наплечной кобуре. Кстати, у его отца настоящий дворец на Лонг-Айленде. И яхта стоимостью, как минимум, десять миллионов долларов. Может быть, юристы и зарабатывают такие деньги, да только что-то я о таких не больно-то часто слышал. Да и вряд ли обычного юриста, даже очень богатого, охраняет целая армия с помповыми «ремингтонами» двенадцатого калибра в руках.
   —  О, Боже...
   —  Да, это все правда. Клянусь тебе. Кстати, после той вечеринки, на которой Гарри так неосторожно молол языком, его отец лично приехал в Гарвард и отделал сыночка так, что мама родная не узнала бы. Ты ведь помнишь, что он неделю не появлялся на лекциях?
   —  Конечно. Да и потом синяки были видны, — испуганно подтвердила Барбара.
   —  Вот-вот. А теперь самая потрясающая новость. В тот день, когда ты подобрала меня у кампуса... Это сделал вовсе не мой приятель.
   —  А кто же?
   —  Ты уверена, что хочешь это знать? — прищурился Макс.
   —  Говори, — просто сказала девушка.
   —  Один из ублюдков семьи Салотти. Он встретил меня, когда я возвращался с вечеринки, и посоветовал забыть то, что я слышал от Гарри. Свои слова этот человек подтвердил очень серьезными аргументами, а в конце добавил, что если я стану болтать, меня найдут с дырой в голове или, что более вероятно, не найдут вообще.
   —  Почему же ты не обратился в полицию?
   —  Половина полицейских работает на мафиози. Не только на Салотти. Но ведь они все знают друг о друге.
   —  Господи, господи... Что же нам делать?
   Барбара вдруг зарыдала, уткнувшись лицом в ладони.
   Макс тут же принялся успокаивать ее, гладя по волосам и шепча:
   —  Не волнуйся, дорогая. Не волнуйся. Все обойдется.
* * *
   В течение нескольких дней отношения между ними были очень странными. Барбара то страстно любила Макса, то, напротив, начинала относиться к нему очень сдержанно и холодно. К ней вдруг вернулись муки ревности к прошлому, к той женщине, которая отняла у нее когда-то Макса и которую она никогда даже не видела.
   —  Ты увез меня, — сказала она как-то, — нарушил мою жизнь, увез от Гарри, отец которого крупный мафиози, и бог знает, что ему придет в голову. Я рискнула всем ради тебя, а что, если тебе опять встретится какая-нибудь женщина и ты снова оставишь меня? Макс, я так боюсь, — в голосе ее слышалась предательская дрожь.
   Она опустила глаза, не давая себе расплакаться.
   —  Чего ты боишься? — спросил Макс.
   -- Я боюсь быть здесь с тобой.
   —  Ты хочешь вернуться к Гарри? Или ты счастлива здесь?
   —  Я счастлива. Очень счастлива,      — призналась девушка, избегая его взгляда.— Но мне трудно убедить себя в том, что ничего больше не случится, что я снова не потеряю тебя.
   —  Ничего не случится, — ответил ей Макс. — Если ты начнешь, наконец, доверять мне. Неужели ты думаешь, что ты одна рисковала? Я прожил все эти годы с женщиной, которую абсолютно не любил, и хочу забыть прошлое. Я понял, что совершил тогда глупость, и вернулся за тобой. У отца Гарри ненавидеть меня куда больше причин. Но я обвел их вокруг пальца. Об этой нашей квартире никто не знает. Она куплена на чужое имя. Салотти никогда не отыскать нас, даже если он задастся подобной целью. Но, скорее, отец Гарри всыплет как следует своему сыночку, чтобы не упускал невест из-под венца. Хотя, в любом случае, тебе не о чем волноваться. Успокойся. Я останусь с тобой. Теперь навсегда.
   Он подошел к ней, и она ощутила дрожь от его прикосновения. А его сильное тело содрогнулось, когда он крепко обнял ее и поцеловал. Он встал на колени и нежно поцеловал ее грудь. Барбара закрыла глаза, чтобы не видеть его, но поцелуи имели невероятную власть над ней. Тело ее уже готово было поддаться, в то время как разум все еще оказывал сопротивление.
   —  Пожалуйста, отпусти меня сейчас. Я хочу спать, — устало произнесла она.
   —  Я тоже, — ответил он с хитрым блеском в глазах. — Наконец-то мы с тобой нашли общий язык.
   —  О, я не это имела в виду.
   —  Конечно, это, дорогая, — он улыбнулся ей так, что сердце ее еще сильнее забилось.
   Она сделала еще одну неуверенную попытку освободиться, но он поднял ее на руки и отнес в спальню. Она слышала сумасшедшее биение его сердца и неровное дыхание. Он поцеловал ее с таким пылом, что все мысли вылетели у нее из головы. Была лишь темнота вокруг и его мягкие и вместе с тем требовательные губы, которые покрывали ее тело страстными поцелуями.
   Он вновь и вновь повторял ее имя, и Барбара чувствовала, как пальцы его расстегивают пуговицы на блузке. Ей доставляло огромное наслаждение тепло его рук, ласкающих ее тело. И Барбара невольно застонала, когда он остановился.
   Он ласкал ее до тех пор, пока она, наконец, не взмолилась:
   — Люби меня! Пожалуйста, люби меня.
   Он взял ее с безумной трепетной жадностью. Оба они ощущали восторг, достигнувший неизмеримых высот.
   Когда Макс уснул в ее объятиях, она лежала, глядя в его лицо, и ей было очень хорошо.
   Барбара отлично понимала, что любовь их никогда не расцветет, если она будет замыкаться и ревновать по каждому поводу. Однако туманная мысль о том, что произошедшее однажды вполне может повториться и тогда она останется наедине со своими страхами, наполняла душу девушки мрачной тоской. В такие минуты взгляд ее замирал, и она, задумавшись, становилась угрюмой и замкнутой. Но выпадали и другие минуты, в которые Барбара заливисто смеялась или стонала от счастья, забыв обо всем на свете. «Тебе нужно снова потерять голову и любить его», — такой рецепт она однажды прописала сама себе. Да, потерять голову и любить.
И тогда уйдут страхи и исчезнут ночные кошмары. Они снова будут счастливы, совсем как раньше...
   —  Я люблю тебя, Макс. Я всегда любила тебя и всегда буду любить. Все это время для меня не существовало никого, кроме тебя, — шептала девушка своему возлюбленному.
   Он нежно прижался к ней губами.
   —  Впервые, когда я встретил тебя, ты спасла мне жизнь. Ты неоднократно говорила мне, что хотела бы ненавидеть меня. А я, как ни старался, не смог забыть тебя и всегда был уверен, что случившееся можно исправить.
   И Барбара целовала Макса в губы и проводила рукой по его волосам. Была ли она счастлива в данную секунду? Наверное, да. Наверное.
* * *
   Неделя проходила за неделей. Барбара чувствовала, как прошлое отступает, оставляя ее душу, и время залечивает, казалось бы, неизлечимые раны. Прошедшее время было очень важным для них обоих. Они вновь учились любить друг друга. И Барбара стала с радостью смотреть в будущее.
   Но, несмотря на их нынешние великолепные отношения, девушку все же мучило смутное беспокойство. Она никак не могла поверить, что ее счастье с Максом может быть прочным. Все было слишком хорошо, чтобы оставаться таким слишком долго. И хотя мысли о Джакопо Салотти развеяли уходящие дни, тревога, иногда поднимающаяся в ее душе, ощущалась, как некое надвигающееся из темноты чудовище.
   И каждый раз, когда Барбара пыталась рассказать о ней Максу, тот говорил в ответ:
   —  Верь в будущее, Барбара. Верь в меня. Верь в нас.
   И она очень старалась верить.
   —  Знаешь, — как-то сказал он, — по-моему, тебе необходимо устроиться на работу. Похоже, тебя угнетает бездействие. Ты привыкла думать, искать какие-то лазейки в законах, или, напротив, как заткнуть их, как повернуть то или иное дело, какие аргументы привести, какие факты вытащить на свет, а о каких лучше промолчать. Словом, привыкла к нормальной работе практикующего юриста. Не находя же точки приложения усилий, он проецирует процесс на обыденную жизнь.
   —  С каких это пор я попала в число твоих клиентов? — засмеялась девушка. — Я надеялась, что необходимость в посещении врача еще не так заметна. Наверное, ошибалась.
   —  С тех самых пор, дорогая, — улыбнулся Макс в ответ, — как мы с тобой обосновались в этой квартирке. Ты думаешь, я слепой?
   —  Я этого не говорила.
   —  И слава Богу, — подхватил он. — Но только слепой не заметил бы, что ты постоянно мрачнее тучи. Попробуй устроиться на работу.
Как только ты займешься привычным делом, хандра исчезнет сама собой, уверяю тебя.
   —  Ты так думаешь?
   —  Конечно. Иначе, зачем бы мне говорить все это. Подумай над моими словами.
   Барбаре не пришлось размышлять слишком долго. Она сразу же после начала разговора поняла, что Макс прав. При мысли о работе сердце ее забилось, как у птицы, угодившей в силки.
   Конечно! Как же столь простой выход не пришел в голову ей самой? Работа — лучшее средство от меланхолии.
   Весь вечер Барбара провела за мечтами о том, как изменится их жизнь после того, как она устроится в какую-нибудь небольшую юридическую контору Провиденса. У нее достаточный опыт, хорошая практика и прекрасный диплом...
   Барбара написала письма Элен в Рим и матери в Голливуд, чтобы сообщить им свой новый адрес, а заодно и поделиться радостной новостью: они с Максом снова вместе. Представляя, как обрадуется Джастина, девушка улыбалась. Похоже, Что у них, и правда, все будет прекрасно. Да. Иначе просто и быть не может.
   На следующее утро, одевшись в свое лучшее платье, купленное ей совсем недавно Максом в «Блюмингдейле», она отправилась в обход по юридическим конторам Провиденса. В сумочке у Барбары лежал длинный список, почерпнутый ею из телефонной книги. В этом сравнительно небольшом городе, похоже, на каждого жителя приходилось по персональной юридической фирме.
   В первой же фирме Барбаре отказали с порога, сославшись на жесткую конкуренцию и полное отсутствие рабочих мест.
   Во второй было то же самое, с той лишь разницей, что ей порекомендовали обратиться за работой в профсоюз юридических работников.
   В третьей заинтересовались, но попросили предъявить диплом, и лишь в этот момент девушка с ужасом вспомнила, что почти все документы она оставила у Гарри. В том числе и диплом.
   В четвертой, равно как и в пятой, шестой и седьмой, узнав о «пропаже» сумочки с документами, даже не сочли нужным разговаривать.
   Барбара вдруг поняла, что все ее мечты не более чем мыльный пузырь. Тлен. С ней просто-напросто не станут разговаривать, не говоря уж о том, что никто не согласится взять ее на работу. Все рухнуло.
   Для очистки совести Барбара зашла еще в три фирмы, но и там ей отказали. «Без документов не может быть даже предварительного разговора», — примерно так сказала девушка, неулыбчивая, чопорная секретарша в «Адвокатской конторе Тейлора». Повсюду Барбару ждало одно и то же. Диплом и рекомендации с прошлого места работы. Диплом и рекомендации. Диплом и рекомендации. Она почувствовала, что начинает ненавидеть два этих слова.
   Уже вовсе безо всякой надежды, скорее, ведомая упрямством и отчаянием, девушка зашла в «Юридические услуги Райта, Джефферсона и Лоуда». И тут судьба смилостивилась и улыбнулась ей еще раз. После недолгих переговоров с секретарем ей предложили пройти к мистеру Лоуду.
   Лоуд оказался невысоким, почти совсем седым, худощавым мужчиной. Возраст его можно было с трудом подогнать под понятие «средних лет», хотя «в почтенных годах» подошло бы куда больше. Длинный нос и необычайно пушистые белые брови — вот что бросалось в глаза посетителю. В то же время чуть припухлые губы говорили о мягком характере, а глаза смотрели вполне добродушно.
   —  Вы относительно работы, мисс? — спросил Лоуд, как только девушка переступила порог его кабинета.
   —  Да, мистер Лоуд. Я как раз ищу место. Но у меня возникла непредвиденная проблема.
   —  И в чем же она заключается? — поинтересовался старик.
   —  У меня пропали документы. Диплом и рекомендательные письма.
   —  Угу. А где вы работали раньше?
   —  В юридической фирме «Салливан и сыновья» в Кливленде.
   —  Это в Массачусетсе?
небольшом городе, похоже, на каждого жителя приходилось по персональной юридической фирме.
   В первой же фирме Барбаре отказали с порога, сославшись на жесткую конкуренцию и полное отсутствие рабочих мест.
   Во второй было то же самое, с той лишь разницей, что ей порекомендовали обратиться за работой в профсоюз юридических работников.
   В третьей заинтересовались, но попросили предъявить диплом, и лишь в этот момент девушка с ужасом вспомнила, что почти все документы она оставила у Гарри. В том числе и диплом.
   В четвертой, равно как и в пятой, шестой и седьмой, узнав о «пропаже» сумочки с документами, даже не сочли нужным разговаривать.
   Барбара вдруг поняла, что все ее мечты не более чем мыльный пузырь. Тлен. С ней просто-напросто не станут разговаривать, не говоря уж о том, что никто не согласится взять ее на работу. Все рухнуло.
   Для очистки совести Барбара зашла еще в три фирмы, но и там ей отказали. «Без документов не может быть даже предварительного разговора», — примерно так сказала девушка, неулыбчивая, чопорная секретарша в «Адвокатской конторе Тейлора». Повсюду Барбару ждало одно и то же. Диплом и рекомендации с прошлого места работы. Диплом и рекомендации. Диплом и рекомендации. Она почувствовала, что начинает ненавидеть два этих слова.
   Уже вовсе безо всякой надежды, скорее, ведомая упрямством и отчаянием, девушка зашла в «Юридические услуги Райта, Джефферсона и Лоуда». И тут судьба смилостивилась и улыбнулась ей еще раз. После недолгих переговоров с секретарем ей предложили пройти к мистеру Лоуду.
   Лоуд оказался невысоким, почти совсем седым, худощавым мужчиной. Возраст его можно было с трудом подогнать под понятие «средних лет», хотя «в почтенных годах» подошло бы куда больше. Длинный нос и необычайно пушистые белые брови — вот что бросалось в глаза посетителю. В то же время чуть припухлые губы говорили о мягком характере, а глаза смотрели вполне добродушно.
   —  Вы относительно работы, мисс? — спросил Лоуд, как только девушка переступила порог его кабинета.
   —  Да, мистер Лоуд. Я как раз ищу место. Но у меня возникла непредвиденная проблема.
   —  И в чем же она заключается? — поинтересовался старик.
   —  У меня пропали документы. Диплом и рекомендательные письма.
   —  Угу. А где вы работали раньше?
   —  В юридической фирме «Салливан и сыновья» в Кливленде.
   —  Это в Массачусетсе?
   —  Да.
   —  Хорошая фирма. А почему вы ушли оттуда, если не секрет?
   —  Нет. По личным причинам. Я решила сменить место жительства.
   —  Ага. Ну, копию диплома, я думаю, мы запросим по факсу из вашего университета. Вы ведь закончили Гарвард в первой пятерке?
   —  Да. Я была второй на своем отделении. А откуда вам это известно? — изумилась Барбара.
   —  Каждый год кто-то из старших компаньонов изучает списки лучших выпускников всех юридических отделений. Конечно, нам не по карману перекупать их у более крупных фирм, но жизнь — интереснейшая штука, — Лоуд усмехнулся. — Никогда не знаешь, что она выкинет. А потом, полезно знать возможного оппонента. Знание противника, его привычек, его манеру вести дело — уже половина победы. В прошлом году этой работой занимался я, а мужчины, особенно в моем возрасте, — он снова усмехнулся, — вообще обращают внимание на красивых девушек. А вы, надо сказать, очень красивы. Это тоже может сыграть свою роль на каком-нибудь процессе. Ведь и среди судей все больше пожилых мужчин.
   —  Спасибо, — улыбнулась Барбара, чувствуя, как с ее души словно свалился огромный груз.
   —  Не за что. К сожалению... — Девушка замерла, лицо ее побледнело. — Место у нас освободится только через две недели. Так что,если это вас не смущает, через две недели мы ждем вас на рабочем месте. И ровно в восемь. Постарайтесь не опаздывать.
   —  Благодарю вас, мистер Лоуд. Вы мне очень помогли.
   —  Может быть. А может быть, и вы нам. Остальные фирмы будут кусать себе локти от зависти, когда узнают, какого юриста нам удалось заполучить, — он улыбнулся широкой, добродушной улыбкой. — Жду вас через две недели.
* * *
   Макс отнесся к известию о предоставленной ей работе с радостью.
   —  Я рад за тебя, дорогая. Действительно, очень рад. Так, а чем мы можем заняться в эти две недели?
   —  А разве тебе не нужно на работу?
   —  Конечно, нужно. Но я договорюсь об отпуске за свой счет. Мне удалось кое-что подкопить за то время, что... мы жили порознь. Так что у меня есть грандиозная идея.
   —  Я люблю тебя, милый.
   —  Я тоже люблю тебя. Как ты отнесешься к небольшой поездке в Калифорнию? Скажем, в Сан-Диего?
   —  С восторгом, — Барбара засмеялась. — С большим - большим восторгом.
   —  Да, — Макс вдруг захохотал. — Вчера ты выглядела мрачнее тучи, а сегодня твоей хандры как не бывало. Отлично! Я и не ожидал столь блестящих результатов.
   —  Прекрати!
   —  Так когда мы отправляемся? — по-мальчишечьи заразительно улыбаясь, спросил Макс.
   —  Сейчас! — выпалила она. — Прямо сейчас. Сию секунду.
   —  Ничего не получится. Не раньше завтрашнего полудня.
   —  Отлично. Пусть будет завтрашний полдень! — воскликнула Барбара.
   Всю дорогу до Калифорнии, куда их нес на своих сильных крыльях огромный самолет, Барбара, почти не отрываясь, смотрела в иллюминатор. Она летала на самолетах всего три или четыре раза в жизни и никак не могла привыкнуть к тому трепетному ощущению, которое вызывали в ней эти стальные чудовища.
   Сан-Диего встретил их шикарным солнечным днем. Еще спускаясь по трапу самолета, они почувствовали на своей коже горячие волны калифорнийской жары.
   В небольшой фирме по аренде недвижимости Макс снял небольшой коттедж на берегу океана. Он стоял в отдалении от остальных, окруженный раскидистыми сочно-зелеными пальмами. А вокруг на несколько сотен метров расстилался лишь песчаный ковер.
   До океана было рукой подать, и Барбара с Максом все дни напролет проводили на диком пляже, загорая и купаясь. Уже через несколько дней их невозможно было узнать. Тела обоих стали бронзовыми от загара, выглядели они очень молодыми, крепкими и здоровыми.
   Но скоро Барбара начала уставать от постоянного отдыха. Ее трудолюбивой натуре скучно было выдерживать больше нескольких дней на одном месте, тем более, ничего не делая. И она предложила Максу съездить в Голливуд, чтобы навестить ее маму. Макс, после недолгих размышлений, согласился.
   Джастина, когда увидела дочь и Макса, входящими в дом, очень обрадовалась. Приезд их был неожиданным, они решили не предупреждать ее, а сделать Джас сюрприз. Это обстоятельство несколько расстроило женщину. Она была совершенно не готова к приему гостей. Накрывая на стол, Джастина все время посматривала на свою смеющуюся дочь и искренне радовалась, что от ее депрессии не осталось и следа.
   —  Не волнуйся, мамочка, — сказала ей Барбара. — Мы вовсе не голодны. По дороге к тебе заскочили в ресторан и немного перекусили.
   —  Но ведь Гарри, наверное, хотел бы не просто «перекусить», а нормально пообедать? — спросила Джастина.
   —  Мама, — невозмутимо заметила Барбара, — это не Гарри. Этого человека зовут Макс.
   На мгновение лицо Джастины застыло, превратившись в маску. Она вопросительно взглянула на дочь, а через секунду уже спокойно улыбалась, как ни в чем не бывало.
   —  Дорогая, по-моему, совершенно не важно, как зовут этого молодого человека. Ведь имя не влияет на аппетит, насколько мне известно?
   —  Благодарю вас, миссис Хартгейм, но я абсолютно не голоден, — спокойно поблагодарил Макс, делая вид, что не замечает, как напряглась Джастина.
   —  В таком случае, может быть, вы хотите немного отдохнуть? — спросила Джас. — Как вы, Макс?
   Но Барбара тут же сказала:
   —  Нет-нет, мамочка, не беспокойся. Мы заехали к тебе всего на пару часов. Ведь послезавтра нам необходимо уехать. Через три дня я должна быть на работе. А нам еще нужно вернуться в Сан-Диего за вещами, да и вообще хочется в последний раз искупаться в океане. Когда еще удастся вырваться.
   —  Жаль, я думала, что вы задержитесь хотя бы на день.
   —  Мы бы с удовольствием, но пойми нас правильно.
   —  Конечно, я все понимаю, — ответила Джастина и, словно между прочим, спросила: — У тебя все нормально?
   —  Да. У меня все очень хорошо, — улыбнулась Барбара.
   Она старалась говорить как можно более весело, но чувствовалось, что настроение у девушки испортилось, хотя она всеми силами пыталась скрыть это.
   Да и Джастина не могла расслабиться до конца. Макс? Тот ли это человек, из-за которого ее дочь едва не погибла? А если да, то что он делает здесь, почему он опять с Барбарой? Что происходит? Она искала ответы на эти вопросы и не находила их.
   Они посидели еще немного за чашкой кофе. Макс и Барбара расспрашивали Джастину о ее работе, поговорили об отце и Элен, а потом начали собираться. Когда они уже сели в машину, Барбара вдруг с грустью заметила, как постарела ее мать. Джастина была по-прежнему привлекательна, но красота стала уже не столь яркой, как раньше, и особенно это было заметно по глазам. Несмотря на кажущуюся беззаботность и живость, они несколько потускнели. В них уже было можно угадать усталость, которая, копившись годами, неожиданно достигла той грани, за которой усталость кончается, а начинается старость. Нет, Джастина вовсе не превратилась в старуху, но Барбара знала: теперь день ото дня морщины на лице матери, пока почти незаметные, станут проступать все четче, а серая дымка станет вытеснять из глаз искру жизни. «Старость ведь вовсе не износ организма, — подумала Барбара. — Это копящаяся в нас усталость. Сперва мы легко компенсируем пустоту в груди за счет своих сил, но постепенно их становится все меньше и, в конце концов, усталость берет свое и валит нас на землю».
   Девушке вдруг до боли стало жаль мать. Захотелось даже остаться. Но сделать этого они все равно не могли, поэтому, простившись, Барбара с Максом все-таки уехали.
   А Джастина долго еще стояла на пороге своего дома, провожая печальным взглядом удаляющуюся машину.
   А еще через день блаженству пришел конец. С утра они в последний раз искупались в соленой океанской воде и после этого, погрузив в машину свои вещи, отправились в аэропорт.
   И такой же самолет, а может быть, даже и тот же, что доставил их сюда, перенес Макса и Барбару обратно домой, в Провиденс, где их ожидала работа и обычная будничная рутина.
   Чего греха таить, Барбара очень соскучилась по своей работе. Она радовалась тому, что сможет, наконец, снова заняться любимым делом. Единственное, чего она боялась, так это то, что мистер Лоуд неожиданно раздумает взять ее на работу.
   Однако, ее опасениям было не суждено осуществиться.
   Секретарь, молодой, довольно приятный мужчина, улыбнулся ей:
   — Привет! Я — Клайв. Рад, что вы хорошо отдохнули. Загар вам очень к лицу.
   —  Спасибо, Клайв. Можете звать меня Барбара. Просто Барбара.
   —  Хорошо, Барбара. Пойдемте, я покажу вам ваше место.
   Он повел ее в небольшой кабинет и указал на один из двух стоящих в нем столов:
   —  Это и будет ваше место. Кроме вас этот кабинет занимает еще одна девушка — Сара, но сейчас ее нет. Она уехала к родным, в Коннектикут.
   —  А у вас все знают все друг о друге? — полюбопытствовала девушка.
   —  Провиденс вообще очень маленький город, — засмеялся Клайв.
   —  Понятно. А что, на сегодняшний день у фирмы много дел?
   —  Действительно перспективных — четыре. Из них одно мистер Лоуд намерен передать вам.
   —  Он столь высокого мнения обо мне?
   Секретарь покачал головой:
   —  Барбара, вам не к лицу кокетство.
   —  Извините, — девушка смутилась.
   —  Располагайтесь. По крайней мере еще десять дней вы — полновластная хозяйка этого кабинета. Сейчас я принесу дело, которое мистер Лоуд приготовил для вас.
   Он вышел, а Барбара осмотрелась. Ей понравился кабинет. Строго, спокойно, но не слишком официально. На клиентов должно производить благоприятное впечатление. Удобный стул.
Она присела. Ага, даже кондиционер есть. Прекрасно.
   Клайв вернулся через пару минут и положил на ее стол — «Вот, ты уже думаешь МОЙ стол. Это неплохо», — толстую папку.
   —  Дело «Сэмуэль Бэтроуз против штата». Не буду вдаваться в подробности. В этом вы понимаете куда лучше меня, — он обаятельно улыбнулся. — Сами прочтете. В остальном же можете обращаться ко мне в любое время. Все, что угодно, включая кофе.
   Клайв еще раз улыбнулся ей и пошел к двери. У самого порога он обернулся:
   —  Вы умеете пользоваться кондиционером и селекторной связью?
   Она засмеялась и кивнула:
   —  Конечно, не волнуйтесь.
   —  А я, собственно, и не волнуюсь. Кафе находится на противоположной стороне улицы. Туалет — по коридору направо. Факс и ксерокс — в приемной.
   —  Это я заметила.
   —  Вот и отлично, — Клайв притворно злодейски нахмурился. — Значит, не станете отвлекать меня по разным пустякам.
   Барбара засмеялась звонко и весело. Клайв предостерегающе поднял руку:
   —  И не смейтесь так громко, а то этот городишко лопнет от зависти.
   Девушка засмеялась еще громче, и он захохотал вместе с ней.
   И потянулись дни за днями, одинаково похожие один на другой. В них присутствовала лишь работа, отбирающая все, до последней капли, силы. Барбара, приходя домой, валилась с ног и почти сразу же засыпала с папкой в руках. Но она любила свою работу, получала от нее огромное удовольствие.
   И потом, ведь рядом с ней находился Макс. А впереди их ожидало только хорошее, счастливое будущее.

0

12

* * *
   Элен вполне могла бы назвать себя счастливой. И имела бы на это полное право. Ей нравилось жить так, как она жила. С тех пор, как в ее жизни появились Льюис и Жак, Элен стало просто некогда скучать. Ей приходилось заботиться сразу о двоих мужчинах, и девушка делала это с радостью, неожиданно с большим изумлением открыв в себе способности домохозяйки. И неплохие, надо сказать, способности. С домашними хлопотами девушке удавалось справляться как нельзя лучше. Плюс ко всему, она поняла, что работа по дому доставляет ей удовольствие ничуть не меньшее, чем живопись. Словом, она была по-настоящему счастлива.
   Льюис держал себя с мальчиком так, что общение между ними выглядело простым и естественным. Жак так привязался к нему, что даже хотел остаться пожить у своего нового друга, и его с трудом удалось отговорить от этого.
   Согласился он лишь после того, как Льюис пообещал, что будет приезжать каждый день и гулять вместе с ним.
   «Ничего удивительного, — подумала Элен однажды, наблюдая за тем, как мужчины с жаром отстаивают какие-то свои спортивные пристрастия. — У Жака ведь никогда не было друзей. Настоящих друзей. Хотя и ненастоящих не было тоже».
   —  У нас же с тобой очень много дел, Жак, — улыбаясь сказала она мальчугану. — Если ты помнишь, то перед отъездом я договорилась показать твои работы одному человеку, который в художественной школе учит детей рисовать. Он настоящий профессионал. Ты же хочешь учиться, правда?
   —  Еще как хочу, мадемуазель, — он кивнул с важным видом.
   —  Ну, вот видишь, значит, нам надо поехать и выбрать самые удачные твои работы, приготовиться. А Льюис завтра сам приедет к тебе.
   Аргумент подействовал, и Элен удалось усадить паренька в машину. Однако предварительно Жак все же потребовал, чтобы Льюис лично пообещал ему приехать на следующий день. Льюис охотно дал слово, и мальчуган, вполне удовлетворенный этим, забрался на заднее сиденье. И машина, взревев мотором, укатила.
   На следующий день, взяв с собой папку с рисунками, они отправились в художественную школу на Бентолла и решили пройтись пешком, так как идти было совсем недалеко — школа находилась лишь в нескольких кварталах от дома. Погода стояла великолепная и тоже располагала к прогулке. Белый шар солнца завис над крышами домов, заполняя улицы дрожащим теплом. От разогретого асфальта поднималось жаркое марево, заставляя мир извиваться в причудливом танце.
   Жак внимательно наблюдал за этим триумфом полуденного зноя, постоянно вертел головой по сторонам, впитывая воображаемые фантастические картины искаженного города, и удивлял Элен своими очень точными и необычными замечаниями.
   — Посмотрите, какое странное и интересное дерево, правда? По-моему, оно похоже на двух обнявшихся влюбленных.
   Элен посмотрела в ту сторону, куда указывал Жак, и поразилась тому, насколько богатое у него воображение. В клубящихся волнах жаркого воздуха фигуры обнявшихся трепетали от охватившей их страсти.
   Элен и Жак вошли в школу и поднялись в кабинет директора. Тот встретил их очень радушно. Возможно, это было чисто профессиональное умение, а может быть, этот улыбчивый человек действительно питал слабость к детям. Но одно можно было сказать наверняка: он прекрасно отличает учеников способных от по- настоящему талантливых. Посмотрев работы Жака, он искренне похвалил мальчика и немного с ним побеседовал. А потом, попросив Жака побыть несколько минут в приемной и дождавшись, когда пока за ним закроется дверь, сказал Элен:
   —  Ваш мальчик, несомненно, очень талантлив, мисс Хартгейм. И со временем, очень скоро, из него получится просто великолепный художник. Кроме того, из разговора с вашим малышом я понял, что он обладает очень богатым воображением и незаурядной наблюдательностью.
   Элен рассмеялась:
   —  Надо же, сейчас, по дороге к вам, я думала о том же. Ну и каково же будет ваше окончательное решение?
   —  Я думаю, ему нужно учиться непременно. Время тратить нельзя. Как правило, дети начинают заниматься рисованием лет с шести, а ему уже двенадцать. С удовольствием возьму его к себе в ученики. Но... — директор мягко улыбнулся, — существует один весьма деликатный нюанс. Вы, несомненно, знаете, что наша школа существует не за счет муниципальных субсидий. Иначе говоря, за обучение придется платить.
   —  Да, я знакома с правилами обучения в вашей школе.
   —  Ну, что же, если вас не смущает цена...
   —  Нет. Нас устраивает размер оплаты.
   —  Чудесно, чудесно, — он широко улыбнулся. — В таком случае, добро пожаловать.
   —  Благодарю вас.
   —  Ну что вы, для нас, я не сомневаюсь, будет истинным удовольствием обучать столь смышленого паренька. Кстати, если он хорошо зарекомендует себя, со второго полугодия плата за обучение может быть снижена на пятьдесят процентов.
   —  Великолепно, — Элен сердечно улыбнулась директору. И еще раз спасибо вам, огромное. Когда начнутся занятия?
   —  В середине августа. Буду вас с нетерпением ждать. Надеюсь, вы знаете, что нужно приготовить?
   —  Да, конечно. Всего доброго.
   Она вышла из кабинета ободренная и довольная тем, что именно она нашла Жака и смогла его достаточно хорошо подготовить. И конечно, девушка очень радовалась за мальчугана. Элен успела так полюбить его, что уже не представляла себе, как раньше жила без этого подвижного, живого паренька. Девушке казалось, Жак привнес в ее жизнь то, чего ей так не хватало — возможность проявить в полной мере те чувства, которые до сих пор прятались в самых отдаленный тайниках ее души. Нежность и заботу.
   Жак стал ей больше чем другом. Он стал ей сыном.
   Они вернулись домой. Элен на скорую руку приготовила незамысловатый ужин. Во время еды Жак, как обычно, все время болтал, вертелся, не забывая при этом поглядывать на часы, ожидая, когда же приедет Льюис.
   Но Льюиса все не было. И Элен уже начала волноваться. Обычно, если вдруг не успевал приехать вовремя, он всегда звонил, а сегодня звонка не было. Он опаздывал уже на три часа, и девушка внутренне напряглась, словно предчувствуя, что с ним что-то случилось. Ощущение было необычайно глубоким. В какой-то момент в груди словно сработал невидимый сигнал тревоги. И Элен почему-то сразу поверила: с Льюисом что-то случилось. Что-то нехорошее, страшное.
   Когда, наконец, раздался резкий, как взрыв, телефонный звонок, девушка вздрогнула от неожиданности. Элен даже не нашла в себе сил сразу снять трубку, хотя и ждала этого звонка. Чувство тревоги в ее груди выросло до гигантских размеров, затмив собой все. Дрожащей рукой она подняла с рычага трубку и, задыхаясь от волнения, спросила:
   —  Алло?
   —  Сеньора Хартгейм?
   Звонили из больницы святого Антония. Элен почувствовала, как мерзкий, словно болотная жижа, страх заполняет все ее существо.
   —  Да, я слушаю.
   —  Вы не могли бы приехать? — произнес мелодичный женский голос на другом конце провода. — Мистер Льюис Брэндон сказал, что хочет видеть именно вас. Он все еще в сознании, хотя и в очень тяжелом состоянии.
   —  Льюис?!! О, Боже! Скажите же, наконец, что случилось?! — в панике воскликнула Элен.
   —  Он просил пока ничего не говорить вам...
   —  О Господи, что с ним? Скажите же, умоляю вас! — взмолилась Элен.
   —  На него напали на улице. Какой-то прохожий вызвал карабинеров и «скорую помощь». К нам он попал с четырьмя ножевыми ранениями. Вот, пожалуй, и все, что я знаю точно. Ваш... жених? Он потерял много крови. Честно говоря, будь на его месте другой человек, двух таких ран вполне хватило бы, чтобы он отправился на тот свет. У сеньора Брэндона очень сильный организм. Но несмотря на этот, несомненно, обнадеживающий фактор, я посоветовала бы вам приехать как можно быстрее.
   —  Боже мой! Конечно, я приеду. Передайте ему, что уже выезжаю.
   —  Хорошо, ему передадут, — голос сестры снова стал официально-сдержанным. — Всего доброго.
   —  Всего... Ох, подождите, сеньора! Как отыскать вашу больницу? Как вас найти?
   Получив подробные разъяснения, она бросила трубку, начала метаться по комнате, не в состоянии сообразить, за что хвататься, что предпринять в первую очередь.
   Жак встревоженным взглядом смотрел на нее.
   —  Что случилось, мадемуазель? Что-то с Льюисом?
   —  Да, дорогой. Он в больнице, и я должна сейчас к нему поехать.
   —  А можно я поеду с вами?
   —  Нет, Жак, сейчас я должна поехать одна. А ты, может быть, навестишь его потом, когда ему станет полегче. Я надеюсь, ты сможешь побыть один?
   —  Да, конечно. Я же не маленький, — обидевшись, заметил он.
   —  Только, пожалуйста, будь осторожен. И очень тебя прошу никому не открывать двери. Хорошо? А я, как только освобожусь, позвоню и узнаю, как у тебя дела. Договорились?
   —  Договорились. Только возвращайтесь поскорее.
   —  Я приеду и все тебе расскажу.
   Схватив сумочку и ключи от машины, Элен выбежала из квартиры.
   На улице уже стоял очень поздний вечер, было темно, и Элен, после нескольких бесплодных попыток поймать такси, взяла собственную машину. Она неслась по ночному городу, стараясь побыстрее добраться до больницы, не обращая внимания ни на знаки, ни на светофоры. Вокруг ее «хонды» то и дело раздавался скрежет и визг тормозов. Один раз за ней увязался патрульный мотоцикл, но вскоре отстал. Машины шарахались от «полоумной женщины» в разные стороны. «Сейчас я, кажется, устрою отличное столкновение с одной из этих развалюх, и в больнице Святого Антония станет на одного пациента больше», — промелькнуло у нее в мозгу, но она даже и не подумала сбавить скорость, а, напротив, до упора вдавила педаль газа в пол.
   Сначала она ехала по центральным проспектам, а потом решила, что по боковым улочкам будет гораздо быстрее, там было меньше машин и пешеходов. Каким-то чудом Элен исхитрялась притормаживать у пешеходных переходов и молилась про себя, чтобы ей удалось благополучно добраться до больницы.
   Уже не так далеко от клиники она свернула в один из слабоосвещенных маленьких закоулков и вдруг услышала, как раздался страшный удар, а следом за ним нечеловеческий крик. Она даже не поняла, что произошло, но тут же резко затормозила, огласив округу яростным визгом тормозов.
   Элен обежала машину крутом и увидела, что на дороге, скорчившийся, весь в крови, лежит мужчина лет тридцати пяти и стонет от боли. На асфальте расплывалось, быстро увеличиваясь в размерах, небольшое густо-вишневое озерцо крови. Девушка так перепугалась, что ничего не понимала, и стояла над ним, пытаясь сообразить, что же ей теперь делать. Мужчина в очередной раз громко застонал. Девушка продолжала стоять неподвижно, растерянно озираясь по сторонам, видя, как зажигается свет в окнах близлежащих домов и как вокруг них начинают собираться люди. Элен все еще не до конца осознала происходящее. Она убила человека? Она УБИЛА? Это сон. Это все не более чем один длинный кошмар. Вот сейчас ее разбудит Жак и скажет: «Мадемуазель, проснитесь. Вы так кричите...» Что происходит?.. Что происходит?.. Элен слепо огляделась.
   Вокруг волновалась, переговариваясь вполголоса, целая толпа зевак. Кто-то побежал вызывать «скорую помощь», кто-то вызвал карабинеров, и через несколько минут Элен услышала приближающийся вой полицейской сирены. И сразу прищурилась от слепящего света фар и ярких бликов маячков, установленных на крышах появившихся патрульных машин.
   Полицейский инспектор, с трудом пробравшись сквозь плотную толпу сгрудившихся зевак, рявкая: «Расходитесь! Р-расходитесь! Дорогу!!!», подошел к ней и, взглянув на потерпевшего, спросил:
   —  Как вас зовут, сеньора, и как получилось, что вы сбили этого человека?
   —  Господин инспектор, я сама не знаю. Я очень торопилась, а здесь, в переулке, темно и... и я не заметила, как этот человек выскочил на дорогу. Я поняла, что произошло, только тогда, когда было уже поздно. Но, понимаете... Мне срочно нужно в больницу. Там сейчас в тяжелейшем состоянии находится человек, которого я очень люблю. Из-за этого-то, собственно, я так и мчалась.
   Инспектор оказался сорока с небольшим лет приятным на вид мужчиной, одетым в гражданский костюм. Он сочувственно смотрел на Элен, но преступление, которое она совершила, было более чем серьезным. И разумеется, ей придется предстать перед судом либо по обвинению в непредумышленном наезде и езде с недопустимой в городе скоростью, либо, — если случится самое худшее, и несчастный скончается, — по обвинению в убийстве по неосторожности. А она просила отпустить ее, совала ему в руки документы, называла адрес, говорила, что сразу же после того, как съездит в больницу, сама явится в полицейский участок.
   —  Вы только скажите, куда мне приехать. Сейчас мне необходимо быть в клинике. Вы не можете не понять меня! Ведь вы же нормальный человек.
   Он понимал ее, но сочувствие боролось в нем со служебным долгом. Наконец, под изумленными взглядами собравшихся, он сказал:
   —  Хорошо, оставьте мне какие-нибудь документы, и через два часа я жду вас в тринадцатом полицейском участке. Знаете, где это? Надеюсь, вы не подведете меня. Вы же понимаете, что наезд на человека — дело очень серьезное. На всякий случай, сеньора, я отправлю с вами сопровождающего из числа наших сотрудников.
   — Да, конечно. Спасибо вам, — горячо поблагодарила Элен.
   В это время подъехала «скорая», и девушка, посмотрев, как врачи погрузили на каталку тело пострадавшего, и, успев краем глаза заметить, что полицейские уже суетятся на месте происшествия, села в машину и поехала к Льюису. Правда, теперь за рулем ее «хонды» сидел молчаливый карабинер, угрюмый, мрачноватый парень, глядящий только перед собой и жующий «чуин-гам». Глаза он старательно прятал под зеркальными очками «полароид», из-за которых его лицо выглядело стерильно бесстрастным. Когда машина отъехала пару кварталов от злополучного места, Элен, уронив голову на руки, в отчаянии разрыдалась. Господи, за что на нее так много свалилось за такое короткое время? «Ну ведь предупреждал же меня Льюис, что когда-нибудь доезжусь! Ведь предупреждал. А вдруг этот человек действительно умрет? — пронзила ее страшная мысль. — Мне дадут пожизненное заключение...»
   Посидев еще немного и подумав о том, как же жаль, что с Льюисом произошло несчастье и некому теперь будет поддержать ее, помочь советом, напротив, ей самой придется помогать ему, девушка вытерла глаза и постаралась успокоиться, чтобы Льюис не заметил ее слез и не волновался. В его положении не хватало еще переживать за Элен.
   Взяв себя в руки, девушка вошла в приемный покой, и дежурная медсестра тут же проводила ее в палату.
   Элен пыталась держаться спокойно и ровно, чтобы Льюис ни о чем не догадался. Ведь ему и самому сейчас было несладко. Она даже сумела выдавить из себя улыбку. Впрочем, больше напоминающую гримасу боли. Когда девушка увидела его, бледного, без кровинки в лице, с мешками под глазами и с перебинтованной грудью, вытянувшегося на больничной постели, сердце ее защемило. Ей было больно сейчас, наверное, почти так же, как и ее любимому человеку.
   Медсестра вышла и прикрыла за собой дверь.
   Элен подошла к постели и села на стул, стоявший рядом.
   —  Привет, — сказал Льюис, но голос его, неестественно ровный, звучал чуть громче, чем нужно. Так обычно говорят умирающие, пытаясь создать у окружающих впечатление, что с ними все хорошо. По едва заметной дрожи Элен поняла, что ему больно говорить.
   —  Боже мой, Льюис! Что с тобой случилось? Как это произошло?
   —  Если бы я сам знал. Шел по улице, как раз к вам с Жаком направлялся. Народу вокруг было много, светло еще, и вдруг налетел какой- то малолетний псих, ткнул несколько раз ножом и исчез, как сквозь землю провалился. Я даже разглядеть его не успел, — он тихо застонал, но сразу же продолжил. — Тут же полиция приехала, народ набежал, врачей вызвали.
   —  Боже мой, что же, теперь и по улицам ходить нельзя?! — воскликнула Элен. — Среди бела дня, в людном месте. А ты не знаешь, кто бы это мог быть?
   —  Понятия не имею. Таких врагов, которые хотели бы от меня избавиться, у меня нет.
   Он сморщился от нового приступа боли, с трудом переводя дыхание.
   —  Очень плохо, дорогой?
   —  Ничего, думаю, выживу. Доктора говорят, что ни один из жизненно важных органов не задет, — он попытался усмехнуться, но новый приступ боли заставил Льюиса сморщиться. — Все будет нормально. Может быть, месяц поваляюсь в больнице, пока приду в норму.
   —  А что карабинеры?
   —  Карабинеры? Разве в этой стране хоть кто-то всерьез надеется на карабинеров? Они, конечно, тут же начали опрашивать свидетелей. Однако, сомневаюсь, что им удалось что-либо узнать. Мне-то им сказать было нечего. Я не помню даже, какого цвета были у этого парня волосы. А свидетели — кто во что горазд. Одни говорят, что это был длинноволосый блондин, другие — коротко стриженный брюнет. И даже во что он одет, никто толком сказать не смог. Так неожиданно все произошло. Ну, представители комиссариата, разумеется, мне пообещали, что разберутся во всем и юнец скоро окажется за решеткой. Завели уголовное дело. Но, я думаю, толку от всей этой возни будет мало. А как там Жак? Вы ходили в школу?
   —  Да, с ним все в порядке. Скоро отправится учиться. Он так ждал тебя, все время смотрел на часы. А сейчас сидит и переживает. Я обещала рассказать ему, как у тебя дела, когда вернусь. Но теперь... — она, испугавшись, что уже проболталась, прикусила язык.
   Льюис сразу зацепился за ее слова:
   —  Что «теперь», дорогая?
   —  Да нет, это я так. Ничего страшного.
   —  Не обманывай меня. Ты что-то скрываешь?
   —  Да нет же, правда, нет.
   Но Льюис любил ее и отлично знал, когда девушка пытается что-то скрыть от него. Он почувствовал, что и с ней что-то произошло. Что-то достаточно серьезное.
   —  Ты не хочешь сказать мне, чтобы я не волновался? Так обещаю тебе, если ты промолчишь, я стану переживать еще больше. Только и буду что об этом думать. А ведь врач рекомендовал мне не волноваться. Вон, слышишь? — и действительно, зуммер кардиографа запищал быстрее, а на зеленоватом дисплее пикообразные штрихи стали возникать едва ли не в два раза чаще. — Так что рассказывай и не беспокойся о моих нервах. Давай.
   Элен тяжело вздохнула. Она все еще сомневалась, стоит ли говорить ему о наезде. Но после коротких раздумий вдруг сказала:
   —  Я сбила человека.
   Лицо Льюиса вытянулось от неожиданности. Глаза расширились.
   —  Черт возьми, — с огорчением произнес он. — Это серьезно?
   —  Очень. Если этот человек умрет, мне предъявят обвинение в убийстве.
   Элен потерла рукой щеку, словно собираясь с силами для дальнейших действий.
   —  Тебе срочно нужно обратиться к адвокату. Чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше. Возможно, все не так плохо, как тебе пытаются представить.
   В палате повисло тяжелое молчание. Оно было настолько глубоким, что стало слышно, как топчется сопровождающий Элен карабинер за дверью. Его мучительно-задумчивые вздохи раздражали девушку. Она поморщилась.
   —  Господи, — наконец произнесла она. — Был ли в моей жизни второй столь же невезучий день?
   Он уже открыл было рот, чтобы сказать что-то, выразить свое сочувствие, но Элен поднялась и, быстро заговорив, перебила его:
   —  Ну ладно, Льюис, сейчас мне нужно в комиссариат. Я обещала инспектору приехать. Он вроде бы неплохой человек. Во всяком случае, спасибо ему, что отпустил меня к тебе, иначе я бы, наверное, просто сошла с ума от неизвестности. Когда все выяснится и, я надеюсь, как-то уладится, тут же заеду к тебе. Выздоравливай, пожалуйста, поскорее. Жак очень ждет тебя. Да и потом, если мои дела все-таки пойдут не так, как хотелось бы, мальчишка будет один. Какое-то время он, конечно, сможет пожить в школе. Но лучше было бы, чтобы он остался дома.
   Льюис согласно кивнул.
   —  Удачи тебе, дорогая, — сказал он. — Будем надеяться на лучшее. Хорошо?
   —  Давай надеяться, — ответила она и, поцеловав его, вышла из палаты.
   Когда Элен открыла дверцу машины, руки ее тряслись, и карабинер помог девушке сесть в салон, на заднее сиденье, и предложил сигарету.
   —  Немного успокаивает нервы, — буркнул он хмуро, вновь пряча глаза за стеклами очков.
   Время уже поджимало, обещанные инспектору два часа истекали, и карабинер погнал «хонду» со скоростью, превышающей все допустимые нормы. Во всяком случае, в момент катастрофы Элен ехала куда медленнее.
   Когда они вошли в комиссариат, первое, что бросилось ей в глаза, был металлический барьер. За ним — столы и телефоны, доска объявлений с фотографиями и записками, круглый висячий абажур и еще столы и зарешеченные окна, выходящие на улицу.
   Многое из того, что, возможно, происходило за перилами справа от входа, посетители видеть не могли, потому что столы в этой части комнаты были отгорожены двумя огромными металлическими шкафами с каталогами и папками с делами.
   На улице этой ночью стояла ужасная духота, столбик термометра уже пересек отметку двадцать пять градусов и продолжал ползти вверх с одержимостью альпиниста, взбирающегося на Эверест без страховки. В помещении участка два вентилятора уныло месили широкими лопастями спертый, насыщенный влагой воздух, вползающий сквозь открытые окна и вставленные в них решетки. Густой табачный дым, словно масло, можно было резать ножом и мазать на хлеб. Казалось, что здесь все таяло под непрекращающимся зловещим дыханием жары.
   Только столы и шкафы стояли по стойке «смирно».
   Полицейские работали в рубашках с короткими рукавами, на которых были пятна пота. Огромные, они расползались по ткани от подмышек вдоль спины. Вентиляторы совсем не помогали. Они разгоняли удушающий воздух, люди вдыхали его, печатая свои отчеты, сверяясь с какими-то записками, и мечтали об отпуске на берегу океана, несущего прохладу. Карабинеры работали, ощущая жару, как живое существо, которое поселилось в их телах и изнутри кололо кожу миллионами раскаленных добела игл. Да и запах в комиссариате был весьма специфический. Пахло табаком, потом и краской для снятия отпечатков пальцев. И еще, но слабо, оружейным маслом.
   Когда Элен вошла, помещение уголовного отдела участка скорее походило на раздевалку в мальчишечьем клубе. В тесную комнату набилось по крайне мере двадцать подростков. Плюс к этому десяток детективов, шум голосов одновременно всех присутствующих.
   Девушка подошла к дежурному, сидевшему за металлической перегородкой, который пытался разговаривать сразу по трем телефонам и при этом еще что-то записывать на клочке бумаги. Она остановилась у стойки, ожидая, когда он освободится.
   Наконец, дежурный самоотверженно расправился с двумя телефонными трубками, и Элен нерешительно обратилась к нему:
   —  Простите, я — Элен Хартгейм. Мне нужен капитан Панчини. Вы не могли бы сказать, как мне его найти?
   Дежурный кивнул головой, давая понять, что услышал ее вопрос, и тут же снова заговорил по телефону, махнув ей рукой, попросив таким образом немного подождать. Когда он, наконец, освободился, то вопросительно уставился на девушку, и ей пришлось повторить свой вопрос:
   —  Как мне найти капитана Панчини?
   Дежурный задумался на секунду, словно впервые слышал эту фамилию и она ему ни о чем не говорила, а потом произнес:
   —  А, вы та самая женщина, которая сбила сегодня человека? Кабинет капитана на втором этаже, по лестнице, потом — прямо по коридору до конца, дверь налево. Там он, по крайней мере, должен быть, если не убежал куда-нибудь, пока я отвлекся.
   Выслушав его объяснения и поблагодарив, Элен отправилась по указанному пути.
   Капитану Панчини было так же жарко, как и остальным. Его кабинет с большим угловым окном находился в самом конце коридора. Несмотря на то, что обе створки окна были широко открыты, в комнате не чувствовалось ни единого дуновения ветра. Собственно, и на улице его не чувствовалось тоже, поэтому открытое окно смотрелось не более как мольба о снисхождении. Может быть, вот-вот, сейчас... Нет? Ну что же. Зато уж когда этот чертов ветер подует, я не хочу упустить свой шанс на глоток прохлады.
   Капитан сидел, уставившись в одну точку и тяжело вздыхая. Он был на дежурстве уже почти пятьдесят часов и ужасно устал. Заступив еще в четверг утром, Панчини весь день бегал, собирая информацию по целой куче дел, накопившихся за последний месяц. Ему удалось поспать пять часов на жесткой и неудобной скамейке в раздевалке, а в семь часов утра в пятницу его вызвали пожарные, которые подозревали поджог на Плаза де Пиа. Вернувшись к обеду, капитан обнаружил на своем столе четыре телефонограммы. По каждой из них нужно было звонить, и немедленно. Когда Панчини разделался со звонками — один из них был от помощника медицинского эксперта, битый час объяснявшего ему анализ какого-то яда, обнаруженного в желудке одного из трупов, — то раздраженно заметил, что обеденное время уже подходит к концу. Капитан же еще не знал ни одного человека, который успел бы добежать до кафе, сделать заказ, все съесть и вернуться назад, не опоздав при этом на службу. И все за четыре минуты!
   Брэндон заказал обед, но поесть не успел, так как пришлось выехать по вызову на ограбление со взломом. Потом всю ночь он вместе со всем отделением принимал участие в профилактической операции по предупреждению ограблений банков, которая затянулась до самого рассвета. Днем ему удалось ухватить еще несколько часов сна. А поздно вечером его вызвали по поводу наезда на человека.
   Сейчас он тупо смотрел перед собой, пытаясь собраться с мыслями, так как с минуты на минуту ожидал прибытия этой молодой сеньоры... Капитан заглянул в ее документы. Элен Хартгейм. Американка? Нет, австралийка. По большому счету, он совершил служебный проступок, даже служебное преступление, отпустив ее с места происшествия. Ведь, как ни крути, она совершила весьма серьезное преступление, и отпускать ее он не имел никакого права. С его стороны это был очень и очень опрометчивый поступок. Но девушка выглядела такой несчастной, что Панчини не устоял перед ее мольбами и отпустил после того, как она пообещала сама явиться в участок.
   И теперь, поглядывая на часы, которые отсчитывали последние минуты отпущенного ей времени, он размышлял о том, придет она или нет.
   Когда время уже почти истекло, раздался тихий и осторожный стук в дверь.
   —  Да, прошу вас, — сказал капитан вежливо, так как был уверен, что за дверью стоит явно не кто-то из его коллег. Уж они-то не стали бы утруждать себя подобными условностями. Тут ведь не приемная комиссара полиции... Черт побери. — Входите, входите.
   Дверь медленно открылась, и Элен шагнула в кабинет, испуганно глядя в глаза инспектору.
   —  Это я, — сказала девушка, словно боясь, что он может ее с кем-нибудь перепутать.
   —  Я догадался. Проходите, присаживайтесь, — пригласил он, указывая ей рукой на стул, стоящий прямо против его кресла.
   Пока Элен устраивалась, Панчини приготовил бланк протокола и уже принялся что-то писать в нем.
   —  Имя? — спросил он.
   —  Но у вас же есть мои документы.
   —  Милая сеньора, вы впервые столкнулись с полицией?
   —  Да. Слава богу, впервые, — ответила она.
   —  Будьте добры, отвечайте на мои вопросы. Ваше имя?
   —  Элен Хартгейм, — со вздохом ответила она.
   —  Возраст?
   —  Двадцать четыре года.
   —  Место работы?
   —  Я художница.
   —  Вот как?
   Удивление его было вялым, словно сварившимся в душной жаре ночи.
   На выяснение всех формальностей и заполнение протокола ушло почти двадцать минут, а когда инспектор закончил писать, Элен с тревогой в голосе спросила:
   —  Скажите, чем мне это грозит?
   Панчини с сочувствием и одновременно устало взглянул на нее.
   —  На ваше счастье, человек, которого вы сбили, пока еще жив. Но покалечили вы его основательно. Расскажите еще раз, как все произошло.
   —  Как вам уже известно, я торопилась в больницу. Мне позвонили...
   —  Что это за больница?
   —  Святого Антония.
   —  А как зовут вашего жениха?
   —  Льюис Брэндон, — ответила девушка.
   —  Отлично, отлично.
   Капитан записал все сказанное ею в блокнот.
   —  Я могу рассказывать дальше?
   —  Конечно, конечно, — кивнул тот.
   —  Так вот, мне позвонила какая-то женщина и сообщила, что мой жених доставлен туда с ножевыми ранениями. На него кто-то напал на улице. Я была сама не своя. Летела на машине как сумасшедшая и ничего не видела перед собой. Даже не заметила, как этот несчастный выскочил на дорогу. Понимаю, что виновата. Мне не надо было так быстро ехать. Но все- таки улица была очень темной. Там же практически нет никакого освещения. И он, наверное, тоже должен был посмотреть на дорогу, прежде чем переходить ее.
   —  Не надо никого обвинять, — сказал инспектор. — Все-таки это вы наскочили на беднягу, а не он на вас.
   —  А я и не обвиняю. Что же мне теперь делать?
   —  По закону, в зависимости от того, в каком состоянии окажется потерпевший, вы можете как отделаться штрафом, так и получить пожизненный срок в тюрьме. Разумеется, это зависит еще и от того, на чем будут настаивать потерпевший и прокурор.
   —  Но... инспектор... — ошарашенно выдохнула она, устремив на него отчаянный взгляд. — Я не могу... Мне нельзя...
   Капитану стало жаль эту милую, испуганную девушку.
   —  Знаете, мисс Хартгейм, я, конечно, не должен этого делать, но хочу дать вам один совет в личном порядке: отправляйтесь в больницу к этому человеку и попробуйте поговорить с ним. Может быть, предложите ему деньги.
Господи, что я говорю! Я же страж порядка, — пробормотал он тихо. — Могу сказать, что в одном вам повезло. Этот молодой человек — сутенер. И полиция уже не раз интересовалась им и по другим различным причинам. Так что, наверное, сам он не захочет с нами связываться. И, думаю, вы вполне сможете найти какой-то компромисс, чтобы уладить эту проблему без суда. Если этот парень напишет заявление о том, что он не имеет к вам никаких претензий, то штраф я могу выписать и сам. Сейчас я заполню протокол, вы прочитаете и подпишете его, а завтра, мой вам совет, не откладывая в долгий ящик, поезжайте к нему и попробуйте поговорить. Если, конечно, вас пустят врачи. Все в ваших руках. Но если он откажется от вашего предложения и захочет дать делу ход, то помочь вам я уже не смогу. Хотя, если бы мое мнение кого-нибудь интересовало, то лично я дал бы вам орден и отпустил на все четыре стороны. Ну да ладно. Подпишите здесь, — он указал на лист.
  —  Что писать?
  —  Напишите: «С прочитанным согласна» и поставьте подпись. Вот здесь, — он показал, — и на обратной стороне.
  Элен сделала все, что от нее требовалось и, тяжело вздохнув, спросила:
  —  Я могу идти?
  —  Да, конечно. И вот еще что. Позвоните-ка мне завтра и расскажите, как прошла ваша встреча. Может быть, я сумею со своей стороны как-то поприжать этого сукиного сына.
   —  Спасибо, инспектор. Спокойной ночи.
   Он лишь усмехнулся этому пожеланию. Уж чего-чего, а спокойных ночей он уже давно не мог припомнить.
   Когда Элен приехала домой и вошла в квартиру, Жак, свернувшись калачиком, спал в гостиной на диване. Девушка решила не будить его, а раздеть и накрыть одеялом. Пусть поспит здесь. Какая разница?
   Когда же Элен начала снимать с мальчика одежду, он встрепенулся и вскочил, хлопая спросонья глазами.
   —  А, это вы, мадемуазель. Ну что, расскажите мне? Почему вы не позвонили? Вы же обещали. Я ждал-ждал, ждал-ждал — и уснул.
   —  Могу тебя утешить. Льюис, конечно, сейчас не в самом лучшем состоянии, но врачи говорят, что он быстро поправится.
   —  А можно мне будет навестить его?
   —  Да, мы съездим с тобой к нему через пару дней. А пока его лучше не беспокоить. Пусть отдыхает и набирается сил, — она погладила мальчугана по черным курчавым волосам и добавила: — Завтра тебе придется снова провести почти весь день в одиночестве. Сумеешь себя занять чем-нибудь? У меня возникли неотложные дела.
   —  Ну, ладно. Я ведь понимаю.
   Элен невесело засмеялась:
   —  Ну, хорошо, понятливый ты мой. Теперь давай спать. Может быть, пойдешь в свою кровать?
   —  Да нет, я уже пригрелся, вставать не хочется.
   —  Ну ладно, тогда спокойной ночи.
   Девушка вышла из комнаты и погасила свет.

0

13

* * *
Ночь Элен провела очень беспокойно. Ее донимали кошмары, в которых сбитый ею, окровавленный громила с раздробленным черепом и вываливающимися из глазниц глазными яблоками, болтающимися у рта на серых нитях нервов, жутко и мертво ухмыляясь, выбирался из- под машины, шепча едва слышно: «Рок-н-ролл, красотка. Рок-н-ролл». Элен слышала, как свистит воздух, выходящий через сломанную гортань. Из-под пиджака, скрывающего раздавленную грудную клетку, торчали неровные, отчего- то коричневые, обломки ребер. Левая рука у сутенера была оторвана выше локтя вместе с рукавом и из страшной раны виднелись светло- розовые клочья мышц и пустые трубки вен. Правой же рукой громила опирался на забрызганный кровью и грязью капот «хонды». Синюшные ногти сдирали с металла краску, словно это были бритвы.
Здоровяк ухмылялся осколками когда-то белых и ровных зубов.
— Посмотри-ка на меня, красотка. Это ты сделала со мной, — сипел он, но губы его оставались совершенно неподвижными. — Ну да ничего, ничего! Скоро мы увидимся на небесах, и тогда уж я посчитаюсь с тобой. Хо-о-о...
Неожиданно его умершее, невообразимо огромное тело рванулось вперед и, разбив ветровое стекло, он вваливается в салон и...
... Элен с криком просыпается, чтобы через минуту, задремав, снова увидеть вырастающую перед покатым капотом «хонды» залитую кровью фигуру погибшего сутенера и, закричав от невообразимого ужаса, проснуться вновь.
Девушка так по-настоящему и не отдохнула. Она то и дело просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся у горла сердцем. Возможно, именно поэтому она встретила рассвет с невообразимым облегчением и поднялась очень рано, едва только за окном стало достаточно светло.
Элен была в ужасном состоянии. От волнения и бессонной ночи руки ее тряслись, а мысли были парализованы. Она знала лишь то, что должна поехать в больницу к этому мужчине, которому так не повезло, и попытаться уговорить его не возбуждать против нее уголовное дело. При одном только воспоминании о кровавом кошмаре ее начинала бить дрожь. ЭТОТ человек лежал в палате и К НЕМУ ей придется отправиться в больницу, чтобы о чем-то С НИМ говорить...
Элен пыталась представить себе, как это все произойдет, сколько он может запросить с нее, и старалась сообразить, сколько она может собрать. Ведь лишних средств у нее не было, хотя Элен и не бедствовала.
«Господи, — подумала она, — скорее бы это все закончилось! Скорее бы...»
Даже забыв позавтракать, она быстро собралась и, сев в машину, помчалась по еще пустынным утренним улицам. Девушка ехала, по привычке вжимая педаль газа в пол. Но вдруг сообразила, что именно из-за своего лихачества попала в беду, которая может изломать ее жизнь. Она так резко ударила по тормозам, что машина пошла юзом.
Дико перепуганная, с трясущимися руками и огромными расширенными глазами, она, наконец, припарковала «хонду» на стоянке у клиники.
Осведомившись у дежурной сестры, где находится поступивший вчера после аварии пациент, девушка подошла к дверям палаты и неуверенно постучалась.
— Да, кто там? Входите, — тотчас ответил низкий голос.
Сутенер сразу же понял, что за посетительница явилась к нему. Мало того, похоже, он ожидал этого визита.
— Ага, это вы! Наконец-то, — произнес он, пристально разглядывая вошедшую Элен.
У него были абсолютно нормальные глаза и довольно миловидное, хотя и все в ссадинах, лицо. В отличие от своего собрата из кошмара, мужчина оказался довольно щуплым на вид. Тело его было затянуто в бинты, руку — правую!
— поддерживала стальная подпорка.
— Вы знали, что я должна придти? — недоумевая, спросила Элен.
— Конечно. Этот ублюдок Панчини разбудил меня ни свет ни заря. Дерьмо! Знаете, что сказал этот ублюдок? Нет? Чтобы я принял ваше предложение, и тогда, возможно, он забудет кое-какие из моих дел! — сутенер усмехнулся.
— Дерьмо собачье! Хотя меня впервые о чем-то просит капитан карабинеров, — он снова смерил Элен взглядом. — Ну хорошо. Раз пришли, давайте садитесь. Нам есть о чем потолковать, верно? Черт, а у вас классная фигурка! Да и ноги ничего. Вообще ты — классная куколка. Я мог бы сделать на такой, как ты, целое состояние. Тебе, часом, не нужны деньги? Да что спрашивать. Это ведь ты собираешься платить мне! Давай. Говори. Послушаю.
Сутенер опять окинул девушку жадным взглядом.
Элен ощущала себя ужасно неловко. Ей казалось, будто она стоит перед этим человеком совершенно обнаженная. Девушка покраснела, замялась, не зная, с чего начать разговор.
— Ну, так сколько же ты хотела мне предложить? — язвительным тоном спросил ее парень.
— Или ты пришла только похвастаться своей фигуркой, в надежде, что я пожалею тебя и прощу все за так? He-а. Ошиблась. Я, знаешь ли, таких куколок видел, о-го-го! Турецкий паша со своим дерьмовым гаремом позеленел бы от зависти. Ну так что? Постой-ка, а может быть, ты пришла просто поглядеть на меня?
— Нет... Я... — с трудом подбирая слова, начала она. — Я пришла поговорить с вами. Хочу принести вам свои глубочайшие извинения по поводу случившегося, хотя понимаю, что от этого вам легче не станет. Но я очень сожалею, что так произошло.
— Ну, предположим, что так и быть, я приму твои извинения. Что дальше? — каким-то даже веселым тоном спросил он.
— Да, — она взяла себя в руки и решила идти напролом, будь что будет. — Я хотела просить вас не возбуждать против меня уголовного дела. У меня на руках ребенок, мой жених сейчас находится в тяжелом состоянии в больнице...
— А с какой стати, собственно, я должен думать об этом? Жених? Ребенок? Так это, куколка, твои проблемы — перебил он ее. — Что-нибудь еще хочешь сказать? Давай быстрее, а то скоро придет еще одна куколка. Только она мне укольчики делает. Знаешь, твоими усилиями через месячишко у меня задница будет, как грецкий орех. Да, прости, что перебил.
— Я могу заплатить.
— Ага, наконец-то мы добрались до сути дела. Чудесно. Ну, а если я скажу, что меня не интересуют деньги? Что у меня их и так навалом. Ты ведь, наверное, в курсе, кем я «работаю»? Хочешь, могу занять тебе миллиончик- другой лир. Или ты больше любишь «баками»?
— Тогда я даже не знаю, как мне быть — Элен растерянно развела руками. — Я, действительно, ничего не могу вам предложить, кроме денег.
— Если ты знаешь, чем я занимаюсь, радость моя, то должна понимать также и то, что женщины для меня — товар. Я не люблю их и никогда не жалею. И никак не возьму в толк, почему для тебя я должен делать какие-то исключения? — он говорил с ней таким тоном и ощупывал таким мерзким взглядом, что Элен уже начинала ненавидеть его.
— Я думала, мы сможем с вами договориться, — сказала она. — Вы все же подумайте над моим предложением. Вот вам мой телефон. Позвоните мне, когда примете решение. Или я сама зайду через несколько дней.
— Хорошо, уговорила. Я подумаю, — ухмыльнулся он. — Буду рад увидеть твои ножки еще раз. Мне нравится смотреть на красивых женщин. Развлечений-то здесь вовсе никаких. Заодно скрасишь мое одиночество.
Элен вспыхнула, развернулась и, не простившись, покинула палату.
— А фигурка, как я и говорил, у тебя чудненькая!— крикнул ей в спину сутенер.
Девушку трясло от ярости и стыда. Она не знала, как сможет доехать до дома. Но хотелось поскорее войти в свою квартиру, скинуть с себя одежду и забраться под душ. Поговорив с парнем всего несколько минут, она ощущала себя так, словно ее вываляли в грязи. Элен казалась себе грязной и липкой после разговора с этим неприятным человеком. Он будто изнасиловал ее взглядом. Девушке не терпелось, чтобы острые струи горячей воды поскорее смыли с нее это ощущение.
Когда же Элен тронулась с места и начала пробираться по уже запруженным машинами улицам в сторону дома, она немного успокоилась и по дороге решила заехать к Льюису.
Чувствовала она себя настолько отвратительно, что ей просто необходимо было поговорить с ним, хотя бы просто посидеть рядом, и, несмотря на то, что Льюис сам находился сейчас в тяжелом положении, может быть, получить от него сочувствие и поддержку.
«Такое ощущение, что мне сейчас снится кошмарный сон, — думала она. — Последние два дня меня окружают лишь врачи и карабинеры. Постоянно врачи и карабинеры. И еще пострадавшие и покалеченные люди».
Когда она вошла в палату к Льюису, он, как и вчера, лежал весь в бинтах, бледный, с запавшими глазами. К тому же сегодня его густо опутывали провода, датчики, трубки от капельницы и пластиковых емкостей с питательным раствором. Однако, не обращая на этот факт абсолютно никакого внимания, Льюис пытался читать газету.
— Привет, — сказала она, стараясь держаться как можно более бодро. — Рада, что у тебя появилось желание знать свежие новости. Как ты себя чувствуешь?
— Ну, сказать, что совсем великолепно, было бы большим преувеличением, но жить можно. Знаешь, а ведь они так ничего и не написали ни о тебе, ни обо мне, — ответил он. — Хотя не могу сказать, что от этого сильно ухудшилось мое самочувствие. А как дела у тебя? Давай-ка рассказывай.
— Да что рассказывать? Инспектор в участке сказал, что я могу отделаться штрафом, но имею также большой шанс провести остаток своих дней за решеткой. Честно говоря, я просто в панике, Льюис. Совершенно не представляю, что делать. Была сегодня у этого типа, хотела поговорить с ним, предложила деньги. Но он так отвратительно вел себя... Сутенер. Жутко неприятный человек.
— Да. Наверное, работа испортила. Ну и что он тебе ответил?
— Он сказал, что должен подумать. Боюсь, что он не согласится...
— Или запросит слишком много, — закончил за нее Льюис. — Даже скорее всего. Я знаю таких людей. Если бы он решил пойти на принцип и не брать у тебя деньги, то, уверяю тебя, милая, ты даже рот не сумела бы открыть. Крик бы стоял, как на турецком базаре. Поверь моему опыту: если этот ублюдок не выкинул тебя сразу, значит, решил выждать, пока ты запаникуешь, и уж тогда обобрать тебя до нитки. Время-то работает на него.
— Ну да, — вздохнула Элен. — Наверное, ты прав. Как, впрочем, всегда.
Сейчас, сидя рядом с Льюисом, хотя и опутанным бинтами и трубками, девушка готова была разрыдаться. Элен так сильно устала и так волновалась, что чувствовала себя совсем разбитой. Несмотря на то, что со времени аварии не прошло даже суток, ей казалось, что этот кошмар длится уже давным-давно.
Ей было до боли жаль, что с Максом произошло такое несчастье. Девушке очень хотелось, чтобы ее любимый был сейчас рядом с ней, здоровый и сильный, как обычно. Хотелось уткнуться ему в плечо и излить свои мысли, в конце концов, разрыдаться. Может быть, хотя бы от этого ей стало бы немного легче. Но приходилось изо всех сил сдерживать себя.
— Мне кажется, что нам нужно подумать, где мы раздобудем деньги, если он согласится. А я думаю, что именно тем дело и кончится. Мы должны быть готовы к тому, что у этого паренька неплохой аппетит. Если же за ним на самом деле есть серьезные грехи, то он ни за что не станет связываться с полицией по собственной воле.
— Насчет денег — вопрос сложный. Смотря сколько он запросит. У меня есть кое-какие сбережения в банке.
— И много там?
— Да нет, тысяч, наверное, двадцать пять. Но он ведь захочет получить гораздо больше, если, конечно, согласится.
— Что-нибудь придумаем. У меня тоже есть кое-какие деньги. Когда он сообщит о своем решении, сразу же поставь меня в известность. Договорились? — Льюис улыбнулся.
— Договорились. Льюис, милый, я люблю тебя. Мне так тяжело без тебя сейчас! — воскликнула она.
— Я тоже люблю тебя, дорогая. Но сейчас, по-моему, не до любви. И без этого масса проблем.
Они нежно простились друг с другом, сожалея о том, что приходится расставаться, и Элен отправилась домой, волнуясь за Жака, который сидел там в полном одиночестве. Ведь, хотя он был и умным и не по годам серьезным, но, все-таки еще только ребенком.
Когда она вошла в квартиру, то увидела, что все в ней перевернуто вверх дном. Девушку охватили тревожные чувства при виде такого беспорядка, но они тут же рассеялись. Все оказалось крайне просто и прозаично. Оказывается, пока ее не было дома, Жак решил сходить в магазин.
— Я хотел сделать себе сэндвич, а оказалось, что хлеба-то вовсе и нет. И я решил спуститься в супермаркет. А когда шел обратно домой, под ноги мне, непонятно откуда, выкатился этот замечательный щенок. Классный он, правда? Посмотрите, какой забавный! Я его покормил немножко. Он, правда, упирался, но я его заставил поесть. А потом мы с ним играли.
— Да, я уже обратила внимание, — сказала Элен.
В эту минуту, разглядывая устроенный мальчиком кавардак и самого ребенка, такого трогательного с милым, забавным щенком на руках, Элен немного расслабилась и почувствовала себя чуть-чуть получше. Жак заметил, как его любимая мадемуазель окинула взглядом комнату, и тут же сказал:
— Да вы не волнуйтесь, я сейчас все приберу.
Он посадил щенка на диван и бросился наводить порядок, собирая разбросанные вещи, поваленные книги, поднимая чудом уцелевшую хрустальную вазу, валявшуюся на полу.
— Да ладно, не спеши так. Сейчас вместе займемся уборкой. Да, хотела еще попросить тебя. Давай мы, наконец, оставим официальный тон. Не называй меня, пожалуйста, «мадемуазель» и обращайся на «ты». Хорошо? Меня зовут Элен, ты же знаешь.
Мальчик задумался на секунду, а потом сказал:
— Ну, если вам... тебе... так больше нравится, то я постараюсь.
Девушка сбросила с себя жакет, и они вместе принялись наводить порядок, ползая по полу. Элен даже, впервые за эти сутки, начала смеяться. Щенок, маленький, пушистый и забавный, изо всех своих сил старался помогать им в этом занятии. Постоянно лез под руки и разваливал только что составленные в порядке вещи. Тявкал и радостно вилял хвостом, когда на него обращали внимание.
Жак серьезным тоном пытался воспитывать щенка, чем вызывал у девушки еще большие приступы смеха. Пожалуй, именно в этот момент она вдруг серьезно поверила, что все будет хорошо. Все уладится. Все когда-нибудь закончится. Не может же это продолжаться вечно, правда?
* * *
Несколько дней девушка была занята тем, что с большим мастерством собирала сведения о своем «дорожном приятеле». Она долго размышляла над тем, сообщить ли о своих неприятностях родителям. Но в конце концов решила, что пока дело не разрешится окончательно, повременить с этим. Ей казалось, что не стоит понапрасну беспокоить маму. У нее, наверное, хватает и своих проблем.
Через пару дней девушка решила съездить, наконец, к сутенеру, а там уж решать, какие меры можно предпринять, чтобы как-то уладить конфликт.
Сидя за рулем своей «хонды», она пыталась представить, какое направление примет их разговор. Конечно, этот тип станет давить на нее, стремясь заставить Элен потерять остатки душевного равновесия. Но, пожалуй, на этот раз ему подобный фокус не удастся. «Фигурка», «ножки». Дешевка! Но и она сама виновата в том, что этот ублюдок начал разговаривать с ней, как с одной из своих шлюх. Зачем ей было просить его о снисхождении? Нет, больше никаких просьб. У этого парня тоже рыльце в пушку и целая куча уязвимых мест. Нужно лишь суметь воспользоваться ими и сделать это вовремя. В самый подходящий момент. Такие люди начинают очень уважать противника, когда тот их бьет их же оружием. Хотя, может быть, даже к лучшему, что все случилось именно так в прошлый раз. По крайней мере, сутенеру не придет в голову серьезно готовиться к предстоящему разговору. Единственное, над чем он станет ломать себе мозги, — сколько можно выкачать из «глупой куклы». В остальном же... Он, наверняка, рассчитывает использовать свою обычную манеру разговора — легкое хамство пополам с неприкрытыми издевками. И для всего этого он черпает основу из ее, Элен, реплик. Умный юноша. Хороший психолог. А разве сутенеры не должны быть превосходными психологами?
С этими мыслями Элен припарковала машину у главного входа в больницу, прошла через холл и, поднявшись на лифте, толкнула дверь в палату. И сразу же заметила недоуменный, встревоженный взгляд сутенера. Что же, похоже, она не ошиблась в своих расчетах? Тем лучше.
Впрочем, парень быстро взял себя в руки и не очень-то любезно взглянул на нее. Однако Элен это не смутило. Остановившись посреди комнаты, она скрестила руки на груди и, даже не поздоровавшись, с ходу выстрелила в него вопрос:
— Ну, что вы надумали? Я надеюсь, вы пришли за эти дни к какому-то решению? Только не надо рассказывать о моей фигуре и ножках. У них есть куда лучшие ценители, чем какой-то забинтованный педик. Давай, малыш, выкладывай.
Сутенер нахмурился. Начало разговора явно ошеломило его.
— Какие мы сегодня храбрые, куколка. С чего бы это? — попробовав взять язвительный тон, осведомился он.
— Это не твое дело, ублюдок. Ни о чем умолять я сегодня не собираюсь. Не имею никакого желания доставлять тебе подобное удовольствие. И потом, я вовсе не «куколка». Так что кончай вешать мне лапшу, — она зло усмехнулась. — Ну, так как? Ты надумал, сколько намерен получить?
Сутенер улыбнулся, как бы говоря взглядом: «Ничего, ты еще будешь молить о пощаде».
— Конечно, куколка, конечно. Я тут поразмышлял на досуге и решил, что двести тысяч меня бы вполне устроили. Не лир, конечно же, а американских долларов.
На лице Элен появилась издевательская улыбка.
— Знаешь, складывается ощущение, что во время происшествия, кроме всего прочего, у тебя серьезно пострадали мозги. За двести тысяч
тебя, красавчик, настрогают дольками твои же приятели.
— Ну, тогда обращайся в суд. Что же ты пришла ко мне?
— Я тут, тоже, кстати, на досуге, кое-что разузнала о тебе. В твоей биографии так много интересного, дружок. Именно в связи с этим я решила, что и в твоих, красавчик, интересах не доводить до суда. Но, как видно, ошиблась. Всего доброго. Мне нужно торопиться. Хочу успеть прямо сегодня нанять себе хорошего адвоката. А ты можешь со спокойной совестью возбуждать против меня дело. Да, кстати, ко мне тут случайно попал один очень интересный телефон. Некий человек вот уже как пять лет ищет Родриго Малло, — знакомое имя, не правда ли? Так вот, этот человек поклялся, что обязательно найдет Малло и кое-что отрежет ему, — Элен улыбнулась. — Вы, итальянцы, такие горячие ребята.
— Погодите, погодите, сеньора. Что же вы так сразу кипятитесь-то? — явно испуганно пробормотал сутенер, он же — Родриго Малло. — Я все-таки тоже человек разумный. Мы можем обсудить этот вопрос и прийти к обоюдному соглашению.
Грудь Элен наполнило ликование. Похоже, она победила! Весь фокус заключался в том, что имя Родриго Малло сообщил ей капитан Панчини. Это было настоящее имя сутенера. Остальное же являлось чистейшей воды блефом. В кармане Малло нашли поддельные водительские права — он явно старался не афишировать свое прошлое. С помощью элементарного запроса капитан выяснил, что Родриго Малло пять лет назад спешно покинул Милан и с тех пор тщательно скрывался. На этой-то информации и строилась «игра в догадки», которую вела сейчас Элен.
— Главное — говорите увереннее, и он купится, даже если вы в чем-то ошибетесь, — напутствовал ее капитан. — Удачи!
Его совет очень помог ей. Помог победить. Однако она и сама неплохо держалась. Вся в родителей.
Девушка издевательски усмехнулась и пожала плечами:
— Что же, ты предлагаешь мне торговаться? Красавчик, мы же не на рынке, и я у тебя вовсе не девушку хочу взять напрокат. Хорошо. Видимо, тот человек в Милане скоро получит очень интересные сведения. А капитан Панчини присмотрит, чтобы ты не скрылся раньше времени. Кстати, его очень позабавили твои «лестные» отзывы о нем. Причем до такой степени, что он поклялся лично переломать тебе ребра перед тем, как сдать человеку из Милана. Пока, красавчик. Выздоравливай.
Элен махнула рукой и пошла к двери, но ее остановил оклик напуганного до смерти сутенера:
— Постойте! Не делайте этого! Ведь мы оба одинаково заинтересованы в благоприятном исходе этого дела. Не забывайте, на карту поставлено ваше будущее.
— А может быть, и твое тоже? Но мне проще, — дернула плечом Элен. — Нет человека, нет и проблемы. Подумай-ка над этим хорошенько и назови мне новую цифру, которая бы тебя устроила, а я решу, устроит она меня или нет.
— Подождите минутку, сеньора, я же не могу ответить так сразу.
Но Элен осталась в ожидании стоять у двери, готовая в любой момент выйти из палаты.
Он размышлял не долго, потом вдруг спросил:
— Сколько вы можете заплатить?
— Вас интересует, насколько я состоятельна? С чего бы это вдруг?
— Я не хочу иметь дела с Панчини, но еще больше не хочу иметь дела с Бронко. Если этот ублюдок найдет меня, — мне крышка. Он ни перед чем не остановится... Пять тысяч и билет до Франции?
«Значит, миланца зовут Бронко», — отметила для себя Элен, а вслух ответила, покачав головой:
— Не надо пользоваться моим хорошим расположением, красавчик. Три тысячи американских долларов. А билет себе ты купишь сам.
На такое резкое понижение суммы Малло, конечно же, не рассчитывал.
— Но это же грабеж, — пробормотал он.
— Мне кажется, ты уже согласился, — удовлетворенно произнесла она.
— О, Господи, вы все равно загнали меня в угол, сеньора. Согласен, — в глазах его промелькнула недобрая искра. — Когда же я получу деньги?
— Завтра, — ответила Элен и, не прощаясь, покинула палату.
Девушка заехала к Льюису и рассказала ему об этом разговоре.
— Ты думаешь, он согласится?
— Разумеется. У него нет выхода. Я, конечно же, не хочу платить этому мерзавцу ни гроша. Но предстать перед судом было бы для меня еще более нежелательно.
— А ты не боишься того, что этот милый паренек узнает когда-нибудь, как ты его провела, и загорится жаждой мести? Ты же видела его унижения, страх. Мало того, ты сама унизила его, а такое не прощают. Особенно итальянцы.
— Он — испанец.
— Это неважно. Кстати, он может взять у тебя деньги и скрыться, не подписав заявления.
Элен задумалась.
— Надо же, об этом я как-то не подумала. Что же мне делать?
— Нужно передать ему деньги, но в присутствии адвоката, и заставить его подписать бумагу о том, что он не имеет к тебе никаких претензий.
— Надо-то надо, но как это сделать? В присутствии постороннего человека, боюсь, он не станет брать деньги. Да и пригласить мне некого.
— У меня есть хороший приятель, как раз владелец адвокатской фирмы. Прекрасный малый. Думаю, что он не откажется нам помочь,
— Макс написал во взятой у Элен записной книжке адрес и номер телефона. — Вот, возьми это и сейчас же поезжай к нему. Он посоветует тебе, что дальше делать. Скажи ему просто, что я просил помочь.
— Не знаю даже, что бы я без тебя делала,
— благодарно произнесла Элен, вздохнув при этом с видимым облегчением.
Покружив немного по городу, Элен нашла, наконец, нужный ей дом. Когда девушка позвонила, дверь ей открыл серьезный, очень элегантный молодой человек. Строгий костюм- тройка и дорогой галстук от Версаччи придавали ему респектабельный вид, но очки с толстыми линзами немного портили впечатление, делая мужчину более мягким, чем следовало адвокату.
— Здравствуйте, — сказала Элен, улыбаясь.
— Здравствуйте, сеньора. Кого прикажете благодарить за столь прекрасное явление?
— Благодарите своего друга Льюиса. -
— A-а, старина Льюис! Как, кстати, у него дела?
— Не очень хорошо. Он в больнице.
— Что-нибудь серьезное? — поинтересовался встревоженно молодой человек.
— А вы навестите его и сами увидите. Я думаю, Льюис будет рад с вами встретиться. Он очень тепло о вас отзывался.
— Значит, дела его не так плохи, — утвердительно кивнул адвокат. — А то с чего бы ему тепло отзываться обо мне? Ну, так чем я могу быть вам полезен? Вы ведь не в гости ко мне приехали, правда? Ко мне никто просто так в гости не приезжает. Издержки профессии. Да, кстати, что вы стоите у порога? Проходите, присаживайтесь.
Он указал ей рукой на мягкое кресло, стоящее посреди большой, со вкусом обставленной комнаты. Когда Элен устроилась, адвокат сел в точно такое же кресло напротив.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Элен, — ответила девушка. — Странно, Льюис даже не сказал мне, как зовут вас.
— Должно быть, просто забыл. Меня зовут Рикардо, — представился он. — К вашим услугам, сеньора, — почтительно склонил он голову, широко и обаятельно при этом улыбаясь.
Элен уже заметила, что с его губ улыбка не исчезала практически ни на минуту. И еще: Рикардо, в силу темперамента, сильно жестикулировал во время разговора. Он был таким живым и подвижным, что девушка подумала, уж не на шарнирах ли все его тело.
— Ну, так чем я могу быть вам полезен, Элен? — повторил свой вопрос Рикардо.
— Я попала в щекотливую ситуацию. Льюис сказал, что вы очень опытный адвокат, — она взглянула на него и, улыбнувшись, продолжила: — Но, честно говоря, вы не похожи на человека, искушенного в борьбе с авантюристами.
— Главное не форма, а содержание. И уж кому-кому, а мне-то вы можете довериться.
Девушка вкратце объяснила Рикардо смысл дела, из-за которого побеспокоила его, и добавила:
— Я хотела бы, чтобы вы поприсутствовали при передаче денег и помогли оформить необходимые бумаги.
— И всего-то? Ну, это проще простого. С радостью помогу вам. Когда потребуется мое присутствие?
— Чем быстрее, чем лучше. Может быть, завтра утром, если у вас, конечно, есть время.
— Хорошо. Как раз утром я свободен и с удовольствием помогу вам.
— Прекрасно. В таком случае я сейчас же отправлюсь в банк и сниму со счета необходимую сумму. А завтра я заеду за вами часов в десять, ладно?
— Буду с нетерпением вас ждать, — сказал он, в очередной раз широко улыбнувшись, продемонстрировав при этом великолепные, сверкающие белизной зубы.
По дороге домой Элен заехала в банк и получила три тысячи новенькими стодолларовыми банкнотами.
На следующий день, заехав за Рикардо, девушка отправилась в больницу. По дороге молодой человек развлекал ее историей их с Льюисом дружбы, размахивая, по своей привычке, руками.
— Вы меня отвлекаете от дороги, — смеясь сказала Элен. — Я же сейчас еще на кого-нибудь наеду. И что тогда будем делать?
— Только не это! — воскликнул он.
В больнице все прошло как по маслу.
Малло долго и подозрительно разглядывал Рикардо. Было видно, что адвокат не внушает ему особого доверия.
— Кто это? — спросил он хмуро.
— Мой адвокат, — спокойно ответила Элен.
— Пусть он выйдет в коридор.
— Сеньор Малло, — спокойно, с налетом некоторого безразличия, ответил Рикардо. — Если вы все еще заблуждаетесь относительно того, кто здесь ставит условия, то я могу вам объяснить это еще раз, хотя, по-моему, сеньора Хартгейм сделала это еще вчера, и достаточно доходчиво.
— А тебе-то откуда знать? — огрызнулся сутенер.
— Я прослушал магнитофонную запись, сделанную на этом самом диктофоне.
Рикардо вытащил из «кейса» крохотный диктофон «сони». Элен, впервые увидевшая его, все же сумела удержать улыбку.
— Знаете ли, конечно, запись не имеет юридической силы в суде, но, думаю, ее окажется вполне достаточно для того, чтобы у присяжных создалось о вас однозначное мнение, — пояснил адвокат. — Это на тот случай, если вы, сеньор Малло, переменили свое решение и воспылали желанием довести дело до суда.
— Черт! — рявкнул сутенер, ненавидяще глядя на девушку. — Bastardos puta!1
— Вам не нужно было этого говорить, — потемнел Рикардо. — Ваш гонорар снизился ровно на пятьсот долларов.
Малло побледнел от злости:
— Ты не смеешь этого делать!
— Конечно, смею, — улыбнулся тот. — Может быть, мы все-таки перейдем к делу?
Сутенер лишь фыркнул.
— Ну что же, — разочарованно пожал плечами адвокат. — Видимо, вы вчера плохо поняли друг друга, — он обернулся к девушке. — Этот latinos думает, что мы с ним шутим. Видимо, нам придется доказать, что это не так. Пойдемте.

1 Bastardos puta (итал.) — ублюдочная шлюха.

— Стойте! — крикнул Малло. — Деньги при вас?
— Это другой разговор. Конечно, при нас. Не волнуйся, — Рикардо откинул крышку «атташе- кейса». — Только, прежде чем получить их, тебе придется подписать вот это заявление.
— Черта с два! Как только я подпишу вашу дерьмовую бумажку, вы уйдете и деньги унесете с собой.
— Послушайте, сеньор Малло, у меня через пятнадцать минут назначена встреча, поэтому я не имею возможности, да и желания тоже, слушать тут ваши бредни. Подписывайте, — произнес он все это спокойным, даже чуть равнодушным тоном, в котором даже глухой без труда уловил бы угрожающие ноты. — Элен, приготовьте деньги. Хотя, по-моему, этот мерзавец вполне заслуживает, чтобы ему свернули шею.
Малло поворчал еще минуту, а затем, взяв в левую руку «паркер», поставил под заявлением свою подпись.
Элен бросила купюры на прикроватный столик и направилась к двери. Рикардо прочел еще раз заявление и, аккуратно убрав его в чемоданчик, попрощался.
— Надеюсь, что никогда больше не увижу вас, сеньор Малло.
Тот, пересчитывая купюры, не отреагировал на слова адвоката. Лишь когда гости выходили, крикнул им вслед:
— Только не звоните Бронко, сеньора! Вы обещали мне!
Элен презрительно дернула плечом.
— Я? Первый раз об этом слышу.
Она хлопнула дверью, но пока шла по коридору, ее преследовал отчаянный звериный вой, доносящийся из палаты.
Когда они выходили на стоянку, Рикардо спросил:
— А чем Малло так насолил этому Бронко?
— Понятия не имею, — улыбнулась девушка.
Адвокат захохотал:
— Отлично! Просто отлично! Я думаю, Господь простит нам этот грех. Мы хотя бы сделали доброе дело — избавили город от такого, простите, дерьма. Думаю, в Риме после его отъезда станет все-таки немного легче дышать. А мне не безразличен этот город.
* * *
Окрыленная победой, достигнутой не без помощи опытного Рикардо, Элен вместе с адвокатом сразу же отправилась в больницу к Льюису. Ездила она теперь более осторожно, памятуя о том, чего ей только что удалось избежать.
Когда они подошли к палате, Рикардо галантно открыл перед Элен дверь и пропустил ее вперед. Она вошла, и Льюис устремил на нее встревоженный взгляд, но, увидев, что Элен широко улыбается, с облегчением рассмеялся. В его тихом смехе звучала непередаваемая радость за девушку, которой удалось все-же выпутаться из столь сложной ситуации, благополучно избежав неприятностей. Ему хотелось хохотать во весь голос, от всей души, но даже легкий смех отдавался в его груди острой болью. Уже не такой сильной, как в первые дни, но все-таки вполне ощутимой, чтобы Льюис быстро замолчал.
— Дорогой, у меня снова все в порядке, — счастливо улыбаясь сказала Элен.
— Я уже понял это по твоему виду, — ответил он, — и очень рад благополучному исходу.
В этот момент Льюис увидел входящего Рикардо, который одной рукой прикрывал дверь в палату, а другой с трудом удерживал многочисленные пакеты со всевозможными фруктами. Все это фруктовое изобилие, — солнечные апельсины, янтарный виноград, мягкие словно масло и столь же желтые груши, нежнейшие, бархатистые персики, краснобокие абрикосы, ароматную клубнику и сочные крепкие яблоки, каждое размером с небольшую дыню — они купили на рынке, куда специально заехали, чтобы приобрести Льюису чего-нибудь вкусного.
Рикардо сначала пытался возражать Элен. Он убеждал девушку, что в больнице кормят просто прекрасно и, наверняка, Льюис получает в достаточном количестве все, в том числе и фрукты. Элен была непреклонна. Тогда адвокат слезно взмолился о пощаде, ссылаясь на свою с детства патологическую нелюбовь к рынкам и прочим многолюдным местам.
Подумав немного, Элен сказала, мягко улыбнувшись:
— Там, конечно, хорошо кормят. С голоду Льюис не умрет. Но лично у меня, будь я на его месте, лишь только от того факта, что это именно больничная еда, кусок бы не полез в горло. Да и потом, я же не собираюсь везти ему жареную курицу. Надо купить фруктов. Жак, кстати, тоже будет совсем не против полакомиться чем-нибудь. И... Рикардо, признайтесь мне честно, будь на месте Льюиса вы, разве нашли бы в себе силы отказаться съесть персик или гроздь винограда, принесенные вам любимой невестой? Разве вам не стало бы лучше?
В конце концов адвокат согласился с доводами девушки и они вступили на рыночную площадь. Причина, действительная причина столь необъятной нелюбви к рынкам, бушующей в груди Рикардо, выяснилась довольно скоро. У него, страстного почитателя фруктов, овощей и всевозможнейшей зелени. Рикардо так и подмывало скупить все. Он торговался словно турок, кричал, размахивал руками, превратясь в мгновение ока из степенного, уважаемого сеньора в обычного, темпераментного пейзанина. В результате он скупил такое количество плодов, что едва дотащил пакеты до машины.
И вот с этими-то пакетами сейчас и воевал молодой адвокат, пытаясь удержать их и не дать упасть на пол и исторгнуть из своих бумажных чрев океан ароматов и буйство красок. Надо сказать, удавалось ему это гораздо хуже, чем спасать своих подзащитных на суде. Учитывая же, что из бокового кармана его пиджака торчал огромный букет цветов, можно сказать, что Рикардо держался с потрясающей ловкостью заправского эквилибриста.
Обернувшись, Элен воскликнула:
— Господи, надо же было тебе помочь! Хотя бы цветы взять. Но я так спешила увидеть Льюиса, что мне это даже в голову не пришло.
— Ничего, я выдюжу, — ответил Рикардо, осторожно улыбнувшись, как будто даже от легкого движения мышц лица мог потерять равновесие, и тут же зацепился ногой за какой-то провод, вьющийся по полу, отчего все содержимое пакетов с веселым стуком раскатилось по всей палате.
Рикардо тут же бросился собирать фрукты. Ему пришлось залезать даже под кровать. Элен, смеясь, бросилась помогать ему.
Льюис лежал в постели и, глядя на них, улыбался, силясь сдержать смех.
— Послушайте, ради бога, прекратите, — давясь сказал он. — Я же не могу... Ох, мне же нельзя... — он не выдержал и засмеялся, тут же схватившись рукой за повязку на груди. — Господи, ну я же просил! — воскликнул он, застонав.
Элен тут же постаралась взять себя в руки, и они с Рикардо уже молча быстро подобрали с пола все, что еще не успели поднять.
— А это все тебе, — сообщил Рикардо, вставая с колен, красный и взъерошенный. — Твоя милая дама подумала, что ты от больничной еды умрешь голодной смертью, потому что тебе кусок в горло не полезет. Во всяком случае, она утверждала, что с ней бы было именно так.
— Ой, спасибо, — переведя дыхание, произнес Льюис.
Рикардо вытащил из кармана изрядно помятый букет, по виду которого уже сложно было определить, из каких цветов он состоял первоначально.
— Ну, и куда поставим этот замечательный пушистый веник? — весело спросил он.
— Это не веник, — отобрала у него цветы Элен, шутливо хлопнув букетом по руке. — Дай сюда, я сейчас сама поставлю.
Пока она набирала воду в какую-то склянку, которую нашла, пошарив по шкафам и тумбочкам в палате, Рикардо подсел к постели больного.
— Ну и как тебя угораздило? — спросил он.
— Да ерунда. Это уже в прошлом. Расскажи лучше, где ты пропадал. Сто лет не виделись. Нужно случиться беде, чтобы верный друг поспешил на помощь, возникнув из небытия.
— Да ладно, брось. Тебя и самого вечно не поймаешь. Я пытался несколько раз, но мне отвечали, что ты то уехал во Францию, то на какой-то грандиозной премьере в Америке. Короче, тебя постоянно нет дома. Я вообще помню о тебе исключительно благодаря твоим статьям в газетах.
— Это все Элен. Все претензии к ней, — весело ответил Льюис. Он помолчал секунду, а потом тоскливо произнес: — Эх, выпить бы сейчас глоточек-другой «Модильяни», а? И счастливое избавление моей Элен можно было бы отметить.
Девушка услышала и возмущенно сказала:
— Как выпить?! Ты в таком состоянии можешь себе позволить думать об этом? Даже не смей.
— Хорошо, хорошо, милая. Только не кипятись.
Они пробыли у Льюиса еще целый час, весело болтая и время от времени так громко смеясь, что проходившие мимо палаты по коридору медсестры укоризненно качали головами.
Элен немного успокоилась, видя, что ее жених чувствует себя теперь гораздо лучше, чем вначале. Он был весел, да и аппетиту, с которым он ел фрукты, можно было позавидовать. Если не считать, что от неловкого движения или слишком громкого злополучного смеха, которого никоим образом нельзя было избежать, если рядом находился Рикардо, тело Льюиса пронзала боль. Щеки его порозовели, глаза уже не были такими тусклыми, круги под ними почти совсем исчезли.
Через некоторое время Льюис заметил:
— У меня такое ощущение, что вы чересчур задержались. Элен, ты не забыла, что Жак дома один?
— Ой! — воскликнула девушка. — Ну надо же! Действительно, забыла, — она тут же начала думать о том, как там мальчик, чем он сейчас занимается, и молча обругала себя всеми словами, которые смогла вспомнить. Как же Жак-то мог вылететь у нее из головы? Непростительная оплошность!
Льюис, заметив, что она начала нервничать, сказал:
— Поезжайте. Навестите меня в другой раз вместе с Жаком. Я что-то немного устал и с удовольствием посплю часок-другой.
— Вот и отлично, — ответила Элен. — Ну, тогда мы побежим.
Девушка поцеловала Льюиса, а Рикардо легко пожал другу руку, боясь причинить боль. Он хотя и выглядел худощавым, но силы в его здоровом организме было хоть отбавляй.
Они попрощались, пожелали ему побыстрее выздоравливать.
— Чтобы к следующему нашему визиту ты был здоров! — сказала Элен. — А я привезу с собой Жака. Он уже и не чает тебя увидеть. Тоскует ужасно. Представляешь, привел домой щенка! Так что теперь у нас есть еще один жилец.
Льюис усмехнулся и махнул им на прощание рукой. Они, осторожно прикрыв за собой дверь, вышли из палаты.
По дороге Элен завезла домой Рикардо, который в пути без умолку говорил. Она даже порой переставала его слушать, мозг ее не выдерживал такого мощного потока информации. Они условились созвониться и договориться в следующий раз снова вместе поехать в больницу. Рикардо обаятельно улыбнулся напоследок и вошел в двери своего подъезда престижного многоквартирного дома на Плаза ла Плата.
А Элен рванула машину с места, но тут же осадила себя, ударив по тормозам. Она ехала со старательностью первоклассницы, готовящей уроки, соблюдая все правила движения, останавливаясь на светофорах, то и дело притормаживая. С горем пополам, измучившись от такой непривычной езды, наконец, она добралась до дома.
С Жаком было все в порядке. Когда она вошла в квартиру, он сидел и что-то рисовал. Услышав звук открываемой двери, мальчик выбежал в коридор, а увидев Элен, бросился к ней и схватил за руку.
— Ну, что, Элен? Как дела? Как Льюис?
— Отлично, — весело и легко ответила ему девушка. — Льюис чувствует себя уже почти совсем здоровым. Ему еще больно, конечно, но выглядит он замечательно и ест с потрясающим аппетитом.
— Ну теперь-то, наконец, мне можно будет съездить к нему? Я ведь так соскучился.
— В следующий раз мы с тобой поедем вместе.
Мальчик очень обрадовался и широко улыбнулся ей, сверкнув белоснежными зубами, которые смотрелись просто шикарно, оттеняемые курчавыми черными волосами и цвета ночного неба глазами.
— А чем ты тут занимался? — спросила она.
— Рисовал.
— А ел что-нибудь? Или до сих пор сидишь голодный?
— Ну почему голодный? Конечно, поел. Ты же не сказала, когда придешь, а то бы я подождал.
— Да нет, молодец, что поел. А где наш щенок? Что-то его не слышно.
— Спит. Представляешь, уже два часа спит. Я хотел с ним поиграть, а он посмотрел на меня, словно говоря: «Не приставай», отвернулся и опять уснул. Я назвал его спайдермен1, — улыбнулся он вдруг. — Наверное, не самое подходящее имя для собаки, но мне нравится.
— Мне тоже. А по поводу сна... Ты же иногда хочешь спать очень сильно? И щенок хочет. Он же еще совсем маленький. Пусть поспит, а потом поиграешь.
— Я просто испугался. Вдруг он заболел?
— Посмотрим, как он будет себя вести. Если что-то будет не в порядке, покажем его ветеринару.

1 Spiderman (англ.) — человек-паук.

Элен, погладив мальчика по голове, прошла на кухню, неся с собой пакет, из которого стала выкладывать в вазу фрукты. В последнюю очередь девушка достала коробку шоколадных конфет.
— Давай чаю попьем, — предложила она. — Или ты не хочешь?
Увидев конфеты, которые он просто обожал, как, собственно, все сладкое, Жак воскликнул:
— Конечно, попьем! Мне клубничного!
После чая и небольшого отдыха Жак стал
уговаривать ее отправиться с ним снова в зоопарк, куда его водил однажды Льюис.
— Ты помнишь, Элен, что обещала? Я так хочу пойти порисовать туда!
— А ты не хотел бы пойти просто погулять? Побродить по городу? Посмотреть, может быть, сделать какие-то наброски. Рим ведь очень красивый город. Просто ты еще не все видел.
— Я знаю, — кивнул мальчик, — но сегодня мне хочется порисовать в зоопарке.
— Да нарисуешься еще. Скоро ведь в школу. Там каждый день будешь рисовать. Может, в кино сходим? Кстати, какие фильмы ты любишь?
— Фильмы?.. — мальчик задумался. — Не знаю. Я, вообще-то, телевизор не люблю смотреть, а кинотеатр у нас в деревне небольшой, для автомобилистов. Я туда ходить не мог. Туда пускали только на автомобилях. Но он работал лишь два дня в неделю. — Потом, подумав еще немного, с сомнением в голосе сказал: — Хотя, наверное, все-таки вестерны с Клинтом Иствудом.
— Ты знаешь Иствуда?
— Я смотрел с ним кино по TV. Он — классный актер.
— А хочешь, узнаем сейчас, где идет какой-нибудь вестерн с Иствудом, и сходим посмотрим?
В глазах мальчика промелькнула заинтересованность, но тут же погасла. Он подумал, решая, что же для него интереснее, и наконец сказал, качая головой:
— Нет, все-таки лучше порисовать. А потом в кино.
Элен рассмеялась:
— Ну хорошо, договорились.
Когда они пришли в зоопарк, Жак тут же забыл о том, что собирался поработать. Он бегал между клетками с животными, подолгу задерживался перед некоторыми, наблюдая, как они себя ведут, восторгаясь и смеясь, когда они проделывали что-нибудь смешное или что-нибудь, что очень напоминало ему человеческое поведение.
Вскоре на небо наползли тучи, потемнело, стало прохладно, подул сильный ветер, несущий прямо в лица людей пыль и мусор. А через несколько минут вдруг пошел такой сильный дождь, что Элен и Жак не успели даже добежать до укрытия, как тут же были мокрыми насквозь. Обоих почему-то разобрал смех, абсолютно беспричинный, но веселый и заразительный. Дождь подействовал на них странно, породив в Элен и Жаке волну безудержного веселья, а вовсе не нагнал скуку, как можно было ожидать.
Когда они вбежали под какой-то навес, мальчик тут же начал отряхиваться и трясти головой, как смешной щенок, отчего с его кучерявых волос во все стороны летели брызги. Когда капли попадали на Элен, она отмахивалась от них, заразительно при этом смеясь.
Они подождали, пока дождь немного поутих, став вялым, будто выбившись из сил, и решили все-таки отправиться в кино, благо кинотеатр находился совсем близко.
— Там можно будет перекусить, обсохнуть и согреться, — сказала Элен.
И Жак с удовольствием согласился. Они купили билеты на ближайший сеанс и, зайдя ненадолго в буфет, отправились в зал. Показывали одну из серий «Рокки». На экране Сильвестр Сталлоне прыгал по рингу, периодически молотя какого-то огромного типа — его соперника. Боксерские перчатки, капли пота, разлетающиеся веером, рассеченные брови, перекошенные напряжением лица — непременные атрибуты практически любого «спортивного боевика». В последнее время Элен стало скучно смотреть подобные фильмы. Ей было непонятно, что она находила в них раньше. Теперь девушка отдавала предпочтение более серьезному кинематографу. Но зато ей доставило большое удовольствие наблюдать за тем, как смотрел фильм мальчишка. Он очень живо реагировал на все происходящее на экране события. Настроение его резко менялось. То он заливисто смеялся, чуть ли не хватаясь за живот, а из глаз его готовы были брызнуть слезы; то вдруг становился серьезным, если в фильме случался какой-то напряженный момент, а то радостно вскрикивал и потирал руки, когда понравившийся ему Сталлоне вдруг наносил особенно удачный удар. А время от времени, сам не замечая того, мальчишка вдруг начинал «уклоняться» от ударов противника и едва заметно «наносить» ответные удары. Руки его напрягались, лицо становилось жестким. Он ерзал в кресле, будто и правда стоял на ринге.
Кино произвело на мальчика такое сильное впечатление, что всю дорогу до дома он пересказывал Элен отдельные эпизоды, изображал, кто, как и кого отправил в нокаут, громко при этом вскрикивая, словно забыв о том, что Элен сидела в кино рядом с ним.
Она слушала болтовню мальчишки, пытаясь понять, как он трактует тот или иной факт или событие, и удивляясь, как он по-взрослому мыслит.
Ночью, ворочаясь в постели, девушка поче- му-то никак не могла уснуть. И вдруг ей пришла в голову мысль о том, что хорошо было бы усыновить Жака. Она так полюбила его, что уже не представляла себе, как жила бы, если бы его вдруг не стало рядом. «Да и потом, — подумала она, — скоро мальчик пойдет в школу, а дети, талантливые или нет, все равно очень жестокие создания. Задразнят ведь ребенка “сиротой” или “подкидышем”». И тут же Элен решила, что завтра сходит и выяснит, что необходимо сделать для того, чтобы осуществить это желание.
С этой мыслью она и заснула.

0

14

* * *
На следующее утро, накормив Жака завтраком и дав ему задание, чтобы занять его дома и не брать с собой, так как ей не хотелось, чтобы мальчик преждевременно начал волноваться — а это случилось бы непременно, — Элен отправилась узнавать, что нужно для того, чтобы усыновить ребенка. Когда девушка, наконец, нашла необходимый ей департамент и выяснила, какие нужно собрать документы и справки, то пришла в ужас от их количества. Она поняла, что это будет не так-то просто, как ей представлялось вначале. Но желание ее от этого не стало меньше, и она с большой активностью начала обивать пороги всевозможных инстанций и собирать нужные бумаги.
Во время очередного визита к Льюису в больницу, куда Элен отправилась вместе с Жаком, девушка решила сообщить ему о своих намерениях. Она очень волновалась, не зная, как именно он воспримет эту новость. Ей хотелось надеяться, что Льюис одобрит ее желание, и в то же время она боялась, что он начнет ее отговаривать. Элен ждала удобного момента, но Жак совершенно не давал ей поговорить с Льюисом. Мальчик так соскучился по нему, что не отходил от его постели ни на шаг.
С порога он начал рассказывать обо всех новостях и о том, что с ним за это время произошло.
Льюис к этому времени чувствовал себя лучше, поэтому, когда Жак, вбежав в палату, сразу бросился к его постели, он смог уже достаточно крепко обнять мальчугана и сказать:
— Я очень по тебе соскучился. Как дела, Жак?
— Отлично. А у вас?
— Поправляюсь понемногу. Чем ты дома занимаешься?
Жак, вкратце рассказав ему обо всем, начал долго, с бурными эмоциями рассказывать, как они с Элен ходили в кино. Он бегал по палате, прыгал, показывая, как Рокки отправил в нокаут своего гиганта-соперника. Глаза паренька сверкали. Он даже попытался улечься на пол, дабы изобразить, как именно валялся на ринге поверженный злодей, но Элен строго взглянула на него, и паренек тут же поднялся, оставив эту попытку.
Наконец, изложив все, что он считал наиболее важным, Жак вдруг подошел к Льюису и что-то прошептал ему на ухо. Тот улыбнулся, взглянув на Элен, а потом так же тихо сказал мальчику, указывая в сторону двери:
— Вон там, возле входа.
Когда мальчик ушел, Льюис тихонько засмеялся и сказал:
— Надо же! Еще год назад он не стеснялся сообщить тебе очень громко, что хочет в туалет.
— Взрослеет, — ответила девушка. — Льюис, пока Жака нет, я хотела бы поговорить с тобой тет-а-тет. Я серьезно все обдумала и решила усыновить его.
Глаза Льюис округлились.
— Да ты же сама всего в два раза старше. Выйдешь замуж за кого-нибудь, — он хитро подмигнул ей, — и родишь своего ребенка. Не тяжело тебе будет с Жаком? Нет, я, конечно, всей душой рад, я очень люблю этого замечательного паренька, но мне кажется, что ты чего-то не додумала. Это очень большая ответственность.
Она с горячностью стала возражать и доказывать ему, что обдумала все до мелочей и решение ее останется твердым и неизменным, что бы он ни говорил.
Льюис только засмеялся, наблюдая за тем, как горячится Элен, отстаивая свое мнение.
— Может, и меня усыновишь? Думаю, мне было бы очень неплохо под твоим крылышком.
Элен замолчала, сбитая с толку этим предложением, не сразу даже сообразив, о чем он говорит. Потом засмеялась и сказала:
— Ну, Льюис! Я же с тобой серьезно разговариваю. А ты что же?
— И я серьезно. Можно сделать оба дела одновременно, не откладывая в долгий ящик. Я же знаю, что ты хочешь выйти за меня замуж.
Она покраснела:
— Ну ты и...
— Не волнуйся, милая, я тоже с большим удовольствием возьму тебя в жены. Вот только выйду из больницы.
Элен вдруг погрустнела, подошла к нему и, легко поцеловав в губы, произнесла:
— Скорее бы ты поправлялся, Льюис. Мне так плохо от того, что тебя нет рядом.
— Я тоже очень скучаю без тебя. Знаешь, как ночами в одиночестве бывает тоскливо?
Через несколько минут вернулся Жак, и Элен начала собираться домой, решив по дороге заехать в магазин, так как до начала занятий в школе оставалось всего несколько дней и нужно было купить все необходимое.
Пожелав Льюису побыстрее поправляться и пообещав, что заедут на днях навестить его снова, Элен и Жак ушли.
Льюис, оставшись один, лежал и мечтал о том, что сразу же, как только выйдет из больницы, сделает Элен официальное предложение, они, наконец, поженятся, и станут прекрасной счастливой семьей.
Он представлял себе, как они будут жить втроем, в большой красивой квартире, и сердце его наполнялось радостью.
Поправлялся молодой человек очень быстро в основном благодаря своему сильному организму, справившемуся с потерей крови и победившему тяжелый недуг. Льюиса выписали из больницы за два дня до начала школьных занятий у Жака. Мужчины вместе собрали все необходимое для школы, десять раз проверив, не забыли ли чего-нибудь. Льюис волновался за паренька едва ли не больше, чем сам Жак. Они вместе ходили гулять и часто брали с собой Элен. В такие дни все трое чувствовали себя, словно члены одной семьи, наконец собравшиеся вместе после долгой разлуки.
Вечером накануне первого школьного дня Жак так волновался, что совершенно потерял аппетит. Он пробовал заняться рисованием, но из этого тоже ничего не получилось. Забавный маленький щенок, как ни старался, не мог привлечь его внимания. Спайдермен забрался на диван, когда мальчик присел, и положил свою мордочку, увенчанную розовой кнопкой носа, ему на колени. Но Жак лишь без особого желания погладил его по лобастой голове.
Ужин, который приготовила Элен, остался нетронутым.
— Жак, милый, — сказала девушка, — я понимаю, что ты волнуешься. Но поесть-то все-таки надо. У тебя же сил не будет, чтобы идти в школу. И голова будет плохо соображать.
— Но я, правда, не хочу есть, — возразил паренек.
— Пожалуй, будет лучше, если Жак просто ляжет сегодня пораньше, — заметил Льюис. — Это волнение — довольно обычная штука, а уж повод волноваться у мальчишки самый уважительный. Ничего, завтра с ним все будет в порядке, вот увидишь.
Жак послушал его совета и в этот вечер действительно рано лег спать, серьезно заявив, что хочет с утра иметь свежую голову. Впервые за несколько дней Элен осталась с Льюисом наедине.
Льюис горел желанием подхватить ее на руки, отнести в спальню и любить всю ночь, горячо и страстно. Но, как ни горько это было, ему пришлось признать, что, к сожалению, из этого ничего не получится.
— Я еще недостаточно окреп для подобных упражнений. Боюсь, снова окажусь в больнице. Ведь врачи запретили мне чрезмерные нагрузки.
Элен относилась к словам Льюиса очень серьезно.
— Сегодня ляжешь спать в гостиной на диване, чтобы тебя не одолевали соблазны. А это непременно случится, если ты будешь очень близко от меня. Да и я, знаешь ли, уже успела по тебе соскучиться.
Льюис тоскливо покачал головой:
— Ну, конечно. Так всегда и происходит.
— Ничего, не переживай. Вот поправишься, и тогда мы с тобой наверстаем упущенное.
— Ловлю тебя на слове, — сказал он девушке, нежно обняв ее за плечи и поцеловав в губы.
Так они и легли: он — в гостиной, она — в своей спальне. И оба долго не могли уснуть, ворочались и тяжело вздыхали от одолевавшего их желания близости.
Утром Жак вскочил ни свет ни заря. Он так боялся опоздать, что был полностью готов уже за полчаса до выхода.
Он вновь, как и накануне, отказался есть, сославшись на плохой аппетит. Но, уступив настойчивому требованию Льюиса, которого он слушался беспрекословно, все-таки позавтракал. После того, как под наблюдением Элен мальчик съел все до крошки, они сели в машину и отправились в школу.
Проследив там, чтобы не было никаких проблем и Жак нашел своих одноклассников, молодые люди попрощались с ним, пожелав удачных занятий и поздравив с началом учебного года, а затем, как условились еще вчера вечером, поехали получать последние бумаги, нужные для усыновления ребенка.
Теперь, когда почти все уже было готово, предстояло самое главное. Нужно было поговорить с Жаком, и Элен перед этим разговором очень переживала, хотя была почти уверена, что мальчику эта идея придется по душе.
Вечером, когда Жак вернулся из школы, полный новых впечатлений, и, захлебываясь словами, начал рассказывать, что произошло с ним за день, с кем он познакомился, как прошли занятия, Элен позвала его из кухни:
— Жак, дорогой, пойди сюда.
— Сейчас, Элен, — ответил он, — только переоденусь.
Он быстро сбросил с себя форменный костюм, натянул привычные джинсы и футболку и побежал на кухню.
Когда он вошел туда, то сразу же замер на пороге — Элен и Льюис, считая, что сегодня очень важный повод, чтобы устроить праздник, организовали для Жака настоящий сладкий пир. Стол буквально ломился от всевозможных сладостей. Посередине возвышался огромный кремовый торт, все вокруг было уставлено блюдами с пирожными, вазами с конфетами и фруктами. Чего только тут не было!
При виде такого шикарного стола глаза Жака загорелись. Когда он посмотрел на стоящих рядом и наблюдающих за ним Элен и Льюиса, девушка торжественно произнесла:
— Милый Жак, поздравляем тебя с началом учебного года.
— Спасибо! — воскликнул он. — И это все мне, да?
— Да, милый, все тебе. Только, смотри, не перестарайся, а то живот заболит от сладкого.
Они сели пить чай и с удовольствием смотрели, как мальчик с аппетитом уплетает любимые им сладости. Когда же он, наконец, наелся так, что ему даже стало тяжело дышать, и откинулся на спинку стула, удовлетворенно погладив себя по животу, совсем так же, как это иногда проделывал Льюис после хорошей сытной трапезы, Элен решилась, наконец, начать разговор. Она сказала:
— Жак, ты прости, что в такой день, но это очень важно и срочно. Я долго думала и мне показалось, что было бы неплохо, если ты станешь моим сыном.
— А как это? — спросил он.
— Ну, официально. Мы оформим документы, изменим твою фамилию, если хочешь конечно. Ты будешь как мой родной сын. Я очень люблю тебя и очень этого хочу.
— А Льюис будет моим папой, да? — простодушно спросил мальчик.
Молодой человек рассмеялся:
— Нет, к сожалению, со мной ничего не получится. Мы же с Элен не муж и жена. А усыновлять сразу двоим разным людям, боюсь, не разрешат.
— Так в чем же дело? Возьмите да поженитесь, — сказал он, отчего Льюис снова засмеялся, а Элен почему-то смутилась.
Жак немного подумал, а потом с восторгом произнес:
— И у меня будут мама и папа, как у всех детей. Здорово!
Элен и Льюис, которому тоже передалось ее волнение, с облегчением вздохнули, услышав его ответ. Они были очень рады, что Жак счастлив. Еще бы, ведь у него снова будут родители! Не опекуны, а родные мама и папа.
Вскоре Жака прямо за столом поклонило ко сну, и Элен отправила его в постель. А после его ухода сказала Льюису с улыбкой:
— Вот видишь, он хочет еще и папу. А как ты к этому относишься?
— Чрезвычайно положительно. Всегда мечтал иметь нормальную семью, а тут еще такое везение — сразу взрослый ребенок. Не надо будет стирать пеленки, — он рассмеялся. — Я люблю тебя, милая, и ты знаешь об этом. Будь моей женой, я очень тебя прошу.
— С радостью, Льюис любимый, — ответила счастливая девушка.
В эту ночь, счастливые от того, что наконец- то принято такое важное решение, чего и он, и она, собственно, давно ожидали и желали, молодые люди отправились в спальню. Льюис отбросил в сторону все запреты и любил Элен жарко и страстно.
Они решили сначала оформить свои отношения, чтобы у Жака, в самом деле, сразу появились и мама, и папа. Придя в мэрию, Льюис долго уговаривал чиновника, который занимался этими вопросами, чтобы он сразу же, не откладывая в долгий ящик, зарегистрировал их брак.
Сухонький добродушный старичок, которого было довольно странно и очень забавно наблюдать на таком ответственном посту, поначалу упорно сопротивлялся, доказывая им, что не имеет никаких прав совершать регистрацию раньше установленного законом срока, даже если бы он, чиновник, не считаясь с тем, что это противозаконно, попирая все нормы и указы, позволил бы себе зарегистрировать подобный брак, он все равно не смог бы сделать этого, поскольку им необходимо присутствие как минимум двух свидетелей, ну и, разумеется, абсолютно необходимо их собственноручное заявление, помеченное числом месячной давности.
Видя, как напряглась Элен, Льюис хмыкнул и успокоил ее.
— Подожди расстраиваться, дорогая. Ты забываешь, в какой стране находишься, — сказал он шепотом. — Страна карабинеров, мафиози и продажных чиновников, берущих взятки. — Вслух же новобрачный громко добавил: — Стоит ли говорить, что если бы нашелся человек, способный обойти эти несовершенные правила, а ведь они далеко не совершенны, мы отблагодарили бы его купюрой достоинством... в пятьдесят американских долларов.
Чиновник задумчиво поскреб розовую макушку.
— А не увеличилась бы ваша благодарность до двух таких купюр?
— Ну что же, — улыбнулся Льюис, — договорились.
— Отлично. Этот человек найден! — воскликнул старик.
— И кто же он?
— Я, сеньор, — чиновник улыбнулся. — Ваше обаяние, сеньор, сеньорина, не имеет границ, — продолжал он. — С первого взгляда видно, что вы просто души не чаете друг в друге.
— Это верно, — улыбнулась Элен.
— Я знаю. Считайте, что я сдался, поддавшись вашему обаянию. Думаю, что не случится ничего страшного, если я распишу вас сию минуту и без особых церемоний. Святая дева, не распадаться же такому союзу только из-за несовершенства наших законов!
Молодые супруги немного подождали, пока он со скрупулезностью заполнит документы. А после того, как чиновник торжественно вручил им свидетельство, Льюис пожал довольному старику руку, а Элен подошла и поцеловала его в щеку, горячо поблагодарив, чем сильно смутила его. Муж вручил старику две купюры, и тот принял их, кивнув в знак благодарности.
Еще полдня у них ушло на то, чтобы закончить все оставшиеся дела, касающиеся Жака. Здесь Льюис расстался еще с сотней ради того, чтобы бумаги не гуляли полгода по различным комиссиям. Купюры возымели свое действие. Все документы были собраны, печати поставлены в течение десяти минут. Оформление и вручение документов тоже не заняло много времени.
А когда вечером вернулся Жак, Элен сообщила ему сразу обе эти замечательные новости.
Мальчик засиял, услышав, что они поженились. А когда узнал, что он теперь их законный ребенок, радости его не было границ.
— Я буду называть вас мамой и папой, — твердо заявил он.
— Жак, милый, а почему так грозно? Мы вовсе не против.
Мальчик рассмеялся:
— А я и не грозно. Просто пытался проверить, как это звучит.
— Ну и как, нравится тебе?
— Просто потрясающе, — ответил он, и, подбежав к счастливым от того, что все так замечательно складывается, молодым супругам, он обнял их, уткнувшись носом им в животы, а Элен и Льюис нежно поцеловали Жака.
Следующий день был выходным, и в школу Жаку идти было не нужно. Поэтому они решили, что сегодня обязательно должны отпраздновать сразу оба события.
С утра новоиспеченные родители, взяв Жака за руки, отправились по магазинам покупать себе подарки. В магазине мальчик с удовольствием надел на себя костюм-тройку, сшитый совсем как на взрослого мужчину. Выглядел он очень забавно и непривычно после джинсов и футболок. В этом костюме паренек сразу преобразился, стал вести себя серьезнее и солиднее, чем очень позабавил молодых людей. Потом они напокупали Жаку еще гору всякой всячины: понравившиеся ему игрушки, всевозможные сладости и, разумеется, по его горячему желанию, замечательные, как у настоящего художника, принадлежности для рисования.
Для Льюиса набрали целый ворох одежды и купили приглянувшиеся ему великолепные золотые часы.
— А тебе, милая, я сделаю подарок особо. Ты, конечно, покупай все, что ты сама хочешь себе купить. А основной подарок будет завтра. Ты же сможешь подождать, правда?
— А вдруг не доживу? А что это будет, если не секрет?
— Конечно, секрет. Завтра увидишь, — сказал он, хитро улыбнувшись.
Позже Льюис затащил их в маленький и очень дорогой магазинчик. Долго совместными усилиями выбирая, они наконец остановились на шикарном вечернем платье для Элен.
— Ведь ты должна быть очень красивой сегодня, мама, — со знанием дела произнес Жак.
— Совершенно с тобой согласен, дорогой, — подтвердил Льюис. — Это платье очень идет нашей маме, не так ли?
— Конечно, — подтвердил паренек.
— Но это же жутко дорого! — воскликнула Элен.
— Ерунда.
Льюис протянул мальчику заполненный и подписанный чек и, подмигнув ему, сказал:
— Беги скорее оплачивать покупку, пока мама не увела нас отсюда. Пусть это будет твоим подарком.
Сияющий от гордости ребенок незамедлительно побежал к кассе, чтобы вручить продавщице чек.
Отступать было поздно, и Элен со вздохом и в то же время с удовольствием приняла этот шикарный вечерний туалет, упакованный по всем правилам торгового искусства, из рук второй продавщицы.
Выйдя из магазина, они отправились домой, желая успеть приготовиться к праздничному вечеру.
Элен приняла душ и отправилась в спальню одеваться и приводить себя в порядок, ведь им предстояло посетить сегодня в «Парадиз» — один из самых лучших ресторанов Рима.
Когда девушка сочла себя полностью готовой и спустилась в гостиную, мужчины восхищенно ахнули в один голос.
— Элен, ты просто великолепна. Ты самая шикарная женщина, которую я когда-либо видел. И платье это потрясающе подчеркивает твою красоту. А ты еще так опрометчиво от него отказывалась! — хлопнул в ладоши Льюис.
А Жак, серьезно окинув ее взглядом ценителя и улыбнувшись, так как остался удовлетворен осмотром, произнес:
— Мамочка, ты сегодня самая красивая во всем мире. И уж в ресторане-то точно красивее тебя не будет никого.
— Спасибо, дорогие, — просияла от удовольствия Элен. — Ну что, я готова. Можно отправляться.
Сегодня Льюис сам сел за руль автомобиля. Представить себе Элен, это произведение искусства, сидящей на водительском сиденье и нажимающей ножкой, обутой в изящную туфельку на высокой шпильке на педаль газа, он просто не мог, как ни старался. Хотя водить машину терпеть не мог.
Они припарковались недалеко от входа, Льюис обошел «хонду», открыл дверцу и подал Элен руку, помогая выйти. Жак тоже выбрался на улицу и, пока Льюис запирал машину, стоял, держа Элен за руку, и весь лучился от удовольствия.
Они поднялись по ступеням, и швейцар почтительно распахнул перед ними дверь, над которой неоном пылала вывеска: «Парадиз». Жак пристроился между Элен и Льюисом и, взяв их за руки, торжественно ввел внутрь.
Ресторан «Парадиз» славился своей великолепной кухней. Здесь, в отличие от национальных ресторанов, можно было заказать все, что душе угодно, чем они с огромным удовольствием и занялись, когда услужливый метрдотель проводил их за столик.
Мужчины принялись рассматривать меню и наперебой предлагать Элен различные кушанья.
— Я сдаюсь, — весело рассмеялась она после того, как выслушала уже порядка двадцати наименований. — Заказывайте вы. Я так голодна, что мне понравится все что угодно из перечисленного вами. Любое из этих блюд должно быть просто великолепным.
Молодой франтоватый официант, которого, несомненно, ждала впереди блестящая карьера, неслышно возник возле их столика. Он принял заказ с невозмутимым видом, хотя у Элен от всего перечисленного просто дух захватывало. Она невольно пыталась в уме складывать цифры, проставленные напротив каждого названия, и в результате досчиталась до такой суммы, что ей чуть не стало дурно. На эту сумму они могли бы все втроем достаточно неплохо питаться, наверное, целых полгода.
Мысленно ужаснувшись, она, однако, промолчала, а когда был подан их заказ, к которому принесли очень вкусное белое вино, названия которого она даже никогда раньше не слышала, Элен с большим энтузиазмом принялась за еду, сразу оценив изумительный вкус каждого блюда.
После того, как официант бесшумно удалился, и прежде, чем приступить к трапезе, Льюис сказал:
— Хочу произнести тост. Правда, не очень умею, но попробую. Мне кажется, что сегодня очень знаменательный... Мы отмечаем такое важное событие... — в конце концов, он запутался в словах и, оборвав себя, произнес: — Давайте выпьем за то, чтобы мы все были счастливы. Чтобы семья наша навсегда осталась крепкой и неразлучной.
Он уже поднес бокал к губам, когда Жак вдруг обиженно сказал:
— Давайте выпьем, давайте выпьем... А я?
Элен взглянула на Льюиса, а тот, в свою
очередь, на мальчика. Он несколько секунд внимательно смотрел на Жака, а потом, обратившись к Элен, сказал:
— Может быть, действительно, и ему можно выпить чего-нибудь легкого по такому поводу?
— Я не знаю. Это, вообще, нормально для родителей разрешать двенадцатилетним детям спиртное? — смеясь спросила она.
Заказав для Жака самый легкий ликер, Льюис наполнил бокальчик Жака, и тот, подняв его и склонив благодарно голову, произнес:
— А теперь можно и выпить.
Элен и Макс едва сдержались, чтобы не рассмеяться в голос, а Жак непонимающе переводил взгляд с одного на другого, держа в руке свой бокал, а потом спросил:
— Что смешного-то? Тост был замечательный.
* * *
Вечер был просто великолепен. Элен не сомневалась, что будет вспоминать о первом в их жизни настоящем семейном торжестве всю жизнь с большим удовольствием.
На следующий день Льюис спросил Элен:
— Послушай, дорогая, а ты хотя бы сообщила родителям о том, что вышла замуж, что у тебя, наконец, есть взрослый сын?
— Нет, я решила пока не делать этого. Хочу сделать им сюрприз.
— А ты уверена, что твои родители отнесутся к этому с пониманием?
— Они будут просто безумно рады, дорогой, что их непоседливая дочь наконец-то угомонилась и стала серьезной замужней женщиной. Правда, Жак... Это, наверное, немного удивит их. Вообще-то, я хотела предложить тебе, может быть, спишемся с ними, чтобы выяснить, где они сейчас, и съездим в гости?
— Прекрасная идея, — поддержал жену Льюис. — Можешь уже идти писать письмо.
Потом Элен, вдруг хитро улыбнувшись, спросила:
— Дорогой, тебе не кажется, что ты о чем-то забыл?
Льюис поднял на девушку вопросительный взгляд:
— О чем ты, милая?
— Ты действительно забыл? А как же обещанный подарок? Я всю ночь пыталась угадать, что же это будет.
— Ах, подарок! Так он уже давно ждет тебя. Пойдем, я покажу тебе.
Льюис взял Элен за руку и, прихватив с собой тут же появившегося из своей комнаты мальчика, повел их к выходу.
— Что, подарок на улице? — удивленно спросила Элен.
— Угу, — промычал Льюис, целеустремленно шагая к лифту.
— Господи, да что же это? Скажи, иначе я могу умереть от любопытства, дорогой.
— Сейчас сама увидишь.
Они спустились вниз и, выйдя на улицу, прошли за угол дома. Льюис, все это время довольно улыбающийся, подошел к стоящему у тротуара великолепному, сверкающему на солнце новенькому красному «рено-сафран» и по-хозяйски облокотился на капот. Элен взглянула на мужа непонимающе.
— Угу, — снова промычал Льюис. Затем опустил руку в карман брюк и извлек на свет ключи. Подняв руку вверх, он поболтал связку, как колокольчик.
— Подарок... Это? Это твой подарок?! — воскликнула пораженная Элен.
— Да-а, — довольный произведенным эффектом протянул, широко при этом улыбаясь, молодой человек. Потом поцеловал свою обожаемую жену и вложил ключи ей в ладошку. — Это мой подарок тебе, милая. Только, ради бога, езди на нем очень аккуратно. Это быстрый и мощный автомобиль. Пусть тебе на нем будет ездиться более удачно.
— А где же моя несчастная «старушка»? — с ноткой жалости в голосе спросила Элен.
— Там, где ей и положено было быть уже давно. Она тебе не подходила. Совершенно не в твоем стиле.
— Но, Льюис, эта машина... потрясающе! Великолепно! Я ужасно рада, спасибо тебе. Но зачем? Это же очень дорого.
— Не переживай из-за этого, дорогая. Все нормально. В моем бюджете была отдельная статья расходов именно на подобный случай.
— Ну что ж, — Элен подошла к нему и крепко поцеловала в губы.
Жак стоял чуть в стороне, с восхищением рассматривая автомобиль и то и дело бросая довольный взгляд на своих новых, таких счастливых сейчас родителей.
— Мам, а давай прокатимся? — произнес он просящим голосом.
— Что, так сразу? — Элен ласково погладила машину ладонью, получая от одного лишь прикосновения к ней огромное удовольствие. — Какая красивая! Даже жалко садиться в нее, — посомневавшись немного, но все же не сумев побороть соблазна, Элен, наконец, решительно подошла к дверце и, повернув ключ, открыла ее. — А что, почему бы и не прокатиться?
Сев на водительское сиденье, Элен жестом пригласила мужчин занять свои места.
— Куда отправимся? — спросила она.
— Может, просто покатаемся по городу? — предложил Жак. — Я уже три месяца в Риме, а города еще толком так и не видел.
Они долго колесили по городу, забираясь на самые окраины, куда Элен раньше даже не приходилось заезжать. Из окна новенькой послушной машины Рим казался ей почему-то еще прекраснее, чем всегда. Мимо них проплывали изумительные старинные особняки, великолепные пышные церкви.
Льюис сидел рядом с Элен, наслаждаясь тем, что смог доставить любимой ?кене такое удовольствие. Она вела машину с любовью, словно та была живым существом.
Через несколько дней пришел ответ от родителей. Они писали, что с радостью и нетерпением будут ждать свою «блудную дочь» в любое время. Дело осложнялось лишь тем, что Джастина в настоящее время жила в Голливуде, а Лион все еще работал в Бонне.
«Но ведь это не самая большая проблема, правда? — писал Лион. — Вы могли бы погостить понемногу у обоих». Кстати, еще он написал, что с удовольствием познакомится со своим взрослым внуком.
Мужчины, услышав эту новость, с энтузиазмом принялись помогать Элен готовиться к поездке.
* * *
Лион, получив послание от дочери, страшно разволновался. Для него это было большой неожиданностью, ведь, в отличие от Барбары, Элен всегда рвалась оказаться подальше от дома, и затащить ее к ним за последние пять лет не удалось ни разу. Сколько раз родители отправляли ей письма, приглашая приехать в гости, писали, что скучают по ней! Но девушка в ответ сообщала, что очень занята и у нее абсолютно нет ни одной свободной минуты.
«Лучше приезжайте вы ко мне, — писала она. — С радостью приму вас в своем доме».
С момента бегства Элен прошло уже очень много времени, и Лион совершенно перестал сердиться на дочь. Он, сам удивляясь своей чувствительности, очень скучал по ней. Как, впрочем, и по Барбаре. Но та хотя бы изредка появлялась у них.
Лион решил принять дочь и ее семью в боннском особняке. Он позвонил Джастине в Голливуд, сообщив о приезде Элен, Льюиса и Жака, и предложил приехать на уик-энд, упомянув, что с удовольствием встретит ее в Бонне. Джастина, понимая, что Элен приедет уже совсем скоро, сказала, что постарается вырваться на день-другой в перерыве между съемками. Лион обрадовался. Он лишь попросил, чтобы жена заранее сообщила ему о дне приезда. Джастина клятвенно обещала ему сделать это. Лион жил в последнее время один, так как Джас приходилось практически постоянно жить в Америке. Поэтому дом, сверкая чистотой, выглядел все-таки несколько сиротливо. Хотя, по словам самого Лиона, он приглашал домработниц, которые старались сделать все, что в их силах. Тем не менее работу предстояло проделать большую.
Лион с радостью принялся самостоятельно придавать особняку более теплый и обжитой вид.
Итак, все приготовления были закончены. Лион ходил на работу, с нетерпением ожидая, когда же минут бесконечные последние дни перед приездом дочери, и не зная, чем занять себя.
Джастина прилетела в Бонн через два дня. Съемки у нее практически закончились, и сейчас в павильоне царило некоторое затишье, поскольку режиссер пропадал в студии, проверяя, что получается при монтаже отдельных кусков. Он хотя и с неохотой, но все же отпустил Джас в Бонн, предупредив, что ждет ее на площадке через три дня ровно в восемь утра, и ни минутой позже. Тем не менее Джастина была рада, что наконец-то сможет увидеть дочь, зятя и внука. В тот же день она вылетела из Штатов в Европу.
Сейчас Джастина стояла у окна, любуясь великолепным видом сияющего огнями вечернего Бонна. И вот к дому подъехала машина, и из нее, смеясь, вышли трое молодых людей. В девушке Джас сразу узнала свою Элен.
— Спускайся вниз, Лион, — позвала она мужа, который работал в кабинете. — Они приехали.
— Уже иду! — крикнул он.
— Я сейчас тоже спущусь, — сказала Джас. — Пойдем, нужно встретить их.
Элен едва успела поднять руку к кнопке звонка, как дверь внезапно распахнулась, немного даже напугав девушку. На пороге стояли Джастина и Лион, радушно улыбаясь гостям.
— Привет, мамочка! Привет, папа! — воскликнула Элен и бросилась обнимать родителей.
А когда Элен поздоровалась с родителями, она, обернувшись, взглянула на стоящего за спиной мужчину, держащего за руку очаровательного мальчика, и произнесла весело:
— Познакомьтесь, это мой муж Льюис и мой сын Жак.
Пожилые супруги на мгновение замерли, разглядывая гостей, особенно мальчика. Они, конечно, ожидали, что их внук уже довольно взрослый, но его рост и возраст привели обоих в замешательство. Несколько мгновений Джастина и Лион молчали, а потом вдруг заговорили разом:
— Здравствуйте, Льюис! Здравствуй, Жак! Проходите, что же мы стоим на пороге?!
Они прошли в гостиную, где Жак сразу же принялся рассматривать развешанные по стенам картины, а Льюис и Элен присели на мягкий удобный диван, расслабившись, наконец, после трех часов, проведенных в самолете и машине.
— Вижу, что огорошила вас, — сказала, улыбаясь, Элен.
— Ты, дочь, всегда умела и любила преподносить подарки, — ответил ей Лион. — А почему ты не сообщила о своем замужестве? Мы бы устроили вам торжественную свадьбу. Пригласили бы гостей. Отпраздновали бы как полагается.
— Да мы с Льюисом не хотели ничего этого. К тому же, обстоятельства вынуждали нас делать все очень быстро.
— Я вот только насчет сына никак не могу взять в толк, — сказала Джас. — Что ты имеешь в виду, говоря об этом?
— Мы с Льюисом подумали и усыновили Жака.
— Ах, вот оно что! — протянула Джастина.
— И что... По-настоящему усыновили? Официально?
— Конечно, официально. Должны же у ребенка быть родители. Он просто очаровательный, изумительный мальчик. И к тому же, очень талантливый. Мы с Льюисом очень любим его. И вот увидите, вы полюбите его тоже очень быстро.
— Да, конечно... — проговорила Джастина тихо, а потом, повернувшись к мужу, сказала:
— Дорогой, ты до конца осознал то, что сообщила Элен?
— Ну, конечно.
— Нет, ты действительно в этом уверен? Мы с тобой теперь настоящие бабушка и дедушка, — и Джастина вдруг рассмеялась. — Ну, ладно. Мы, по-моему, совсем заболтали наших гостей. Они ведь с дороги, наверняка хотят поесть и отдохнуть.
Элен в этот свой приезд не переставала поражать родителей. Они совершенно не узнавали в этой молодой внимательной и серьезной женщине свою прежнюю дочь. Куда девалась ее горячность и взбалмошность? Где ее непоседливость и постоянное желание возмущаться и спорить по любому поводу? Родители с каждым днем все больше убеждались, что перед ними совсем другой человек.
Льюис также пришелся им по душе. Джастина и Лион любили таких людей, как он. Молодой человек был общительным, веселым, очень обаятельным. Но, кроме всех вышеперечисленных качеств, Льюис еще был очень корректен, выдержан в суждениях, начитан и умен. Для него не составляло проблемы найти тему для разговора, одинаково интересную всем.
Маленький Жак окончательно сразил их своим очарованием, детской непосредственностью, необычайной любознательностью и постоянным желанием всем помочь. Быть полезным.
Жак быстро привык к Джастине и Лиону и уже без смущения, совершенно запросто, звал их дедушкой и бабушкой, к чему они тоже понемногу начали привыкать, хотя подобное обращение поначалу немного смущало их. Слышать это от двенадцатилетнего паренька все же довольно странно.
Постепенно все они освоились друг с другом, ближе познакомились, и волнение, разбавленное некоторой натянутостью, царящее в доме весь первый день после приезда молодых людей, улеглось, уступив место спокойным, очень дружелюбным отношениям.
К всеобщему сожалению, на исходе третьего дня Джастина улетела в Голливуд, сославшись на достаточно плотный график работы. Предстоял еще монтаж, озвучание и, вполне возможно, пересъемка некоторых сцен. Попрощавшись, Джас села в такси и уехала в ночь.
Элен и Льюис пробыли в Бонне еще две недели, а затем начали собираться домой, чем очень расстроили отца.
— Ну что же вы так скоро? Погостили бы еще. Ведь столько лет не виделись, — сказал он дочери.
— Но нам, действительно, надо ехать, папа. Работа ждет, да и Жаку надо в школу. Там сейчас занятия, просто мы отпросили его на это время. Но теперь уже все-таки пора возвращаться. Ничего, скоро мы сможем увидеться на премьере маминого фильма. Не расстраивайся, отец.
Проводив молодых людей, с грустью расставаясь с ними, а особенно с мальчиком, очаровательным юным созданием, Лион, дождавшись, когда машина их скрылась из виду, тяжело вздохнул. Это краткосрочное свидание почему- то расстроило его. Он зябко поежился. Ему показалось, что какое-то темное пятно нависло над ним. Неясная тревога копилась в душе Лиона, заставляя его нервничать. «Что-то случится, — решил он, всматриваясь в вечерний сумрак, — что-то непременно случится». У него даже появилось желание сесть в машину, поехать в аэропорт и вернуть дочь и ее семью, но Лион тут же остановил себя: «Это нервы. Всего лишь нервы».
Тем не менее, ему так и не удалось заснуть, пока Элен поздно ночью не сообщила, что они в Риме. Перелет прошел благополучно.
Лион, с трудом улыбнувшись, пожелал ей спокойной ночи. На душе у него легче не стало. Напротив. Тревога придвинулась ближе. Лишь после двух таблеток снотворного он смог погрузиться в мутный, беспокойный сон.

0

15

ГЛАВА 6
   Работа над фильмом, в котором снималась Джас, близилась к завершению. По графику до конца съемок оставалось все лишь несколько дней, а дел еще был непочатый край. В последние съемочные дни Мэйджер установил на площадке жесткую дисциплину. Все вымотались так, что мысль о том, что съемки скоро закончатся, вызывала огромную радость. Относилось это ко всем: и к актерами, и к съемочной группе.
   Джастина, которая во время своего неожиданного отпуска успела отдохнуть и расслабиться, с трудом втянулась в этот жесткий ритм. В первые дни после возвращения в Америку, она по вечерам едва находила в себе силы, чтобы добраться до дома, и буквально валилась с ног от усталости. Однако старые привычки сослужили ей неплохую службу. Через день Джас уже вполне освоилась с графиком и была едва ли не единственной, за исключением Мэйджера, кто еще получал удовольствие от работы. Остальные лишь с большим нетерпением мечтали об отпуске.
   Премьера фильма должна была состояться лишь через два месяца, но Джастине казалось, что уже сейчас вся Америка бредит этим фильмом. Как сказал когда-то Мейджер, главное — реклама. Административная группа и нанятые инвесторами агенты по рекламе сделали свое дело. Вокруг премьеры Джесса Мейджера была раздута такая шумиха, что не проходило и дня, чтобы в какой-нибудь из многочисленных газет — от крупнейших колоссов до бульварных листков — не появлялась статья о фильме и оптимистические прогнозы критиков. Билеты на будущую премьеру шли по цене шестьдесят долларов и раскупались с молниеносной быстротой.
   Джастина всегда удивлялась тому, насколько хорошо поставлено в Штатах рекламное дело. Еще в начале съемок, когда работа только начиналась, вокруг нее устроили целую рекламную кампанию, начав, как и обещал в первом разговоре Джесс, лепить из нее «звезду». Ведь здесь ее практически никто не знал, и нужно было приложить массу стараний и вложить огромные деньги в то, чтобы убедить американского зрителя, да и критиков тоже, в том, что перед ними действительно великая актриса, «звезда».
   Джесс за это время множество раз организовывал для нее встречи с журналистами, где по его просьбе, даже настоянию, ей приходилось много позировать, пока они с азартом щелкали своими фотоаппаратами. Было еще несколько так называемых «встреч со зрителями» на телевидении. И уверенность Джесса в силе рекламы подтвердилась. Джастину даже стали узнавать на улицах, что и в самом деле удивляло. Ведь никто из этих людей ни разу в жизни не видел ее на экране.
   Она с большим удовольствием и нетерпением ожидала премьеры, собиралась пригласить мужа и своих дочерей. Возможно, даже кто-нибудь из Дрохеды осмелится отправиться так далеко от дома по такому случаю. Джас представляла, как будут рады ее родные успеху фильма, в котором снималась их Джас, и ее личному успеху, в котором, как уверил ее на днях Мейджер, сомневаться вовсе не приходилось.
   А у Лиона снова будет повод, чтобы гордиться своей женой. Ведь говоря по совести, этот фильм был последним шансом Джас на актерскую карьеру. Даже в либеральной Европе начинающие актеры ее возраста никому не интересны, что уж говорить о Голливуде. Работа же Мейджера открывала Джастине путь в кино и на крупнейшие сцены мира. Он был началом волшебной дороги в Страну Чудес, Фабрику Грез Голливуд.
  Разве можно не радоваться такому случаю?
  За несколько дней до премьеры Джастина отправила Элен, Лиону и родственникам в Дрохеду пригласительные телеграммы, в которых сообщала о дате события и о том, что билеты на самолет уже заказаны, а номера в «Ле Эско- фиер» ждут своих гостей. Она очень просила всех приехать. Джастине хотелось, чтобы семья могла разделить с ней триумф.
  Лион, позвонив ей, когда получил телеграмму, сказал:
  —  Джас, милая, я поздравляю тебя.
  —  Спасибо, Лион. Я жду тебя на премьеру.
  —  Конечно. Непременно буду. В момент такого триумфа я обязательно должен быть рядом со своей любимой женой. Может быть, — смеясь добавил он, и меня как-то коснется лучик твоей славы?
  —  А тебя разве еще не утомила своя, Ливень?
  —  Нет, что ты. У нас с этой дамой взаимная любовь.
  Джастина улыбнулась:
  —  Когда тебя ждать?
  —  Думаю, прилечу накануне, нужно закончить кое-какие дела. Хотя, конечно, с радостью присоединился бы к тебе и пораньше.
   —  Жду тебя, дорогой. Я очень скучаю, Лион.
   —  Я тоже, милая. Люблю тебя, — и попрощавшись, Лион повесил трубку.
   Звонок из Дрохеды очень порадовал Джастину. Хотя, конечно, и не все смогут приехать, но гости будут и оттуда. Мэри и Джимс выразили горячее желание поздравить Джастину лично. Мэри очень радовалась за подругу и непременно желала увидеть ее новую работу.
   —  Очень интересно посмотреть. Не только взглядом родственницы, но и взглядом какого- никакого, а профессионала, — сказала она.
   Джас очень пожалела, что не сможет приехать мама. Мэгги сказала, что она уже слишком стара для того, чтобы предпринимать подобные путешествия.
   Лишь Элен ответила ей, что безумно рада за мать и все они горячо поздравляют ее, но приехать, к сожалению, никак не смогут.
   —  Мамочка, у меня тоже сейчас горячий период. Очень неудачно совпало, но двумя днями раньше у меня должна открыться выставка. Поэтому совершенно нет ни минутки свободной.
   —  Конечно, милая, — ответила Джастина, хотя и чувствовалось, что она очень расстроилась. — Я прекрасно понимаю. Эта выставка, конечно же, очень важна для тебя.
   —  Да, мам. Думаю, от того, как она пройдет,какое произведет впечатление на публику и критику, будет зависеть моя дальнейшая творческая карьера. Но как только я с ней разделаюсь, мы непременно навестим тебя. Она закрывается на следующий день после премьеры, так что, наверное, нам не имеет смысла ехать в Голливуд. О твоем успехе наверняка будут кричать все газеты, а увидимся, скорее всего, в Бонне.
   —  Хорошо, — согласилась Джастина. — Ну, а как там Льюис? Как Жак?
   —  Жак учится, делает большие успехи и очень радует нас с Льюисом. А мой замечательный муж сейчас вовсю готовится критиковать мои работы. Ему везет. Он сдаст свою статью еще до того, как откроется выставка, и опередит всех. А вообще, художественный критик в мужьях у художницы — это нонсенс какой-то. Честно сказать, я страшно волнуюсь. Даже Льюиса стала бояться. Ведь он сейчас для меня больше критик, чем муж. Хотя сам он говорит, что прекрасно сумеет совместить обе этих должности.
   —  Ну, что же, девочка моя, я рада за тебя. Желаю тебе успеха.
   —  И тебе удачи, мамочка. Поздравляю тебя. Все газеты пишут, какой великолепный фильм получился и как прекрасна в нем ты. Подожди... Где это? А, вот. Слушай: «Новый шедевр Джесса Мейджера!» Неплохо?
   —  Ну, конечно. Они, даже не видев фильма, все уже прекрасно знают.
   —  Им виднее.
   —  Разумеется. Иначе эти парни не были бы голливудскими критиками.
   Они очень нежно попрощались. Джас чуть не прослезилась от радости, что у них с Элен, наконец-то, после долгих лет сухого общения установились добрые, дружеские отношения.
   Барбаре же она решила отправить приглашение попозже. У девочки, если судить по ее письмам, слишком много работы. Карьера Барбары стремительно идет в гору. Пусть работает спокойно. А приехать успеет, ведь она, слава богу, не так далеко, как остальные.
* * *
   День накануне премьеры выдался солнечным и теплым. Джастина встретила Лиона и Мэри с Джимсом в Лос-Анджелесском международном аэропорту, и они приятно провели вечер, отдыхая, рассказывая друг другу о том, у кого как идут дела, обсуждая общие семейные проблемы. Вечером Джастина отвезла их в Беверли-Хиллз, в отель «Ле Эскофиер», где жила сама во время съемок.
   Проезжая по городу в арендованном студией «роллс-ройсе», они смотрели сквозь тонированные стекла на красующиеся повсюду плакаты нового фильма. «Джастина Хартгейм в новом шедевре Джесса Мейджера: “Не вошедшие в рай”», а чуть ниже: «Это лучшее из всего, что вы видели!» С плакатов серьезно смотрела Джастина, а седой, тонколицый, закрывающий глаза старик уткнулся лбом в ее щеку.
   —  Это на самом деле так гениально, как кричат эти ребята? — спросила Мэри.
   —  Все говорят, что Мейджер — гений, но я не пошла на студийный просмотр, — ответила Джастина. — Мне и так страшно.
   —  Да брось, Джас, — подмигнул племяннице Джимс. — Все будет отлично. Ну, подумай сама: не могут же все газеты врать! Значит, фильм гениальный! Надо больше доверять людям.
   —  Спасибо, — засмеялась она. — Ты умеешь найти нужное слово для поддержки.
   —  В любое время! — хмыкнул Джимс.
   «Ролле» высадил пассажиров у шикарного
здания отеля и умчался, а они разошлись по своим номерам. Лион ушел вместе с Джас тиной. Но и здесь реклама не давала им покоя — прямо за окном, в черной пустоте калифорнийского неба парил освещенный мощными прожекторами аэростат, на котором красовалась все та же надпись: «Джастина Хартгейм в новом шедевре Джесса Мейджера: “Не вошедшие в рай”».
   —  Они неплохо подготовились, — констатировал удовлетворенно Лион, глядя в окно.
   —  Забудь об этом, — улыбнулась Джастина. — Иди ко мне...
   К полудню следующего дня все с нетерпением ждали приезда Барбары.
* * *
   Барбара проснулась оттого, что кто-то настойчиво и очень требовательно жал на кнопку дверного звонка. С трудом заставив себя открыть глаза после бурно проведенной ночи, Барбара кое-как набросила на плечи халат, сунула ноги в тапочки и поплелась к двери, отчаянно при этом завидуя Максу, который продолжал безмятежно спать, чему-то улыбаясь во сне.
   —  Кто там? — спросила она, подойдя к двери, еще не до конца проснувшись.
   —  Телеграмма, — послышался из-за двери бодрый мужской голос.
   —  Одну минутку, — ответила девушка и направилась обратно в спальню.
   Она вновь вернулась к кровати, мимоходом взглянув на часы. Семь пятнадцать. Господи! Надо же было в такую рань! Она так рассчитывала выспаться сегодня. Наклонившись над Максом, девушка тронула его за плечо и сказала:
   —  Макс, проснись.
   Он что-то неразборчиво пробормотал, перевернулся на другой бок и вновь засопел, даже не открыв глаз.
   Барбара потрясла его за плечо более настойчиво:
   —  Макс, проснись. Там в дверь звонят. Говорят, что нам телеграмма. Открой, пожалуйста.
   Лишь со второго раза Макс заставил себя открыть глаза и переспросил непонимающе:
   —  Что?
   —  Открой. Там звонят, говорят, телеграмма.
   —  А... сейчас... — ответил Макс, все еще находясь в довольно крепких объятиях сна. Поднявшись с постели, он, пошатываясь и зевая, отправился открывать дверь.
   «Боже мой, я совсем становлюсь ненормальной», — подумала девушка. В последнее время почему-то тревожное чувство не покидало ее. Во всем ей мерещилось что-то страшное и опасное. А сейчас, когда из-за двери раздалось одно единственное слово — «Телеграмма», — она почему-то побоялась сама открыть дверь. «Насмотришься всех этих фильмов по TV, почитаешь колонку происшествий в газетах... Там только и пишут о том, что, вот, убили человека, выманив из квартиры какой-нибудь ерундой вроде: “Телеграмма”, или “Ваши покупки”, или еще “Пиццу заказывали?”, — подумала она. — Ради чего? Двух десятков долларов да старого телевизора?»
   Девушка снова забралась под одеяло, которое до сих пор хранило тепло человеческих тел, и стала ждать Макса. Когда он вошел, она подняла на него взгляд и, увидев в его руках сложенный пополам белый листок, сказала с облегчением:
   —  Надо же, действительно, телеграмма. И что в ней?
   Послание это не вызвало у Барбары чувства тревоги. Если бы в ней было что-нибудь страшное, то Макс не вошел бы в комнату с такой широкой улыбкой на губах.
   —  Так что в ней, Макс?
   —  У нашей дорогой мамы послезавтра премьера, и нас с нетерпением ожидают в Лос-Анджелесе. Билеты, кстати, уже заказаны.
   —  Замечательно. Я очень рада за маму, и поехать, конечно же, нужно обязательно. Но, — тут она горько вздохнула, — плакал мой выходной. Так хотелось сегодня отоспаться. Ну что же, придется отправляться на работу и просить мистера Лоуда предоставить мне хотя бы три дня за свой счет. Не хотелось бы. У меня ведь через две недели судебное разбирательство, а дело очень сложное... М-да. Но ничего не поделаешь. Мама всегда так жаждала стать известной актрисой, и вот ее мечта сбылась. Мы, конечно, должны поехать.
   —  Конечно, — согласился Макс.
   —  Но чтобы это сделать, мне придется забыть об этих двух выходных.
   —  Ну вот, а я думал, мы весь день проведем вместе, — расстроенно произнес Макс.
   —  Нет, если мы едем, то сегодня и завтра ты можешь вообще забыть о моем существовании. Через десять дней слушанье в суде, и мне не мешало бы подготовиться как следует. На этом деле я, возможно, сделаю себе имя, так что... уж извини.
   Говоря это, она успела умыться, и сейчас торопливо одевалась, причесывалась и подкрашивалась.
   —  Ну надо же. Обидно-то как. А у меня были отличные планы относительно этих выходных, — вздохнул он и тут же добавил: — Ты что, так и пойдешь? Даже кофе не выпьешь?
   —  Некогда, Макси. Взгляни на часы. Если на работу, то к восьми. И так уже опаздываю.
   Остановившись в прихожей возле большого, в полстены, зеркала и в последний раз окидывая себя взглядом, Барбара сказала:
   —  Макс, мне придется сегодня и завтра из-за того, что мы уезжаем, задерживаться в фирме после окончания рабочего дня. Ты встретишь меня после работы?
   —  Встречу, разумеется. А во сколько?
   —  Думаю, часов до одиннадцати-то я проработаю. Приезжай примерно к этому часу, хорошо?
   —  Договорились, — он зевнул еще раз и потряс головой. — Черт, спать-то как хочется.
   Барбара одарила Макса легким и быстрым поцелуем и, махнув на прощание рукой, вышла из дома.
   Первым, кого она встретила, войдя в офис, был как раз тот, кто ей нужен. Мистер Лоуд. Он, увидев ее, улыбнулся и произнес:
   —  Здравствуйте, мисс Хартгейм. А мне припоминается, что вы должны отдыхать сегодня? Неужели я ошибаюсь?
   —  Нет, мистер Лоуд. Вы правы, как всегда.
Но я решила выйти на работу. У меня к вам будет просьба. Послезавтра у моей мамы премьера фильма в Голливуде, и я хотела спросить вас: нельзя ли перенести мои выходные на конец недели?
   —  Эта премьера настолько важна для вас?
   —  Даже больше. Я очень люблю свою маму, а это ее первый фильм в Голливуде, и ей будет необходима моя поддержка. Я должна быть там.
   —  Ну что же, раз это так важно, поезжайте, Барбара. Думаю, у компаньонов не возникнет никаких возражений по этому поводу. По крайней мере, я возьму эту проблему на себя.
   —  Спасибо, мистер Лоуд.
   —  Не за что, милая леди, не за что, — улыбнулся он и тут же спросил: — Но вы, разумеется, помните, что через десять дней у вас слушанье в суде?
   —  Помню, конечно. Я успею хорошо подготовиться за оставшиеся дни.
   —  Отлично. В таком случае поезжайте и передайте от меня поздравления своей матери, мисс Хартгейм.
   —  Спасибо, мистер Лоуд, — поблагодарила его Барбара и направилась к своему столу.
   —  Кстати, когда вернетесь, приходите ко мне, обсудим тактику ведения вашего процесса. У вас будет очень опасный оппонент.
   —  Еще раз благодарю вас.
   —  Еще раз не за что, — ответствовал тот.
   Девушка сразу же достала из сейфа целую гору папок с документами, касающимися дела, которое она готовила, и погрузилась в работу. Лоуд был не так уж чрезмерен в своих опасениях. Времени до слушанья оставалось всего ничего, а сделать предстояло очень много.
   Дело было очень интересным, процесс обещал быть довольно громким, поэтому Барбара, совершенно не замечая, как летит время, полностью погрузилась в бумаги. Она готовила выписки, справки по делу, снимала ксерокопии документов, отмечая в них интересующие ее моменты, и делала еще массу всяких необходимых мелочей.
   —  Эй, Барбара, очнись! — раздалось вдруг прямо над самой ее головой.
   —  Что? — вздрогнув от неожиданности, подняла голову девушка.
   Перед столом стояла Сюзан, ее молодая коллега, недавно закончившая университет.
   —  Ну, наконец-то. Уже полчаса пытаюсь привести тебя в чувства. Ты обедать пойдешь?
   —  Как обедать? А сколько времени?
   —  Уже пора. Ты что там, любовный роман читаешь? Никак тебя не оторвать. Пойдем, а то совсем заработалась.
   Барбара при мысли об обеде ощутила внезапно возникшие голодные спазмы в животе и поняла, как же она голодна. Она мельком взглянула на часы, потерла ладонью уставшие глаза и сказала:
   —  Да, сейчас. Подожди меня.
   Сюзан вышла, а Барбара, сложив папки обратно в сейф, закрыла его и лишь после этого отправилась следом за подругой.
   Вернувшись после обеда, во время которого Сюзан так и не удалось поболтать с ней, так как мысли девушки были заняты изучаемым делом, Барбара вновь разложила папки на столе и работала до самого вечера, лишь иногда отрываясь для того, чтобы попрощаться со своими коллегами, которые расходились по домам в конце рабочего дня. Вскоре она осталась в комнате одна и с удовольствием подумала о том, что теперь-то уж точно никто не будет отвлекать ее.
   Мистер Лоуд, тоже направляясь домой, заглянул к ней и спросил:
   —  А вы, что же, остаетесь, мисс Хартгейм?
   —  Да, мистер Лоуд. Хочу еще поработать.
   —  Но вы и так сегодня целый день просидели за этими бумагами. Отправляйтесь домой, отдыхайте.
   Барбара задумалась на секунду, а потом ответила:
   —  Нет, я все же еще поработаю.
   —  Похвально, похвально. Подобная инициатива всегда вызывает уважение, — старик усмехнулся. — Но, Барбара, вы же юрист и должны понимать — по вашей милости профсоюз просто спустит с меня шкуру. Ну да ладно, воля ваша. В принципе, я доволен вашим подходом к делу. Удачно вам поработать.
   — Благодарю вас, мистер Лоуд.
   Попрощавшись, старик неторопливо подошел к дверям и так же, как все остальные, выскользнул под легкий, жиденький вечерний дождик, отбивающий такт своих мелодий на барабанах тротуаров и окон, крыш и витрин. Лоуд тоже отправился в свой красивый уютный особняк, где его уже дожидалась жена и вкусный сытный ужин.
   Теперь уже Барбара была в помещении фирмы в полном одиночестве, если не считать, что возле входа сидел, читая вечернюю газету, охранник, заступивший на ночную смену.
   К двенадцати часам, когда мозг ее уже совсем отказывался воспринимать и обрабатывать информацию, Барбара стала собираться. Она абсолютно потеряла чувство времени и была несказанно удивлена, когда взглянула на большие настенные часы. Двенадцать? Ее сковало чувство тревоги. Макс должен был приехать час назад. Господи, что случилось? Или она просто задремала и видит сон?
   Барбара ущипнула себя за руку и почувствовала боль. Нет, это не сон! Но тогда, где Макс, что с ним? О, Боже! О, Боже!!! Нужно собираться, ловить такси и мчаться домой! Возможно, с ним что-то произошло!
   Он вошел в комнату, когда она уже успела сложить папки в сейф и как раз поворачивала ключ, запирая его.
   —  Привет, — сказал он, широко улыбнувшись. — Как работалось?
   —  Замечательно. Где ты был?
   —  Знаешь, машина встала прямо посреди улицы. Пока добрался до телефона, пока приехала техпомощь... Как твои дела? Что-то на тебе лица нет.
   —  Устала смертельно, голова гудит и страшно хочется спать, — Барбара решила не рассказывать ему о своих страхах. — А как у тебя?
   —  Как обычно, в порядке. Ну что, пойдем? — спросил он.
   —  Пойдем, — Барбара подхватила свою сумочку, и они пошли по длинному коридору, ведущему к выходу.
   Попрощавшись возле дверей с охранником и пожелав ему спокойного дежурства, Макс и Барбара вышли на улицу, услышав за собой звук запираемого замка.
   Молодые люди не спеша дошли до машины, наслаждаясь теплой, ясной ночью, и Барбара с удовольствием, после целого дня, проведенного в офисе, вдыхала чистый ночной воздух.
   До дома они добрались минут за пятнадцать, и девушка, наспех перекусив и оставив разочарованного Макса одного в гостиной досматривать ремейк какого-то невнятного боевика, отправилась в спальню. Лишь только голова ее коснулась подушки, в ту же секунду она уснула.
* * *
   Ей снился очень странный сон...
   Вся семья вновь собралась в Дрохеде. За длинным, накрытым белой скатертью столом сидели Джастина и Лион, Элен и Льюис, Джимс, Мэри, Пэтси с Анджелой, Мэгги, двое каких-то малышей и парнишка лет двенадцати тринадцати. Они с Максом вошли в гостиную и замерли на пороге.
   Странная тишина и отсутствующее выражение на лицах родственников заставили Барбару испуганно охнуть. Она сделала шаг вперед, ближе к столу, и вновь замерла в нерешительности.
   —  Папа, мама, — девушка услышала свой голос словно со стороны. Он был далеким и слабым. — Что случилось?
   Джастина пустым взглядом посмотрела на нее.
   —  А, это ты, доченька, — бесцветная улыбка коснулась ее губ. — Входи. Мы так долго ждали тебя. Что с тобой случилось?
   —  Со мной? — удивилась Барбара. — Со мной ничего не случилось. У меня все в полном порядке.
   —  Разве, — вступила в разговор сестра. — Странно. А я думала, что у тебя неприятности. Но, наверное, ошиблась.
   Элен тоже повернулась к ней, и Барбара вдруг с ужасом заметила, как на ее белом платье расплываются пятна крови. Они были везде: на груди, на животе, на боках.
   —  О, Господи! — выдохнула девушка. — Элен, что с тобой? На тебе кровь!
   Элен бесстрастно посмотрела на свое платье и, ничуть не удивившись, перевела взгляд на сестру.
   —  Ну вот, видишь, — ее голос тоже был размытым и тихим, словно шорох листвы под дождем. — А ты говорила, что у тебя все в порядке.
   —  Но у меня, и правда, все нормально.
   —  Разве? — безразлично сказала Элен. — Но ведь это же твоя кровь.
   —  Моя? — с ужасом спросила Барбара.
   —  Конечно, — Элен кивнула. — Но что же ты стоишь? Садись. Нам же скоро уходить. Садись.
   Головы всех присутствующих повернулись к ней, и Барбара испугалась, увидев на их лицах абсолютно равнодушное выражение.
   —  Уходить? — спросила она, чувствуя, как ее сердце учащенно бьется у горла.
   —  Разумеется, — подтвердила Джастина безо всяких эмоций. — Садись. Мы давно ждали тебя.
   —  Мама, папа, что случилось? — Барбара подошла к столу и, отодвинув стул, присела.
   —  Ты села не на то место, — остановил дочь Лион. — Тебе нужно пересесть поближе к сестре.
   —  Зачем? — не поняла Барбара. — Почему? Я хочу сидеть с вами!
   —  Ты не можешь сидеть на этой стороне стола, — покачала головой Джастина.
   —  Но почему?
   —  Потому что ты ушла.
   —  Ушла?
   —  Конечно. Тебе не надо было этого делать, но теперь уже ничего не изменишь. Пересядь, пожалуйста, милая.
   Барбара поднялась и вдруг почувствовала слабость под коленками. Ее платье оказалось залито кровью, как и платье Элен.
   —  Что это?! — воскликнула она в замешательстве.
   —  Кровь, — ответил за Элен Льюис. — Твоя кровь. Но, похоже, за тобой уже пришли.
   —  За мной?
   Барбара обернулась и вскрикнула. Прямо за ее спиной стояли четыре безликие черные фигуры. Две из них держали за руки Макса, двое готовились схватить ее. Девушка испуганно попятилась.
   —  Но я не хочу никуда идти! Папа, мама! Я хочу остаться с вами!
   —  Уже поздно, дорогая, — вдруг улыбнулась Джастина, — Уже поздно...
   Холодные руки легли на плечи девушки. Крепкие пальцы сжались, словно челюсти стального капкана...
   Барбара вскрикнула и проснулась.
   В соседней комнате телевизор заходился в истерике пальбы. По улице проезжали машины, и их шум немного успокаивал. В окна лился неоновый свет рекламы закусочной «Бургер Кинг».
   Несколько минут девушка лежала, прислушиваясь к биению своего сердца. Что за страшный сон? Чем он вызван? Наверное, просто разыгрались нервы, да еще и утомилась на работе. Ей же целыми днями приходится читать старые дела: убийства, страхи. Да и в газетах то же самое. О’кей. Надо попробовать еще раз уснуть.
   Она поворочалась, устраиваясь поудобнее, и закрыла глаза, но сон не шел. Перед глазами стояли пустые лица родственников. Прошло не менее часа, прежде чем желтая река забвения вновь унесла ее.
* * *
   Следующий день начался точно так же, как и предыдущий. Барбара проснулась под звон ненавистного будильника. Первым позывом было схватить чертов механизм и разбить его о стену или выбросить в окно. Макс уже не спал. Он лежал рядом с девушкой и смотрел ей в лицо. Глаза его при этом весело сверкали.
   —  Доброе утро, — произнес он ласково. — Как спалось?
   —  Хорошо. Только мало. Еще бы столько же, и было бы в самый раз. Макс дорогой, свари, пожалуйста, кофе.
   Барбара поплелась в ванную, на ходу стягивая с себя ночную сорочку. Когда она умылась и посвежевшая и пришедшая в себя вышла из ванной комнаты, кофе был уже готов, а Макс ждал ее, сидя за кухонным столом, полностью одетый.
   —  Ты куда-то собрался? — спросила девушка.
   —  Как «куда-то»? На работу.
   —  О, Господи, я, по-моему, слишком переутомилась. Уже ничего не соображаю.
   Девушка села за стол и взяла в руки свою чашку с кофе. Макс, улыбнувшись, сказал ей:
   —  Милая, пока я вчера ночью скучал в одиночестве, мне пришла в голову одна мысль, которая, на мой взгляд, покажется тебе довольно интересной.
   —  И что же это за мысль? — с улыбкой спросила Барбара. — Я знаю, что ты неистощим на идеи. Что же будет на этот раз?
   —  Мне показалось, что ты будешь не против, если мы сегодня же поженимся. И сделаем, кстати, замечательный подарок твоим родителям. Представляешь?
   —  Нет, Макс, я, конечно, буду очень рада, но только не сегодня. Ты же знаешь, мне нужно работать. Я опять буду в фирме до самой ночи.
   —  Я предвидел это возражение и, пока ты спала, не терял времени даром. Порывшись в телефонной книге, я узнал, что в нашем прекрасном городишке есть две фирмы, которые работают круглосуточно. Они как раз обслуживают таких ненормальных, как мы. Только ночью это стоит немного дороже.
   —  И как ты себе это представляешь? — засмеялась девушка. — Ты во фраке, я в белом платье...
   Барбара осеклась. Перед глазами всплыла картинка из вчерашнего сна. «Твоя кровь... Это твоя кровь...» О, Господи!
   —  Ну, зачем так торжественно? Я заеду, заберу тебя с работы, и мы тут же отправимся в одну из этих фирм и поженимся. Ты же сама говорила, что не хочешь никаких церемоний и пышных торжеств.
   —  Да, говорила. Ну, что же, — глаза ее радостно заблестели, — я согласна. Для мамы это будет, действительно, большим сюрпризом.
   —  Вот и прекрасно. Я заеду за тобой, как и вчера, к одиннадцати. Будь, пожалуйста, готова к этому времени, договорились?
   —  Хорошо, — девушка улыбнулась. — Ну, мне пора бежать.
   —  До свидания, милая. До вечера, — сказал Макс, крепко поцеловав ее при этом в губы. — А завтра, ты только представь себе, мы будем снова в волшебной жаркой Калифорнии.
   —  Да, я рада этому, — ответила Барбара и вышла из квартиры, бросив на прощание: — Так жду тебя в одиннадцать. Смотри не опоздай!
   Сегодня ей работалось необычайно легко. Время летело с умопомрачительной скоростью, и Барбара была в замечательном настроении, предвкушая событие, ожидающее ее ночью.
   После обеда Макс позвонил ей и, когда девушка сняла трубку, сказал:
   —  Привет, милая. Как дела?
   —  Отлично, — весело ответила она. — А ты как?
   —  Как обычно, лучше всех в этом городке. Знаешь, позвонил, чтобы порадовать и заинтересовать тебя. У меня для моей будущей жены есть замечательный подарок. Только пока не скажу какой. Помучайся до вечера, ладно?
   —  Ну, Макс, ты, как всегда, в своем репертуаре. Мог бы тогда и не говорить. Теперь только об этом и буду думать. А как же мне работать, если в голове будут подобные мысли? — смеясь, спросила она.
   —  Ну, ты потерпи, пожалуйста.
   —  Да уж доживу как-нибудь. Жду тебя вечером. Смотри не опоздай! — еще раз напомнила Максу Барбара и засмеялась. — Ну ладно, счастливо. А то работы еще столько, что, наверное, и за год не управиться.
   —  Пока, милая. До вечера.
   В десять часов вечера Барбара отложила папку с делом и подборку необходимых для работы материалов. Как и накануне, офис уже давно опустел. Тишина стояла полная, нарушаемая лишь шелестом газеты, которую читал любознательный охранник. Девушка неожиданно почувствовала себя дико уставшей и подумала с какой-то отстраненностью, что впустую тратит время, просиживая за бумагами. За все время юридической практики подобная мысль пришла ей в голову в первый раз. В этом была и какая-то странность, и некоторая философская глубина.
   А самое странное, что Барбару эта мысль ничуть не удивила. Девушка восприняла ее как истину, не требующую каких-либо доказательств. Что-то гораздо более глубокое, чем все ее дела, работа и... и даже предстоящее замужество.
   Убрав бумаги в сейф, Барбара потянулась и, достав из сумочки косметику, начала приводить себя в порядок.
   «Что-то у тебя утомленный вид, — подумала она. — Да, слишком утомленный». Ну, ничего. Завтра они с Максом будут в Калифорнии нежиться под солнцем, пить коктейли и радоваться за маму, за ее успех, за ее фильм. Все будет хорошо. Все просто обязано быть хорошо.
   Чем ближе придвигались стрелки к одиннадцатичасовой отметке, тем все больше мысли ее занимала предстоящая импровизированная женитьба. В надежде на то, что ради такого события Макс приедет хотя бы чуть-чуть пораньше, Барбара уже в половине одиннадцатого приготовилась выйти из конторы, навела порядок на столе и сейчас, сварив себе кофе, стоя у окна и глядя на заполненную машинами улицу, размышляла о разных приятных мелочах, то и дело поглядывая на часы. Мысли ее помимо бракосочетания занимало еще и предстоящее завтра путешествие в Калифорнию.
   Девушка с радостью предвкушала встречу с родителями. Да и по Элен Барбара уже соскучилась. Сто лет ее не видела.
   «Не считая сегодняшнего сна», — произнес в голове чей-то не очень приятный голос. Барбара вздрогнула и торопливо посмотрела на часы. Без десяти. Она сделала глоток кофе и вновь стала наблюдать за суетливым потоком автомобилей внизу.
   Так за размышлениями прошло полчаса, а Макса все не было. Девушка вспомнила о вчерашней поломке и с неожиданным для себя раздражением подумала о том, что уж в такой день машину можно было бы осмотреть заранее. Следом за первой пришла и вторая мысль: но ведь ее осматривали только вчера!
   Барбару вдруг охватила легкая тревога. «Почему Макс задерживается? Какие причины могли заставить его опоздать в такой вечер? Может быть, что-то стряслось? Что-то действительно стряслось?» — думала она. Подобные мысли роились в ее голове, не покидая ни на секунду.
   Вновь стал что-то нашептывать неприятный тревожащий голос из ее кошмара. Не выдержав напряжения, девушка схватила трубку и набрала номер их квартиры, едва не рассмеявшись от облегчения. Ну, конечно, Макс просто уснул. Или забыл включить будильник. Точно. Ну же! Докажи, что я не ошиблась...
   Короткие гудки были ей ответом. Они с монотонной обреченностью разбивались об ее сознание. Барбара ждала не меньше пяти минут, а затем опустила трубку на рычаг.
   Время тянулось ужасно медленно. Когда прошел еще час, Барбара уже не находила себе места от беспокойства. Она подошла к окну и долго стояла, глядя на улицу, на огни находящихся неподалеку домов, на свет фонарей и проезжающие по дороге машины. Девушка надеялась, что вот сейчас, наконец, к подъезду офиса подкатит сияющий Макс.
   В квартире было темно. Макс погасил весь свет и взглянул на развязно мигающий зеленым циферблат электронных часов.
   Молодой человек стоял у окна и с высоты десятого этажа рассматривал ночной город, переливающийся всеми цветами радуги.
   Он стоял и размышлял о себе и о своей жизни.
   Через час Максу предстояло отправиться за Барбарой, а через два часа он будет уже женат. Сия жертва должна была изменить его, надо сказать, довольно нудную жизнь к лучшему. Во всяком случае, он на это очень надеялся. Макс по-своему любил эту женщину, спасшую ему когда-то жизнь. Но чувства его, на самом деле, не были столь глубоки, как чувства Барбары. Скорее, их можно было бы назвать симпатией. Да, именно так. Симпатией. Хотя он прилагал все усилия, чтобы она видела его безграничную, бушующую, словно океан во время шторма, страстную любовь.
   Он был очень честолюбивым человеком. И когда в одной из командировок встретил Луэллу и, ближе познакомившись с ней, выяснил, какое место в обществе занимает ее отец, сразу же принялся очень напористо и настойчиво обхаживать ее.
   Еще в ранней юности Макс решил для себя, что любым способом, всеми правдами и неправдами, он добьется того, чтобы карьера его шла в гору и достигла бы в результате больших высот.
   Встретив Луэллу, Макс понял, что это его шанс. У Барбары тоже, конечно, был очень влиятельный отец, который, если бы захотел, мог сделать практически все что угодно. Но сама Барбара была вовсе не тем человеком, который стал бы просить у кого-либо что-либо. И скорее всего, она ни за что не согласилась бы принимать подобного участия в его судьбе, хотя ей стоило сказать лишь слово. Ведь ее отец души в ней не чаял. Другое дело Лэулла. Та просто потеряла из-за него голову и готова была сделать все, лишь бы только ее любимый Макс женился на ней. Что он и сделал. Ах, какая была свадьба! Какая свадьба! Какие люди жали ему руки и трепали по плечу! Но он-то спиной ощущал их взгляды. Взгляды итальянцев. Это, конечно, была чудная партия. Вдвоем с Луэллой они составляли не худший альянс. У нее — положение, у него — честолюбие и прекрасно работающие мозги. Макс не сомневался: ему нужен лишь толчок, и уж тогда он покатится по дороге жизни так, что остановить его не сможет никто. И поднимется до самого высшего ранга на лестнице карьеры. Америка — страна равных возможностей, особенно для стопроцентных янки. Нужен лишь толчок, и все пойдет как по маслу.
   Потом начались неприятности. Сначала Макс узнал, что Луэлла беременна от него и отец ее, Джино Бонатти, вне себя от бешенства. Этого Макс понять не мог. Он-то думал, что влиятельный дедушка обрадуется известию о скором рождении внука, но вышло совершенно иначе.
   Джино Бонатти сразу принял Макса не очень- то тепло и любезно. Он был истинным сицилийцем и буквально обожал свою единственную дочь. Джино считал, что Макс для нее абсолютно не пара. Всю жизнь он мечтал о том, чтобы его красавица дочь вышла замуж на настоящего итальянца, предпочтительнее из их круга. Но то, что она полюбила именно американца, сводило Джино с ума. Бонатти был очень умным и проницательным человеком. Он прекрасно видел и понимал, для чего Макс так настойчиво пытается влезть в их общество.
   Что же, старик не ошибался. Кем-кем, а слепцом-то его не назвал бы никто.
   Однажды он даже чуть не разругался с Луэллой, когда откровенно высказал ей все, что думает о Максе. Девушка закатила настоящую истерику, заявив, что любит его, жить без него не может и, если отец будет мешать ей, она покончит с собой или сбежит вместе с Максом.
   Поддавшись на уговоры дочери, Джино решил некоторое время понаблюдать, что же получится из этого, как он считал, никчемного брака. Но отношения между Максом и Луэллой, казалось бы, складывались неплохо. Девочка была счастлива, и Джино стал понемногу успокаиваться.
   А потом Макс, проходя однажды вечером мимо кабинета Джино, услышал разговор, доносившийся из-за закрытой двери. В смысл он не вникал. В кое-каких делах лучше не знать слишком многого, иначе можно поплатиться головой, однако вполне отчетливо разобрал, как кто-то несколько раз назвал Джино «доном». Нельзя сказать, что Макса это сильно удивило. Напротив, он даже обрадовался. Его домыслы, — и только домыслы, — получили реальное подтверждение. Но Макс находил, что это вовсе не так уж и плохо. Ведь, говоря по совести, кто в этом бренном мире пользуется наибольшим влиянием? Только не конгрессмены. Макс с детства уяснил для себя: наибольшей силой обладает тот, у кого в руках пистолет. Дон Бонатти оказался именно таким человеком. И Макс, в общем-то, был этому рад.
   Теперь надо было понять, как с выгодой для себя воспользоваться полученной информацией. После недолгих размышлений он решил поступить так, как подсказывала ему нетерпеливая натура.
   На следующий вечер Макс зашел к дону и попросил разрешения поговорить с ним. Бонатти согласился, хотя от Макса не укрылось выражение брезгливого недовольства, появившееся на лице тестя. Он почувствовал ярость. В этом- то и заключалась ошибка, едва не стоившая ему впоследствии жизни. Макс забыл данное самому себе когда-то слово: никогда не позволять чувствам брать верх над разумом. Но тогда-то он надеялся на здравый смысл Джино Бонатти. Не мог же этот мафиози убить мужа собственной дочери. Макс чувствовал себя в достаточной безопасности. Однако он слишком уважал себя, чтобы позволить итальянцу, кем бы он там ни был, разговаривать с собой в подобном тоне и с подобным выражением на лице. Макс позволил себе лишь намек на то, что знает некоторые нелицеприятные факты из жизни тестя. Лицо дона Бонатти сперва напряглось, а затем уж приобрело равнодушно-отсутствующее выражение. И это напугало Макса куда больше, чем ярость или неприкрытая злоба. Эмоции уходят и угрозы, высказанные в бешенстве, вместе с ними, а решения, принятые хладнокровно, осуществляются почти всегда.
   Дон Джино Бонатти объяснил молодому американскому зятю, что все его знания ничего не дадут, равно как и угрозы, и что, вообще, дон не тот человек, которого легко напугать. Тем более, такими мальчишескими средствами. Видимо, зять его с кем-то спутал. Он вовсе не босяк из Бронкса. И не торговец наркотиками или шлюхами.
   На следующий день Макс, как обычно, отправился на работу. С трудом досидев до обеденного перерыва, он подхватил свой дипломат, в котором не было ничего, кроме документов, и ближайшим же рейсом улетел из этого города, подальше от семьи Бонатти. Хотя, уже сидя в салоне самолета, ему вдруг пришла в голову мысль о том, что вряд ли этот его поступок останется безнаказанным. Ведь Джино тут же взбредет в голову, что его прелестная дочка навеки опозорена. Тем не менее, оставаться в доме после подобного разговора было равносильно самоубийству. В конце концов, дон Джино Бонатти сам виноват. Не так уж много от него требовалось.
   Теперь же Макс решил, что лучше и безопаснее вернуться к Барбаре. Она без ума от него и, хоть она и не любит обращаться за помощью к родителям, рано или поздно ему удастся заставить ее сделать это. Но даже сейчас в этом союзе будет один бесспорный плюс — Барбара не дочь мафиози и общение с ее отцом не навлечет на него смертельной опасности. Около двух месяцев Макс умело путал следы, прятался, переезжая из города в город, ночуя в задрипанных грязных мотельчиках. В то же время он постарался выяснить все о Барбаре.
   Когда Макс вернулся в Кливленд, чтобы осчастливить Барбару своим внезапным возвращением и вновь начать убеждать ее в своей безграничной любви, его ждало потрясение. Он не смог отыскать девушку ни дома, ни на работе. А в фирме, куда он пришел, разыскивая ее, ему сообщили, что Барбара выходит замуж и сейчас у нее небольшой отпуск в связи с этим событием. Узнав же, за кого она выходит замуж, Макс почувствовал, что забрел в тупик. Его мир рушился, словно карточный домик.
   «Мафия! Боже мой, — думал он, — кругом мафия! Как это я раньше этого не замечал?! Казалось, что кругом в большинстве своем нормальные люди. А выходит, что все как раз наоборот. На каждом шагу мафия! Господи, неужели от этих дерьмовых итальяшек никуда нельзя укрыться? Неужели они вездесущи?!»
   Максу стало очень жаль себя и даже немного жаль Барбару. Ведь она, выходя замуж за Гарри, совершенно ничего не знала о том, чем занимается его отец, в какое болото она попадает.
   Макс кинулся по ее следам, и ему удалось найти ее в Монте-Карло, в шикарном отеле «Эскалибур», прожигающей в казино деньги своего будущего мужа. Выглядела она вполне счастливой, а Гарри просто таял от любви к ней.
   И хотя Макс прекрасно знал, чем занимается отец новоиспеченного жениха, он был практически на сто процентов уверен, что даже если он сейчас уведет Барбару прямо из-под венца, на этом все беды закончатся, дальнейших неприятностей не последует. Ведь Гарри просто без ума от нее и ни за что не позволит отцу испортить ей жизнь. Кроме того, в отличие от Луэллы, он обладал куда большей свободой суждений. Единственный сын своего отца, Гарри мог «нажать» на Салотти, чтобы тот успокоился и не жаждал отмщения. Тем не менее, Макс купил квартиру в Провиденсе на вымышленную фамилию.
   От того, что Барбара после недолгих уговоров согласилась уехать с ним, бросив несчастного Гарри, Макс испытал большое удовлетворение, даже злорадство. Не все в этом мире для дерьмовых итальяшек. Кое-чего они все-таки не могут. Ублюдки.
   Хотя Макс пытался убедить себя и девушку, что все будет хорошо, все уладится и поступок их не повлечет за собой серьезных и страшных последствий, в душе его, как и у Барбары, прочно поселилась тревога. Чем дальше, тем все больше она разрасталась, заполняя собой все его существо. Максу снились дурные сны, постоянно, идя по улице, хотелось оглянуться и убедиться в том, что никто не преследует его. А пару дней назад Макс, выглянув в окно, увидел стоящего на противоположной стороне улицы мужчину, по внешности напоминающего как раз тех мордоворотов, что встречали когда- то Гарри в аэропорту. Мужчина этот, прогуливаясь вдоль дома, якобы ожидая кого-то, то и дело бросал мимолетный взгляд на их окна.
   Еще несколько раз за вечер Макс подходил к окну, чтобы убедиться в своей догадке. До самого утра костолом продолжал оставаться на своем месте, а утром его сменил второй столь же мрачного вида здоровяк. Молодой человек решил ничего не говорить об этом Барбаре, которая и так уже вздрагивала по любому поводу. А позже ему пришла в голову мысль, которая сразу решала все проблемы. Ведь это несомненно за ним следит тот человек. Барбару никто и пальцем не тронет. Значит, нужно срочно жениться на ней, чтобы обезопасить себя. Ведь сейчас он для нее не муж, а когда он станет ее законным супругом, Гарри приложит все усилия, чтобы не позволить отцу сломать жизнь любимой женщины. Кроме того, вряд ли даже человек ранга Салотти отважится причинить хоть какой-то ущерб семейству Хартгейм. Лион тоже обладал кое-какими связями.
   На следующее же утро Макс, придав своему голосу ласковое выражение, сделал ей предложение. Сейчас стрелка часов все ближе и ближе приближала его к тому моменту, когда он, на- конец-то, окажется в безопасности, хотя и свяжет себя при этом тяжкими узами брака. Но, быть может, ему удастся извлечь из этого какую-то пользу. «Конечно, и несомненную, — хмыкнул зло Макс. — Я останусь жив! Ради этого можно жениться на ком угодно».
   Макс, бросив последний взгляд на темную улицу, отошел от окна и начал собираться. До условленного с Барбарой времени оставалось всего двадцать минут, и успевал он только-только. Проверив, не забыл ли он подарок — платиновое колечко, усыпанное мелкими бриллиантами, Макс надел пиджак, взял шляпу и, захлопнув за собой дверь, направился к лифту.
   Когда тонко звякнул колокольчик лифта и створки мягко скользнули в стороны, Макс сделал было шаг вперед, но тут же недоуменно замер, увидев в лифте мужчину в форме лифтера. «В нашем доме никогда не дежурили лифтеры!» Удивление быстро перерастало в испуг, а тот, в свою очередь, сменился настоящим страхом, могучим, словно цунами. Страх пришел вместе с пониманием непреложного факта: «Он не успел!» Макс дернулся было назад, чтобы выйти из кабинки, но тут же сзади в затылок ему уткнулось что-то твердое и холодное, а равнодушный, ледяной как оружейная сталь мужской голос с отчетливым итальянским акцентом произнес:
   — Поехали, Макси. И не надо дергаться, парень.
   На лице «лифтера» заиграла удовлетворенная улыбка.
   Итак, они все-таки нашли его. Макс в панике думал о том, что же ему предпринять. Как спастись? Дурак! Дурак!!! Ты должен был предвидеть это! Что же делать?.. Они ведь убьют его, если он тотчас же что-нибудь не придумает...
   — Делай, что тебе говорят, — произнес напарник «лифтера», — и с тобой все будет нормально.
   В эту секунду лифт вызвал кто-то с другого этажа. Бандиты переглянулись, а Макс незаметно вздохнул с облегчением: сейчас войдет кто-нибудь и появится возможность крикнуть, чтобы вызвали полицию... Но, видимо, сама судьба мешала ему. Когда дверь лифта открылась, на лестничной площадке никого не было. На всякий случай, чтобы он не делал глупостей, под ребра ему уткнулся пистолет, от одного прикосновения которого по телу Макса пробежала дрожь и колени начали подгибаться от страха. В животе образовался вакуум. Желудок подвело, и Макса едва не стошнило на стену кабины. В глазах темнело, голова шла кругом.
   Когда в сопровождении двоих «горилл» Макс вышел из дверей подъезда, к ним сразу же подкатил шикарный черный автомобиль с тонированными стеклами, из-за которых невозможно было разглядеть, кто находится внутри.
   В этот момент затуманенный ужасом рассудок Макса подсказал: у него остался последний шанс на то, чтобы попробовать отбиться от этих людей. Он понимал, что силы не равны, но решил, что терять ему все равно уже нечего. Так или иначе, его убьют. Ведь «гориллы» ехали в Провиденс наверняка не за тем, чтобы объяснять ему, как нехорошо он поступил. И если он хочет спасти свою жизнь, то должен сделать все возможное. Макс, не разворачиваясь, изо всех сил, стократ увеличенных паническим ужасом, локтем ударил идущего справа от него в солнечное сплетение. Тот задохнулся от боли и неожиданности и перегнулся пополам. Второго он успел ударить ногой в пах, заставив скорчиться на тротуаре. И сразу бросился бежать.
   Уже рванувшись вперед, на бегу, он увидел краем глаза распахивающуюся дверцу лимузина и выпрыгивающих навстречу ему двоих громил в темных плащах. А еще Макс заметил в руках у каждого из мафиози по массивному пистолету с навинченными на стволы насадками глушителей.
   Макс резко развернулся назад, но было уже поздно. Страшные фигуры двоих первых — «лифтера» и его приятеля — выросли у него на пути. Оба также вытягивали из карманов пистолеты. Прорваться сквозь такой заслон нечего было и думать. Беглец остановился и отступил к стене дома. Макс все еще надеялся на чудо. Вот сейчас кто-то выйдет из подъезда или какой-нибудь из жильцов, выглянув в окно, заметил потасовку и вызвал полицию... Чуда не случилось.
   Макс затравленно огляделся по сторонам и увидел, что вокруг, кроме этих ублюдков, нет никого. Улица словно вымерла. Он с ужасом понял, что окончательно проиграл.
   Один из бандитов приблизился к нему и тихо, но страшно произнес:
   — В машину. И не дергайся, иначе я разнесу твою башку прямо здесь и вышибу из нее дерьмо на тротуар. Двигайся, урод.
   Подхватив упирающегося пленника под локти и подтащив к машине, они без лишних слов втолкнули его внутрь. В последнюю секунду Макс попробовал закричать, однако от страшного удара по затылку потерял сознание.
   Быстро захлопали дверцы, и автомобиль рванул с места, взвизгнув резиной по асфальту.
   Они долго ехали по городу, а затем свернули на пустую дорогу, ведущую к лесу. Проехав чуть больше мили, автомобиль остановился перед высокими воротами, над которыми нависло всевидящее око телекамеры. Раздался щелчок, ворота раскрылись и тут же бесшумно затворились за ними. Теперь они ехали по длинной аллее. Впереди сквозь деревья Макс увидел большой дом.
   «Почему они не завязали мне глаза?! — с ужасом подумал вдруг Макс. — Господи, значит, эти люди точно намерены расправиться со мной!»
   Последние надежды Макса на благополучный исход рухнули, будто разбилась стеклянная витрина. Силы оставили его, а тело сковал ужас. Он даже не мог кричать.
   Когда его, сопротивляющегося без особого энтузиазма, втолкнули в комнату, он увидел сидящего в мягком кресле красивого, довольно пожилого мужчину.
   Все, что Макс видел перед собой, — смерть. Черная фигура, плещущаяся в волнах его ужаса. Он видел блеск стали, слышал шелест плащей, а ему казалось, что это змеиный шепот капроновой удавки. Звон ключей воспринимался им как клацанье рукояти «индийского» ножа, щелчок замка представлялся звуком взводимого курка. Смерть таилась везде. Ею было пропитано все в этом доме: мягкие кресла, бархатная обивка мебели, шелковые обои, тяжелые шторы. Даже цветы в больших керамических вазах источали сладковатый запах разлагающейся плоти. Макс не мог говорить.
   Даже хозяин дома олицетворял собой смерть. Смерть пряталась в его тонких холеных пальцах, в нем самом, вальяжно наблюдающем за пленником. У мужчины было классическое римское лицо с безупречной линией носа, угольно-черные глаза и седые пряди в смоляных волосах. Увидев входящих, хозяин легко поднялся из кресла. Высокий и атлетически сложенный, он двигался с мягкой звериной грацией.
   — Добрый вечер, Макс, — поздоровался мужчина. У него был мягкий, даже доброжелательный голос. — Присаживайся. Для начала я объясню тебе, почему ты здесь оказался. Меня, как ты уже, наверное, догадался, зовут Джакопо
1 «Индийский» нож — особый вид складного ножа с
подвижной металлической рукоятью.
Салотти. Я — отец Гарри, у которого ты самым банальным образом украл невесту. Надо сказать, что это был очень опрометчивый поступок. Очень опрометчивый.
   Когда Макс рухнул на стоящий посреди комнаты стул, с трех сторон его окружили телохранители Салотти. Они внимательно наблюдали за пленником, готовые пресечь любую попытку оказать сопротивление или сбежать. Впрочем, мера эта была совершенно излишней. Даже если бы Макс нашел в себе силы для каких-то решительных действий. Он уже понял, что деваться ему некуда. Сбежать отсюда было невозможно. Этот дом охранялся тщательнее Синг-Синга.
   Салотти немного помолчал, пристально и холодно глядя на совсем уже теряющего от страха разум Макса.
   —  Простите меня, мистер Салотти, — прошептал пленник белыми от ужаса губами.
   Салотти протестующе поднял руку.
   —  Не надо просить извинений, — сказал он. — Своим поступком ты не только унизил и оскорбил моего сына. Нет. Ты оскорбил и лично меня. Однако же, дело даже не в этом. Если бы все это ограничивалось только тобой, мной и моим сыном, я не стал бы марать о тебя руки. Поверь, я достаточно мягкосердечный человек. Но похитив невесту моего сына за день до свадьбы, ты оскорбил честь нашей семьи и честь приглашенных мною гостей, среди которых были представители большинства крупных семей Америки. По законам Сицилии, по нашим законам, я обязан защищать честь своей семьи. Но в случае с тобой, я должен еще защищать и свое лицо перед другими семьями, большинство из которых требует мести. Ты должны заплатить за обиду кровью. Мало того, по твоей милости этой девушке тоже придется расплачиваться за свое решение.
   На лбу Макса выступили капли холодного пота, его трясло, перед глазами поплыли яркие круги. Во время всего этого монолога он, будучи не в силах произнести ни слова, сказать что-нибудь в свое оправдание от сковавшего его страха, смотрел в приковывающие взгляд, гипнотизирующие черные глубокие глаза Джакопо Салотти. Ему казалось, что взгляд этот проникает в самую его душу, в самые потайные уголки его сознания. Лишь когда тот отвернулся, пленник смог сипло взмолиться:
   — Пожалуйста, не убивайте меня! Прошу вас. Я извинюсь. Я отдам Барбару! Забирайте ее. Только оставьте мне жизнь, прошу вас...
   Макс, не выдержав дикого нервного напряжения, зарыдал. Слезы текли по его щекам, и он поспешно размазывал их ладонями. Пальцы ходили ходуном.
   Салотги некоторое время наблюдал за ним. Лицо мафиози оставалось абсолютно непроницаемым. Он, словно сфинкс, хранил свои эмоции глубоко в душе. Лишь когда дон заговорил, чувства, бушующие в его груди, прорвались наружу, да и то всего на мгновение. Губы Салотти презрительно искривились.
   — Я же говорил, не нужно извинений. Они ничего не смогут изменить. Все уже решено. Окончательно.
   Больше Джакопо Салотти не произнес ни слова. Он молча сделал знак своим подручным и они, подхватив Макса с двух сторон, чуть не силой поставили его на ватные, непослушные ноги и, подтолкнув в спину, вывели из комнаты.
   Пять минут спустя машина вновь выехала за ворота. Водитель, огромный парень, старался держаться проселочных дорог, на которых в это время суток не было ни одной машины. Затем лимузин свернул на двадцать шестое шоссе и направился на юг, в малонаселенный, застроенный, в основном, предприятиями район. Небеса вдруг разверзлись, исторгнув из себя слезы холодного дождя.
   Машина ехала по совершенно пустой дороге. Лишь изредка по обеим сторонам шоссе из темноты, словно незыблемые часовые, возникали трубы предприятий. Неожиданно справа показались фабричные корпуса. Машина свернула на узкую отводную дорогу и проехала сквозь ворота во двор. Макса выволокли из машины и, не особенно деликатничая, потащили ко входу в цех. Когда они сквозь огромные металлические двери, больше похожие на ворота, вошли внутрь, от вида того, что предстало перед его взором, Макса вывернуло наизнанку. Голова его закружилась, он пошатнулся, с трудом удержавшись на ногах.
   Кругом, куда бы он ни направил полный ужаса взгляд, висели в прозрачных мешках мясные туши, и на самом дне этих огромных саванов плескалась растаявшая бурая кровь.
   Стоящий за спиной пленника мафиози извлек из кармана плаща капроновую удавку, а из небольшого, принесенного с собой чемоданчика опасную бритву, электронож для разделки мяса и короткий увесистый ломик. Аккуратно разложив все эти предметы на стальном разделочном столе, он ухмыльнулся и сказал:
   —  Ну, давайте, кладите этого говнюка сюда.
   Второй мафиози, помогая приятелю уложить
бесчувственное тело и забивая пленнику в рот кляп, буркнул:
   —  Только не забудь, Тони, его должны опознать.
   Тот, кого называли Тони, довольно осклабился:
   —  Не волнуйся, приятель. Все будет о’кей, — он наклонился к Максу и несколько раз звонко ударил его по щекам. — Просыпайся, малыш. Сейчас я объясню тебе, что такое настоящая сицилийская месть.
* * *
   Ночной сторож, невысокий плотный человек, спокойно дремавший в своем неказистом домике, проснулся от того, что по металлической крыше вдруг громко и часто забарабанил дождь.
Он посидел в кресле еще немного, хлопая красными, припухшими глазами, надеясь, что сон придет вновь, но довольно скоро понял, что уснуть не удастся. А поняв это, человек, покряхтывая поднялся, зажег свет и, включив электрическую кофеварку, сварил себе чашку черного кофе. Прихлебывая горячую, тягуче-сладкую жидкость, он лениво пролистывал «Спорт- ревю», изредка бурча себе под нос: « Бессонница, мать ее!»
   Периодически человек переставал бормотать, рассматривая таблицы игр, но затем вновь начинал переворачивать глянцевые страницы, продолжая отпускать в адрес своей бессонницы куда менее лестные замечания, чем просто «мать ее!». Допив кофе, он накинул на плечи тяжелый прорезиненный дождевик, повесил на пояс электрический фонарь и, натянув на голову капюшон, вышел на улицу, решив, пока кофеварка справится с очередной порцией кофе, для порядка обойти свои владения.
   Далеко идти не хотелось, так как холодный дождь оказался не самым приятным спутником. Слушая, как хлюпают под подошвами его сапог лужи, человек, немного отойдя от домика, стал старательно вертеть головой, пытаясь рассмотреть что-нибудь подозрительное в мутном, рассеянном из-за плотных струй дождя свете фонарей, освещавших фабричный двор.
   Удовлетворенный осмотром, он уже совсем было собрался вернуться в тепло, как заметил вдруг, что в самом дальнем корпусе едва заметно приоткрыты ворота, а в щель между створками пробивается полоска яркого, белого света.
   «Странно, — подумал он про себя. — Я ведь своими руками все запирал и выключал». В столь поздний час звать на помощь будет некого.
   Врожденная «смелость» боролась в человеке с чувством долга, а точнее, с боязнью увольнения без выходного пособия и длинной очереди безработных на бирже труда.
   В результате чувство долга все-таки пересилило, и человек осторожно тронулся вперед.
   Когда промокший до нитки и продрогший до костей сторож добрался до цели, то просто подошел к воротам, ведущим в цех, и громко рявкнул:
   —  Эй, есть там кто?
   В ответ не раздалось ни звука.
   —  Ну надо же, неужели сам забыл запереть? — пробормотал он себе под нос и направился внутрь, чтобы погасить свет.
   Когда же он шагнул через порог, то похолодел от ужаса, ноги его словно приросли к полу, а из горла вырвался хриплый, сдавленный вопль.
   Буквально в нескольких метрах от входа, аккуратно упакованный в полиэтиленовый прозрачный мешок, до половины заполненный кровью, висел, раскачиваясь на огромном металлическом крюке, обезображенный мужской труп.
Лицо мертвого было перекошено и раздуто, а выкатившиеся из орбит глаза страшно уставились на перепуганного до смерти сторожа. Шею убитого змеей перетягивала тонкая удавка, затянутая узлом под подбородком. Но самым страшным было вовсе не это. На трупе нигде, кроме лица и шеи, не осталось кожи. Какой-то мясник освежевал мертвеца, как корову на бойне. Весь пол, разделочный стол и кафельные стены цеха были забрызганы кровью. Тут же валялись куски плоти и лоскуты кожи.
   Сторожа стошнило. Выронив фонарь и забыв обо всем на свете, он повернулся и бросился в сторожку, чтобы вызвать полицию.
* * *
   Время приближалось к двум, а Макса все не было, и Барбара начала по-настоящему паниковать. Все еще на что-то надеясь, девушка подождала до двух, и, вконец измучившись от неизвестности, решила, что ждать дальше не имеет смысла. Дрожащими от волнения руками подхватив сумочку и перебросив ее через плечо, она торопливо направилась к выходу.
   «Нужно брать такси, — думала она, — и отправляться домой. Ждать дальше бессмысленно. Может быть, дома все выяснится».
   Время было позднее, и Барбара достаточно долго простояла у дороги, кусая от волнения губы, пытаясь остановить какую-нибудь машину, но как назло никто даже не притормозил. Водители не рисковали брать ночью хич-хайкера, пусть даже им была привлекательная девушка. Наконец, один из них сжалился над Барбарой и согласился отвезти ее домой. За те пятнадцать минут, что они ехали по ночным улицам Провиденса, Барбара успела передумать все что угодно. В голове ее роились мысли одна ужаснее другой. Она попросила водителя остановиться на углу улицы, откуда до ее дома было не больше трех минут ходьбы. Девушка решила дойти оттуда пешком, чтобы попытаться хотя бы немного успокоиться и взять себя в руки.
   Когда же водитель высадил Барбару у подъезда многоквартирного дома и умчался в дождь, девушка уже боялась даже подниматься в квартиру. Ей было по-настоящему страшно от того, что там ее может ждать что-то ужасное. Все те тревоги, которые посещали ее время от времени с того самого дня, как Макс рассказал ей о Гарри и его отце-мафиози, вновь захватили разум. Барбара, правда, пыталась успокоиться, говоря себе, что все выдуманные ею ужасы не более чем плод воспаленного воображения, пустая тревога, что сейчас она поднимется домой и обнаружит, что там все нормально, а Макс... ну, может быть, просто напился или задержался на работе и не смог приехать.
   И тем не менее, слова оставались лишь словами, а в глубине души она уже ЗНАЛА точно: произошло что-то ужасное. Макс больше не придет. Никогда. «Это твоя кровь», — вспомнились ей почему-то слова Элен, сказанные сестрой в ночном кошмаре.
   Когда же она подошла к дому, то в ужасе остановилась, замерла, словно ее парализовало.
   Возле подъезда, у самой бровки тротуара, погасив огни, стояла патрульная полицейская машина. Девушка медленным, неуверенным шагом направилась к подъезду, в мыслях ее еще теплилась последняя надежда на то, что посещение полиции и исчезновение Макса не имеют друг к другу никакого отношения. Мало ли зачем может приехать полиция? Кто-то слишком шумно себя вел или, в конце концов, обычный объезд. Однако Барбара невольно замедлила шаг, подходя к дверям своего подъезда.
   Заметив приближающуюся девушку, рослый, широкоплечий полицейский вышел из салона на улицу и, шагнув ей навстречу, спросил:
   —  Мисс Хартгейм?
   —  Да, — ответила девушка дрожащим голосом.
   —  Нам необходимо поговорить с вами.

Отредактировано Mityanik (10.10.2015 00:59)

0

16

ГЛАВА 7
   Элен была довольна, что до художественной галереи, в которой через два дня должна была открыться ее персональная выставка, было не очень далеко от центра города, и особенно ей нравилось, что фасадом строения служила огромная стеклянная стена, сквозь которую даже с улицы можно было рассмотреть выставленные картины.
   Подготовка к выставке была практически завершена. Оставалось лишь доставить несколько картин. Подходя к галерее, Элен сквозь витрину увидела ее владельца — Филиппа, который познакомил ее когда-то с Льюисом, с воодушевлением болтающего по телефону.
   Его выставочные залы обычно представляли только бесспорно талантливых художников. И Элен понимала, как ей повезло, что он остановил свой выбор именно на ней. Филипп не жалел сил, чтобы его художники получили известность.
   Девушка, толкнув дверь, вошла внутрь. Увидев ее, толстяк расплылся у радостной улыбке и, прикрыв трубку ладонью, спросил:
   —  Элен дорогая, куда же ты пропала?! Принесла акварели?
   —  Конечно, дорогой. Успокойся, — улыбнувшись, ответила ему девушка.
   Она, как и устроители выставки, в эти дни страшно волновалась, суетилась, пытаясь поскорее закончить все приготовления, чтобы можно было немного расслабиться и спокойно ожидать открытия.
   На него были приглашены многие известные художники, представители городской администрации и, конечно же, целая толпа журналистов и художественных критиков.
   По мнению Элен, главное место среди ее работ занимал портрет Жака. Девушка уделила ему больше внимания, чем всем остальным картинам, развешанным сейчас в зале. Она сама лично долго искала место, где портрет, названный в каталоге «Христос молодой», будет смотреться наиболее выгодно, подбирала правильное освещение, и теперь, проходя мимо своего любимого творения, по ее мнению, единственной стоящей из всего сонма картин, созданных ею, работы, Элен в который уже раз убеждалась, что расположила портрет очень удачно. Лучше это сделать не удалось бы никому. Кожа ребенка, изображенного на холсте, была нежнейшего розового оттенка под падающим сквозь витрину светом. А сотканный из пробивающихся сквозь нарисованную листву солнечных лучей нимб над головой мальчика светился, словно был из настоящего золота. Взгляд его, спокойный и безмятежный, все время был направлен в глаза стоящих рядом людей, с какой бы стороны они не подходили к портрету. А лицо сохраняло ту мужественность и силу, которые так привлекали Элен в Жаке.
   Вечером накануне выставки, в последний раз окинув зал внимательным взглядом и убедившись, что ничего не упущено, Элен вместе с Льюисом отправилась домой, где их дожидался Жак. Она ощущала сильный голод, но лишь выходя из галереи, вспомнила, что за целый день во рту у нее не было ни крошки. У нее просто не было времени подумать о еде. К тому же, Элен хотела пораньше лечь сегодня, ведь завтра ее день, и она должна быть отдохнувшей и хорошо выглядеть.
   Спала Элен на удивление хорошо. Несмотря на волнение, девушка внутренне осознавала, что выставка получилась действительно очень хорошей. Она мечтала о том, чтобы сбылись предсказания Льюиса и карьера ее пошла в гору.
   Ей все еще не очень верилось в то, что послезавтра она, возможно, проснется знаменитой. Происходящее напоминало великолепный, искрящийся сюрпризами сон.
   Элен спала и улыбалась во сне своим мечтам, становящимся реальностью.
* * *
   —  Мисс Хартгейм? — спросил полицейский, шагнув в ее сторону.
   —  Да, — дрожащим голосом ответила Барбара. Сердце ее замерло в предчувствии беды.
   —  Нам нужно поговорить с вами. Пройдемте в машину.
   Барбара с недоверием взглянула на него.
   —  Могу я попросить ваши документы?
   —  Конечно, — ответил полицейский, предъявляя свой жетон и пожимая плечами. — Вам не о чем волноваться.
   Девушка следом за ним прошла к машине и устроилась в ее неуютном салоне.
   —  Что-нибудь случилось? — срывающимся голосом спросила она. — Не молчите же! Говорите! Что-нибудь с Максом? Скажите же мне наконец! Я должна это знать!
   —  Пока ничего нельзя сказать с уверенностью, — ответил рыжий ирландец с нашивками сержанта на форменной рубашке, сидящий рядом с водителем. — В одном из цехов мясоперерабатывающей фабрики, расположенной в пригороде, было обнаружено тело мужчины, подходящего по описанию на вашего... — он замялся, подыскивая слово, — вашего друга. Нужно провести опознание, и мы хотели бы попросить вас проехать с нами в клинику. Если вы, конечно, в состоянии.
   —  Да, конечно, — устало, сразу севшим голосом пробормотала девушка. — Вы можете располагать мною.
   Сержант дал водителю знак трогаться с места, и машина плавно покатила по улице.
   Пока они добирались до клиники, Барбара пыталась уговорить себя, что это, конечно же, ошибка, такого просто не может быть. Ведь жизнь ее только начала налаживаться, входить в нормальный ритм. Сегодня они собирались пожениться. Неужели в такой день могло произойти что-нибудь страшное?
   Это были уговоры тонущего. Безумная надежда, что вот-вот весь этот кошмар закончится, и она проснется в своей постели, а рядом, вытянувшись, будет спать Макс. Ее любимый Макс. «Друг», как сказал этот рыжий ирландец в полицейской форме.
   Подъехав к больнице, машина остановилась. Сидевший рядом с Барбарой полицейский вышел из машины и помог выбраться из салона девушке. Они прошли в приемный покой, где их встретил врач и, сухо поздоровавшись, пригласил следовать за ним. Он повернулся и быстро зашагал по длинному полутемному коридору, а девушка и патрульный направились следом.
   Они продвигались по одинаковым, как близнецы, слабо освещенным длинным коридорам, и Барбаре казалось, что путь этот никогда не кончится. У нее создалось ощущение, что она вместе с этими людьми идет по какому-то длинному бесконечному лабиринту, из которого просто нет и не может быть иного выхода, кроме смерти.
   Время от времени девушка беспомощно оборачивалась, словно пытаясь найти какую-то поддержку в могучем ирландце-патрульном, но тот ни разу не взглянул на нее. Он был напряжен и глядел только перед собой или в какую-то точку на стерильно голубой, обтянутой халатом спине врача.
   Через пару минут они, наконец, оказались у расположенного в правом крыле клиники морга. Доктор, пройдя внутрь, жестом пригласил их последовать за собой. В комнате, куда они попали, было холодно. Идеально чистые белые стены и белый потолок казались неестественно яркими, режущими глаз в свете люминесцентных ламп.
   Барбара и сопровождающий ее блюститель порядка остановились, а санитар, которому врач что-то тихо сказал — что именно, Барбара расслышать не смогла, — направился к стене, полностью состоящей из холодильных ячеек. Сверившись с листом бумаги, он взялся за никелированную ручку одной из них, выкатил подвижный стол-носилки, на котором, накрытое простыней, лежало тело человека, и отошел в сторону, приняв подобающую ситуации скорбную позу. Врач, по-прежнему молча, движением руки пригласил Барбару подойти ближе и, приподняв простыню, заглянул в лицо мертвому.
   Девушка душой чувствовала, что нужно это сделать. Она должна убедиться собственными глазами, что эти люди ошиблись и тело, лежащее на никелированном столе не может принадлежать Максу. И объяснить это им, вздумавшим подвергнуть ее столь жестокому испытанию. Но разум девушки знал, что полицейские не ошибаются и это все-таки окажется именно Макс. Ноги отказывались повиноваться ей, и Барбара никак не могла заставить себя тронуться с места, сделать хотя бы шаг, подойти к страшному столу и взглянуть в лицо трупа.
   Полицейский, поддерживая ее за локоть, сказал:
   — Возьмите себя в руки, мисс Хартгейм. Раз уж вы приехали, нужно собраться с силами. Но хочу сразу предупредить вас: это тяжелое испытание. Выглядит тело очень страшно.
   Барбара с трудом, на подгибающихся ватных ногах, готовых в любую минуту подломиться, подошла к лежащему на оцинкованной поверхности телу, пока укрытому простыней.
   Когда они приблизились, врач взглянул на полицейского. Тот, тяжело вздохнув, утвердительно кивнул. Доктор одним движением откинул угол простыни, и взгляду Барбары предстало жуткое зрелище.
   Да, это был Макс. Тело, как и лицо его, было ужасно обезображено, трудноузнаваемо, но тем не менее девушка сразу узнала его. Она смотрела на труп, мужественно пытаясь не упасть в обморок. А в какой-то момент ее едва не стошнило. Барбара покачнулась даже, но полицейский услужливо поддержал ее под руку.
   Убийца знал свое дело. Макса убили с изощренной жестокостью, но сделали это умело, с тем расчетом, чтобы убитого смогли опознать без особого труда. Лицо трупа было свинцовосинего, почти черного цвета. На раздувшейся шее багровел толстый след от удавки. Глаза выкатились из орбит, из перекошенного рта, в котором не осталось ни одного целого зуба, вывалился распухший фиолетовый язык. Переносица была сломана жутким ударом, волосы, вымазанные кровью, превратились в жесткий, бугристый панцирь, губы рассечены в нескольких местах.
   «Господи, как же он, должно быть, страшно умирал! — с ужасом подумала Барбара. — Что ему довелось пережить!»
   Полицейский внимательно наблюдал за ней, а врач безучастно рассматривал труп. Его, привыкшего за долгие годы работы в клинике к подобным процедурам, не пугало мрачное зрелище. Более того, он был готов в любой момент оказать профессиональную помощь девушке, которая стояла белая как мел. Губы ее дрожали. Барбаре казалось, что она вот-вот упадет на ледяной, прожигающий подошвы туфель холодом пол без сознания.
   Голос, прозвучавший из-за спины, немного привел ее в чувство:
   —  Мисс Хартгейм, это ваш друг? Макс Блейк?
   —  Да, — прошептала она. — Это он.
   —  Вы уверены в этом?
   —  Да, уверена, — ответила девушка срывающимся шепотом. А потом, развернувшись, пошла прочь.
   Врач, как только девушка отвернулась, вновь накрыл труп простыней и задвинул ячейку на место.
   Ее попросили еще расписаться в какой-то бумаге, извинившись, что вынуждены беспокоить подобной просьбой в такой тяжелый для нее момент. Девушка, не глядя поставив свою подпись, неуверенной походкой направилась к выходу. Полицейский неотступно сопровождал ее, шагая сразу за спиной. Теперь, когда они остались одни, рыжий ирландец, казалось, порывался ей что-то сказать, но сдерживал себя и лишь вздыхал. Внезапно в сознании Барбары молнией пронеслась новая мысль, высветив смерть Макса и посещение ею морга в несколько новом ракурсе. Она вдруг резко обернулась к патрульному. Ирландец, не ожидавший этого, едва не налетел на девушку.
   —  Что-то не так, мисс? — удивленно спросил тот.
   —  Откуда вы знаете наш адрес? Как вы нашли меня?
   Патрульный изумленно и непонимающе взглянул на нее и пожал могучими плечами.
   —  В картотеке. Мы посмотрели в картотеке. Обычная процедура.
   —  Как это происходит?
   —  А почему это вас интере...
   Он не успел договорить, Барбара перебила его, громко и истерично воскликнув:
   —  Как происходит эта процедура?! Отвечайте, быстро!
   —  Очень просто. По отпечаткам пальцев устанавливается личность убитого и домашний адрес, а затем одна из патрульных машин выезжает домой к жертве и везет кого-нибудь из родственников на опознание тела.
   —  Вы работаете на Салотти? — тихо спросила девушка, пятясь. — Вы из мафии.
   Патрульный покачал головой.
   —  Не понимаю, о чем вы говорите. Кто такой Салотти?
   —  Ваш босс! — крикнула девушка, продолжая отступать. — И не подходите ко мне, иначе я позову на помощь!
   —  О, Господи, — патрульный развел руками. — Мисс, я, действительно, не понимаю, о чем вы говорите. Мафия, Салотти... Вы в шоке! Может быть, вызвать врача?
   Он сделал шаг вперед и тут же Барбара закричала:
   —  Вы не могли опознать Макса, потому что у него НЕТ отпечатков пальцев! С него содрали кожу! Вы не могли узнать адрес, потому что квартира куплена на ДРУГУЮ фамилию! Вы — не полицейский!
   —  Мисс, — твердо сказал патрульный, — похоже, вам, и правда, плохо. Давайте я позову кого-нибудь из врачей.
   —  Нет! Оставайтесь на месте!
   Она развернулась и бросилась бежать, слыша за спиной топот настигающего ее ирландца. Девушка летела по коридорам, сталкиваясь с санитарами, поскальзываясь, задыхаясь, чувствуя, что сердце ее сейчас разорвется от бешеной гонки. Тем не менее, она понимала: полицейский уже совсем рядом. Глухой стук его каблуков раздавался все ближе и ближе. Вот тяжелая рука легла на ее плечо.
   Барбара рванулась что было сил, но у патрульного оказалась железная хватка. Он сграбастал девушку и, приглушая крики, прижал бьющееся тело к себе.
   —  Господи, — закричала она, захлебываясь рыданиями, извиваясь в медвежьих объятиях полицейского. — Не убивайте меня! Я прошу вас, не убивайте меня! Пожалуйста! Я боюсь умирать.
   Патрульный сначала ничего не сказал. Несколько секунд он молчал, переводя дух и собираясь с мыслями, а затем встряхнул девушку и рявкнул:
   —  Прекратите истерику, мисс! И не кричите так! Иначе убьют нас обоих. Замолчите!
   Ирландец резко отстранил Барбару от себя и влепил ей пощечину. Истерика захлебнулась.
   —  Не надо! — вскрикнула девушка.
   —  Замолчите и слушайте! Убийство вашего друга действительно дело рук мафии. Да, мисс Хартгейм, они сделали это. И мой вам совет: если не хотите разделить участь вашего друга, как можно быстрее убирайтесь из города. Спрячьтесь где-нибудь так, чтобы они никогда не смогли найти вас. Хотя... Вы, конечно, можете испытывать судьбу и продолжать оставаться в Провиденсе, но тогда на вашу жизнь нельзя будет поставить и цента. Уверен, что на этом они не остановятся. И скажите спасибо Салотти, если он даст вам еще хотя бы сутки жизни.
   Барбара в замешательстве затихла и медленно, с ужасом посмотрела полицейскому в глаза. Первый раз в жизни ей говорили, что кто-то хочет ее убить. Первый раз она столкнулась с беспощадной, жестокой, ужасной силой, именуемой «мафия».
   —  А откуда вам все это известно? — дрожащим голосом спросила она.
   —  Это неважно. Хочу лишь сказать, что большинство полицейских работают на мафию, а не против нее. Поэтому послушайтесь моего совета и немедленно уезжайте отсюда. У вас нет друзей, которые могли бы защитить вас от Салотти. Уезжайте. Лучше прямо сейчас.
   Он отпустил ее и девушка едва не упала.
   Ничего не ответив ему на это, Барбара повернулась и медленно пошла по коридору в сторону выхода. Если этот человек говорил правду, ей необходимо бежать. Но куда? И в этот момент она поняла: в Голливуд! К маме! «Билеты уже заказаны, — раздался в ее голове голос матери, — для тебя и для Макса».
   Странно, но воспоминание о Максе не вызвало у нее боли. Девушка даже не захотела плакать, и глаза остались совсем сухими. Неужели она не любила его? Нет, любила. Любила! Тогда откуда это странное спокойствие в сердце? Или все-таки...
   —  Мисс, — сказал за спиной патрульный ирландец. — Мисс!
   —  Что? — встрепенулась Барбара. — Вы что- то сказали?
   —  Да. Как вы себя чувствуете?
   —  Совершенно нормально. Странно, но... Я даже вообще ничего не чувствую...
   —  Все верно. Это — психологический шок. Через пару часов у вас начнется истерика, затем — апатия и депрессия. Чтобы этого не случилось, вам нужно как следует выспаться. Конечно, полного счастья не почувствуете, но то, что будете способны двигаться и контролировать свои действия — точно. Проверено. Только не вздумайте оставаться дома. Сейчас возвращайтесь к себе, собирайте самое ценное и немедленно уезжайте. Лучше всего, возьмите машину напрокат и поезжайте на ней в Бостон. По третьему шоссе, там самое оживленное движение. В Веймоусе остановитесь в каком-нибудь мотеле, а лучше, кемпинге, и отдохните сутки. Помните, что Салотти будет искать вас, как только поймет, что вы скрылись. Но они решат, что раз вы не объявились в течение суток, то, скорее всего, ускользнули и все равно будете предельно осторожны. Далее, доберетесь до аэропорта Логана и сразу улетайте из Америки. Но только не в Италию. Там вас найдут еще быстрее, чем здесь. Лучше уезжайте в Южную Америку или Австралию.
   «Дрохеда, — появилось в голове Барбары. — Австралия. Дрохеда».
   —  Почему вы помогаете мне? — вяло спросила она ирландца.
   Тот щелкнул пальцами.
   —  Должен же хоть кто-то это делать? А вообще... Салотти и ему подобные ублюдки могут держать меня за шиворот, но плясать под их дудку я не стану, — он помолчал, а затем добавил: — Мы почти пришли. Теперь слушайте. Если попадетесь в лапы этому ублюдку Салотти, помните: он очень опасен. Чрезвычайно. Ему ни в чем верить нельзя. Запомните — НИ В ЧЕМ! Ни единому слову!
   Они вышли на улицу. Второй патрульный сидел, позевывая, за рулем машины. Увидев напарника, он оживился.
   Ирландец остановился и холодно предложил Барбаре:
   —  Мисс Хартгейм, если хотите, мы можем довезти вас до дома.
   Но она, испуганно взглянув на него, тихо произнесла:
   —  Нет, спасибо. Я доберусь сама.
   До дома было не слишком далеко. Такси поймать, конечно, ей не удастся, но и ехать в компании двух полицейских девушке не хотелось. А точнее, она просто боялась. И поэтому решила дойти пешком, совершенно не думая о том, что сейчас ночь и с ней по дороге может случиться все что угодно. Неожиданно в ее сознании всплыл образ Макса — лежащего на холодном столе, окровавленного и истерзанного тела.
   «Боже мой! За что? За что?! — мысленно простонала она. — Недаром я боялась, что все хорошо у нас было в последнее время. Хорошее не может продолжаться долго».
   И снова ей казалось, что жизнь кончена, как и тогда, когда Макс в первый раз оставил ее. Сейчас это случилось снова.
   «Это все из-за меня. Я не дождалась его, бросилась как последняя идиотка в объятия доброго Гарри. Будь проклят тот день, когда Гарри вновь встретился мне».
   Отчаяние начинало прорываться сквозь шоковую пелену. Пока оно сочилось едва-едва, тоненькими ручейками, но скоро нарыв анестезии забвения лопнет, и тогда невероятная боль захлестнет ее.
   Барбара медленно шла по темным ночным улицам, сотрясаясь от беззвучных рыданий. По лицу ее катились слезы горя и безысходности.
   Когда она приблизилась к подъезду своего дома, то увидела, что возле него стоит шикарный черный автомобиль. Девушка, скользнув по машине невидящим взглядом, хотела было пройти мимо, но дверца лимузина открылась и навстречу ей шагнул низкорослый, широкоплечий, уродливого вида мужчина. Загородив Барбаре дорогу, громила спросил:
   —  Мисс Хартгейм?
   —  Да, — ответила она. — Что вам нужно?
   Говорила девушка безучастно. Сейчас она не
чувствовала страха за себя, оглушенная обрушившимся на нее горем.
   —  Будьте так добры, пройдите в машину. С вами хочет поговорить один человек.
   Дверца лимузина открылась, и Барбара в глубине салона увидела мужчину, которого узнала в то же мгновение. Джакопо Салотти! Отец Гарри. Это совершенно не вызывало никаких сомнений. Отец и сын были поразительно похожи.
   Ужас вспыхнул в груди девушки белым, испепеляющим сердце огнем. Внутренне дрожа от страха, Барбара шагнула в сторону машины и села на заднее сиденье. Дверцы тут же захлопнулись, стекло, отделяющее салон от водительского кресла, поднялось, наглухо отгородив их ото всего остального мира.
   —  Здравствуйте, мисс Хартгейм, — спокойно произнес Салотти, глядя прямо перед собой.
   Девушка подняла на него взгляд, полный ненависти. Ведь это по его приказу был убит Макс.
   —  Примите мои соболезнования, — продолжал мягко мафиози. — Я сочувствую вам и как раз об этом хотел поговорить. Мне очень хотелось бы, чтобы вы до конца уяснили ситуацию, в которой оказались благодаря вашему другу Максу.
   —  Мне и так все ясно, — ответила она тихо.
   —  Что-то вам, наверное, ясно. Но уверен, что вы не до конца осознаете, что может случиться в ближайшем будущем. И я хочу объяснить вам это.
   Когда вы сбежали за день до свадьбы с Максом Блейком, бросив Гарри, вы нанесли нашей семье огромное оскорбление. Попросту говоря, вы опозорили нас, запятнали честь нашей семьи. Может быть, для вас это лишь житейская неурядица, и так оно, наверное, и есть среди обычных людей. Но по нашим законам за подобное оскорбление полагается мстить. На совете было решено, что вы оба должны умереть. Вашего друга ничто не могло спасти. Если вам неизвестно это, то сообщу, что его искали и другие люди нашего круга. Он перешел дорогу еще кое-кому. Но так уж случилось, что мы успели первыми.
   Вас тоже ожидает подобная участь. Мы можем сохранить свое лицо, лишь отомстив своим обидчикам. Что касается лично меня, то я не стал бы мстить вам. Мне кажется, если вас и обвинять в чем-то, так это в большой любви к этому мерзавцу Максу. Но любовь ненаказуема, иначе нас всех не было бы в живых уже давно. Однако в вашем случае решение принимаю не я один. В отношение вас наша семья разделилась на два лагеря, один из моих советников проголосовал против вашей смерти, но большинство consigliori и caporegime настаивают на том, что месть должна свершиться. Иначе не миновать страшной, кровопролитной войны между кланами. И если в эту войну вступит сразу несколько семей, последствия будут ужасными и для нас, и для вас. Когда семьи начнут мстить за несвершенное правосудие, скорее всего, пострадаете не только вы, но и вся ваша семья. Вы ведь не хотите подвергать этому своих родных, не правда ли?
   Барбара лишь молча смотрела на Салотти расширившимися от ужаса и отчаяния глазами. То, что говорил этот человек, никак не хотело укладываться в ее голове.
   — Как я уже сказал, мстить лично вам я не хочу, — продолжил Салотти. — И делаю это не столько ради вас, сколько ради своего сына, который, несмотря ни на что, продолжает безумно любить вас. В свете всего сказанного выше, хочу заключить с вами деловое соглашение. Если вы хотите остаться в живых, вы должны немедленно уехать куда-нибудь. Навсегда покинуть этот город и эту страну. И жить так, чтобы до тех пор, пока страсти не улягутся, никто и никогда ничего не слышал о вас. Чтобы все считали вас мертвой. А вместо вас мы предъявим тело другого человека, тем самым избежав жестокой и кровопролитной войны.
   А позже, может быть, это случится через год или через пять лет, а может быть, и не случится вообще, когда Гарри займет мое место, вы сможете нарушить свое затворничество и, если пожелаете, соединитесь с моим сыном. К сожалению, он однолюб. У него было две женщины, одна из которых погибла пять лет назад, — тут уж я ничего не могу поделать, но зато я могу спасти вас от верной смерти.
   Барбара в ужасе слушала то, что говорит ей этот человек. Она стояла перед необходимостью сделать страшный выбор. Либо погибнуть самой, либо из-за нее погибнет другой человек. Решиться на первое было немыслимо, но и второе было недопустимо.
   —  Решайте, мисс Хартгейм, — спокойно произнес Салотти. — От вашего решения зависит ваша жизнь. Если вы соглашаетесь, то немедленно покидаете страну и единственной вашей неприятностью будет вынужденное затворничество, которое, возможно, продлится долгие годы. Я понимаю, что и это тяжело, учитывая ваш возраст, но все-таки вы останетесь живы и избежите заточения в могиле. Из двух зол, как говорится... По-моему, у вас довольно однобокий выбор.
   —  А кто это будет? — прерывающимся голосом спросила Барбара. — Кого убьют вместо меня?
   —  Я не могу вам ответить на этот вопрос. Могу лишь уверить, что это будет человек, которого вы совершенно не знаете.
   —  Вы обещаете мне это? — спросила девушка тихо. Ей было мучительно даже думать об этом.
   —  Да, это я могу вам обещать. Но только при тех обстоятельствах, что будут выполнены мои условия и никогда, нигде, никто о вас больше не услышит. Если же вы нарушите условия, то не дай бог вам пережить то, что произойдет сразу вслед за этим. Не только вы, но и вся ваша семья, до единого человека, будет уничтожена самым страшным и жестоким образом. Мою жалость к вам остальные семьи воспримут как личное оскорбление, нанесенное им со стороны моей семьи. Так что ту же участь придется разделить и нам. Крови будет пролито очень много.
   Барбара мучительно застонала, пытаясь решиться на что-нибудь, сделать свой выбор. Наконец, проклиная себя за то, что она вообще родилась в этот ужасный, жестокий мир, девушка тихо произнесла:
   —  Хорошо. Я согласна.
   —  Вы уверены в этом?
   —  Да...
   —  Тогда я могу считать, что мы пришли к соглашению, — произнес Салотти. — Вы можете идти. И с этого момента ни на секунду не забывайте о том, что любой ваш опрометчивый шаг обернется кошмаром. Вы должны покинуть Америку, самое позднее, завтра вечером, чтобы никто не смог проверить, что вместо вас в морге другая женщина. И навсегда запомните наши условия. Навсегда. Не забывайте ни при каких обстоятельствах.
   —  Я не забуду, — сказала Барбара, не произнеся больше ни слова, даже не взглянув больше не Джакопо Салотти.
   Она вошла в пустынный подъезд и медленно направилась к лифту. Вестибюль гулко отзывался на звук ее шагов. Стоя в ожидании лифта, Барбара услышала, как от подъезда тихо, почти бесшумно отъехала машина, и вскоре звук двигателя совсем растворился в ночной тишине.
   Поднявшись на свой этаж, девушка долго стояла перед дверью, не в силах переступить порог и войти в квартиру. Ей было попросту страшно. Она боялась того, что в квартире ее может ждать что-то ужасное. Она не знала, как это произошло, поэтому думала, что, возможно, там остались следы борьбы, кровь.
   А еще там были вещи Макса, была кровать, на которой они спали вместе и практически каждую ночь предавались страстной и нежной любви. Была одежда Макса, которая хранила до сих пор запах его тела.
   Но, наконец, собравшись с духом, понимая, что не сможет всю жизнь теперь стоять перед дверью, Барбара перешагнула порог и вошла в квартиру.
   На нее обрушилась давящая тяжелая тишина, которая была так не свойственна этому дому. Девушка прошлась по комнатам, внимательно оглядывая их, словно надеялась на то, что кошмар сейчас прервется и она, войдя в одну из комнат, увидит там Макса. Но, конечно же, она не нашла его. То, что произошло, произошло на самом деле.
   Изуродованное лицо любимого человека вновь возникло перед ее внутренним взором. Девушка содрогнулась. И тут выдержка окончательно оставила ее. Она бросилась в спальню и, упав на кровать, уткнувшись лицом в подушку, громко и безудержно разрыдалась.
   Ее душили воспоминания и муки совести. Она вспомнила вдруг слова полицейского и слова самого Джакопо Салотти, которые словно в один голос твердили: «Немедленно покинуть этот город и эту страну. Спрятаться так, чтобы ее никогда не смогли найти». Барбара думала о том, как же жесток этот мир, как ужасно то, что случилось.
   И вновь в ее сознании всплыл голос ирланд- ца-полицейского: «И запомните, этому человеку нельзя верить. Ни в чем, никогда».
   Звук едущего лифта вырвал Барбару из ступора, в котором она находилась до сих пор.
   Она быстро поднялась с постели и начала лихорадочно собираться, чтобы отправиться в аэропорт и первым же рейсом улететь из этой страны, в которую когда-то, казалось, много лет назад, она приехала, чтобы строить свою жизнь, свое будущее. И жизнь эта теперь была сломана и впереди не было никакого будущего. Ничего, кроме темноты и страданий.
   «Это будет человек, которого вы не знаете».
   Темноты и страданий...
   «Совершенно не знаете...»
   Она не стала ничего брать с собой, лишь деньги и документы. И еще на глаза ей попалась их с Максом фотография, на которой они оба счастливо и весело улыбались. Но это было очень давно. В другой жизни. Поэтому Барбара, понимая, что ничего уже не вернуть, никогда уже ничего не будет по-прежнему, отказалась от мысли взять ее с собой. Ей не хотелось, чтобы хоть что-то напоминало ей о той жизни, которая так жутко закончилась сегодня вечером. Бросив последний горький взгляд на красивое фото, девушка перевернула его так, чтобы не видеть этих счастливых, незнакомых ей людей.
   Когда Барбара была уже готова к тому, чтобы отправиться в дорогу, она присела на минуту, в последний раз окидывая взглядом квартиру, в которой когда-то была счастлива, в которой пережила столько сладостных мгновений. И вдруг взгляд ее наткнулся на стоящий на журнальном столике телефон.
   «Господи! Конечно же! Как я раньше не подумала об этом? Нужно срочно позвонить маме. И отцу. Нужно сказать им, что она едет в Дрохеду навсегда».
   Барбара бросилась к телефонному аппарату и стала лихорадочно крутить диск, набирая номер. Руки ее дрожали, она постоянно попадала не на те цифры, и несколько раз ей приходилось нажимать на рычаг и начинать все с начала. Наконец, в трубке после нескольких продолжительных гудков прозвучало: «Прошу меня извинить. Я рада вашему звонку, но в настоящее время не могу подойти к телефону». Барбара, услышав автоответчик, устало опустила трубку на рычаг. Подумав, где бы она могла сейчас разыскать маму, попробовала позвонить на студию и в отель, в надежде на то, что застанет там отца. На студии никто не брал трубку, а в отеле мелодичный женский голос ответил ей:
   —  Да, мистер и миссис Хартгейм занимают у нас номер, но сейчас они на премьере. Вы оставите для них какое-нибудь сообщение?
   —  Да, — в отчаянии сказала Барбара. — Передайте, что звонила их дочь Барбара и просила, как только они появятся, срочно перезвонить ей домой.
   Барбара решила, что останется пока дома и дождется звонка от мамы, а потом уже, поговорив, они вместе решат, что же теперь делать.

0

17

ГЛАВА 8
   Предстоящая премьера обещала стать действительно большим и громким событием. Интерес публики подогревался всеми возможными способами.
   Стояло солнечное раннее утро премьерного дня. Показ и торжества были запланированы на вечер, и сейчас Джастина, взяв с собой Лиона, Мэри и Джимса, отправилась в «Синемараму», на Бульвар Заходящего Солнца посмотреть, как там идут дела, попробовать зал и сцену и дать своим родственникам хотя бы краем глаза увидеть эту предпраздничную суету. Почувствовать ее на вкус.
   Когда они ехали по городу в бурлящем потоке машин, со всех сторон, куда ни обращался взгляд, на них с огромных рекламных щитов смотрела главная героиня фильма. Джастина Хартгейм. «Не вошедшие в рай».
   Подъехав к кинотеатру, они увидели, что вокруг «Синемарамы» собралось необычно большое для такого раннего часа количество зевак. Возле красивой мраморной лестницы расположились фургоны телевидения и радио, а от них, суетясь и громко переговариваясь друг с другом, служащие в форменных костюмах тянули в зал толстые, извивающиеся, словно гигантские змеи, кабели.
   Фойе, в которое они попали, войдя внутрь, было украшено так, будто здесь должен состояться королевский прием. Везде, куда ни глянь, стояли охапки живых цветов. И этот огромный зал благоухал их тонкими ароматами. Стена напротив входа была занята огромными цветными фотографиями с запечатленными на них кадрами премьерного фильма. Тихо и ненавязчиво звучала лирическая мелодия — саундтрек из фильма, написанный Морриконе.
   Когда они вошли в зрительный зал, в котором должен был состояться показ, там, на первый взгляд, царил настоящий хаос. Везде мелькали синие комбинезоны с эмблемой «Парама- унт». Слышались короткие команды. Если приглядеться повнимательнее, становилось ясно, что работа прекрасно организована, каждый делает свое, четко определенное и понятное дело.
   Окинув взглядом сцену, Джастина поразилась, представив себе, как великолепно она будет выглядеть после завершения оформления. А Мэри лишь ахнула, увидев огромный зал с сияющей под потолком великолепной хрустальной люстрой. Художники и декораторы потрудились на славу. Сцена была отделана белым шелком, и как раз сейчас поднимали укрепленные на штанкетах, сияющие белизной, легкие, воздушные кулисы.
   В зале в нескольких точках уже были установлены телекамеры, и возле них сейчас тоже суетились люди. Радисты настраивали микрофоны, осветители пробовали свет, включая то рампу, то софиты. И все вокруг переливалось в чудном великолепии. И во всем этом чувствовалось приближение праздника.
   —  Да, с размахом тут у вас все делают, — тоже оглядывая зал, произнес Джимс.
   —  Потому что нет причин, чтобы скупиться. Все эти средства вернутся с лихвой. Поверь мне как профессионалу, фильм получился просто потрясающим. Публика будет смеяться и рыдать. Вот увидишь.
   Тут со сцены до них донеслись громкие крики, и Джастина, оглянувшись, увидела, что из-за кулис бежит, крича что-то на ходу и размахивая руками, недовольный чем-то Мейджер, и улыбнулась, подумав, до чего же он энергичный человек. У нее бы просто не хватило ни сил, ни мужества, чтобы руководить всем этим.
   Когда Джесс, вволю накричавшись и раздав все необходимые указания, немного успокоился и, обернувшись в зал, увидел стоящую в глубине Джастину, он моментально преобразился. На лице Джесса засияла широкая улыбка, и он, быстро спустившись по небольшой лестнице в зал, направился к Джас тине.
   —  Привет, дорогая, — поздоровался он.
   —  Привет, Джесс. Познакомься. Это мой муж Лион, а это, — указала она рукой, — мой дядя Джимс и его жена Мэри. Она, кстати, тоже актриса, работала когда-то вместе со мной в Лондонском театре.
   —  Рад вас видеть, — пожимая руки мужчинам и гостеприимно улыбаясь женщинам, ответил Мейджер. — Очень хорошо, что вы приехали поддержать Джас в минуту триумфа.
   —  Да ладно, Джесс, брось.
   —  Как настроение? — спросил Мейджер.
   —  Самое праздничное, — смеясь ответила Джастина.
   —  Продолжай в том же духе.
   Он то и дело поглядывал на сцену, продолжая вполглаза наблюдать за тем, как выполняются его указания. Вдруг, увидев что-то, по его мнению, абсолютно не соответствующее полученным от него указаниям, Джесс с криком бросился на сцену воздать провинившемуся за грехи и уже сверху прокричал им:
   —  Извините за то, что так внезапно покинул вас. Увидимся вечером, хорошо? Сейчас нет ни минуты. Если не следить за всем этим, то получится вообще не понятно что.
   — Ладно, — засмеялась Джастина, — беги руководи.
   Посидев еще немного и понаблюдав за удивительной метаморфозой, происходящей с залом, они отправились в «Ле Эскофиер». Время приближалось к полудню, и нужно было немного отдохнуть и начать готовиться к предстоящему вечеру.
   По дороге они заехали пообедать в ресторан «Солнечный остров» и лишь потом, довольные, в прекрасном расположении духа направились в отель.
   Когда они добрались, наконец, до «Ле Эскофиер», Мэри и Джимс отправились отдыхать в свой номер, а Лион и Джас уединились в своем. Лион остался в гостиной, устроившись в мягком кресле с небольшой порцией спиртного и утренней газетой в руках. А Джастина поднялась в спальню.
   Перед ней стояла неразрешимая задача: нужно было в соответствии с уведенной обстановкой в зрительном зале, в соответствии с тем, как оформлена сцена, выбрать из ее обширного гардероба наиболее подходящий вечерний туалет. Она долго перебирала платья и никак не могла на чем-нибудь остановиться. Но после долгих раздумий^ пытаясь вызвать в воображении свой же собственный образ в том или ином платье на фоне сияющей белизной сцены, Джастина остановилась, наконец, на в меру декольтированном, позволяющем увидеть ее красивые плечи и изящную, гибкую шею изумрудном, с голубым отливом вечернем платье.
   Надев его, Джас подошла к большому зеркалу и с головы до ног осмотрела себя. Платье плотно облегало ее точеную, изящную фигуру и делало ее еще более прекрасной. Длинный шлейф мягкими красивыми складками ложился у ее ног. Джастина, постояв немного перед зеркалом, осталась довольна увиденным и решила, что именно в нем она и отправится.
   Вечер приближался с неумолимой быстротой. Возле порога особняка уже стоял шикарный, сияющий в лучах заходящего солнца черный лимузин, присланный студией, за рулем которого с важностью восседал прекрасно вышколенный, затянутый в смокинг водитель.
   Все были уже готовы и ждали лишь Джас, которая заканчивала последние приготовления. Окинув себя взглядом с головы до ног и убедившись, что выглядит прекрасно, она, наконец, вышла из комнаты и по винтовой лестнице спустилась на первый этаж.
   Когда Джастина предстала перед ожидавшими ее родственниками, они были настолько поражены ее красотой и величественностью, которой в обыденной жизни совершенно не было заметно, что просто ахнули.
   — Джас, ты великолепна, моя дорогая, — сказал ей Лион.
   —  Действительно, выглядишь шикарно. Будешь сегодня самой красивой на этом пышном празднестве, — поддержала Лиона Мэри, улыбнувшись подруге.
   К своему изумрудному платью Джас надела такого же цвета изящные туфли на такой высокой «шпильке», что Лион только диву давался, как она исхитряется ходить в них и не терять равновесия. А дополнял туалет тот самый гарнитур, который подарил ей в Бонне Лион. И сейчас изумруды и бриллианты переливались, прекрасно оттеняя ее зеленые глаза, великолепные рыжие волосы и гладкую, матово-белую кожу.
   Выслушав все эти восторги, Джастина поблагодарила своих гостей и сказала:
   —  Ну что, пора отправляться? А то можем и опоздать. И Джесса от волнения хватит удар. А когда он придет в себя, то вам достанется от него, так же как и мне, — Джас засмеялась. — Великолепный он человек. Просто обожаю его.
   Устроившись в машине, Джас сказала водителю, что можно отправляться, и они тронулись в места.
   Утром того же дня, когда должна была состояться премьера «Не вошедших в рай», Элен проснулась свежая, бодрая, хорошо отдохнувшая. Волнение почему-то оставило ее, и она спокойно и внимательно стала готовиться к предстоящему событию. Благо времени было достаточно.
   Приняв контрастный душ, девушка почувствовала себя совсем хорошо. Набросив халат, Элен прошла в спальню и начала собираться. Когда она была уже практически готова и ей осталось лишь надеть на себя платье, из кухни прибежал Жак и сказал:
   —  Мам, пойдем, папа обедать зовет.
   —  Сейчас иду.
   Элен снова набросила халат и прошла в кухню.
   Они с аппетитом пообедали, и Льюис сказал
ей:
   —  Пора собираться, дорогая, а то ты опоздаешь на открытие своей собственной выставки. А это еще хуже, чем опоздать на собственную свадьбу.
   Элен вернулась в комнату и облачилась в свое лучшее платье, то самое, что купили ей в подарок Льюис и Жак в день свадьбы и в котором, как в один голос уверяли ее мужчины, она была просто неотразима.
   —  Ну как? — спросила Элен, выйдя из комнаты, и вопросительно взглянула на Льюиса и Жака, в ожидании устроившихся в гостиной на диване.
   Мужчины придирчиво осмотрели ее, и Льюис сказал:
   —  Потрясающе. Ты сама как творение великого художника. Поверь мне, я ведь все-таки критик.
   —  Ну что же, дорогие мужчины, пора трогаться? — улыбнувшись, спросила Элен.
   —  Да, пора, — ответил Льюис.
   Они втроем вышли на улицу. Элен и Жак подождали, пока Льюис заведет новенький «рено», а затем забрались в салон. Сегодня они были виновниками торжества. Мощный мотор «рено» торжествующе ревел, словно оповещая весь Рим о том, кого везет.
   Когда машина подъехала к художественной галерее, вокруг уже сновали журналисты, а случайные прохожие останавливались, чтобы сквозь стеклянную витрину поглазеть на происходящее.
   Элен вошла в пустынный пока зал, под сводами которого разносилось гулкое эхо ее шагов. Навстречу ей вышел весело улыбающийся Филипп, довольный проделанной работой и радующийся тому, какую художницу ему удалось найти и что именно у него она выставляет свои картины.
   —  Как ты себя чувствуешь, дорогая? — спросил он, поздоровавшись.
   —  Великолепно, — ответила Элен. — Настроение прекрасное.
   —  Ну и отлично, — хмыкнул весело Филипп. — Тебе ведь сегодня придется отбиваться от журналистов, а эти ребята прилипчивые, словно мухи.
   Вскоре начали прибывать приглашенные.
   Первым, конечно же, приехал мистер Ла Троз, который вошел в зал, широко улыбаясь, и, окинув работы взглядом, сказал:
   —  Прекрасно, дорогая Элен. Я поздравляю тебя со столь знаменательным событием. Выставка эта принесет тебе успех. Ты хорошо поработала. И... ты, несомненно, стоишь своих денег.
   —  Спасибо вам, мистер Ла Троз. Спасибо, дорогой учитель, — поблагодарила старика девушка, растрогавшись почему-то, услышав эту дорогую для нее похвалу. — Я очень благодарна вам за то, что вы приехали сегодня.
   —  Ну как же, разве я мог пропустить такую грандиозную выставку моей самой талантливой и любимой ученицы? — с улыбкой ответил Л а Троз. — Иначе просто и быть не Могло. Ну что же, пойду посмотрю, что ты успела сделать за последнее время.
   И старик отправился в глубину зала, подолгу задерживаясь возле наиболее интересных, на его взгляд, работ, рассматривая их придирчивым взглядом и довольно покачивая головой.
   Потом прибыл мэр Рима в сопровождении многочисленных помощников, который сам изъявил желание посетить выставку молодой художницы.
   Гости продолжали прибывать, и вскоре в зале стало шумно и многолюдно. Гости вполголоса разговаривали, обсуждая картины, общаясь между собой, и над залом висел стройный гул их голосов.
   Элен пожалела о том, что никого из ее родных нет рядом в такую минуту. Но, накануне созвонившись с ними, она согласилась с тем, что для всех гораздо важнее присутствовать на премьере мамы.
   Элен, словно хозяйка, расхаживала среди гостей, которые пришли сегодня, чтобы вознести ее на вершину славы. Она здоровалась со знакомыми, останавливалась, чтобы поговорить с друзьями, принимала многочисленные поздравления от незнакомых ей людей, которые сочли необходимым почтить талант художницы.
   Кругом колыхалось цветочное море, слышался смех, вспыхивали блики фотоаппаратов. Репортеры фотографировали ее картины и ее саму. А позже, оставив гостей на попечение Филиппа, Элен отправилась отвечать на вопросы журналистов, так как владелец галереи уже успел организовать для нее пресс-конференцию прямо в своем просторном, роскошном кабинете.
   Вопросов было множество. Журналисты задавали их, перебивая друг друга. Все они были обычными и касались знакомой и любимой ею темы — работы. Поэтому девушка отвечала легко, с большим воодушевлением и обаянием, радушно, по-хозяйски улыбаясь при этом.
   С утра у нее было ощущение, что сегодняшний день будет самым великим днем в ее жизни. Тем днем, который вознесет ее на Олимп славы, поставив в один ряд с самыми известными и талантливыми художниками современности.
   Покончив с журналистами, Элен вновь вышла в главный зал. К ней подошел Ла Троз и с волнением в голосе произнес:
   —  Элен, девочка моя, это просто великолепно. Особенно хорош «Христос молодой». Это настоящий шедевр! Гениальное творение! Я от души поздравляю .тебя и желаю успехов.
   —  Спасибо, учитель. Но звучит это так, словно мы прощаемся.
   —  Ну, не на совсем, конечно, но сейчас, с твоего позволения, я хотел бы откланяться. Что- то неважно чувствую себя сегодня. Возраст настойчиво дает о себе знать.
   —  Конечно, поезжайте. Здесь так шумно. Даже я уже немного устала. Всего вам доброго, учитель.
   —  И тебе удачи, дорогая.
   И Ла Троз, поцеловав ее и крепко пожав руку Филиппу, направился к выходу.
   —  Так и вижу заголовки в завтрашних газетах, — провожая взглядом удаляющегося маэстро, с довольной улыбкой сказал жене Льюис. — Это действительно твоя победа.
   —  Спасибо, милый. Ты случайно не знаешь, где Жак? Что-то я его давно не вижу.
   —  Да только что попадался мне на глаза. Ходит где-нибудь среди гостей. Наверное, опять стоит возле портрета. Он то и дело возвращается к нему и подолгу рассматривает.
   —  Найди его, пожалуйста, и не теряй из виду. Ребенок все-таки.
   —  Хорошо, — ответил Льюис, поцеловал жену и отправился на поиски Жака.
   На некоторое время Элен осталась в одиночестве. Она стояла, окидывая счастливым взглядом лица приглашенных, пытаясь понять по ним, что же они думают, рассматривая ту или иную ее работу.
   Тут она заметила, что в ее сторону спешит молодой служащий. Молодой человек приблизился быстрым шагом и произнес:
   —  Миссис Брэндон, извините за беспокойство, но мистер Ла Троз просил вас выйти к нему. Он сказал, что хочет передать вам что-то важное.
   —  Спасибо. Передайте мистеру Ла Трозу, что я буду через минуту.
   Молодой человек удалился. Элен окинула взглядом зал, пытаясь найти Льюиса, но, так и не увидев его, направилась к выходу, с трудом пробираясь среди гостей.
   Когда он вышла в фойе, Ла Троза там не оказалось. Подойдя к служащему, девушка спросила:
   —  Мне передали, что мистер Ла Троз хочет видеть меня. Вы не знаете, где его можно найти?
   —  По-моему, он вышел на улицу, — услышала она в ответ.
   —  Спасибо, — немного удивленная поведением учителя ответила Элен и пошла к выходу.
   Когда она шагнула за порог, перед ней вдруг возник мужчина, одетый во все темное и даже плащ на нем был темно-синего, почти черного цвета, несмотря на теплую погоду. Глаза его закрывали темные солнечные очки, а голову украшала фетровая шляпа.
   —  Миссис Элен Брэндон? — спросил он коротко.
   —  Да, — ответила она. — Чем могу быть полезна?
   Мужчина неожиданно снял очки, наклонившись вперед посмотрел ей в глаза и вдруг несколько раз неуловимо взмахнул рукой. Элен пронзила острая боль. Не понимая еще, что произошло, девушка посмотрела вниз и с ужасом увидела, что по ее великолепному платью расползается красное кровавое пятно. А у своих ног она заметила блестящий в лучах заходящего солнца, испачканный кровью клинок. Элен, непроизвольно зажав рану рукой, молча, еще не до конца осознав, что же произошло, смотрела, как сквозь пальцы ее струится горячим потоком алая кровь. Девушка подняла глаза и, уже теряя сознание, увидела, что от галереи на огромной скорости отъезжает черный лимузин, в который на ходу заскакивает ее убийца.
   Сознание Элен затуманилось, в глазах потемнело, ноги подломились, и она упала на тротуар. Вокруг нее быстро начали собираться люди. Поднялась суета, кругом слышались отчаянные крики, женщины визжали в панике. Филипп увидел случившееся сквозь свою знаменитую стеклянную витрину. Он, не раздумывая, бросился к телефону, вызывать полицию и «скорую помощь».
   Льюис, нашедший наконец Жака, услышал страшные крики и увидел, что люди в панике бегут к выходу. Когда же он, охваченный предчувствием чего-то непоправимого, выскочил на улицу, то увидел распростертое на тротуаре, окровавленное тело своей любимой жены. Он бросился к ней и, положив ее голову себе на колени, начал, медленно раскачиваясь, бормотать, не обращая внимания на собравшуюся вокруг толпу:
   — Элен милая... Боже мой, что же это? Кто это сделал? У кого поднялась рука совершить такое?
   Но Элен ничего этого не слышала. Она уже была мертва.
   Льюис, ослепленный горем, сидел возле мертвой жены, и по щекам его лились слезы горя и отчаяния.
   Жак сначала бросился к матери, а потом в страхе отпрянул от нее. И кто-то поспешил увести его.
   А вокруг, с азартным блеском в глазах и профессиональным спокойствием, щелкали затворами своих фотоаппаратов не знающие сочувствия репортеры и собиралась любопытная толпа.

0

18

ГЛАВА 9
   В надвигающихся сумерках, пробираясь в потоке машин, они ехали к Бульвару Заходящего Солнца. Со всех сторон на них смотрела все с тех же рекламных щитов задумчиво-серьезная героиня Джастины. Но сейчас, в свете переливающихся всеми цветами радуги гирлянд, выглядела она еще прекраснее.
   Лимузин не доехал до «Синемарамы» не менее двух кварталов, а бульвар уже оказался запружен машинами, брошенными в полном беспорядке, и даже здесь собралась толпа. Подъехав поближе, Джастина увидела, что два больших вращающихся прожектора освещали небо над куполом «Синемарамы».
   Полиция с трудом сдерживала толпу поклонников, заполнивших тротуары. Люди мечтали хоть краем глаза взглянуть на любимых кинозвезд.
   Над площадью стоял громкий гул людских голосов, то тут, то там весело сверкали фотовспышки. Джастина, в сопровождении Лиона, Джимса и Мэри выбралась из машины и пошла сквозь строй полицейских, едва сдерживающих ревущую толпу, в сторону кинотеатра. Слыша, что в толпе то и дело звучит ее имя, Джас внутренне ликовала оттого, что ее так тепло встречают.
   Наконец, они добрались до высокой мраморной лестницы, ведущей в чрево этого огромного кинодворца. Поднявшись на верхнюю ступеньку, Джастина остановилась, повернулась к собравшимся внизу поклонникам, помахала им рукой и поблагодарила за их внимание широкой очаровательной улыбкой. В ответ раздался многоголосый восторженный рев собравшихся.
   В фойе стояла телекамера и репортеры торопились, пользуясь удобным моментом, взять короткие интервью у знаменитостей, неспешно прогуливающихся и ведущих профессиональные разговоры. Повсюду суетились фоторепортеры со вспышками, спеша запечатлеть глубокие декольте и длинные ноги, маршировавшие перед ними.
   Стив, глава рекламного отдела кинокомпании, был доволен проведенной работой. Все, что он замыслил, удалось осуществить как нельзя лучше, и все шло великолепно. Механизм, запущенный им, работал как часы.
   Вскоре начали прибывать и другие знаменитости. Женщины были великолепны в своих изумительных дорогих вечерних туалетах. Лица их лучились широкими белозубыми улыбками. Мужчины прибывали в смокингах и шикарных костюмах. И всех их, знаменитых и любимых, приветствовала торжествующими криками собравшаяся у кинотеатра толпа.
   До начала показа оставалось десять минут, и Джастина уже собралась было отправиться в зал, чтобы занять почетное место рядом с Джессом Мейджером в первом ряду, когда к ней подошел один из служащих и, извинившись за то, что ему пришлось побеспокоить ее, сказал:
   —  Только что позвонили из отеля. Просили передать: вас разыскивает Барбара. Она в Провиденсе и просит, чтобы, как только у вас будет свободная минута, вы срочно перезвонили ей. Девушка просила особо передать, что это очень срочно и важно. Телефонистка из отеля сказала, что голос ее звучал очень встревоженно во время разговора.
   —  Спасибо, молодой человек, — поблагодарила его Джастина, улыбнувшись.
   Потом она подошла к Лиону и сказала:
   —  Лион дорогой, из Провиденса звонила Барбара. Она не смогла найти нас и передала, что просит срочно, безотлагательно перезвонить ей. Телефонистка передала от себя, что голос ее звучал очень тревожно и расстроенно. Я почему-то ужасно волнуюсь. Вдруг у нее что-нибудь случилось?
   Джастина и Лион, не зная, что и думать, так как в голове уже роились всевозможные, даже самые ужасные предположения, чуть ли не бегом продираясь сквозь толпу, окружавшую их, бросились в кабинет администратора. Джас тут же сорвала с телефона трубку и стала лихорадочно и торопливо набирать номер дочери.
   Барбара сняла трубку после первого же гудка.
   —  Слушаю, — раздался ее усталый, тихий голос.
   —  Барбара милая, мне передали, что ты просила срочно перезвонить. Меня только сейчас смогли разыскать. Что случилось, Барбара?! Твой звонок так напутал нас!
   —  Мамочка... — начала было Барбара, но слова ее прервались глухими рыданиями.
   От предчувствия беды в глазах Джастины все померкло.
   —  Барбара милая, ради бога! Что произошло?! — закричала она в трубку. — Ну, говори же! Говори!
   —  Мамочка, — взяв себя в руки, тихо проговорила девушка, — сегодня ночью убили Макса. Милая, любимая, приезжай скорее! Я не знаю, что делать! Меня тоже могут убить. Если ты не поторопишься, то можешь уже не застать меня в живых.
   —  Хорошо, дорогая, успокойся, — произнесла Джастина, пытаясь сообразить, что же ей дальше делать. — Мы с папой сию же секунду отправляемся в аэропорт. Сиди в квартире и жди нас. Все будет хорошо, дорогая. Не отвечай на телефонные звонки, никуда не выходи и никому, кроме нас, не открывай дверь.
   Джастина повесила трубку и повернулась к мужу. Лион, глядя на враз побелевшую и постаревшую жену, тревожно спросил:
   —  Джас, что произошло?
   —  Сегодня ночью убили Макса. Девочка в истерике. Она уверяет, что если мы сейчас же не отправимся к ней, то ее могут убить тоже,— голос Джастины прерывался, губы не слушались ее.
   Лион быстро подошел к телефону и, позвонив в аэропорт, заказал два билета на ближайший же рейс. Не сообщив никому о своем уходе, несчастные супруги покинули кинотеатр через черный ход и, сев в машину, бросились в аэропорт, умоляя водителя ехать как можно быстрее.
   Джастина и Лион успели как раз вовремя. Едва они заняли свои места в салоне, тут же убрали трап, и уже через несколько минут самолет взмыл в воздух.
   Джастина не находила себе места. Она не видела и не слышала ничего вокруг себя. Лион пытался успокоить ее, хотя и сам чувствовал себя не лучше.
   —  Ничего, Джас милая. Мы успеем. Все образуется. Все будет хорошо.
   Но Джастина, вдруг не выдержав волнения и напряжения, разрыдалась, заставив окружающих ее людей в тревоге и недоумении обернуться.
   К ним подошла услужливая стюардесса и спросила, обратившись к Лиону:
   —  Что-то случилось? Вашей даме плохо? Может быть, нужна какая-то помощь?
   —  Вы можете помочь лишь тем, что принесете какое-нибудь успокоительное, — ответил Лион, и девушка быстро удалилась по проходу.
   Через несколько минут она вернулась, неся в руках коробочку с таблетками.
   Выпив принесенное ей лекарство, Джастина немного успокоилась. Однако взгляд ее был устремлен в одну точку, она была бледна как полотно, и Лион, обратившись к ней и не получив ответа, понял, что жена ничего не слышит и не воспринимает слова, которыми он безуспешно пытался успокоить ее.
   В салоне самолета работали несколько телевизоров. Скучающие пассажиры, коротая время, смотрели программу новостей.
   Лион бездумно, совершенно не воспринимая то, что говорили дикторы и репортеры, смотрел в мелькающее на экране изображение. И вдруг сердце его оборвалось. Лион подался вперед, внимательнее всмотрелся в экран, а затем схватил наушники и, добавив громкость, стал слушать, что говорит корреспондент, пытаясь еще убедить себя, что это ему только показалось, что, присмотревшись повнимательнее, он поймет, что жестоко ошибся.
   «Сегодня в восемь часов вечера у входа в художественную галерею, на открытии собственной выставки была убита молодая талантливая художница Элен Брэндон», — произнес, пристально глядя прямо в глаза Лиону, репортер. На экране прыгали кадры. Улыбающаяся Элен; Элен, входящая в стеклянные двери; Элен, лежащая на асфальте в луже крови...
   Больше Лион уже ничего не слышал. Он сидел, не в силах пошевелиться, закрыв глаза.
   «Боже мой! — думал он. — Все рушится. Мир рушится. Жизнь кончается».
   Он открыл глаза и посмотрел на Джастину, которая сидела, словно окаменев, и не отрывала остановившегося взгляда от телевизора.
   — Господи, Лион, за что?!
* * *
   Барбара сидела в своей темной пустой квартире, не зажигая свет. Целый день она мучилась ожиданием, пыталась дозвониться до матери, и когда Джастина, наконец-то, перезвонила сама, нервы девушки не выдержали, и она разрыдалась, пытаясь сообщить матери о происшедшем.
   Сейчас Барбара не находила себе места в ожидании приезда родителей. Временами она приходила в ужас, думая о том, зачем она сидит здесь. Ведь ей приказано убираться из города. Но настроение ее менялось, и девушка решила, что не тронется с места, пока не дождется родителей. Пусть придут и убьют ее, если успеют. Все равно жизнь уже кончена.
   Она прилегла на диван, свернувшись клубком, и лежала, глядя в потолок остановившимся взглядом. Уставший, истощенный переживаниями организм взял свое, и девушка не заметила, как погрузилась в тяжелый, беспокойный сон. Скорее, даже не сон, а полузабытье.
   Разбудил ее громкий и резкий телефонный звонок. Не понимая, где она находится, с трудом открыв глаза, девушка встала и сняла трубку.
   Голос, прозвучавший на другом конце провода, заставил ее вздрогнуть.
   —  Мисс Хартгейм, с вами говорит Джакопо Салотти. Включите, пожалуйста, телевизор на программу новостей.
   Девушка взяла в руки пульт дистанционного управления, нажала на кнопку и устремила встревоженный взгляд на экран.
   То, что предстало ее взору, повергло Барбару в ужас и отчаяние. Ей захотелось умереть. На экране крупным планом, так, что видны были заострившиеся восковые черты лица, застывшего в немом удивлении, распростертая на тротуаре, залитая собственной кровью, лежала ее сестра Элен.
   —  Нет! — в отчаянии закричала девушка, все еще сжимая в руках телефонную трубку. — Нет!!! Нет!!! Вы же обещали мне! Вы же сказали, что это будет человек, которого я совсем не знаю!!! — кричала Барбара в трубку.
   На другом конце провода спокойный, холодный голос произнес:
   —  Мисс Хартгейм, я всегда выполняю свои обещания. Но, скажите на милость, неужели вы на самом деле полагаете, что знали свою сестру? — и Салотти, не сказав больше ни слова, повесил трубку.
   Услышав короткие гудки, девушка в отчаянии и истерике швырнула телефон в стену и бросилась на диван, громко, безутешно разрыдавшись.
   Ее заставил очнуться громкий, нетерпеливый звонок в дверь. «Может быть, это пришли мои убийцы», — безучастно подумала девушка, спокойно подходя к двери и открывая замок.
   Но когда дверь распахнулась и она увидела стоящих на пороге родителей, Барбара, не выдержав напряжения, копившегося в ней, бросилась к матери и вновь разрыдалась.
   Не дав родителям произнести ни слова, она, захлебываясь слезами, начала рассказывать, обрушивая на них все случившееся.
   —  Мама, я убила Элен! — кричала она. — Это все из-за меня! Я убийца!!!
   Джастина, с трудом взяв себя в руки, стала успокаивать дочь, гладя ее по волосам, целуя заплаканное лицо и запавшие глаза.
   —  Милая, успокойся. Возьми себя в руки. Все будет хорошо.
   —  Нет! Хорошо уже никогда не будет! Ничего не вернуть!
   Успокаивая дочь, Джастина и Лион приходили в ужас от того, что с ней стало. Состояние ее менялось резко и неожиданно. Она то начинала кричать и биться в истерике, а то вдруг успокаивалась и начинала говорить совершенно неживым, безучастным ко всему голосом, но речь ее все время была сбивчивой и прерывистой. И Джастина с трудом могла понять, что же говорит ей дочь.
   —  Они сказали, что должны убить вместо меня другого человека. И убили Элен! Боже мой, пусть будет проклят тот день, когда я появилась на свет! Все из-за меня! Я — убийца! Они обещали, что это будет человек, которого я не знаю. Макс! Элен! Я должна уехать отсюда, иначе меня тоже убьют! — и тут же заговорила тихо и безразлично: — Пусть убьют. Я должна умереть. Мне не пережить всего этого. Все на моей совести.
   —  Барбара, доченька, успокойся. Сейчас папа закажет билеты, и мы уедем отсюда. Вернемся в Дрохеду, и там все будет хорошо. Мы сходим к хорошему врачу, и все забудется. Ты начнешь жить снова.
   —  Я не хочу жить. Мне не вынести... Лучше бы они убили меня! — после этих слов девушка замолчала.
   Лион, поняв, что нужно действовать, решительно и твердо подошел к телефону, который валялся на полу, поднял его и, убедившись, что тот работает, начал набирать номер. Заказав билеты, он прошел по квартире и, увидев лежащие на столе документы дочери, взял их с собой.
   Джастина помогла Барбаре одеться, сама с трудом удерживая себя на грани истерики. Они вышли из квартиры и вызвали лифт. Когда Лион повернул ключ и запер дверь, кабинка достигла их этажа. Спустившись вниз и выйдя из подъезда, Лион помог женщинам сесть в машину, а сам занял место рядом с водителем.
   И все время, что заняла у них дорога до аэропорта, Барбара не произнесла ни слова. Она замкнулась в себе, полностью отрешившись от мира.
* * *
   Облаченный в роскошный, китайского шелка халат, дон Джакопо Салотти сидел в гостиной своего шикарного особняка на Лонг-Айленде и рассматривал рисунок на ковре, одновременно слушая, что говорит ему низенький, лысоватый человек, устроившийся в кресле напротив. Салотти курил сигару, задумчиво стряхивая серые столбики пепла в массивную красивую пепельницу, высеченную из куска горного хрусталя. Его лицо оставалось совершенно непроницаемым. Он думал.
   Лысоватого человека звали Винцент Луччи, хотя дон называл его Винс. Луччи, щурясь по- кошачьи, потягивая из высокого бокала сухое «Модильяни», рассказывал дону подробности смерти Элен Брэндон. Он был мастером рассказа и, как истинный мастер, Винцент вещал немного отстраненно, с ноткой едва заметного равнодушия к самому факту смерти этой, в сущности, безразличной ему женщины. При этом Луччи не упускал ни одной детали, ни единой мелочи проведенной операции.
   Салотти, задумчиво затянувшись сигарой, внезапно перебил своего consigliori:
   — А что с человеком... э-э-э... выполнявшим миссию?
   Луччи улыбнулся:
   —  Он уже на Гавайях. Его не найдут. Я связался с нужными нам людьми в Риме. Они заверили меня, что все пройдет гладко.
   —  Хорошо, — кивнул Салотти. — Ты уже говорил с представителями остальных семей?
   —  Да, дон. Я известил всех, что отмщение свершилось и что личные извинения ты принесешь им на собрании в субботу.
   —  Молодец, Винс. Их не удивило, что женщина убита не в Америке, а в Риме?
   Салотти в упор посмотрел на собеседника, и тот уловил в черных глубоких глазах дона тревогу.
   —  Разумеется, хотя и не всех. Лионито и Тоцци были удивлены больше остальных.
   —  Что ты сказал им?
   —  Объяснил, что у девчонки там была выставка. Все соответствует истине, — Луччи визгливо засмеялся. — Какая разница, Джакопо? Никто ведь не знает, на какой из сестер собирался жениться Гарри. И та и другая замужем. С этой стороны все чисто. Хотя, мне кажется, за Лионито и Тоцци надо присматривать повнимательнее. Похоже, они не доверяют нам.
   —  Еще бы, — Салотти раздавил сигару в пепельнице. — Два этих осла только и ждут случая, чтобы натравить остальные семьи на нас. Ведь в таком варианте большую часть наших территорий они просто-напросто подгребут под себя, и нам придется воевать еще и из-за этого. А другие семьи в этом случае поддержат их. Никому не нужна война. Ты отдал соответствующие распоряжения?
   —  Я взял на себя эту ответственность, Джа-. копо. Мы используем кое-кого из их «канареек»1.
   —  Хорошо, — дон прикрыл глаза. — Что-нибудь еще, Винс?
   —  Да... но это очень деликатная тема... Я не знаю, стоит ли... — замялся Луччи.
   —  Говори, Винс, не бойся. Сейчас не до условностей. Так что давай.
   —  Гарри... — Луччи назвал лишь имя, стараясь смягчить реакцию дона.
   —  Что?
   Салотти напрягся. Пальцы сильнее сдавили подлокотники кресла.
   —  Видишь ли, он начинает меня беспокоить.
   —  В чем дело? — нахмурился дон.
   —  Ты говорил с ним?
   —  Нет.
   —  Твой сын очень переживает из-за этой девчонки, Барбары.
   —  Это я и так знаю, Винс. Он будет переживать еще несколько лет. Какое это имеет значение сейчас для нас?
   —  Видишь ли, один из наших ребят разговаривал кое с кем из парней Тоцци...
   —  Что? — глаза дона сузились, превратившись в узенькие щелки, в которых недобро тлели угольки злобы и страха. — Что случилось?

1 «канарейка» (слэнг) — доносчик, наушник.

—  Они приставили своего человека к Гарри.
—  Какого дьявола? Ты знаешь, кто он? Перережьте ему глотку и спустите труп в Ист-ривер.
   —  Подожди, Джакопо. Успокойся. Все не так просто. Убить их человека, все равно что открыто развязать войну. Сейчас мы не можем себе этого позволить. Потом, когда все уляжется, я прикажу сделать с этим сукиным сыном все, что ты захочешь. Но не сейчас.
   —  Ладно, что ты думаешь по этому поводу?
   —  Никто не может ручаться за то, как поведет себя Гарри после того, как узнает о смерти сестры этой девчонки. Я думаю, что он обо всем догадается и помчится искать свою Барбару. Таким образом, Тоцци получит отличный козырь.
   —  Гарри не найдет ее, — усмехнулся Салотти. — Ее уже никто никогда не найдет. На всякий случай я оставил в Провиденсе Тони. Ты же знаешь Тони?
   —  Конечно, но не будет ли поздно? Ведь семьи знают, что «невеста» Гарри уже мертва.
   —  Совершенно верно. Можешь считать, что Барбара тоже мертва! — усмехнулся Салотти.
   —  Отец!!!
   Джакопо и Винцент вздрогнули и, как по команде, обернулись. В дверях, бледный и взъерошенный, стоял Гарри. Глаза его сверкали бешенством.
   —  Что ты только что сказал, отец? — воскликнул Гарри. — Барбара мертва?
   —  Кто разрешил тебе заходить сюда?! — рявкнул, стряхивая с себя оцепенение растерянности, дон Салотти. — Что ты здесь делаешь?
   —  Подслушиваю! — дерзко ответил Гарри.
   Дон и consigliori переглянулись.
   —  Что ты слышал, сынок? — уже мягче спросил Салотти. — Ответь мне.
   —  Все.
   —  Что? — дон помолчал. — Учти, от этого может зависеть не только моя жизнь, но и твоя, и других людей. Всей семьи.
   —  Вот как? — криво усмехнулся Гарри. — Мне плевать на тебя и на семью. У тебя, отец, своя жизнь, у меня — своя! Но я ненавижу тебя!
   —  За что же, сынок? Объясни мне, — мягко спросил дон.
   —  За что? Ты обещал мне, что не будешь преследовать Барбару и ее мужа. Макса!
   —  Я их и не преследовал, — все тем же тоном ответил Салотти. — Их преследовали остальные семьи. Не я выбрал способ мести. Пойми, сынок, мы — твоя жизнь. Из-за твоего выбора тысячи людей оказались поставлены на грань войны. Кровавой, страшной войны. Неужели для тебя жизнь какого-то ублюдка Макса дороже моей жизни, или жизни сеньора Луччи, или жизни Карло, который рос вместе с тобой? Скажи мне, променял бы ты наши жизни на жизнь Макса?
   Гарри молчал, сжав кулаки.
   —  Ну, — улыбнулся дон. — Скажи же мне, сынок. Я хочу услышать это от тебя. Ты молчишь, — с мягкой укоризной констатировал он. — Я знаю почему. Ты чувствуешь итальянскую кровь, текущую в твоих жилах. Она сейчас говорит в тебе. И случись тебе выбирать между семьей и этой женщиной, ты бы выбрал семью, я уверен в этом.
   —  Ты уверен? — мрачно спросил Гарри.
   —  Конечно, сынок. Поверь мне.
   —  Я уже один раз сделал это.
   Дон Салотти с грустью покачал головой:
   —  Что же. Меня вынудили поступить так, как я поступил, но, поверь мне, я пошел на этот шаг только ради тебя.
   —  Ради меня?
   —  Да, сынок. Если бы я отказался убить твоих обидчиков, другие семьи потребовали бы у меня твою жизнь. Я — клятвопреступник, но не детоубийца. Нет. Никто не посмел бы бросить такое обвинение в лицо Джакопо Салотти. Сердце у меня обливалось кровью, когда я отдал приказ убить этих людей. Но теперь все нормально. Наша семья останется жить в мире с другими семьями. Поверь, я не желал зла твоим обидчикам. Но иногда обстоятельства бывают выше нас. Ты уже достаточно взрослый человек, чтобы понять это.
   —  Отец, ты — лицемер! — крикнул Гарри.
   Глаза его вспыхнули неистовым огнем. В это мгновение он стал очень похож на дона. Луччи даже поежился и на секунду посмотрел на Салотти-старшего.
   —  Твои клятвы не стоят и ломаного гроша! Я расскажу об этом всем! Дон Джакопо Салотти — лжец!
   —  Ты не смеешь обвинять меня во лжи! — крикнул дон, вскакивая.
   —  Конечно, смею, — язвительно засмеялся Гарри. — Еще как смею! Ты — лжец! Значит, ты убил их в Провиденсе? Чудный городок! Ты там был сам или послал туда этого ублюдка? — Гарри указал на Луччи.
   Тот сидел с каменным лицом и смотрел на пылающие в камине поленья. Он и бровью не повел, услышав оскорбление в свой адрес. На лице его не дрогнул ни один мускул. Полная, абсолютная выдержка, как и положено соп- sigliori семьи.
   —  Прекрати! — крикнул дон сыну.
   —  Почему же? — отозвался тот. — Тебя мучает совесть, отец? Хотя, у тебя ведь нет совести! У дона не бывает совести, у него есть семья! Семья — святое! Семья — все! Ты хоть помнишь свою жену, мою мать, отец? Помнишь ее? Ты ни разу не показал мне ее фотографию, не рассказал о ней. Ты берег меня для семьи! Не для счастья, а для семьи!
   —  Семья и есть счастье!
   Гарри захохотал:
   —  Я же говорил, что ты — лжец! Ты сам не веришь в то, что говоришь! Даже себе ты боишься сказать правду. Даже себе!
   —  Перестань! — казалось, дона сейчас хватит удар, он покраснел и схватился левой рукой за грудь. — Прекрати! Замолчи! Заткнись!!!
   Гарри внезапно успокоился. Он с некоторым удивлением смотрел на отца.
   —  Ты злишься на меня? Почему? Не потому ли, что я сказал правду? Не потому ли, что я был счастлив хотя бы месяц, в то время как у тебя кроме твоей семьи ничего нет?
   —  Прекрати!!! — сорвался на визг Джакопо Салотти. — Прекрати немедленно! Сейчас же! Я приказываю!
   —  Ты боишься, — вдруг догадался Гарри. — Ты боишься меня!
   —  Перестань! Заткнись ты, ублюдок!!!
   Визг дона напоминал уже вой умирающей собаки. Неожиданно для всех, в том числе и для себя, Гарри начал наступать на отца.
   —  Я понял! Ты боишься! Боишься, потому что я свободен! А ты — раб! Ты делаешь то, что от тебя требуют! Семья, доны, обстоятельства твоей дерьмовой жизни! Боишься потому, что я был счастлив...
   —  Прекрати!!! Заткнись!!!
   —  А ты — нет! — продолжал наступать на отца Гарри. — Ты боишься потому, что я способен полюбить, а ты — нет! Ты боишься потому, что я человечен, а ты — нет!!! В твоей жизни нет ничего, кроме крови, грязи, дерьма и страха! И даже лежа на смертном одре, ты будешь бояться!!!
   —  Прекрати!!!
   —  Тебе нечего вспомнить, кроме убийств, шлюх и толпы «горилл» вокруг.
   Гарри подошел к отцу вплотную и заглянул в его перекошенное лицо.
   —  В твоей жизни...
   Он не успел договорить. Пуля, выпущенная из «магнума’38», разорвала ему сердце. Гарри секунду удивленно смотрел на дымящийся револьвер, зажатый в руке отца, а затем пошатнулся и рухнул на темный ковер, приглушивший звук падения.
   —  В моей жизни был ты, — беззвучно прошептал дон.
   Луччи поднялся со своего кресла и, подойдя к Салотти, осторожно коснулся его плеча. Тот дернулся, словно от удара током.
   —  Дон, — почтительно прошептал consigliori, — успокойтесь. Вы поступили правильно.
   —  Позвони Тони, — хрипло выдавил из себя тот. — Ты знаешь, что сказать ему. Знаешь... что сказать.
   —  Да, — кивнул Луччи.
   —  Надо быть милосердным, — бесцветно проговорил Салотти, не отрывая взгляда от мертвого тела сына. — Они любили друг друга. Когда- то. Теперь у меня нет сына.' Но надо быть милосердным.
   —  Я понимаю, — вновь кивнул consigliori. — Я все понимаю.
   —  Сделай это Винс... для меня...
   —  Конечно, дон.
   —  Иди, — прошептал Салотти. — И пришли людей. Нужно убрать мальчика отсюда. Негоже ему лежать здесь. Иди, Винс.
   Винцент Луччи вышел из гостиной и торопливо направился к телефону.
* * *
   Аэропорт Логана был переполнен. Здесь толпилось столько народу, что хватило бы, чтобы возвести «живую» изгородь от Вашингтона до Лос-Анджелеса. Терминал «В», расположенный прямо напротив автомобильной стоянки, бурлил. Он был самым многолюдным.
   Лион попросил таксиста остановиться у больших стеклянных дверей терминала и помог Джастине выйти на улицу. Затем, уже вдвоем, они подхватили Барбару.
   Девушку пошатывало. Она выглядела очень уставшей. Ее отсутствующий взгляд замер на какой-то невидимой точке впереди девушки.
   Лион торопливо протянул таксисту две стодолларовых купюры, и тот с благодарностью принял их. Сумма, заплаченная «щедрым господином», превышала реальную плату за проезд по меньшей мере на сорок долларов.
   —  Спасибо, мистер! — крикнул таксист ему вслед.

   Лион проводил женщин в здание терминала и усадил на места для пассажиров.
   —  Джас, тебе придется присмотреть за девочкой, пока я схожу за билетами, — сказал он. — Это не займет много времени.
   —  Конечно, Ливень, — Джастина кивнула.
   —  Я быстро, — пообещал Лион и направился к видневшейся в дальнем углу огромного зала стойке авиакомпании «Скаймастер».
   Джастина посмотрела на дочь. Жалость тронула ее сердце, но слез у женщины уже не осталось. Душа Джас напоминала огромное пепелище. Все, что было у нее в жизни, рухнуло вчера, оставив после себя лишь дымящиеся развалины. Мир, солнечный мир, такой прекрасный, добрый, яркий, исполненный сбывшихся фантазий и счастья, вдруг превратился в кошмар наяву.
   «Сколько боли... Сколько боли...», — подумала Джастина.
   Барбара сидела прямо, словно внутри у нее появился железный стержень. Она не оглядывалась и никак не реагировала на окружающее. В ней вдруг угасла искра жизни, которая наполняет тело и делает его живым, способным любить и сострадать, смеяться и плакать. Глаза, тусклые, подернутые серой пленкой отстраненности, не двигались. Сцепленные «в замок» руки бесчувственно лежат на бедрах. Даже грудь почти не вздымается.
   У Джастины создалось впечатление, что Барбара не дышит.
   —  Как ты себя чувствуешь, доченька? — спросила она девушку.
   —  Я умерла, мама, — вдруг тускло сказала та. — Я умерла. Они уже здесь. Мне пора идти.
   —  Кто, милая?
   В душе Джастины шевельнулось сострадание. Хотя на пути ее чувства моментально возникла подсознательная преграда: из-за Барбары убили человека. Она сама согласилась на это...
   —  Они...
   Голос девушки стал тихим, сошел почти на шепот. Джас с трудом различала его в монотонном гуле толпы.
   —  Они... — повторила Барбара. — Люди без лиц. И все здесь залито кровью. Все. И платье Элен тоже. И мое. Я умерла, мама. Неужели ты этого не видишь?
   Острая, как спица, жалость пронзила сердце матери. Она обняла дочь, привлекла к себе и начала укачивать ее, как младенца.
   —  Господи... — шептала она. — Господи...
   И неожиданно слезы хлынули у нее из глаз. Соленые дорожки сползали по щекам Джастины и падали в волосы Барбары, замирая на них капельками росы.
   Полицейский автомобиль обогнул терминал «А» и медленно покатился по парковочной дорожке мимо метеобашни, диспетчерской вышки, к терминалу «В». Сидящий за рулем патрульный внимательно вглядывался в людской поток. Еще один полицейский примостился рядом с ним на переднем сиденье. Сзади, на сиденье для задержанных, вольготно развалился громила в сером плаще. Все трое ощупывали толпу настороженными взглядами.
   У терминала «В» машина остановилась. Водитель снял с панели рацию.
   —  «Центральная»? Это «двадцать седьмая». Проверь, когда ближайший рейс на Сидней?
   —  Подожди, «двадцать седьмая». Ага, вот. В одиннадцать шестнадцать. Рейс ноль-два-четыре, компания «Скаймастер».
   —  Отлично. Спасибо, «Центральная».
   Водитель наклонился вперед и принялся рассматривать таблички с названиями авиакомпаний, укрепленные за огромным витринным окном.
   —  «Дельта», «Америкэн иглз», «Ю. С. Экспресс»... Ага, «Скаймастер», терминал «В». Похоже, мы обратились по адресу, парни. Пошли!
   Все трое вышли из машины и зашагали к стеклянным дверям...
   ... Лион протянул улыбающейся девушке кредитную карточку и получил три пестрых билета с изображенной на них эмблемой авиакомпании и надписью: «Скаймастер».
   —  Три билета до Сиднея, первый класс, рейс ноль-двадцать четыре, вылет в одиннадцать шестнадцать, — сообщила девушка, возвращая карточку бледному Лиону.
   Тот кивнул.
   —  Благодарю вас, мисс.
   —  Пожалуйста. Мы будем рады увидеть вас еще раз в числе наших пассажиров.
   Улыбка ее стала еще шире.
   «Этого не будет, — подумал про себя Лион. — Никогда. Думаю, мы больше не ступим и шага из Дрохеды».
   Сунув билеты и карточку в карман, он повернулся и почти налетел на крепкого, рыжеволосого ирландца в полицейской форме. Тот коснулся пальцами козырька фуражки:
   —  Прошу извинить. Мистер Хартгейм?
   —  Да, — подтвердил Лион. — Это я.
   —  Вам необходимо пройти в медпункт. Это в соседнем терминале.
   —  А что случилось?
   —  С вашей дочерью что-то произошло. По- видимому, какой-то приступ на нервной почве. Точно не знаю.
   —  О, Господи, — выдохнул Лион. — Где это, вы говорите?
   —  Терминал «А». В правом дальнем углу увидите вывеску.
   —  Спасибо, офицер.
   —  Не за что. Поторопитесь, они там.
   —  Они?
   —  Конечно. Ваша дочь и жена, — кивнул ирландец.
   —  Ах, да, конечно. Разумеется. Еще раз спасибо, — торопливо пробормотал Лион и, расталкивая толпу, побежал к дверям.
   Теперь по плану ирландец должен был идти к машине и ждать остальных, но он вместо этого принялся крутить головой, отыскивая кого-то в бурлящей круговерти туристов. Наконец, он нашел того, кого искал, и быстро направился в зал.
   ... — Миссис Хартгейм?
   Джастина подняла глаза и с удивлением увидела невысокого коренастого патрульного. Тот нависал над ней, глядя женщине в лицо. Фу- ражка на его голове сидела неровно, с каким-то пижонским шиком.
   —  Что вам угодно? — спросила она.
   —  Мистер Хартгейм, Лион Хартгейм ваш муж?
   —  Да. Что с ним? — встревожилась Джастина.
   —  Он упал и сильно повредил голову.
   Женщина застонала, прикрыв глаза.
   —  Не беспокойтесь, это не очень серьезно. Но все-таки вам лучше пройти к нему. Он в медпункте, в терминале «А». Как войдете, направо и в дальнем углу.
   —  Но... Господи, у меня дочь...
   —  Не волнуйтесь, миссис, я могу побыть с ней, пока вы сходите к мужу.
   Джастина нерешительно переводила взгляд с патрульного на Барбару. Ей не хотелось оставлять дочь одну, но Лион... ему плохо. Что же делать?
   —  Не переживайте, мэм, — улыбнулся патрульный. — У меня у самого две дочери. Я пригляжу за девушкой. Все будет о’кей.
   —  Хорошо. Спасибо, — Джастина встала. — Только, пожалуйста, не оставляйте ее одну. Ей очень плохо.
   —  О’кей. Конечно, мэм.
   —  Спасибо.
   Джастина побежала к выходу.
   В ту же секунду из толпы вынырнул высокий здоровяк, держащий руки в карманах серого плаща. Он пружинящей, упругой походкой подошел к девушке и, оглянувшись, откинул полу плаща в сторону. Карман в нем оказался сквозным. В руке его был зажат пистолет с удлиненным глушителем стволом.
   Барбара смотрела прямо в черный провал ствола, но на лице ее не отражалось эмоций. Это было лицо уже умершего человека.
   —  Пока, крошка, — буркнул убийца.
   Два выстрела: один — почти неслышный, второй — напоминающий удар в барабан, грохнули практически одновременно. Убийцу отшвырнуло в сторону. Падая, он, правда, успел повернуть голову и заметить стоящего в двух шагах слева рыжеволосого ирландца и «спешл детектив» в его руке. А через мгновение убийца, Тони, уже коснулся пола, ударившись виском о чей-то ботинок. Но этого ему почувствовать было не дано.
   Пуля, выпущенная из «беретты» с глушителем, прошила ключицу, легкое и задела сердце Барбары. Но, как ни странно, девушка не чувствовала боли. Совсем. Она сползла с кресла и лежала, глядя в потолок, на котором сияли белым люминесцентные лампы. Белым, не окрашенным кровью.
   Кровь была на полу. Ее кровь. Большая лужа, становившаяся с каждой секундой все больше и больше.
   И Барбара вдруг улыбнулась.
   «Мне пора. Я иду, — подумала она. — Там ведь нет крови?»
   Кто-то склонился над ней, и уже угасающим взглядом девушка успела увидеть плачущую мать и отца. Барбара хотела улыбнуться им и сказать, как ей хорошо, потому что она уходит не в кровь, а в белоснежное сияние рая. Но не успела...
   Джастина стояла посреди замершей толпы и плакала, плакала, плакала. И слезы текли по ее щекам...
   Потом, через какое-то время, они встретятся там, где не будет алого, а будет только белое, и где птицы не бросаются грудью на шипы, а просто поют, и где все любят друг друга.
   Это будет потом, позже. Но обязательно будет.
   День, когда они войдут в рай.

КОНЕЦ

0


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Не вошедшие в рай, или Поющие в терновнике (Пола Сторидж)