www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



День рождения Буржуя (Ю. Рогоза)

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

ГЛАВА 1

Журналисты любили Буржуя. Конечно же, своей, особой, журналистской любовью. Одновременно решительный и закомплексованный, агрессивный и легкоранимый, он еще ни разу не отказался от газетного интервью или съемки, и история его, история сироты-миллионера, как бы органично заменила собой патетические статьи советского периода о детдомовцах, ставших депутатами или космонавтами.

Буржуя то хвалили, то сдержанно потаптывали, но главное — о нем не забывали.

Любил ли журналистов сам Буржуй? Он никому и никогда не рассказывал, что накануне первой съемки почти не спал, с плебейской тщательностью выбирал костюм, галстук и даже носки. В ту ночь в нем — богатом, сильном, молодом — ожил и напомнил о себе бледный детдомовский пацан, которому поручили вести концерт самодеятельности.

После того, первого, самого памятного интервью было много других — то более, то менее удачных и дружелюбных.

Больше всего опасаясь, что кто-нибудь заметит это, Коваленко упивался известностью, по утрам летел к газетным киоскам, звонил на телевидение, по нескольку раз проверяя, не перенесли ли сюжет, тщательно записывал на видео все свои интервью. Было время, когда его даже узнавали в метро и магазинах — он тогда специально сдал «вольво» на профилактику и старался почаще бывать в толпе.

Со временем первые восторги прошли, но у Буржуя до сих пор радостно замирало сердце, когда ему звонили из газеты или с телевидения, и он всегда, выдержав для солидности паузу, отвечал: «Да. Давайте согласуем время».

Вот и сейчас очередная телегазета уверенно и бесцеремонно работала в офисе. В приоткрытую дверь кабинета было видно, как идут последние приготовления к съемке. Телерепортер, молодящаяся дама бальзаковского возраста, которую все в группе по-простецки называли Леной, вместе с оператором выбирала ракурс. Свет был уже выставлен, и лампы залили кабинет мертвенно-бледным сиянием. В перекрестье лучей находился сам хозяин кабинета. Он курил, сидя в несколько напряженной позе за огромным письменным столом, и с деловым видом просматривал бумаги.

— Владимир Владимирович, мы готовы, — обратилась к нему Лена.

Буржуй загасил сигарету, пригладил волосы и чуть напряженно улыбнулся — как почти все люди, что снимаются не впервые, однако по-настоящему к глазку камеры так и не привыкли.

— Я тоже готов.

— Отлично. Тогда работаем, — и Лена послала в камеру куда более профессиональную улыбку. — Итак, дорогие друзья, завершает очередной выпуск «Делового вестника» наша традиционная рубрика «Бизнесмен месяца». И сегодня мы беседуем с одним из самых молодых и самых известных киевских предпринимателей Владимиром Коваленко, которого знают также как Буржуя Коваленко. Кстати, Володя, откуда взялось это прозвище? И не сердитесь ли вы, когда вас так называют?

— Не сержусь, потому что так меня зовут только близкие друзья. Для всех остальных, — Буржуй выдержал паузу, — для остальных я — Владимир Владимирович Коваленко. А прозвище мне, как и всем, наверное, дали в детстве. Просто почему-то оно очень понравилось журналистам...

— Володя... — Лена поняла намек и тут же поправила себя: — Владимир Владимирович, о вас много пишут и говорят. И это легко объяснить: детдомовский мальчик, никогда не знавший семьи, к двадцати девяти годам становится крупным предпринимателем, основателем процветающей фирмы... Может, все-таки не случайно вас в детдоме прозвали Буржуем? Что-то все же отличало вас от остальных детей?

— Может быть. — Буржуй на миг задумался. — Я, наверное, раньше, чем остальные, понял силу денег.

— Тогда объясните, что означают для вас деньги?

— Ну, — Буржуй привычно улыбнулся. — Сегодня деньги для меня — это прежде всего профессия... И ответственность.

— А раньше? Когда вы начинали?

— Я всегда чувствовал, что деньги — это свобода, уверенность, независимость.

— Но ведь далеко не все можно приобрести за деньги...

— А... понимаю. — Буржуй снова улыбнулся и на этот раз вполне искренне. — «Любовь нельзя купить!» Это почему-то главный аргумент в такого рода спорах. Да, нельзя купить за деньги любовь, счастье, преданность... Но можно купить многое другое — тысячи приятных и необходимых вещей, можно упростить и украсить свою жизнь.

— Владимир Владимирович, наша молодежная пресса в статьях о вас порой рисует очень уж неприглядный портрет циничного и жадного человека. Вы, мол, кормите кота форелью, а рядом голодают дети...

— Да, покупаю. — Вызов в голосе Буржуя не был теперь прикрыт даже улыбкой. — Покупаю Рыжему форель. И многое другое покупаю. Это мой кот. А дети — чужие. Пусть каждый как следует позаботится о себе и о своих близких — вот тогда и наступит благополучие. Я еще в детдоме возненавидел «общее», а поэтому особенно люблю «свое».

— С вашими взглядами в области бизнеса более или менее ясно, — Лена поспешила перевести разговор в другое русло. — Разрешите, однако, задать вам один личный вопрос. Телезрителей больше всего интересуют такие вещи. Вот вы никогда не видели ни отца, ни матери. Теперь вы — обеспеченный влиятельный человек. Не приходило ли вам в голову найти своих родителей? Может быть, они еще живы...

Буржуй напрягся.

— Знаете, очень трудно установить родословную человека, которого младенцем нашли в корзине на привокзальной площади. А скучать по родителям я просто не могу, поскольку не знаю, что это такое.

— Но есть же у вас личная жизнь, — настаивала Лена. — Вы не чувствуете себя одиноким?

— Да и нет. — Буржуй заметил, как в кабинет вошла молодая восточного типа женщина, и улыбнулся ей. И только теперь телезрители смогли увидеть настоящую улыбку этого человека. — Да, — продолжил он, — у меня есть личная жизнь. И нет, я не чувствую себя одиноким.

Вот уж кто недолюбливал журналистов, так это Толстый, как все в офисе привыкли называть охранника. Собственно, называть Толстого толстым — значило впадать в откровенное и грубое преувеличение: он был просто очень большим. В огромном мускулистом теле пудов семи весом не было ни капли жира. На широченных плечах крепко сидела крупная голова с короткой, ежиком, стрижкой. Поглядеть на него — типичный качок с железными мышцами и такими же мозгами. Вот только глаза портили впечатление: в них то и дело мелькали лукавые искорки. Казалось, что внутри этого гигантского тела прячется еще один человек — маленький и смешливый.

Журналистов Толстый не любил за суетливость, бесцеремонность и ту наглость, с какой они копались в «сиротстве» Буржуя.

Сейчас, напустив на физиономию самое свирепое выражение и дожевывая второй за последние полчаса «спикере», Толстый то и дело бросал мрачные взгляды на прочно обосновавшуюся в приемной компанию — осветителя и водителя студийного микроавтобуса. За неимением основного объекта антипатии — собственно журналистов — Толстый мог поупражняться на техническом персонале. Персонал, впрочем, не обращал никакого внимания ни на выражение лица, ни на опасно веселые глаза охранника — к таким людям многие за последнее время привыкли относиться, как к мебели. Персонал блаженствовал в уютных кожаных креслах, попивал пивко, болтал о чем-то своем и краем уха прислушивался к тому, что происходит в кабинете.

— Нет, ты слыхал, что тулит, — цыкнул зубом осветитель, уловив какую-то фразу, донесшуюся из кабинета. — «Пусть каждый позаботится о себе...» — передразнил он Буржуя. — Нахапал, сопляк, народных денег и сидит, советы дает...

— Я б таких фраеров вообще давил, — с готовностью поддержал его водитель. — Жизни от них не стало. Развели дерьма... Пивка еще хочешь?

Но узнать отношение осветителя к дополнительной порции пива водителю так и не пришлось. Толстый, несмотря на кажущуюся медлительность, в одно мгновение оказался у кресла, затрещала перехваченная железными пальцами у горла куртка водителя, и несчастный пролетарий баранки повис в воздухе.

— Ты че?.. Ты че, парень? — прохрипел он. — Пусти, пусти, больно же!

Попытавшийся вмешаться осветитель тут же мешком отлетел в угол, а Толстый, словно и не заметив этой попытки, выдохнул:

— Ну ты, недоносок... Мы с тобой не журналисты... Я тебе вот что скажу... Когда меня убивали — посреди улицы, да и не поздно еще было, — много таких сраных гегемонов, как ты, мимо прошуршало на «ЗИЛах» да на «бобиках»... И никто не остановился из пролетарской солидарности. Нет. Все — по газам, чтобы не испачкаться. Остановился Буржуй — «вольво» блестит, магнитофон играет... И вылез — с домкратом в кулаке. А ведь ему в машине хорошо было — тепло, уютно. Костюмчик его — четыреста долларов стоит — изорвали в тряпку и зубы повыбивали, — мы потом вместе к протезисту ездили. Но мне он сдохнуть не дал. И если теперь ты, морда, одно неуважительное слово о нем скажешь, я тебе пальцами глаза повыдавливаю. Понял?

Держа водителя одной рукой, Толстый ехидно отгрыз изрядный кусок «сникерса», который все это время сжимал во второй. Потом разжал пальцы, и водитель шлепнулся на пол.

— Понял, понял я... Чего ты? Все нормально, — запричитал он и устремился к выходу.

— Да мы так... Мы же ничего плохого... — Осветитель выбрался из угла и тоже нацелился в дверь.

— Пшли вон! — процедил им в спину Толстый. — В коридоре подождите. И пиво это вонючее заберите, тут вам не кабак. — И улыбнулся доброй, детской улыбкой.

Едва не сбитый с ног улепетывавшим персоналом, в приемную вошел высокий человек в просторном, как балахон, черном пальто.

— Привет, Толстый, — поздоровался он, удивленно оглянувшись.

— Привет.

— Что это у вас опять творится?

— Да вот телевидение съемку ведет, — невозмутимо отозвался Толстый.

— Ага, еще один трогательный сюжет о сироте-миллионере... — криво улыбнулся гость. — Вцепились они в нашего Буржуя... Закончат скоро?

— Черт их знает! Давненько уже здесь торчат. — Толстый запустил руку в коробку из-под шоколада. — «Сникерс» хочешь?

— Да нет, спасибо, я сладкого не ем.

— Напрасно. Злым будешь.

— Так я и должен быть злым. Это ты — здоровый, с пистолетом, — ты должен быть добрым... Амина есть?

— Она там, — Толстый махнул рукой в сторону кабинета, — у Буржуя.

— Ладно, подожду.

Именно в этот момент — легок на помине — на пороге собственного кабинета появился Буржуй. Лампы погасли, и пока телевизионщики выносили оборудование, Коваленко сухо и вежливо распрощался с Леной.

А вот заметив посетителя, явно обрадовался:

— Боже, какие к нам люди! Кудла, Вовчик, что же ты? Заходи.

В дверях кабинета тот, кого Буржуй назвал Кудлой, столкнулся с восточной красавицей.

— Здравствуй, Амина.

— Добрый день. — Девушка посторонилась, уступая мужчине дорогу, и тут же вышла из комнаты.

Кудла пожал плечами, протянул Буржую руку и без всякой раскачки, открыв портфель, вывалил на стол груду бумаг. Буржуй тут же уселся за стол и принялся их просматривать, привычно потянувшись к сигарете. Кудла немедленно встал, подошел к кондиционеру и включил его.

— Все-таки странный ты тип, Вовчик, — пробурчал Буржуй, уткнувшись носом в бумаги. — Не куришь, не пьешь. Не женат, а к девчонкам равнодушен. Животных не любишь, ездишь на дешевой машине. В чем же ты находишь маленькие радости жизни?

— Мне хватает больших, — криво улыбнулся Кудла.

На минуту в кабинете воцарилась тишина. Буржуй быстро просматривал бумаги, изредка в восхищении покачивая головой. Кудла молча наблюдал за ним.

— Ну как? — спросил он спустя некоторое время. — Как находишь проектик?

— Гениально. Нет, старик, я серьезно: гениально, — восторженно ответил Буржуй. — Голова у тебя, как компьютер. Я бы так не закрутил.

— Брось прибедняться. Ну так что — играем?

— Играем, Вовчик! — Буржуй хлопнул ладонью по столу. — Мне это все очень нравится.

— Вот и отлично. Я поехал. Бумаги оставляю — просмотри еще раз.

— Хорошо. Счастливо.

— Счастливо.

Кудла взял портфель, вышел во двор и, прежде чем сесть в свой ободранный «Москвич», посмотрел на окна офиса долгим странным взглядом.

Ближе к концу рабочего дня в кабинете Буржуя снова появилась Амина.

— Ты сегодня великолепно смотрелся в телевизоре, — начала она с комплимента.

— Спасибо, — с улыбкой отозвался Буржуй. — Ты тоже, как всегда, чудесно выглядишь. Что у нас новенького и хорошенького?

— Звонил Йозеф Шульц. если это можно воспринять как хорошую новость. Вот ведь удивительный человек: ни русского, ни немецкого, ни английского, ни французского... А других языков никто из наших не знает. Пришлось отправить факс с подтверждением на русском. Думаю, разыщет в Праге хоть одною человека, который ему все переведет.

— Будем надеяться. Иозеф нам очень понадобится для нашего нового расклада с Кудлой.

— Что, его очередная блестящая идея? — В голосе Амины прозвучала ирония.

— Именно так. — Буржуй миролюбиво улыбнулся. — Ты несправедлива к нему. Он — великий комбинатор.

— Он зомби. Ты видел его глаза? Бесцветные, как вода и целлофановом кульке... — Амина передернула плечами. — К тому же он несостоявшийся художник. Как Гитлер.

— Да брось ты, — рассмеялся Буржуй. — Он, конечно, странный парень...

— Он не странный. Он страшный.

— Знаешь, честно говоря, я и сам его опасаюсь. Потому что не понимаю. Но он для меня... — Буржуй на секунду задумался, подыскивая сравнение, — ну, как сильный соперник для бегуна. Старается опередить, но при этом выводит на самый высокий результат. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю. Но только он из тех бегунов, которые, не задумываясь, подставят тебе ногу перед самым финишем. Будь с ним осторожен.

— Хорошо, буду, — улыбнулся Буржуй.

Они замолчали. Амина устроилась на подлокотнике кресла и, с небрежной грацией покачивая ногой, о чем-то задумалась. Пользуясь моментом, Буржуй откровенно любовался ею. Он особенно любил смотреть на нее вот в такие моменты сосредоточенности. Амина была красива, знала это и умела пользоваться своей внешностью. Матово-смуглое лицо, чуть раскосые зеленые глаза, яркие, четко очерченные губы, твердый, но не тяжелый подбородок — все в ее облике дышало красотой. Но не бездушной красотой китайской фарфоровой куклы, а той, которая только и могла возникнуть в вольных степных просторах, которую только и могли подарить ей ее предки, в чьих жилах кипела гремучая смесь тюркских, персидских и еще бог знает каких кровей.

В минуты задумчивости между стремительно убегавшими к вискам бровями Амины залегала едва заметная вертикальная складочка, но черты лица разглаживались, становились мягче, с него словно смывало то выражение неприступности, которое так свойственно некоторым красивым женщинам, оно добрело — и становилось еще более привлекательным.

— Ты свободен сегодня вечером? — внезапно прервала молчание Амина.

— Черт возьми! — не удержался от восклицания Буржуй. — Амина, я все-таки не могу к этому привыкнуть! Ведь это я только что готов был произнести эту фразу!

— Вот и ладно, — улыбнулась Амина. — Только спорю, моя программа на сегодня будет поинтересней твоей.

— Да не в этом дело! Послушай, я серьезно, — видно было, что Буржуя задело не на шутку. — Наши отношения начались по твоей инициативе. Извини, что напоминаю, но это так. Ты приходишь ко мне, когда хочешь. И уходишь, когда заблагорассудится. Сама придумываешь, как нам проводить вечера, куда ходить, с кем встречаться. Слушай, я устаю от этого. Рядом с тобой я иногда чувствую себя женщиной.

— Ты преувеличиваешь. Но вот я рядом с тобой действительно чувствую себя женщиной. И потом, ты же сам выбрал такую форму отношений. А я только приспосабливаюсь к ней. Так что? Ты свободен сегодня вечером?

— С тобой невозможно бороться, — расхохотался Буржуй. — Да, сегодня вечером я свободен, и мы идем ужинать в «Максим».

— Я могу предложить кое-что поинтересней. Таким тру-доголикам, как ты, врачи рекомендуют почаще менять впечатления.

— Хочешь, угадаю с трех раз, куда мы отправимся за этими впечатлениями?

— Не угадаешь. Мы едем в одну случайную компанию заниматься спиритизмом.

— Ты что, серьезно?! — искренне изумился Буржуй. — Вот уж действительно, ни за что бы не угадал. — Он погладил запрыгнувшего к нему на колени кота. — А Рыжего с собой возьмем?

— Нет, Рыжего отвезем домой. Коты, в отличие от людей, видят духов, — без улыбки сказала Амина. — Он перепугается и испортит нам сеанс.

— И ты веришь во все это? Мне казалось, ты законченная реалистка.

— Я законченная реалистка и не верю в это. Доволен? А теперь собирайся, — и Амина отобрала у Буржуя кота. — Иди сюда, Рыжий. Пусть этот тип соберет свои секретные бумажки и подальше их запрячет.

Через пару минут, прихватив по дороге Толстого и поставив офис на сигнализацию, они уже подходили к автостоянке. Небо к вечеру затянуло тучами, стал накрапывать унылый холодный дождик. Временами шквальными порывами налетал ветер, и тогда капли дождя неприятно секли лицо. Редкие прохожие кутались в плащи и передвигались почти бегом в надежде поскорее добраться домой.

Промокнуть по-настоящему Амина и Буржуй не успели, но в «вольво» забирались не без чувства облегчения. Толстый же, к любому капризу погоды относившийся с философским спокойствием, подвел итог наблюдаемому природному феномену: «Грусть мою потрясает грусть осеннего сада!» Тем не менее, втиснувшись за руль, на что подвеска отозвалась жалобным стенанием, и заведя мотор, он первым делом включил в машине отопление.

Доставить Рыжего в его постоянную резиденцию в доме Буржуя и вернуться назад, в центр города, было делом тридцати минут. Еще по дороге Буржуй спросил у охранника:

— Ну что, Толстый, занимался ты когда-нибудь спиритизмом?

— Это каким таким «измом»? — отозвался тот.

— Ну, духов вызывал когда-нибудь?

— Чего? — Толстый едва не выпустил руль. — Это мы едем такой фигней заниматься? Ну нет, без меня, пожалуйста! Я в машине посижу, — и он резко затормозил.

— Да брось ты. Это ведь надолго.

— Ничего, я музычку послушаю.

— Толстый, если бы я тебя меньше знала, — заметила Амина, выбираясь из машины, — я бы решила, что ты струсил.

— Ну и что? — искренне хмыкнул Толстый. — Чертовщины бояться не стыдно. Я еще когда пацаном у бабки в селе жил, так девки бумагу жгли и тени на стенку пускали. Я, ей-богу, чуть не помер со страху. Вы б тоже не ходили. А, Буржуй? Ты ж в это ни фига не веришь.

— Да ладно, раз уж приехали. Интересно все-таки...

— Ну а мне — неинтересно, — и Толстый, демонстративно заперев изнутри дверцы машины, откусил одним махом пол-«сникерса» и откинул спинку сиденья, чтобы расслабиться «под музычку» (поставил он при этом кассету Шнитке, которую Буржуй слушать не мог физически).

То ли эмоциональная реакция Толстого, то ли погода, выдержанная в лучших традициях мистических триллеров, то ли неосвещенный двор-колодец и гулкая тишина подъезда со старым неисправным лифтом — а может, и все это вместе взятое — так повлияли на них, что по лестнице Буржуй и Амина поднимались в полном молчании и не без некоторого трепета.

Дверь квартиры на седьмом этаже им открыла сама хозяйка — одетая в просторный халат нестарая еще женщина с бледными щеками и лихорадочно блестевшими глазами.

— Добрый вечер. Ваш адрес мне дали Володя и Алла, — объяснила Амина.

— Рада вас видеть, — красивым грудным голосом произнесла хозяйка. — Проходите в комнату. Я вас ни с кем не знакомлю. На сеансах это не принято. Мы уже начинаем.

Пока Коваленко и Амина снимали в прихожей плащи, мрачный колорит помещения, странная аритмичная музыка и шелест доносившихся из комнаты приглушаемых голосов подогрели их общий тревожный настрой.

Сама комната, оклеенная такими же темными, как и в коридоре, обоями, была освещена лишь свечами. За большим круглым столом зеленого сукна сидело с полдюжины людей с бледными сосредоточенными лицами.

Тамара — так звали хозяйку — попросила присутствующих снять и положить на поднос часы и кольца, куда-то унесла этот поднос и тут же вернулась.

— Пусть ваши мысли и чувства. — начала она, — оторвутся от земных дел и подготовятся к встрече с вечным. Мы должны быть готовы... — Она подогрела на огне свечи блюдце с крестом и поставила его на стол. — Должны быть готовы... Легко, очень легко коснитесь блюдца кончиками пальцев.,. Вот так... Сосредоточьтесь... Закройте глаза.

Ладони хозяйки потянулись к блюдцу и зависли над ним. В напряжении прошло несколько секунд, и блюдце вдруг ожило, сдвинулось с места и начало описывать быстрые круги. По комнате пронесся общий вздох.

— Чей дух хочет говорить с нами? — спросила хозяйка тягучим замогильным голосом,

Сидящие за столом шепотом по буквам стали читать ответ духа:

— Не важно я здесь.

— У вас есть сообщение для нас? — снова вступила Тамара.

— Да есть.

— Для кого-то конкретно?

— Для Бур-жу-я.

Кто-то из женщин за столом нервно хихикнул, но в об-шем обстановка в комнате заметно разрядилась: все восприняли происшедшее как шутку. Никто из них не видел в этот миг лиц Амины и Буржуя,

— Кого дух называет Буржуем? — снова завела Тамара.

— Он зна-ет у не-го се-мь-я сиро-си Гу-ба-но-ва в Ки-че-ев-ке Гу-ба-но-ва в Ки-че-ев-ке най-ди се-мь-ю най-ди Бур-жуй.

ГЛАВА 2

Секретарша Буржуя, Оксана — очень симпатичная, очень и очень старательная блондинка, — ходила по приемной на цыпочках: шеф с утра явился не в духе, а когда он был не в духе, лучше было переждать. Благо еще толстый ковер скрадывал звук шагов, иначе пришлось бы старательной Оксане научиться летать.

Щелкнул селектор, и Оксана вздрогнула. В динамике раздался голос Коваленко, сухо-вежливый, а оттого еще более страшный:

— Оксана, кофе и аспирин, пожалуйста.

— Сейчас, Владимир Владимирович... — Девушка принялась колдовать над кофеваркой.

Именно в этот момент мимо секретарши своей стремительной походкой прошла к кабинету Буржуя Амина.

Безошибочным женским чутьем она сразу определила: что-то с Буржуем не в порядке. Он явно плохо спал и сейчас сидел, вперив невидящий взгляд в экран компьютера.

— Привет, — улыбнулась ему Амина.

— Привет, — холодно ответил он.

— Послушай, куда ты вчера запропастился? Мы с Толстым не знали, что и думать.

— Уехал на такси. Хотелось побыть одному.

— Понятно... Знаешь, я ночью почти не спала. Все думала о том, что произошло.

— Я тоже не спал. Но вот отчего беспокоилась ты, мне неясно. Тебе-то все удалось в лучшем виде! — скривил губы Буржуй.

— О чем это ты? — Если Амина и понимала, в чем дело, то хотела, чтобы Коваленко высказался конкретно.

— Ты прекрасно понимаешь о чем. — Буржуй поморщился, как будто проглотил что-то горькое.

— Погоди, погоди. — Амина смущенно улыбнулась. — Ты что же, всерьез полагаешь, что это все подстроила я?

— Брось, Амина. Мы не дети, — отрезал.Буржуй. — Ты ведь не думаешь, что я поверил в этот бред со свечами и блюдцами?

— Но если ты в это не веришь, — Амина оставалась холодно-спокойной, — отчего ж ты тогда так распсиховался?

— Мне просто гадко и больно, что ты смогла так поступить со мной. Я привык не подставлять спину чужим, но вот когда и своих нужно опасаться...

— Буржуй, милый, послушай... — Амина заговорила мягче. — Как бы я ни относилась к тебе, я никогда не причиню тебе боли специально.

Разговор прервался, когда в кабинет, постучавшись, несмело вошла Оксана.

— Кофе, Владимир Владимирович. Вам тоже принести, Амина Ренатовна?

— Если Владимир Владимирович не возражает.

— Пей мой. Мне и аспирина хватит, — и Буржуй запил таблетку минеральной водой.

Оксана мышкой выскользнула за дверь.

— Надо отдать тебе должное, — с прежней горечью произнес Буржуй, лишь только девушка вышла. — Ты потрясающе верно уловила, за какие струны нужно дергать, чтобы задеть побольнее. Как бы я ни изгалялся в этих дурацких интервью, на самом деле я до крика хочу если и не найти свою семью, то хотя бы узнать, что это были за люди. Черт возьми, ведь я даже не знаю, когда у меня день рождения! По-твоему, это нормально? Можно с этим жить?

Амина не сердилась. Она давно изучила Буржуя и хорошо знала, насколько бесполезно взывать в такие моменты к логике и справедливости. И все же попыталась вложить в свои слова как можно больше убедительности:

— Буржуй, клянусь тебе, ничего я не подстраивала. Я сама никак не опомнюсь.

— Значит, я должен поверить, что твоя придурковатая Тамара действительно общается с духами, да? — Буржуй резко поднял глаза и в упор посмотрел на девушку.

— Не знаю, что и сказать тебе. Но Тамару эту, как и ты, я вчера видела первый раз в жизни.

В комнате воцарилась тишина — долгая, тягучая, и Амине она сказала больше, чем любые слова. Задолго до того, как снова заговорил Буржуй, Амина поняла, что продолжать сейчас бесполезно — он ей не верит. Наконец Буржуй устало и безнадежно произнес:

— Извини, я хочу побыть один. У меня много работы.

Амина поставила чашку с невыпитым кофе на стол и, не сказав ни слова, вышла. Буржуй долго сидел, уставившись в пустоту, а затем, стряхнув оцепенение, нажал кнопку селектора:

— Оксана...

— Да, Владимир Владимирович?

— Толстый пришел?

— Он был с утра, а потом уехал.

— Куда уехал? — недовольно буркнул хозяин.

— Не знаю. Он не сказал.

— Ладно, когда появится, пусть зайдет.

Толстый появился ближе к обеду. Он с шумом ввалился в приемную, отдуваясь и всем своим видом изображая смертельную усталость.

— Ты где пропадал? — набросилась на него Оксана. — Владимир Владимирович с утра тебя ждет.

— Ждет? — Толстый возмущенно крякнул. — Вот те на! Я же по его делам мотаюсь. Амина услала... Слушай, Оксан-ка, свари кофе. Устал, как собака, а тут, как на зло, и шоколад в машине закончился.

— Шел бы ты лучше к нему. Он ведь действительно тебя ждет.

— Э нет, без кофе не пойду. Ноги не несут.

Оксана, вздохнув, пожала плечами и покорно направилась к кофеварке. Так что когда спустя несколько минут Буржуй вышел в приемную, он застал идиллическую картинку: Толстый пожирал батончик любимого шоколада и запивал его кофе.

— Все жрешь? — задал Коваленко риторический вопрос.

— Да ладно тебе, — отозвался подобревший Толстый. — Всего второй батончик за день.

— И где же это ты пропадал?

— Как это где? — Толстый удивленно глянул на друга. — Ты же сам меня в Кичеевку послал. Мне Амина от твоего имени передала.

Буржуй вздрогнул:

— Куда?

— Да в Кичеевку же, чтоб ей...

Ни слова не говоря, Буржуй ухватил его за рукав и потащил в кабинет. Не ожидавший такого поворота событий Толстый едва успел прихватить с собой честно заработанный кофе.

В кабинете Коваленко некоторое время молча смотрел на с аппетитом прихлебывающего кофе Толстого, словно не решался задать мучивший его вопрос. Потом наконец выдавил из себя:

— И где ты ее нашел, эту Кичеевку?

— Да не говори, — обрадовался такому пониманию Толстый. — На карте ее нет. Полдня искал, а оказалось, это за Ворзелем, километра три через лес. Грязи по колено. Жопа человечества. Машину всю заляпал — просто какой-то кошмар.

— Ну?

— Что ну? Вся Кичеевка — это восемь хат да областной дурдом. Я по хатам прошел — там ни про какого Губанова и не слышали. У них там все родственники. На одном краю Кавуны живут, на другом — Петренки. Я уж и сматываться хотел, как вдруг меня осенило: дай, думаю, в дурдоме по-спрошаю. Ну, поулыбался сестричке, она порылась в бумажках — и точно!

— Что точно?

— Лежит у них в восьмой палате какой-то полудурок с такой фамилией.

— С какой фамилией? — Голос Буржуя дрогнул.

— Эй, ты чем слушаешь? Я же тебе говорю: Губанов.

Из рук Буржуя вывалилась и покатилась по полу, украшая дорогой ковер хлопьями пепла, массивная пепельница, о которую Коваленко только что нервно загасил окурок. Толстый никак не отреагировал.

Машину Буржуй вел автоматически, почти не обращая внимания на дорогу. Позади остались центр города, пригородные поселки, затянутые сеткой дождя, две беседы с автоинспекторами, которые общение с владельцами дорогих иномарок считают обязательной частью службы. Сейчас дорога петляла в сосновом лесу.

Вообще-то сосновый лес Буржуй любил буквально до безумия. То есть это обожание жило в нем не на уровне эстетического восприятия, а на уровне инстинктов, подсознания. Нигде он не чувствовал себя так хорошо, как в бору. Он даже порой подтрунивал над собой: вот, мол, понятия не имею, кто да кто мои предки, но точно знаю, что вышли они из соснового леса, так что это гены во мне говорят.

Но сегодня даже мощные корабельные сосны, стеной стоявшие по обе стороны дороги, не отвлекали его от угрюмых мыслей, которые бильярдными шарами перекатывались в голове. «Вот ведь козел! — издевался он над самим собой, глядя на обшарпанные бетонные стены дурдома, показавшиеся впереди. — Вчера потащился на этот идиотский сеанс, сегодня, как последний дурак, набросился на Амину, а сейчас неизвестно зачем прусь в эту психушку. Видно, там мне и место...»

Чтобы уладить формальности со сторожем и санитаркой, Буржую понадобилось несколько минут и несколько зеленых бумажек. По коридору отделения психиатрии он старался идти неслышно — не столько из опасения обнаружить себя, сколько из-за того ощущения своей чужеродности в этих стенах, которое возникает у любого душевно здорового человека в подобного рода заведениях.

У приоткрытой двери в ординаторскую Буржуй остановился. Полненький мужчина в белом халате колобком перекатывался по комнате. Покормил рыбок в аквариуме, полил пышную зелень в вазонах. При этом он насвистывал себе под нос что-то из Вагнера. Его всклокоченная шевелюра и вся манера поведения каким-то неуловимым образом роднили врача — а это, по-видимому, был все же врач — с его пациентами.

Под ногой Буржуя скрипнула половица. Врач невозмутимо выглянул в коридор.

— Прогуливаетесь, молодой человек? — без тени удивления осведомился он. — А вы заходите ко мне, я вам помогу сориентироваться.

— Здравствуйте, — смущенно пробормотал Буржуй.

— Добрый день. Да заходите же, не в коридоре ведь нам разговаривать. Я не спрашиваю вас, как вы сюда попали, поскольку и сам догадываюсь. Зарплата младшего медицинского персонала в наши дни прискорбно мала. Впрочем, и у врачей она не лучше.

— Не сердитесь, доктор, я... — попытался что-то объяснить Буржуй.

— Сердиться? Да Боже упаси, — колобок в белом халате не дал прервать свой монолог. — Если я еще не перешел в разряд пациентов, то только потому, что случаются порой такие вот неожиданные контакты с внешним миром. К тому же вы, как мне сдается, предприниматель или нечто в этом роде. А значит, не исключено, что у вас могут быть американские сигареты.

— Да, конечно, — подтвердил его ожидания Буржуй.

— Вот и славненько, — потер ладошки доктор. — А у меня есть крепкий чай и немного коньячку. Да садитесь же, пожалуйста, не стойте. Меня, между прочим, зовут Константином.

— Владимир, — представился Буржуй.

— Очень, очень приятно. — Константин снова покатился по комнате, на ходу доставая коньяк, чайный прибор и расставляя все это на письменном столе. — Вы, помнится, обещали сигареты.

— Да, пожалуйста.

— А теперь — самое интересное, — заявил врач, отхлебнув чай и со вкусом затянувшись сигаретой. — Что же привело вас, Володя, в наш ничем не примечательный кичеевский дурдом?

— Уж не знаю, с чего и начать...

— Да с чего угодно. Я разберусь — профессия такая. — Глаза доктора хитро и любопытно поблескивали.

— Понимаете, доктор, мне обязательно нужно поговорить с одним сумас... словом, с одним вашим пациентом.

— Да? И с кем же именно?

— С Губановым.

— Поразительный сюжет! — Константин стал энергично потирать свои пухленькие ладошки, явно наслаждаясь ситуацией. — Все интересней и интересней. Вы что же, его родственник?

— Нет... Я даже не видел его никогда... Вот черт, даже не знаю, как вам сказать... Вы мне ни за что не поверите!..

— Может, и не поверю. Но вы все равно рассказывайте.

— В общем, вчера я был на спиритическом сеансе. Глупо, да? Меня пригласила моя подруга. Понимаете, это было так — шутка, развлечение... Но духи сказали мне, что я могу узнать очень важные для меня вещи у Губанова из Кичеевки...

— В высшей степени романтическая история. — Врач равнодушно отхлебнул из чашки. — Вы позволите еще сигаретку?

— Да-да, конечно.

Константин со смаком закурил и выпустил в потолок струйку дыма. Потом вынес приговор:

— У ваших друзей весьма мрачное чувство юмора.

— В том-то и дело, что никакие они мне не друзья. Я там даже не знал никого.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Весьма странно. Свою подругу вы, очевидно, уже допросили с пристрастием? — почему-то ехидно спросил врач.

— Да... Я обидел ее... Понимаете, распсиховался из-за всей этой истории. А она здесь, кажется, совершенно ни при

чем. Просто я сорвал на ней настроение. В общем, гадко все вышло...

— Ничего. Помиритесь. Милым браниться — только тешиться. Говорю это вам как врач. Как инженер человеческих душ. Чай-то чего не пьете?

— Я вам, наверное, кажусь сумасшедшим? — Чай в этот момент волновал Буржуя меньше всего.

— Ну и что? — Врач пожал плечами. — Я вам тоже, наверное, кажусь немного психом, а между тем я абсолютно нормален.

— Но то, что я рассказал, дико, да?

— Не так дико, как странно. — Константин задумчиво помассировал переносицу. — И самое странное знаете что? То, что прозвучало имя этого самого Губанова. Теперь моя очередь удивлять вас. Одну секунду. — Врач встал и быстро отыскал в огромной стопке бумаг медицинскую карточку. — Вот. Слушайте. Больной Губанов задержан две недели назад линейным отрядом железнодорожной милиции в лесополосе в районе платформы «Теплозаводская». Ходил босиком, в изодранной одежде, что-то бормотал. В кармане брюк обнаружен застираный членский билет непонятно какой организации с фотографией и именем: Губанов Яков Степанович. После неудачной попытки допроса в районном отделении внутренних дел доставлен к нам на освидетельствование и тут же госпитализирован. Милиция ведет поиск родственников.

— А что с ним?

— В общем — стандартный букет психических аномалий. Прогресс в таких случаях весьма проблематичен.

— Но он говорить может? — Буржуй постарался, чтобы голос не выдал его.

— Он, собственно, постоянно разговаривает. Не знаю только, скажет ли он то, что вы от него ждете.

— Странно, доктор, мне кажется, вас совсем не удивило то, что я вам рассказал.

— А вы что же, ждали, что у меня заблестят глаза и затрясутся руки? — со снисходительностью профессионала ответил врач. — Дорогой мой Володя, на свете происходят куда более странные вещи. Впрочем, тут тоже есть над чем подумать...

— Скажите, а можно мне увидеться с Губановым?

— А как же. Ведь, собственно, ради этого вы сюда и пришли. Правда, я тоже хотел бы получить взятку. Согласитесь, я ничем не хуже сторожа Василия и дежурной санитарки.

— Да, конечно. — Буржую много раз приходилось давать взятки, но от такой простоты даже он несколько растерялся. — Десяти долларов хватит?

— Конечно. Вполне. — Врач неожиданно ловким, цирковым движением прикарманил купюру. — Не сочтите за цинизм, но должна же быть какая-то социальная справедливость. Я за гроши занимаюсь тяжелым и нудным делом, а вы гоняете бензовозы по просторам Родины и гребете деньги лопатой.

— У вас своеобразное понимание социальной справедливости. Почему бы вам не открыть частную практику? Не заняться психоанализом? Гипнозом?

— А кто вам сказал, что я этим не занимаюсь? У меня есть частная практика. И весьма успешная. Но при этом я не забываю о своем общественном долге врача. — Константин встал, громыхнув, взял в шкафу подозрительного вида ремни и специальный ключ на толстой цепи. — Ну-с, пойдемте, молодой человек.

— Куда? — опасливо поинтересовался Буржуй, с подозрением наблюдавший за всеми приготовлениями.

— То есть как это куда? К предсказанному духами господину Губанову.

— Послушайте, доктор... Я вдруг подумал. После всех этих рассказов вы вполне можете...

— Могу что?

— Ну... Накинуть на меня рубашку...

— Господи, — расхохотался доктор, — какой вы все же мнительный! Угощать вас коньяком, курить ваши сигареты и — рубашку? Это было бы слишком... Мы, психиатры, не аскеты, ничто человеческое нам не чуждо... Ну же, идемте...

Переход запутанными темными коридорами показался Буржую очень долгим. Наконец врач остановился у одной из железных дверей и заглянул в глазок.

— Все в порядке, — радостно сообщил он. — Пациент на месте и не спит. Простите, а мне в порядке любопытства нельзя узнать, что вы собираетесь от него услышать?

— Извините, доктор, нет.

— Я почему-то так и думал. Ну-с, вперед. Надеюсь, излишне просить вас не слишком нервировать и утомлять больного.

— Конечно, доктор. Кроме того, я уверен... что ничего не получится.

— Как знать, как знать... Ну, желаю вам удачи, романтический бизнесмен Володя. — И врач распахнул железную дверь.

Буржуй медленно — в этот миг происходящее казалось зловеще-нереальным — вошел в палату, вся обстановка которой состояла из простой деревянной кровати, привинченной к полу массивными металлическими скобами. На кровати сидел и что-то бормотал бледный небритый тип.

Дверь за спиной Буржуя с таким мерзко-безнадежным звуком захлопнулась, что он вздрогнул и нервно оглянулся. Потом осторожно подошел и присел на самый краешек кровати, включил диктофон. Шиз не реагировал, продолжая что-то лепетать и раскачиваться.

— Послушайте... — начал Буржуй. — Здравствуйте... Вы — Губанов, я знаю... Вы... — он не очень представлял себе, как следует вести себя с душевнобольным. — Я хочу поговорить с вами... Я не врач, вы не беспокойтесь, я ничего не буду делать...

Губанов поднял на Буржуя пустые невидящие глаза:

— Он шел... тетя...

— Какая тетка? Послушайте, вы меня слышите?

— Потом там было много... в лесу, в лесу... Кожне дiвча... наче свiча... Кожне д!вча... наче свiча...

— Послушайте, — Буржуй очень мягко прикоснулся к плечу Губанова, но тот вдруг громко взвизгнул, и Буржуй испуганно отдернул руку. — Вы не волнуйтесь, пожалуйста... Я хочу узнать, где моя семья... Я — Коваленко... Владимир Ко-ва-лен-ко... Что вы знаете обо мне?

— Кож-не дiвча... наче свiча...

Не придумав ничего лучше, Коваленко потыкал себя пальцем в грудь и произнес как можно медленнее и внятнее:

— Я — Буржуй.

Губанов зашелся в беззвучном шизофреническом смехе:

— Буржуй... Тетя, буржуй... Буржуй...

— Я — сирота. У меня нет родных, — упорно продолжал Коваленко.

— Тетя... он сказал... буржуй не сирота... нет... он последний из Волчанки... кожне дiвча... наче свiча... а волков нет... Волчанки... кожне дiвча... наче свiча... а волков...

— Волчанка? — Буржуй недоуменно посмотрел на диктофон, словно ждал от него пояснений, но тот, как ему и положено, лишь беззвучно перематывал пленку, равнодушно мигая кровинкой индикатора.

— ...А волков нет, нет, тетя... — снова загундосил сумасшедший.

— Слушай, как фамилия Буржуя?

Губанов заерзал на кровати, беспокойно обвел глазами палату и остановил взгляд на чем-то за спиной Буржуя. Потом снова завел:

— Он сказал... Останний... Он думал, сирота... а он... последний, а волков нет... кожне дiвча... наче... свiча...

Пораженный почти осмысленной целеустремленностью губановского взгляда, Буржуй невольно оглянулся и, естественно, ничего, кроме блекло-зеленой стены, за спиной у себя не обнаружил. Нервное напряжение давало о себе знать. Буржуй повысил голос:

— Кто тебе это сказал? Кто он?

— ...Тетя... волков... кожне дiвча...

— Кто тебе это сказал? Кто, скажи! — Буржуй сорвался на крик и схватил Губанова за пижаму. Тот взвизгнул тонко и жалобно, как обиженный щенок. Опомнившись, Буржуй разжал пальцы. С минуту он посидел молча, пытаясь прийти в себя, потом встал, выключил диктофон и постучал в дверь.

Врач открыл сразу же («Подслушивал!» — тут же решил Буржуй) и, ни слова не говоря, подошел к Губанову. Тот уже успокоился, но по-прежнему бормотал:

— ...Кожне дiвча... наче свiча... волки... тетя...

Всю обратную дорогу по мрачным коридорам Константин молчал, хотя заметно было, что такая сдержанность дается ему с трудом. Буржуй был благодарен врачу. Мысли его путались. Только у самых дверей ординаторской Константин спросил с кровожадным детским любопытством:

— Впечатляет, не так ли? Ну что, узнали что-нибудь полезное?

— Нет... не знаю... — рассеянно ответил Буржуй и, следуя ходу своих мыслей, спросил: — Скажите, доктор, у него были посетители?

— Да что вы! Нет. Вы первый.

— А он может... ну, притворяться?

— Симулировать? Нет, не думаю. Это весьма проблематично. Зайдете на чаек?

— Нет, спасибо. Мне нужно ехать. Доктор, а что это может значить: кожне дiвча — наче свiча?

— Ну, у этой братии слова могут означать все что угодно. А могут и ничего не значить. Впрочем, это, кажется, поэзия... Вы мне телефончик оставьте. Я вас буду, так сказать, держать в курсе...

0

2

ГЛАВА 3

Уже по одному тому, как заливался звонок, Амина поняла, кто пожаловал к ней в гости. Так звонить мог только Буржуй — требовательно и вместе с тем чуть-чуть неуверенно. Она открыла дверь. В руках он держал совершенно диких размеров коробку конфет. И держал ее не так, как обычно носят цветы и конфеты все нормальные мужики — я, мол, к данному предмету не имею ни малейшего отношения, уж не знаю, как это мне и в руки-то попало. А держал он коробку, как делают это нормальные мужики, которые чувствуют себя изрядно виноватыми: может, у меня это и примут, но не исключено, что запустят этим в голову.

— Ты? Что случилось? — Амина сразу отметила и воспаленные глаза Буржуя, и его потерянный вид.

— Я разбудил тебя? Извини...

И словно в подтверждение его наблюдений Амина сказала:

— Нет, ты меня не разбудил, — она поправила краешек махрового халата, — но просто... Я не одна.

— Как это — не одна? — еще не до конца уразумев услышанное, спросил Буржуй.

— Очень просто. У меня мужчина, — Амина не оставляла ни малейшей возможности понять свои слова в каком-то ином смысле.

— Как это мужчина?! Ты что? А ну-ка! Отстранив девушку, Буржуй попытался вломиться в квартиру. Амина едва успела схватить его за рукав плаща.

— Ты что, с ума сошел, Буржуй?! А ну-ка прекрати! Что это с тобой сегодня? Между прочим, это твое святое правило — не приезжать без звонка.

— Господи, — Буржуй прислонился к дверному косяку, — ну почему сегодня?.. Сегодня, когда ты мне так нужна...

— Жаль, что я так нужна тебе только сегодня. — Голос Амины зазвучал жестко. — А что случилось? Что-нибудь неладно с делами?

— Да нет... Слушай, мы будем разговаривать на лестнице? Может, ты отправишь его? Я бы кофе выпил... И не только...

— «И не только» ты уже сегодня, по-моему, пил. Проходи на кухню. Только тихо. И только на пять минут.

На кухне Буржуй, обиженно отводя взгляд, устроился на табуретке. Амина на секунду зашла в комнату и тут же возвратилась. Молча подошла к плите и принялась готовить кофе.

Первым нарушил молчание Буржуй:

— Какая гадость все-таки... Я сижу на кухне, как вор, у тебя в постели любовник... Как ты можешь, Амина?

— Как могу что?

— Нет, я понимаю: мы, конечно, не муж и жена, но ведь близкие люди... А сегодня мне так хреново... Мне так одиноко, просто выть хочется...

— Буржуй, — Амина подала ему чашку, — ты, как большинство мужчин, вспоминаешь о близкой женщине, только когда выть хочется. Не могу же я жить ожиданием этого дня.

— Слушай, кто выдумал сказку о преданной и покорной женщине Востока?

— Я не женщина Востока. Я родилась в Днепропетровске, живу в Киеве. И вообще, Буржуй, будь справедливым: если у нас нет общей жизни, то будем украшать каждый свою приятными мелочами. — Она указала взглядом на конфеты: — Вот это, например, что у тебя такое?

— Это тебе. Я вообще-то приехал извиниться. За вчерашнее. Я вел себя несправедливо. А ты была права: с этим спиритизмом не все так просто.

— Толстый нашел этого... как его?

— Да. Нашел... — И Буржуй надолго замолчал, уставившись в чашку с недопитым кофе.

— Ну что ты замолчал? Рассказывай!

Коваленко молча достал диктофон, перемотал пленку и подвинул его Амине. Все время, пока они слушали запись, сделанную в дурдоме, лицо Амины оставалось непроницаемо-спокойным. Лишь иногда она подносила руку к мочке уха и теребила красивую сережку с бриллиантом, а этот жест — Буржуй давно это заметил  - появляется у нее только в минуты крайнего напряжения.

Пленка закончилась. Оба молчали.

— Ну вот, — выдохнул Буржуй, — теперь ты знаешь все.

— Да... Слушай, а что это значит: «Останний из Волчанки»?

— Не знаю. Понятия не имею. Может, брошенное село...

— Кожне дiвча — наче свiча. Я, кажется, где-то это слышала.

— Ну и что ты об этом думаешь?

— Я... я не знаю, Буржуй... Это просто невозможно... Действительно — страшный сон.

— Но это не сон. Эта чертовщина происходит наяву. Стучит в мою жизнь...

— Послушай, не пугай меня. Я-то рассчитывала, что ты посмеешься над моими страхами...

— А, значит, ты все-таки веришь во все это?

— Я не знаю, не знаю, Буржуй... А вот ты не должен верить. Ты же всегда действуешь согласно законам логики. Бизнесмен. У тебя не голова, а компьютер. Так что не впадай в мистику. Всю чертовщину на земле делают люди... Дай и мне сигарету. — Амина склонилась над огоньком зажигалки, поднесенной Буржуем, сделала затяжку. — Ты просто должен сесть и все как следует обдумать.

— Да я пробовал, Амина! Я только этим и занимаюсь все время. Но ты же сама сказала, что это все невозможно. Нельзя логически объяснить невозможное.

— И что же ты будешь делать?

— Не знаю, пока не знаю. — Буржуй пожал плечами.

— Хочешь трусливый женский совет?

— Я сейчас хочу любой совет.

— Забудь об этом.

— Забыть? Как это — забыть?

— А вот так, — и Амина махнула рукой от себя, словно навсегда отметала что-то в сторону, — забудь. Считай, что всего этого — стола у Тамары, сумасшедшего дома — просто не было. Сходи в церковь, помолись, выпей коньяка, своди меня в хороший театр. Заполни свою жизнь обычными приятными вещами. Да, в жизни иногда происходит всякая чертовщина, но кто сказал, что мы должны обращать на нее внимание?

Буржуй повертел в руках кофейную чашку, сосредоточенно разглядывая остатки кофейной гущи в ней. Потом поднял на Амину грустные покрасневшие глаза:

— Ты говоришь, забыть, Амина. Но это же не просто глупая шутка. Меня будто за руку тащат в тайну моего рождения. Я очень, очень хочу знать, кто я, кто меня родил, где они, эти люди...

— Которые положили тебя в корзинку и отнесли на вокзал.

— Да! Пусть так! Я хочу узнать, кто они.

— А зачем это тебе? Буржуй тяжело замолчал.

— Вот вопрос... — Он глубоко затянулся. — Ты всегда умела озадачить меня. Я не знаю зачем... Но я не смогу забыть все это. Помнишь, как в страшной сказке: можешь ходить где хочешь, смотреть что угодно, но ни в коем случае не открывай старую зеленую дверь. И каждый раз герой сказки не выдерживает и открывает именно эту дверь...

— Для того и пишутся сказки. Они предостерегают.

— Предостерегают. А что толку? Все равно: если не открыть дверь, то сказки вообще не будет... В общем, я не могу забыть. Я только об этом все время и думаю.

— Послушай, а может быть, тому, кто ведет с тобой эту игру, только того и нужно: испугать тебя, выбить из колеи, сделать рабом этой тайны?

— Так ты думаешь, за всем этим стоит чья-то игра? — Буржую вдруг стало легче. Впервые в дикой истории с гаданием проскочило что-то реальное — пусть подлое, опасное, какое угодно! — но реальное. — Ты подозреваешь кого-нибудь?

— Нет, что ты. Я бы сразу сказала тебе. Просто я думаю, что среди всей этой чертовщины и мистики есть два живых реальных человека: сумасшедший Губанов и...

— И Тамара.

— Да, Тамара. А она далеко не шизофреничка и отвечает за свои поступки. Поговори с ней.

— Я тоже об этом думал. Но сначала нужно выяснить, знала ли она, что мы придем. Ты говорила ей?

— Да нет же, Буржуй, говорю тебе — нет! Я видела ее первый раз в жизни. Нет, я, конечно, знала о ней. Многие мои друзья и подруги бывают у нее постоянно. Гадания, спиритизм, пророчества... Она просто ловкая женщина, зарабатывает этим деньги. Меня к ней приглашали много раз, но как-то все не получалось. А в этот раз я подумала: почему бы нам не развлечься немного...

— Да, развлеклись. — Буржуй криво улыбнулся. — Знаешь, чем больше я думаю обо всей этой истории, тем меньше понимаю что-либо.

— Ладно, отвлекись. Тут по работе появилось несколько ценных предложений. — Амина вышла в коридор и вернулась с папкой в руках. — От Мукина, по поводу кредитов...

— Постой, Амина. Постой секунду. Я как раз об этом хотел поговорить с тобой. Ты... в общем, ты не могла бы обойтись без меня несколько дней?

— Как это — обойтись? Ты о чем? — Амина смотрела серьезно и удивленно.

— Мне даже неловко говорить. В общем, я сейчас не могу работать. Голова забита совсем другим.

— Ты?! Ты не можешь работать? — Амина даже не пыталась скрыть изумление.

— Представь себе. — Буржуй неловко поерзал на табурете. — Может быть, это усталость, может быть, все вместе. — Он как-то неопределенно махнул рукой. — В общем, я хочу взять отпуск. Хотя бы на несколько дней.

— И ты с головой окунешься в мистические предсказания? — Амина с насмешливо-ироничной улыбкой погасила сигарету.

— Я постараюсь разобраться во всей этой мистике. И покончить с ней. А вы отлично справитесь без меня. Я уверен. Ты, Олег Кулик — вы вообще работаете совершенно самостоятельно.

— Да, когда ты рядом.

— Брось, Амина. Я сейчас ни на что не годен. Только мешать вам буду. В общем, ключ от компьютерной комнаты я оставляю тебе, от моего сейфа — тоже. Работайте... — Он решительно поднялся.

— Буржуй...

—Что?

— Не знаю почему, — Амина говорила очень медленно и задумчиво, — но мне кажется, это все очень неправильно.

— Ладно, иди. Пять минут давно прошли. Сейчас твоя приятная мелочь будет жрать мои конфеты...

— Обещаю тебе спрятать их и съесть в полном одиночестве, думая при этом только о тебе. — Амина с мягкой улыбкой засунула конфеты в холодильник.

Но лишь только дверь за угрюмым Буржуем захлопнулась, Амина вынула конфеты и открыла дверь в спальню, где тосковала в одиночестве никакая не приятная мелочь, а ее лучшая подруга Зина. Зина работала гинекологом, беспрерывно курила тонкие ментоловые сигареты, стряхивая пепел от них куда попало, любила большие и безвкусные украшения. Еще она любила устраивать личные дела своих подруг.

— Ты что, взбесилась?! — набросилась она на Амину. — Ты что ему наговорила? Зачем же так мужика дразнить?

— Да я его не дразню, Зин. Должна же у женщины быть какая-то защита?

— Это уже не защита, дорогая моя. Это нападение.

— А нападение — лучшая защита. Слышала такое?

— Ох, смотри, донападаешься, подруга... — Зинаида страдальчески вздохнула. — Ладно, конфеты есть будем?

— А как же! На сегодня это моя единственная женская радость. Других не предвидится.

— Эх, Аминка. Стать бы мне такой, как ты...

— Не надо, — очень искренне и очень серьезно сказала Амина.— Ешь лучше вишню в шоколаде.

В своей мрачноватой захламленной безделушками комнате, сидя за тем самым столом, за которым устраивались спиритические сеансы, Тамара раскладывала какой-то сверхсложный пасьянс, то и дело перетасовывая карты. Пасьянсы Тамара любила, знала их великое множество и часто проводила за ними время. Но сейчас она перекладывала карты чисто механическими движениями, и ясно было, что мысли ее заняты чем-то другим.

В дверном замке звякнул ключ. Именно этого звука Тамара, похоже, и ждала, поскольку тут же смешала карты и заторопилась в прихожую.

В дверь ввалился Андрей, младший брат Тамары. Ни слова не говоря, он прошел мимо сестры в комнату и рухнул в кресло. Пьян он не был, а если и был, то явно не от водки. Просто в утреннем освещении лицо его казалось смертельно бледным, глаза лихорадочно горели, а под глазами синели круги. Он вообще принадлежал к тому типу молодых людей —

а было ему никак не больше двадцати, — на лицах которых явные или скрытые страсти еще в юности оставляют следы — патину ранней опытности.

Вся подобранная суховатая фигура Тамары на глазах словно оплыла слегка, сбросив тяжкий груз напряжения. Она заговорила:

— Слава Богу! Андрюша, ну что ты со мной делаешь? Я же просила, я умоляла тебя!

— Тамар, погоди... — Голос у Андрея был хрипловатым. — Не трогай меня... Сейчас упаду... Дай водки или чего-нибудь... И спать... Спать. — Он рывками стянул с себя куртку и сбросил туфли. — Как я устал. Господи, как я устал...

Тамара, достав бутылку из резного шкафчика, налила ему рюмку коньяка.

— Вот, выпей, горе мое. Погоди, я хоть бутерброд какой-нибудь сделаю. Ты же, наверное, сутки не ел.

— Сутки! Больше, сестричка, больше... — Он залпом выпил коньяк. — Все... Спать...

— А поесть?

— Утром... то есть — потом... Потом... — С трудом преодолев два метра, отделявшие его от дивана, Андрей, не раздеваясь, свалился на него и тут же стал засыпать, бормоча в полудреме: — Там, в куртке, деньги... Возьми...

— Андрюша! Ну зачем, зачем тебе это?! Я же даю тебе деньги! Ты молодой, красивый. Неужели тебе заняться нечем? Брось это! Прошу тебя!

— Ой, Тамар, не кричи. — Андрей поморщился. — Голова болит. У тебя очень фартовый брат... Не волнуйся.

— Андрюша, пожалей меня. Ведь эти карты — они всегда плохо заканчиваются...

— Мы оба, сестричка, зарабатываем картами... Только по-разному... Все, родная, извини... Потом поговорим... Потом... — Андрей уже спал.

Тамара встала, принесла плед и укрыла брата. Потом осторожно присела рядом с ним на диван и долго на него, спящего, смотрела.

— Если бы родители видели это, они бы меня прокляли, — наконец прошептала она. — Андрюша, Андрюша, глупый мой... Что ж ты делаешь?

Поднявшись с дивана, Тамара бросила взгляд на фотографию маленького Андрея, которая висела над диваном,

потом подобрала брошенную на полу куртку брата и вышла с ней в коридор. В карманах действительно были деньги — небрежно скомканные, наспех засунутые — гривны, доллары, рубли — все вперемешку.

Она все еще стояла в прихожей, беспомощно глядя на деньги и прижимая к себе куртку брата, когда в дверь позвонили. Тамара вздрогнула, поспешно засунула купюры за висевшую на стене картину и подошла к двери. Прислушалась — ни шороха.

— Кто там? — спросила она. За дверью не отозвались. — Вы что молчите?

Решившись, она все же приоткрыла дверь и выглянула в образовавшуюся щель. За дверью стоял молодой человек, лицо которого показалось ей знакомым. Одет он был буржуазно и, как определила про себя Тамара, «в самое плебейское из дорогого».

— А что говорить через дверь незнакомому человеку? — вопросом ответил Буржуй на ее вопрос. — Я? А кто это «я»? Назвать имя — вы его не знаете.

— А вы, собственно, к кому? — Тамара пошире приоткрыла дверь.

— Я был недавно у вас на сеансе.

— Заходите. Не люблю говорить через порог, — и Тамара, провела гостя на кухню. — Мне кажется, я помню вас. Вы приходили с красивой восточной женщиной и после сеанса сразу куда-то исчезли.

— Да. Я себя неважно почувствовал.

— Часы и перстень унесла ваша знакомая.

— А-а... Не беспокойтесь. С часами все в порядке. И с перстнем тоже. Я хочу поговорить с вами совсем о другом.

— Да? О чем же?

— Извините, — Буржуй огляделся, — у вас курят?

— Конечно, курите. Вот пепельница.

— Спасибо. Скажите, Тамара, спиритизм — это фокус? Шутка? Развлечение?

— Считайте как хотите. Зачем навязывать свою точку зрения?

— Погодите, — начал заводиться гость, — но это же для вас чуть ли не профессия. Значит, вы верите в духов? Или наоборот: ни во что не верите и просто дурачите доверчивых гостей, чтобы вытянуть из них побольше денег?

Тамара даже не сделала вид, что обиделась. Слишком часто в ее практике ей приходилось выслушивать нечто подобное и вести с клиентами бесконечные глупые споры о природе спиритизма.

— Простите, вы не представились, — напомнила она.

— Владимир.

— Так вот, Володя. Я не люблю, когда считают мои деньги. Каждый зарабатывает, как может. А если вас интересует спиритизм как тайна бытия — вот, возьмите брошюру. Только не забудьте вернуть, мне она нужна.

— Меня не интересует спиритизм как тайна бытия, — ответил Буржуй жестче, чем хотел. — Я вообще не верю во всю эту чушь. И думаю, вы тоже не верите.

— Правда? — Тамара не скрывала иронии.

— Да. Поэтому скажите, кто поручил вам разыграть меня во время сеанса. Помните: «Буржуй, найди семью»? Скажите, Тамара, кто? Для меня это очень важно.

Некоторое время Тамара пристально изучала его лицо, сначала чему-то загадочно улыбаясь, потом очень серьезно.

— Должна вас разочаровать, Володя, — проговорила она наконец. — Я не помню, о чем говорят духи во время сеансов. Я — медиум. Я питаю поле энергией. А это отнимает очень много сил.

— Вам, должно быть, сказали, что это розыгрыш, невинная шутка? — Буржуй не сдавался. — Но это не так. Все очень серьезно. Признайтесь, Тамара, я хорошо заплачу!

— Извините, Володя, я вижу, для вас это действительно важно. Но общение с духами существует — хотите вы того или нет. Просто люди вашего склада тяжело переносят встречу с тайной. С тайной, которую нельзя разгадать. Приходите на следующие сеансы — вы измените свое мнение. Мы собираемся по средам и субботам. И это не так уж дорого...

— Спасибо. Я подумаю. — Он поднялся и направился к двери.

— Володя! — бросила Тамара ему вслед и добавила медленно и очень спокойно: — Оставьте номер своего телефона. Мне почему-то кажется, что духи могут сообщить еще что-нибудь важное для вас.

Толстый питал симпатии к Амине. И не скрывал этого. То ли тут сказывалась его преданность Буржую, отраженный свет которой падал и на его подругу, то ли вступал в действие закон контраста, по которому друг к другу тянет людей, очень не похожих и внешне и внутренне. А уж менее схожую пару надо было еще поискать — внешне, во всяком случае. Огромный русоволосый богатырь Толстый, полный флегматик и увалень с виду. И хрупкая, изящная, красивая чуть мрачноватой красотой, за которой угадывались реакции грациозного хищника, Амина.

Толстый обожал заскочить в кабинет Амины на «компьютерный огонек», как он изящно выражался, — выпить кофе и перемолвиться парой словечек. Помимо всего прочего, Амина прекрасно варила кофе.

Вот поэтому, когда Толстый возник на пороге ее кабинета, и, как всегда дурачась, переминался с ноги на ногу, изображая холопское смущение, Амина тепло и привычно улыбнулась.

— Амин, можно?

— Да, конечно, заходи, Толстый. Я хоть отдохну немного. Чаю выпьешь со мной? Кофе закончился...

— Выпью, — снизошел Толстый до чая. — Ты сиди, я сам поставлю.

— «Сникерсом» угостишь? Сладкого до ужаса хочется. Толстый просиял:

— Конечно, Аминочка! Сколько угодно! Хоть один нормальный человек на всю контору нашелся. А то все: как ты его ешь столько! Как ты его ешь столько! По телевизору вон прямо говорят: лучшая поддержка в течение дня.

Толстый умело разорвал пакетики «Липтона», подождал, пока чай настоится, вручил Амине чашку и сам уселся напротив.

— Слушай, Амин, я только с тобой могу поговорить прямо...

— Что еще случилось?

— Ты только серьезно послушай меня.

— Да не тяни ты! И «сникерс» гони, обещал!

— На, держи... Слушай...

— Ну, слушаю, слушаю. — Девушка смотрела на Толстого с легкой улыбкой. Обычно от его секретов веяло добром и детством.

— Амина, ты знаешь: я Буржуя люблю, как родного, — приступил к делу Толстый. — Тебя тоже, конечно. Можно прямо? Ты не испугаешься?

— Еще немного помучаешь — точно испугаюсь, — усмехнулась Амина. — Что стряслось?

Малейшие признаки страха или тревоги смотрелись комично на свирепой физиономии гиганта Толстого.

— Буржуй, он... В общем, переработал он. Устал.

— Ну и что?

— А то, — Толстый перешел на драматический шепот: — Крыша у него поехала. Рехнулся. Я не говорю, что насовсем, но врачу его показать надо.

— Ах вот оно что! — Амина расхохоталась.

— Ты не смейся. Я еще главного не сказал. Помнишь, он потерялся, когда вы к гадалке ходили?

— Помню.

— Вот с того дня все и началось. Буржуй все сидел над бумажками, мозги сушил, а потом у ведьмы перенервничал и — бац! Может, сглазила она его...

— Хороший ты человек, Толстый, — с улыбкой проговорила Амина. — Нет, правда, хороший. Только не волнуйся, Буржуй не сумасшедший.

— Я и не говорю — сумасшедший. Но крыша поехала, — уверенно повторил Толстый. — Ты знаешь, чем я сегодня опять занимался? Искал село. Как его?..

Амина напряглась.

— Волчанка?

— Во. Точно, — Волчанка.

— И что, нашел? — Голос ее стал жестче, выдавая напряжение.

— Нашел. Но ты мне скажи: на кой ему эта деревня?

— Погоди, Толстый. — Амина отставила чашку и подняла на Толстого внимательные зеленые глаза. — А там люди живут, в этом селе?

Толстый окаменел:

— Вы что, сговорились с Буржуем?

— О чем?

— Да он меня первым делом о том же спросил. А люди, говорит, там живут? Конечно, живут, говорю. Только очень хреново. Грязи по колено, навозом воняет. Вообще-то сельцо небольшое. Я на всякий случай даже список всех проживающих взял в сельсовете... И ты говоришь, что Буржуй в норме?

— Да в норме он, в норме. Слушай, покажи мне этот список.

Толстый долго копался в многочисленных карманах своей куртки, пока не извлек несколько измятых листочков и не протянул их Амине. Та склонилась над ними, просмотрела первый, второй, ведя пальцем по списку, а когда дошла до третьего, вдруг замерла и побледнела.

— Господи Боже, — выдохнула она.

— Что случилось?

— Останняя Катерина Юхимивна. Останняя Вера Леонидовна. Останний — это не последний... Это фамилия.

ГЛАВА 4

Руки Тамары застыли над скатертью. Свечи. Темная комната. Тихий шелест голосов. Но вдруг сидящие за столом вскакивают и, показывая на Буржуя пальцами, начинают вопить: «Это он!», «Он!», «Останний из Волчанки!..», «Останний из Волчанки!..» Буржуй в ужасе мечется. Ища поддержки, он оглядывается на Амину, но она исчезла, ее уже нет за столом, а на ее месте сидит шизофреник Губанов и, глядя на Буржуя с жуткой улыбкой, хныкающе тянет: «А волков нет, нет, тетя...» И вдруг взвывает — страшно, безумно, показывая белые клыки вампира. Сидящие за столом подхватывают его вой.

С пересохшим ртом, в холодном поту Буржуй вскочил. Он лежал на кровати у себя в спальне, а рядом с ним, на одеяле, мирно вытянулся Рыжий. На прикроватной тумбочке уютно жужжал телефон. Еще не до конца очнувшись от кошмара, Буржуй схватил трубку:

— Да. Алло.

— Как насчет большого куска мяса с дымком и зеленью?

— Какого мяса? — Буржую на мгновение показалось, что он еще спит. — Кто это?
— Да, нервный сон у капиталистов, — издевательски хохотнула трубка. — Видно, совесть мучает. Буржуй окончательно пришел в себя.

— Толстый, ты, что ли? Фу!.. — Коваленко крепко провел ладонью по лицу. — Молодец, что разбудил. Мне тут такая гадость снилась — с ума сойти можно. А ты где?

— На Бесарабке.

— На рынке? А который час?

— Кто рано встает, тому Бог дает, — назидательным тоном промолвил Толстый. — Я купил самое лучшее мясо в Киеве. К нему — пахучей травки и много другого вкусного. Сейчас гружу все это в свой пролетарский автомобиль и выезжаю к тебе.

— А что сегодня такое?

— Сегодня у трудового коллектива выходной, и он хочет провести его со своим эксплуататором, — благодушно продолжал Толстый. — Подпоим тебя как следует и будем просить прибавки к зарплате.

— Погоди, Толстый, не грузи, я еще не проснулся толком.

— Да я тебя и не прошу просыпаться. Ты только скажи: «Толстый, друг, приезжай немедленно со своим мясом». И спи себе дальше.

Буржую стало стыдно.

— Толстый, друг, приезжай немедленно со своим мясом... А наши знают?

— Все всё знают. Приедут часам к двум, когда я все подготовлю.

— Слушай, Толстый, сделай одолжение. — Буржуй начал отходить от сна. — Съезди за Аминой, забери ее. Прямо сейчас. Нам с ней нужно съездить в одно место. Ненадолго. Заедешь?

— Как не заехать, если шеф лично распорядился. Я человек подневольный. Только мы тогда задержимся — мадам, наверное, еще в постели. А ей нужно будет принять ванну, сделать маску, легкий массаж морды лица.

— Да нет, не бойся. Амина всегда выглядит шикарно, но собираться умеет как по военной команде.

— Вот я и выяснил очень ловко, знаешь ты это или нет.

— Какая подлость! — Буржуй расхохотался. — Ну ты хитрый тип, Толстый. Напал на сонного человека. Ладно, приезжайте, а я пошел кофе делать.

— Ты сначала животное покорми.

Буржуй поискал глазами Рыжего и нашел его рядом с миской. Кот сидел в ожидании, красноречиво выпучив на хозяина желтые глаза-бусины.

— За животное не переживай. Оно о себе забыть не даст.

Буржуй положил трубку, вывалил коту в миску изрядную порцию «Вискас» и отправился на кухню ставить воду для кофе.

Едва он успел сделать первый глоток, у ворот засигналила машина: явился Толстый. Активным он всегда становился похож на оккупанта. Вместе с Аминой пройдя в дом, он врубил погромче музыку, залпом проглотил чашку обжигающего кофе и отправился во двор готовить мясо.

Буржуй и Амина устроились на веранде и закурили, наблюдая за тем, как Толстый, с ловкостью уголовника орудуя ножом, разделывает мясо. День был теплым, с деревьев лениво падали золотые лоскуты листьев.

Амина спросила:

— Ты хотел, чтобы я приехала раньше?

— Да. — Буржуй слегка смутился. — Я, может быть, не имею права просить тебя... То есть, не может быть, а точно не имею права. Но мне нужно, чтобы сегодня со мной был кто-нибудь.

— Кто-нибудь? — с иронической ноткой в голосе поинтересовалась Амина.

— Кто-нибудь из действительно близких и верных людей.

— Я, кажется, знаю. Мы едем в Волчанку к Екатерине Юхимовне Останней?

—Да.

— Я думала, ты уже давно съездил к ней. И покончил со всей этой историей.

— С этой историей трудно покончить. Она развивается сама по себе. Даже без моего участия. Кофе еще налить?

— Нет. Поехали скорее. — Амина поднялась. — Я хочу вернуться до того, как съедят все мясо.

— Считаешь, глупо туда ехать? — Буржуй и сам был уверен, что глупо.

— Нет, считаю, что съездить нужно обязательно. Я не могу видеть тебя таким. Пусть все снова вернется на свои места.

— А ты... ты тоже вернешься на свое место? Улыбнувшись, Амина подошла к Буржую и села к нему на колени.

— Если оно действительно мое...

Буржуй замер, потом привлек Амину и уж совсем приготовился поцеловать ее, но тут дверь распахнулась, и на поро-

ге появился Толстый с огромным ножом в руке, кончик которого украшал сочный кус мяса.

— Буржуй, расколись на бутылку сухого вина, — невозмутимо прогромыхал он. — Я не рассчитал: мяса выходит много. И если вы куда-то едете, давайте скорей. Шашлык, он ждать не будет.

По пути в Волчанку Буржуй исчерпал весь свой запас ругательств. Уже в ста метрах от шоссе дорога сменилась топким рыжим месивом, и только чудом машина не завязла по самые ступицы.

Но даже утратив весь свой лоск, обляпанная черной подсыхающей грязью, «вольво» на улицах села смотрелась машиной инопланетян. Волчанка выглядела так, словно немцы ушли из нее вчера, а не в сорок четвертом, как это было на самом деле. Впечатление портили только покосившиеся столбы, держащие устало провисшие провода, и телеантенны, торчавшие кое-где у хат.

Пока машина принимала грязевые ванны на улицах села, навстречу им не попалась ни единая живая душа, если не считать, конечно, копошившихся у заборов кур. И только на центральной площади, у сельского магазина, сидела на лавках стайка старух в истерзанных плюшевых жакетах. Гороховым стручком в пригоршне почерневших грецких орехов смотрелся среди них долговязый дед с поредевшими седыми усами и в кепке с провисшим козырьком.

Буржуй притормозил и высунулся из окна:

— Добрый день. Не подскажете, где живут Останние?

Старушки как по команде повернули головы и принялись в упор разглядывать машину и сидевших в ней людей. Вопрос Буржуя они проигнорировали, зато стали с патриархальной простотой и нимало не смущаясь тем, что их слышат, обсуждать редкостное зрелище:

— Иностранец, не иначе, Верку ищет... — Точно. Вона какая машина! — Был тут уже один такой, стиляга... А этот еще и вторую бабу с собой привез... Тьху, срамота!

Буржуй в конце концов не выдержал и вылез из машины.

— Так что, не подскажете? Дед ехидно прищурился:

— А кого ж это из Останних вам надо?

— Да хоть кого.

— Шо, хоть и саму бабу Катю? — еще ехиднее осведомился дед. — Тады вам сюда — он там ее хата. Как за лесом повернете, вторая хата — ее...

— Спасибо.

— Толстый правду говорил, — сказала Амина, когда машина тронулась, — место отвратительное. А чем это так сильно воняет?

— Не знаю точно, — пожал плечами Буржуй. — Навозом. Или пометом. В общем, дерьмом.

— А, тогда понятно.

Машина выползла из-за поворота и, с ходу форсировав лужу, замерла у покосившегося тына. Буржуй с Аминой вышли.

— Это здесь? Точно? — с сомнением спросила Амина.

— Подожди, давай постоим немного. Покурим.

— Ты побледнел. Что, предчувствие? — Зеленые глаза девушки заблестели. — А может быть... Может быть, ты вспомнил что-нибудь?

— Да нет, что ты. Как я могу вспомнить это место... Глупости. Просто сердце сжалось. Это я сам себя завел.

По заросшему травой двору, мерзко копошась, бродили куры. Полуразрушенный хлев уныло опирался на сосновые подпорки. За хатой убегал вниз по косогору запущенный сад. Но огород — Буржуй отметил это — был хоть и небольшой, но ухоженный.

Сама хата, крытая где рваным рубероидом, где случайными досками, едва не по самые окна вросла в землю. Но на почерневшей от времени кровле виднелись свежие заплаты, а оконницы были обведены наивной голубенькой краской. И от этой трогательной попытки замаскировать бедность и запустение у Буржуя заныло сердце.

— Да, место гиблое. — Амина поежилась. — Я вообще не могу себе представить, что тут живет кто-нибудь.

Откуда-то из-за хлева появился пес с поседевшей мордой и выпирающими ребрами, хрипло брехнул пару раз и заковылял прочь. Скрипнула дверь, и на пороге хаты появилась бабушка — худенькая, с выбившимися из-под платка седыми волосами, одетая в посеревшую телогрейку.

— Здравствуйте, люди добрые, вам кого?

— Мы к Останним, — ответил Буржуй.

— Вам, мабуть, Вера нужна?

— Веру или Катерину Юхимовну.

— То это ж я... — по-детски удивилась старушка. — Катерина Юхимовна. А люди просто кличут — баба Катя. Та за-ходьте до хаты, деточки. Холодно ж на дворе вон как...

В хате, честно говоря, было не намного теплее, чем во дворе. Огромная, в полгорницы, печь, видимо, еще не топилась. Лавки вдоль стен, икона в убогом окладе из фольги, колченогий стол, фотографии в рамках, украшенных поблекшими рушниками. Все это было бы очень похоже на театральную декорацию, если бы в ведро, стоящее посреди комнаты, гулко не капало с потолка, хотя дождь на дворе давно закончился.

— Сидайте, деточки. Мне и угостить вас нечем. — Баба Катя перехватила взгляд, который Буржуй бросил на ведро. — Это ничего, сынку. Крыша течет. Петро Коломиец обещал поладить... хороший хлопец.

— Скажите, бабуся, у вас дети есть? — спросил Буржуй. Всегда, не зная с чего начать разговор, он начинал с главного, без предисловий.

Что привлекало в бабе Кате с первого взгляда, так это ее руки и глаза. Руки — непропорционально ее росту огромные, натруженные, с въевшимся в трещины черноземом, перелопатившие столько работы, что ее хватило бы на три жизни. И глаза — выцветше-голубые, наивные и вместе с тем светившиеся той мудростью, которая дается лишь годами страданий. Наивные и мудрые глаза.

— Дети, а вы что, из собесу? — спросила баба Катя.

— Нет. Просто... Мы ищем одного человека. Нам нужно знать...

— Ой, сыну... — тяжело вздохнула баба Катя. — Был у меня сын... Леонидом звали.

— Был? А он что, умер? — вступила Амина.

— Может, и помер уже, Господи прости!

— Подождите, бабуся. Как это — может? — немного оторопел Буржуй. — Вы что ж, не знаете, где он?

— Та зачем вам чужое лихо, детки? — Старушка потупилась. — Если, говорите, вы не из собесу...

— Баба Катя, скажите нам, пожалуйста, где ваш сын, кто он, что с ним? Я вам заплачу, — вырвалось у Буржуя.

— Ой, сынку. За такое разве деньги берут? — Баба Катя помолчала, затем, снова вздохнув, заговорила: — Греховодник он был, Ленька... Как из армии пришел — гулял страшно. Потом оженился. Если бы взял хорошую дивчину — может, одумался б... Так нет, взял Марину Салчиху, такую уже гулящую, такую... Ой, лихо!

— А когда это было?

— Ой, давно... Давно, сынку.

— Ну а потом? — снова спросила Амина.

— Уехали они. В город. Как я просила, как просила — оставайтесь! Не послухали. Два года их не видала. Хворать начала... Трудно одной было... А приехали они, когда Вера маленькая родилась... Я сразу выдюжала — как на крыльях летала! — Лицо бабы Кати вдруг просияло. — Все мне было добре! Уже, думаю, пусть Леонид с Маринкой пьют, пусть гуляют! Бог их простит... Только б Веру от меня не забирали... Чистое ж дитё, хорошее...

Буржуй посмотрел на Амину, словно ища поддержки, потом перевел взгляд на умолкнувшую бабу Катю.

— И что дальше было?

Баба Катя сокрушенно вздохнула:

— Собрались они как-то. Леонид сказал — до Сибири, по деньги... На строительство какое-то... Леонид говорил: приедем — напишем, мамо, денег вышлем... Ой... Ждала я, ждала... Уже и денег не хотела — знать бы, что живы-здоровы...

И снова старушка замолчала, и снова вмешался Буржуй:

— И что, так и не пишут?

— Да я и не жду, сынку... Двадцать два годочка минуло... Забыли они меня... А может, думают, померла...

— А Вера? — поинтересовалась Амина.

— Вера в городе живет. Не удержала я ее. Та где там — по телевизору таки показують... Тяжко ей в селе со мной, старой...

— А что она там делает, в городе?

Старушка аккуратно заправила под платок выбившуюся прядь седых волос. Покачала головой:

— Кабы я знала! Характер у нее материн. Не слухает никого. Сначала, правда, деньги присылала. Аж три раза! А потом, видать, не могла больше. Мне и не надо. Пенсию вот платят аж тридцать гривень в месяц. Цены, правда, у магазине... Боже ж ты мой! Та ничего — на хлеб хватает. А то, бывает, печенья овсяного куплю...

— Скажите, бабуся, а у вашего сына больше... не было детей? — Буржуй напрягся, чувствуя, как его напряжение передалось Амине. — Старше Веры? Еще до отъезда?

Баба Катя всплеснула руками:

— То уже вам Потылычиха набреха... Стара заразюка. От уже чертова баба! Брехня это все, детки, брехня! Не слухайте!

— Да никто нам ничего не говорил! О чем вы?

— Ну, коли не говорили, и я не буду! Брешут люди...

— А что говорят-то? Что, Катерина Юхимовна?

Амина даже поморщилась: Буржуй вел себя, как идиот, хорошо хоть на этот раз денег не предложил. Но баба Катя внимательно посмотрела ему в глаза и вдруг заговорила:

— Та... Брехали, будто видели Марину в городе это... беременную... Еще за пять лет до того, как Вера родилась... Но говорю же вам, это Потылычиха все выдумала! Не было этого!

Голос Буржуя дрогнул.

— Значит, она ждала ребенка, но самого ребенка нет...

— Да брехня это... — Баба Катя с крестьянской простотой переменила тему: — Помоги старой, тебе ж не трудно...

Буржуй не слышал старуху. Он сидел неподвижно, уставившись в пустоту. Амине пришлось толкнуть его локтем, чтобы вернуть к действительности:

— Очнись, к тебе обращаются.

— А? Чего?

— Сынку, воды из криницы принеси старухе. Думала, Пет-ро зайдет, а его все нема. А водица кончилась.

—- Конечно, сейчас. А где криница?

— Слева за двором.

Подхватив лязгнувшее ведро, Буржуй с облегчением вышел из хаты, глотнул мокрого осеннего воздуха. Минуту спустя вышла вслед за ним и Амина.

Буржуй стоял у колодца и с силой дергал вверх колодезный люк, который вообще-то следовало отодвинуть в сторону.

— Черт возьми! Куда ведро цепляется, ты не знаешь? — обратился он к подошедшей Амине.

— Никуда оно не цепляется. — Амина отобрала у него пустое ведро. — В колодце есть другое. Покури, успокойся. Я сама все сделаю, — и она раскрутила колодезный ворот.

— Ты слышала, слышала?

— Слышала. Если ее невестку видели беременной, то вполне может быть, что она — твоя бабушка, а эта самая Вера — твоя родная сестра.   

Буржуй нервно защелкал зажигалкой, прикуривая.

— Опять намеки, сплетни: может быть... если... Я ничего не могу узнать наверняка. — Он подхватил полное ведро, помогая Амине достать его из колодца, и перелил воду в свое.

— Слушай, а если она действительно моя бабушка...

— То что?

Буржуя даже передернуло.

— И она сидит совершенно одна в вонючей хате с дырявой крышей, нищая, больная... Ей даже воды некому принести!

— Ну а если она не твоя бабушка, то нет ничего страшного в том, что она сидит в вонючей хате с дыря...

— Перестань, Амина! — перебил ее Буржуй. — Не могу же я любить и кормить все человечество! Дети готовы гладить и кормить всех бродячих собак. Они тащат их в дом, потому что они дети. И не понимают, что всех согреть и накормить невозможно!

— Ладно. Возьми ведро. И успокойся. Честно говоря, я думала, все окажется фикцией, бредом, и ты успокоишься... Нас, между прочим, ждут Толстый и ребята.

— Да, я помню... Слушай, у тебя есть с собой деньги?

— Наверное, есть. Немного...

— Сколько?

— Не знаю. Гривень сто или чуть больше.

— Дай мне.

Они подошли к хате. Баба Катя стояла на пороге, держа в подоле горку яблок.

— Вот спасибо, деточки. Выручили старую... А я вам яблочек подобрала... Не глядите, что мелкие, — они сладенькие...

— Спасибо. А Верин адрес у вас есть? — спросил Буржуй.

— А как же... Где-то тут записано... — Баба Катя порылась за божницей и достала листок бумаги. — Ага, ось! Только разве ж я доеду!

Буржуй молча вынул листок из дрожащих пальцев старухи и пообещал — так убежденно, словно самому себе, а не этой сельской бабушке:

— Я доеду. Я найду Веру, посмотрю, как она. И еще к вам приеду. Вы ждите... А пока что вот, возьмите денег. Купите, что вам нужно. И просто — чего хочется...

Баба Катя потрясенно глядела на деньги, не решаясь взять.

Боже ж мой! Ты что, сынку... Та тут же... Миллионов, наверное, пять, на старые деньги... Сынку... Ты что! Буржуй силой вложил деньги ей в руки.

— Я скоро вернусь. Скоро.

— Как хоть кличут тебя?

— Володя, бабуня. До свидания.

Буржуй резко развернулся и поспешно вышел из хаты. Амина догнала его уже у машины. Они не слышали и не могли слышать, что замершая на пороге баба Катя смотрела им вслед и шептала:

— Внучек... Внук мой Володя до меня приехал...

Уличный фонарь, раскачиваясь на ветру, бросал неяркий переменчивый луч в неосвещенную комнату. Луч выхватывал из темноты то старинный резной буфет, то краешек застеленного клеенкой стола. Даже в этом тусклом свете на столе видны были разбросанные окурки, которые тушили прямо о клеенку.

Посреди них лежал раскрошенный батон, взблескивала стеклом крепко початая бутылка водки. Кто-то сидел в темноте, обхватив руками голову и раскачиваясь почти в такт колебаниям фонаря.

Жалобный всхлип привлек внимание Тамары, и она направилась прямиком на кухню, даже не скинув плащ.

— Ты что сидишь в темноте? Напугал меня... Ты давно пришел? Андрей, да что с тобой? Андрюша...

Андрей обернулся на голос сестры. В тусклом свете на его лице блеснули дорожки, тянувшиеся от глаз к уголкам рта. Он с пьяной неловкостью ухватился за бутылку.

— Тамар... Мне конец, сестричка... Конец... Все кончено со мной... Вот черт, как же это случилось?!

— Да не реви ты, Андрюша... — Тамара отобрала у него бутылку. — Что с тобой, ты можешь сказать? Да скажи ты что-нибудь наконец!

— Я... проиграл, — хрипло, но четко произнес Андрей.

— Так. Я знала... — Тамара обессиленно присела на краешек табуретки. — Я знала, что этим все кончится. Сколько раз я говорила, просила, предупреждала... Господи... — выдохнула она и словно только сейчас заметила в своей руке бутылку. Вылила остатки водки в стакан и несколькими глотками, как воду, выпила. — Так. Дай сигарету. — Тамара сильно, по-мужски, затянулась. — Только не раскисай, — обратилась она к брату. — Что-нибудь придумаем, обязательно придумаем. Сколько ты проиграл?

— Много... Очень много... Даже сказать страшно... Тамара обняла плачущего брата.

— Ты не плачь, не плачь, Андрюша... Я с тобой. Я что-нибудь придумаю.

В гостиной Буржуя негромко — чтобы не мешать разговору — играла музыка. Судя по количеству пустых закопченных шампуров да по батарее опустошенных бутылок, суббота удалась. Да и лица собравшихся за столом — а сидели здесь сам Буржуй, Амина, Толстый, Оксана и Олег Кулик — как нельзя лучше это подтверждали: раскрасневшиеся, веселые, довольные, с чуть уже хмельными глазами. Разве что Олег несколько выбивался из ряда: хмурился и едва пригубливал вино. Олег всегда что-то, как говорила о нем Оксана, «на себя напускал». В конторе все к этому уже привыкли и не обращали внимания.

Наглый, вываливший круглое пузо Рыжий из всех гостей выбрал Оксану, растянувшись у нее на коленях. Во-первых, Оксана явилась в гости в необычайно, с точки зрения Рыжего, уютном шерстяном платье, а во-вторых, рядом располагался Толстый. А Толстый распоряжался шашлыками. И на Толстого Рыжий вполне мог положиться. Напитки же, которыми заведовал сидевший на противоположном краю стола Буржуй, Рыжего не интересовали.

— Ну как, шашлычок получился? — горделиво осведомился у коллектива Толстый.

— Слушай, Толстый, серьезно, — Оксана чуть не пищала от восторга, — как ты его приготовил? Я ничего вкуснее в жизни не пробовала.

— И не попробуешь. Так, как меня учили делать шашлык, никого не учили. Вообще-то вы давайте заканчивайте. Пора к сладкому переходить.

Выпили все довольно много. В том числе и Буржуй. Впрочем, пить он умел и сейчас выглядел лишь слегка захмелевшим. Зато впервые за последние дни в нем чувствовалась какая-то расслабленность, успокоенность. Со стороны в эти минуты он казался совершенно счастливым.

— Ты рад, что мы здесь? — тихо спросила у него сидевшая рядом Амина.

— Очень. Знаешь, я бы, наверное, умер, если бы сидел сейчас один. Мне так хорошо. Так хорошо! Ты останешься сегодня?

— Конечно, если ты хочешь.

— Очень хочу. Знаешь, на душе вдруг стало так ясно и спокойно... Впервые за много дней. Все эти спиритизмы и предсказания кажутся маленькими, глупыми...

— А бабушка? — не дала ему договорить Амина.

— Что — бабушка? Она не дух. Она настоящая живая бабушка. От нее уже не отмахнешься просто так. Придется взять на баланс.

— Придется, — улыбнулась Амина.

— Я о другом говорю. Не знаю, как себя чувствуют в такие минуты те, кто сидит за столом среди многочисленных родичей, но мне сейчас отлично. Я — дома. И выходит, вы и есть моя семья. Особенно — ты.

Амина сжала под столом руку Буржуя:

— Вышел бы отличный тост. Скажи — ребятам понравится.

Буржуй вполне твердо поднялся из-за стола и постучал вилкой по хрустальному бокалу. Все оживились, кто-то выключил музыку.

— Так... Хватит, господа, бездуховно поглощать водку и мясо... Толстый, я тебя просил Рыжему больше не давать! Серьезно!

— Так он просит, — возмутился столь вопиющей несправедливостью Толстый.

— Я понимаю. Он будет просить, пока не лопнет. Прекращай. Так вот... Из того, что я сейчас чувствую, получится отличный тост. Главное, чтобы я сумел высказать. Я пью за то... Вот черт!

На этот раз тост прервал зуммер радиотелефона. Олег передал Буржую трубку.

— Помните, Кичеевка, психиатрическая клиника?

— А, да-да. Здравствуйте, доктор.

— Володя, мне нужно увидеться с вами. Поскорее. Если можно — завтра.

— Что-нибудь случилось? — напрягся Буржуй.

— Случилось. Видите ли, ваш спиритический контакт Губанов вчера сбежал из клиники при весьма загадочных обстоятельствах.

0

3

ГЛАВА 5

— Как, оказывается, приятно быть симулянтом и прогульщиком. Вот передам руководство фирмой тебе и буду жить на проценты.

Буржуй лежал в халате на застеленной уже кровати и покуривал первую утреннюю сигарету. Сквозь плотно задернутые шторы в комнату едва пробивался свет, и в спальне царил уютный полумрак. Амина — уже свежая и бодрая — завершала макияж, используя вместо ночника работавший без звука телевизор.

— И не надейся, — отозвалась она на последнее замечание Буржуя. — Я в таком режиме долго не протяну. И вообще тебе пора браться за дело — без тебя в офисе все не так.

— Или нет, — продолжал мечтать Коваленко, словно и не слыша ее, — лучше передам дела Кулику, и мы с тобой будем жить на проценты. Не могу смотреть, как ты утром одеваешься и уходишь. Такая чужая, холодная...

— Я — холодная?! — возмутилась Амина.

— Я имею в виду — деловая, сосредоточенная.

— То-то же! Правильно выбирай слова. А если мы с тобой решим оба жить на проценты, объем этих процентов резко уменьшится.

— Да знаю я, знаю... — вздохнул Буржуй с покорным пониманием. — Уж и помечтать нельзя. Слушай, а может, ты сегодня прогуляешь? С разрешения руководства?

— Еще одно слово, и руководство тоже отправится в офис.

— Только не это. Молчу... Иди ко мне. Твой кофе стынет. Амина взглянула на часы.

— Ну, пять минут у меня есть. — Она присела рядом с Буржуем на кровать. — Думаешь, мне хочется уходить?

— Думаю, не хочется, — улыбнулся Буржуй.

— К сожалению, надо... А ты сам чем будешь заниматься?

— Вспоминать прошедшую ночь и скучать по тебе...

— Здорово! Добрый, нежный Буржуй.

— С тобой рядом все видится по-другому. Вот сейчас этот Губанов сбежал — без тебя я бы места себе не находил от подозрений и тревоги. А так — сбежал и сбежал себе. Бог с ним...

— А зачем ты понадобился этому психоаналитику?

— Не знаю. Он вообще странный тип. Чтоб не сказать больше.

— Ты будешь искать эту девушку?

— Какую девушку?

— Веру.

— Наверное, да, — неуверенно протянул Буржуй. — Только сначала съезжу в Волчанку.

— Привет бабушке. Ну, мне пора. — Амина поднялась.

— Ты опять не спрашиваешь, когда мы увидимся.

— Ты тоже.

Буржуй встал с кровати. Ему почему-то показалось, что из лежачего положения его слова не будут восприняты серьезно.

— Я не спрашиваю, потому что знаю. В восемнадцать ноль-ноль машина будет возле офиса.

— Напрасно ты мне сейчас это сказал. «Опять...» — с привычным раздражением подумал Буржуй.

— А ты... опять занята?

— Я свободна, — ласково улыбнулась девушка. — Просто я уже сейчас начинаю ждать восемнадцати ноль-ноль, а это для тебя, Буржуя, прямой убыток.

Во дворе у бабы Кати царил настоящий содом. Стучали топоры, визжали пилы, завывали дрели. С полдюжины рабочих в красивых фирменных комбинезонах быстро и уверенно перекрывали крышу хаты.

Буржуй и баба Катя устроились у плетня на вынесенной из хаты лавке. Наслаждались нежарким осенним солнышком, разговаривали. Но бабуся то и дело вскакивала и так и норовила вмешаться в эту праздничную для нее суету.

Буржуй никак не мог этого понять.

— Бабуня, да посидите вы! Люди сами все сделают.

— Как же это, Вовчик, внучек!.. А покормить хлопцев?! А самогоночки? Вона как трудятся!

— Никакой самогоночки! Люди, бабуль, работают за деньги!

— Как же без магарыча?! Не по-людски...

Буржуй не успел объяснить бабе Кате, что специалисты из «Экран-комфорта» берут за свои услуги очень большие деньги и далеко не все из них знают слово «магарыч». К скамейке приблизился нерабочего вида седовласый человек. В руках он держал небольшой чемоданчик.

— Владимир Владимирович, может быть, начнем? — обратился он к Буржую.

— Да, конечно. — Буржуй замялся на пару секунд. — Бабуль, это очень хороший доктор из города. Сейчас осмотрит вас.

Бабуня неожиданно сильно перепугалась:

— А чего тут смотреть? Старая уже баба...

— Пусть осмотрит. Может, вам лечиться надо.

— Не согласна я... — Баба Катя с мольбой посмотрела на Коваленко. — Внучек, пусть он не цепляется...

— Да что вы, бабуня! Доктор только все проверит!

— Ага, знаю я. Как вытягнет свою шприцяку! Я их страх как боюся...

— Ладно вам, бабуня, — усмехнулся Буржуй. — Говорю же вам, доктор только вас осмотрит. Больно не будет.

— Точно? — Баба Катя недоверчиво посмотрела на врача.

— Не будет, — подтвердил тот, сдержав улыбку.

— Ой, смотри! — предостерегла его на всякий случай бабуня. — Вовчик, ты далеко не иди! Если что — я в голос закричу!..

— Не пойду, здесь буду, — пообещал Буржуй.

Баба Катя еще раз подозрительно оглядела невозмутимого врача и, не обнаружив у него на лице явных черт злодейства, неохотно отправилась вместе с ним в хату.

Буржуй же, улыбаясь, закурил и тут же вероломно нарушил данную бабе Кате клятву и вышел прочь со двора. Ему захотелось пройтись. Солнце подсушило грязь, и теперь по селу можно было гулять, не рискуя утонуть в ней.

Не отошел он и трехсот метров от бабиной хаты, как вдруг оказался перед огромным, крепким, с чисто крестьянской основательностью построенным домом. Монументом, памятником здоровому куркульству возвышался дом над хлипкими хибарами. Буржуй остановился, чтобы получше рассмотреть его. Тут же, словно подсматривал со двора, ему навстречу вышел румяный, толстый, еще не старый дядька и обратился к Буржую, блеснув хитрыми свинячьими глазками.

— О, а я уже думал, сегодня никто не придет! Да зайдите ж! Мне от людей прятать нечего! Не дом, а дворец! Для себя строил, для сына... На века!

— Что? — Буржуй немного растерялся.

— Заходите, говорю... Смотрите, заглядывайте... Буржуй все еще не мог понять, что происходит.

— Куда заглядывать?

— Куда хотите! Вы ж по объявлению? Дом хотите купить?

— А что, продается? — Буржую все стало ясно, вернулось привычное ощущение уверенности.

— А я о чем! Да зайдите ж, не стойте!

Буржуй с удовольствием зашел. А зайдя, придирчиво облазил «дворец» от подвала до чердака. Дядька, довольный тем, что попался толковый человек, все обстоятельно показал и рассказал. Дом был действительно шикарным, если можно назвать шиком сочетание волчанского вкуса и солидных финансовых возможностей.

— У вас тут все, как в городе, — одобрительно подытожил Буржуй. — Ванная, горячая вода... Даже телефон есть.

— Две недели как провел, — горделиво сообщил дядька. — А чего? Надо как люди жить...

— Верно говорите. А чего ж продаете?

— Так в это... В эмиграцию еду...

— Куда? — Буржуй решил, что ослышался. .    — Та в Израиль, прости Господи...

— А вы разве еврей?.— поразился Буржуй.

— Та Бог с вами, уважаемый! Я — Петренко Василь Макарович — украинец с деда-прадеда... Я сына на еврейке женил. Через газету...

— Женили через газету? — уточнил Буржуй.

— Ну! Все законно! Имеем право на выезд как еврейское семейство.

— Василь Макарович, вот вы скажите — зачем это вам? У вас же хата вон какая... Хозяйство. Наверное, и машина есть...

— Имею и машину, и деньжата, — хитро блеснули свинячьи глазки.

— А в чем же дело?

— Спокойствия нет... — искренне вздохнул дядька, — как это говорится — «уверенности у завтрашнем дне». Дурят народ все время, деньги меняют... Не для меня все это. Надоело...

— А что ж вы в Израиле делать будете?

— А, трудящий человек нигде не пропадет!..

— Да если все такие хозяева, как вы, подадутся в мир доли искать, что здесь останется? Умрет же село... Умрет Украина...

— Не помрет... Господь не допустит...

— А кто ж ее строить будет?

— Найдется кому... Украина большая...

— А не боитесь прогадать? Глядите, как поднимется Украина, как наберет силы!..

— А я о чем! Мне б только пересидеть! А потом — за клунки — и до хаты! Всё — привет мировому еврейству!

— А если не пустят? — улыбнулся Буржуй.

— Никуда не денутся! Я умный стал! Все документы имею. — Василь Макарович достал пухлую папку. — Вот, бумажка к бумажке! Придет время, я их — бац на стол! Хочу, мол, на Украину, мою «историческую родину»... Вот так!

— Хитрый вы!

— А чего? — охотно согласился дядька. — Кто не хитрый — тот в дурнях ходит! Ну, так как насчет дома?

— Поторговаться надо, — отозвался Буржуй.

— А кто против? С умным человеком и поторговаться приятно!

Торг был недолгим. Довольный результатами переговоров (что ни говори, дядька был дилетантом — не тот калибр), Буржуй успел на двор к бабе Кате как раз вовремя. Врач только что вышел из хаты и флегматично закурил, а сама бабуня еще оставалась в хате, приводя себя в порядок.

Буржуй достал сигареты и присоединился к врачу. Щелкнув зажигалкой, вопросительно посмотрел на доктора.

— Ну что я могу сказать, Владимир Владимирович, — начал тот. — Организм вашей бабушки похож на отличный «мерседес», который двадцать лет зимой и летом ездил по плохим дорогам. Одним словом, очень здоровый организм, но очень и очень изношенный. Конечно, нужно еще сделать кое-какие анализы, рентген. Но не думаю, что мы узнаем что-то новое...

— Она долго проживет? — Буржуй всегда предпочитал прямые вопросы и четкие ответы.

— Ну у вас и вопросы... Следов хронических заболеваний я не обнаружил. Но в шестьдесят восемь лет любой из органов может отказать в любую минуту. Человек смертен...

В этот момент на пороге хаты появилась довольная баба Катя.

— Молодец, не надурил, не больно, — одобрила она поведение врача и тут же обратилась к Буржую с деловым вопросом: — А шо, Вовчик, доктору тоже магарыча не можна?

— Спасибо, бабушка. Мне нужно ехать, — едва заметно улыбнулся врач. — До свидания, Владимир Владимирович.

— До свидания, доктор. Спасибо большое. Баба Катя уважительно проводила доктора до самой калитки и тут же вернулась к Буржую с новой просьбой:

— Слушай, Вовчик, сделай старой доброе дело...

— Какое, бабуня?

— У тебя така машина красивая... Как у начальников... Провези бабцю через село. Шоб люди подивились. Шоб По-тылычиха, стерва, подскочила от злости...

— Поехали... Скажите, баба Катя, вот вы меня внуком зовете...

— А как же! Разве ж я, старая, чужому человеку нужна?

— Так вы думаете, я сын Леонида и Марины? Верин брат?

— Ничего я так не думаю, сынку. — Счастливая баба Катя с улыбкой вздохнула. — Бог тебя знает, откуда ты взялся...; Я, старая, просто радуюсь своему счастью... Ты ж меня не-бросишь, внучек? Не бросишь, а?

От беззащитной, щенячьей мольбы во взгляде старой женщины у Буржуя сжалось сердце.

— Не брошу, родная, ни за что, — твердо сказал он.

И через несколько минут в селе произошло событие, которое потом долго и разнообразно обсуждали. Прямо по середине улицы медленно двигалась «вольво», и на переднем сиденье горделиво, как генерал, принимающий парад, восседала баба Катя, демонстрируя себя односельчанам...

Андрей кинулся в прихожую, лишь только заслышал, как открываются двери. Тамара появилась на пороге — бледная, поникшая, какая-то безразлично усталая.

— Ну что?

— Ничего. Оксана денег не дала. Балкаминов тоже.

— А Сорокин? У Сорокина ты просила?

— Я ему все наговорила на автоответчик. Он не перезванивал?

— Нет. О Господи... — Андрей истерично взъерошил волосы. — Что же делать? Что делать? Вот они, твои сраные друзья!..

Тамара обозлилась:

— Заткнись! Между прочим, не мои друзья картежничали с тобой по ночам. И не они тебя сейчас берут за горло... Ладно. Не паникуй. Времяеще есть.

Андрей нервно дернулся.

— Время?! Какое время! Они мне уже звонили! Два раза!

— И что?

— Ничего. — Он вдруг заметался по квартире напуганной птицей. — Слушай, Тамара, а у тебя сколько денег есть? Ну хоть немного есть, а? Сколько есть? Дай мне денег! Они не найдут меня! Я уеду. Уеду...

— Куда ты уедешь? Сумасшедший, — устало вздохнула Тамара.

— Не знаю. На Север уеду... Или на Кавказ... В зону конфликта. Там стреляют, там они меня не найдут!

— Тебя там пуля найдет, дурачок. — Тамара подняла глаза на брата. — И потом, меня ты что, отдашь им на растерзание?

— Тебя? — Андрей замер. Такая мысль явно не приходила ему в голову. — Ты что, сестричка... Не говори так... Тебя они не тронут.

— Да, как же. Не тронут... Андрей снова впал в истерику.

— Господи! Ну что же мне делать?!

— Ну-ну, успокойся, мой хороший. — Тамара обняла брата. — Успокойся... Я все сделаю. Я найду эти деньги.

— Найдешь тысячу семьсот долларов? — Андрей едва сдерживал слезы.

Тамара погладила брата по голове.

— Найду. Правда. Даже больше. — И вдруг, посмотрев в пустоту спокойными черными глазами, добавила: — Я знаю, где мне их взять...

Подъезжая к дому, где, если верить каракулям старой доброй бабы Кати, жила Вера, Буржуй был слишком занят своими мыслями, чтобы смотреть по сторонам. Иначе он мог бы заметить, как за ним из-за помойки в глубине двора наблюдает молодой парень со злым красивым лицом киношного бандита.

Он был из тех молодых людей, вслед которым на улицах оборачиваются девушки — высокий, худощавый, с красивым умным лицом и чуть безумным блеском в глазах.

Сверяясь с бумажкой, Буржуй вошел в подъезд, безуспешно потыкав пальцем в кнопку вызова неработавшего лифта, стал подниматься по лестнице. Молодой человек за ним не пошел, а остался стоять на площадке первого этажа, определяя на слух, в какую квартиру направляется Буржуй.

Тот остановился на четвертом этаже, нашел нужную квартиру и нажал кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу же, и на площадку вышел огромный голый по пояс негр. Под его лоснящейся эбеновой кожей перекатывались рельефные мышцы. Все выглядело слишком дико, чтобы происходить на самом деле.

Буржуй растерялся:

— Э-э, простите... Это шестнадцатая квартира?

— Да, шестнадцать. Ты что надо? — почему-то очень злобно пробасил негр.

— Мне нужна Вера.

Негр не удивился и стал еще злее.

— Иди, дурак! Давай вон! — он сильно толкнул Буржуя рукой в грудь и захлопнул дверь.

Ошарашенный Буржуй простоял с минуту, соображая, что бы это все могло означать. Потом решительно надавил кнопку звонка. Дверь снова открыл представитель угнетенной расы и, не дав Буржую сказать ни слова, нанес два удара Бить он умел. От первого удара, в живот, Буржуй согнулся пополам. После второго, в челюсть, кубарем скатился по пролету лестницы и неподвижно замер в пыльном углу площадки. Негр послал ему вслед пару туземных выражений и снова захлопнул дверь.

В себя Буржуй пришел лишь через несколько минут. Сначала пошевелился, потом очумело потряс головой, морщась от боли, потрогал челюсть и наконец с трудом поднялся на ноги. Его шикарный костюм покрылся пылью и какими-то мелкими пятнами. Пошатываясь, Буржуй автоматически преодолел несколько ступенек и снова подошел к двери, но, вдруг передумав, стал спускаться вниз. За его спиной открылась дверь, он резко обернулся. На пороге квартиры по соседству с той, где Буржуя так негостеприимно встретили, стояла женщина лет сорока с грубоватыми чертами лица и насмешливо

его разглядывала.

— Что, утерся да пошел? Хорош!.. — хмыкнула она.

— Вы мне? — не понял Буржуй.

— Тебе, красавчик. Тут ведь, кроме нас, никого нету. Да-а, перевелись мужики у нас. Тьфу, позор! Сколько уж вас было тут, кобелей, — наш Анум всех за морду потрогал. Недаром девки от вас бегут, а к ним липнут.

— Кто к ним липнет? — Голова еще сильно кружилась,

говорить было трудно.

— Да все! Та же Верка. Живет с черномазым, зато он хоть на мужика похож. И деньги имеет. Не то что вы, голытьба.

— Я, между прочим, Владимир Коваленко, президент корпорации «Финтраст».  Буржуй, — сам не понимая зачем, со-

обшил Коваленко.

— Буржуй? Это про которого в газете писали?

— Тот самый.

— Выходит, тебя тоже на нашей Верке заклинило, — чему-то радуясь, осклабилась соседка. — Понятно... Она девка красивая. Но шлюха, каких мало. Стену передком пробьет! Только Анум ее и может в узде держать, да и это, думаю, ненадолго... Ну что, забоялся? Не пойдешь к ней больше?

— Пойду. — Буржуй задумчиво потрогал челюсть. — Только

не сейчас. В другой раз.

Соседка снова издевательски ухмыльнулась, но Буржуй уже отвернулся от нее, спустился вниз и пошел к своей машине. Когда она отъехала, наблюдавший за этим из-за помойки парень в защитной куртке достал из кармана большой иссиня-черный пистолет и сжал его до белизны в суставах.
ГЛАВА 6

Не слишком ранним утром следующего дня Буржуй шагал по дороге к собственному офису. В руках он держал огромный, просто сказочный букет роз, а на носу у него красовались закрывавшие половину лица темные очки.

А не слишком позднее утро выдалось для Буржуя хлопотным. Он встал, накормил кота, назначил свидание позвонив-

шему ему доктору из Кичеевки и сам позвонил бабе Кате, которая уже осваивала подаренный ей «онучком» огромный дом. Остальное время он провел, пытаясь привести в порядок разбитое лицо, и так и не придумал ничего, кроме банальных черных очков.

И вот сейчас, держа перед собой букет, он вошел в свой офис и направился к кабинету. Но тут же ощутил, как заныло от неестественно-стальной хватки плечо. Голос же Толстого, напротив, звучал корректно и даже приветливо.

— Слушаю вас, молодой человек, — и только тут, узнав за букетом и под очками своего шефа и друга, гигант искренне поразился: — Е-мое... Буржуй... Ну ты даешь! Я бы сказал: богатым будешь, да куда уж тебе богаче. А чего это с тобой?

— Ты руку-то отпусти... Больно...

— А, да, — Толстый разжал пальцы, — извини. Случилось чего?

— Случилось. Я, кажется, влюбился, Толстый...

— Да это понятно, — равнодушно махнул могучей пятерней Толстый. — А кто тебе пятак начистил?

— А что, очень заметно? — Буржуй инстинктивно поправил очки.

— Смотря кому. Я сразу вижу.

— Амина на месте?

— В банке. Скоро должна быть. Подождешь?

— Не знаю... Что-то я даже нервничаю... Ты когда-нибудь влюблялся по-настоящему, Толстый?

— Да как тебе сказать.!. — поморщился Толстый. — Анекдот про поручика Ржевского помнишь?

— Понятно... Дай сигарету, я в машине забыл.

— Ты что-то и вправду не в себе, Буржуй, — хмыкнул Толстый. — Я отродясь не курил.

— А, да...

— «Сникерс» хочешь?

— Нет, Толстый, спасибо, не хочу. Слушай, я пойду, наверное... А ты поставь букет Амине на стол. И не говори от кого.

— Ага, — согласился Толстый и мощно надкусил батончик, — она и не догадается. Подумает...

— Ну давай, отнеси. А я пошел.

Толстый проводил его взглядом до двери и, добродушно ухмыляясь, пробормотал себе под нос:

— Да, влюбленный Буржуй — это что-то особенное... Увидев огромный букет, Оксана восторженно вскочила со стула.

— Ой! Господи Боже! Прелесть какая! Откуда это?

— Буржуй просил по секрету Амине передать, — равнодушно жуя, бросил Толстый. — Ты давай, поставь их в какую-нибудь урну.

— Почему в урну?

— Так в банку они не влезут.

— Зверь ты, Толстый... — с ласковой укоризной произнесла девушка. — В банку! Такие цветы должны стоять в вазе... — Зазвонил телефон и она подняла трубку. — Алло. Корпорация «Финтраст» слушает. Что? — Оксана страдальчески закатила глаза и зашептала Толстому: — Ой, мамочки... Это тот чех опять... Алло, господин Шульц... Господин Коваленко нет! Нет! Аут! Нот хиа! Факс! Пришлите факс! О'кей. Все, о'кей! — И добавила, положив трубку: — Ну и тупой этот Шульц!

Амина сидела в своем кабинете и гладила розы, едва прикасаясь пальцами к нежным лепесткам. И в этот момент мысли ее были как никогда далеки от работы.

В комнату без стука зашел Олег Кулик.

— Амина, звонил Борисенко из Мариуполя. Груз отправлен. «Экспобанк» просит копии платежек по «ВАЗам». Помнишь,- те? И Войтенко из «Тана-ТВ» хочет уточнить цены на оргтехнику. Ту, которая на складе в Броварах по объявлению.

— Ага, хорошо, — рассеянно ответила Амина. — Положи там, я потом посмотрю.

Голова Олега, низенького и хрупкого, как подросток, едва выглядывала из-за букета.

— Амина, я говорю о деле, — раздраженно произнес он. Амина наконец отвлеклась от букета:

— Ты что-то говорил? Извини, я прослушала.

— Я заметил. Мне начать с начала? — Олег поджал губы.

— Начни с начала. Извини.

Кулик приготовился что-то сказать, но в этот момент щелкнул селектор и голосом Оксаны сообщил:

— Амина Ренатовна, пришел господин Кудла из «Уни-вэкс-центра».

Услышав это имя, оба — и Амина и Олег — почему-то едва заметно вздрогнули. И тут же обменялись мгновенными цепкими взглядами: не заметил ли другой эту непроизвольную реакцию. И так же мгновенно отвели глаза.

— Олег, то, что у тебя, — очень срочно? — спросила Амина подчеркнуто спокойным голосом.

— Что? Нет-нет... Я через полчаса зайду.

— Оксана, пригласи, — передала Амина по селектору.-Кудла вошел в ту же секунду, будто дожидался приглашения на пороге, и своим обычным, лениво-небрежным, но все видящим взглядом обвел комнату.

— Добрый день, уважаемые! Здравствуй, Олежка!

— Здравствуйте. — Кулик явно занервничал. — Амина, в общем, я буду у себя, — и он поспешно направился к дверям.

— Что, Кулик невелик, а тоже птица? — послал ему вдогонку Кудла. Олег ничего не ответил и вышел.

— Вы что, хорошо знакомы? — удивленно поинтересовалась Амина.

— Да нет, не особенно... Способный парень у вас растет. Будет на кого дела перекинуть со временем. Ну, теперь... — Тон его заметно переменился. — Здравствуй, Амина.

— Здравствуй еще раз. Послушай, я очень, очень надеюсь, что ты пришел по делу. Так?

— Не волнуйся, формальный повод у меня есть. — Он открыл портфель и бросил на стол пачку документов. — Но я пришел, потому что захотел увидеть тебя. С тех пор как ты работаешь у Буржуя, мы с тобой даже не разговаривали без свидетелей. Я много думал, почему ты вообще не рассказала ему о наших с тобой отношениях?

— А зачем?

— Ну хотя бы затем, чтобы сейчас не чувствовать себя неловко. Ведь неизвестно, как он отреагирует, если узнает обо всем сейчас.

— Буржуй допускает, что он не первый мужчина в моей жизни. — Амина старалась, чтобы голос ее звучал беззаботно. — А прошлое мы с ним не обсуждаем. К тому же во время нашего с тобой мимолетного романа я еще даже не была с ним знакома.

— Мимолетного романа... — с горечью повторил Кудла и криво улыбнулся. — Конечно, роман с собственным боссом имеет основания быть более продолжительным.

— А вот пошлостью ты раньше не отличался.

— Извини, это, наверное, от злости. Или от зависти. Нет, не так... Скорее, от чувства страшной несправедливости.

— Несправедливости?

— Конечно. Ты не можешь не видеть, Амина, что твой Буржуй — маленький закомплексованный сноб, который каждое утро тщательно проглаживает стрелки на брюках. Да, он выглядит очень буржуазно. Потому что смотрит на этикетки. Но, поверь мне, если бы одеколон «Сирень» стоил тридцать долларов, он бы выбрал его, а не «Маскулен» или «Богар»...

— Не смей говорить о нем так гадко! Противно слушать!

— Тебе противно, потому что я прав. Он не может нравиться тебе, Амина. Я знаю тебя. Я... помню тебя.

— Я тоже знаю тебя, поэтому прошу: оставь Буржуя в покое.

Кудла снова криво ухмыльнулся:

— Что значит оставь в покое? Мы — деловые партнеры. Мы вместе делаем деньги.

— Я не знаю, что тебе от него нужно, но чувствую: ты затеял это неспроста. Ты... Ты ненавидишь его.

— Правда? — В голосе Кудлы звучала веселая, ленивая ирония.

— Он раздражает тебя. Ты его видеть не можешь, — жестко продолжала Амина. — Тогда зачем ты все время приходишь? Зачем ты его втягиваешь в новые проекты? Что тебе нужно от него?

— Что мне нужно? — Кудла говорил уже серьезно. — Мне нужно, чтобы такие, как он, знали свое место. Иначе этот плебей в лакированных ботинках начнет задавать тон в жизни. И тогда таким, как я, и таким, как ты, не останется места.

— Хватит. — Амина закурила. — Послушай, когда я была моложе и романтичней, твои бесчеловечные теории казались мне смелыми и красивыми. Как и твои картины. Но я изменилась, Володя. Я устала и изменилась. Теперь мне легко и радостно просто жить и работать для любимого человека...

— Для Буржуя... — с сарказмом уточнил Кудла.

— Да, для Буржуя. И помни: ты недооцениваешь его. Ты провоцируешь его на гонку, надеешься, что он упадет и свер-

нет себе шею. Но он не упадет и не отстанет. В бизнесе он не слабее тебя.

— Да, — с улыбкой протянул Кудла. — Он старательный парень. Упорный, сообразительный. И так серьезно относится к зарабатыванию денег...

— А ты — нет?

— Конечно, нет. — Кудла грустно вздохнул. — Ты же знаешь. Бизнес — это так, увлечение, чтобы не умереть со скуки. Если бы я серьезно к нему относился, то, наверное, сошел бы с ума.

— Ну так ты — такой возвышенный и могучий — оставь безродному Буржую его поле для игры.

— Знаешь, мне надоело говорить о нем. Я, собственно, пришел сказать тебе, что скоро, может быть, уеду. Эта страна меня утомила. Пора попробовать другие. Хотя, думаю, они не намного веселее, — со вздохом произнес Кудла.

— А при чем здесь я?

— Ты же понимаешь, при чем. Если решишь ехать со мной, скажи. Только не спеши говорить «нет». Есть время подумать.

— Не стану даже думать. — Амина смотрела на Кудлу жестко. В упор.

— Понятно. Эти сказочно красивые розы, конечно же, подарил Буржуй?

—Да.

— Тогда объясни ему, что четное количество дарят только на похороны. В детдоме этого могли не проходить... Ну, мне пора. С документами ты сама разберешься.

И Кудла, не попрощавшись, вышел.

Доктор Константин пришел в назначенное для встречи место — ресторан Дома кино — почти вовремя. Вне стен дур-дома он еще больше походил на персонажа, а не на реального человека. Те же всклокоченные волосы и странный взгляд — то ли чуть-чуть сумасшедший, то ли просто голодный, — а вдобавок — обтрепанные брюки и странного цвета фуфайка, словно связанная им самим в долгие часы ночных дежурств. Даже в этом месте, где привыкли ко всякого рода чудакам, ему оборачивались вслед.

— Здравствуйте, доктор, — приветствовал его Буржуй.

— А, очень рад, очень рад. — Константин ткнул пальцем прямо в лицо Буржую. — Не сильно беспокоит? — он подразумевал синяк, украшавший скулу Буржуя.

— Нет, это так, ерунда...

— Да? Ну-ну... — Врач уселся за столик. — Замечательно! Какое приятное место! Наверное, очень дорогое?

— Я же вас пригласил, — успокоил его Буржуй, — значит, я угощаю.

— Очень любезно с вашей стороны, — одобрил доктор. — Тогда, если позволите, сто коньяка и три бутерброда — два с сырокопченой колбасой и один с икрой... Или нет — два с икрой и один с колбасой. Извините, проголодался в электричке.

— Пожалуйста, пожалуйста... Так что там произошло с Губановым?

— Ваше здоровье, — доктор аппетитно опрокинул рюмку коньяка и закусил бутербродом. — С Губановым, вы спрашиваете? Он сбежал.

— Да, вы говорили. У вас такое возможно?

— В дурдоме, уважаемый Володя, возможно все!.. — очень радостно отозвался доктор. — Эй, официант! Еще сто коньяка и бутерброд с икрой. Вы, надеюсь, не возражаете?

— Нет, пожалуйста.

— Спасибо, ваше здоровье! — вторая рюмка отправилась вслед за первой. — Но вот в чем дело: сбежал ваш знакомец так, как человек с его диагнозом сбежать не может. Простите, я опять без сигарет...

— Вот, пожалуйста, — протянул Буржуй пачку.

— Угу, — Константин со вкусом затянулся. — Вот теперь отлично! Так о чем это мы?

— Губанов сбежал так...

— Так вот, Губанов, дорогой Володя, усыпил эфиром сестру, которая делала ему укол, украл одежду электромонтера, которую тот оставил на ночь, надел белый халат, чтобы пройти дежурного...

— Значит, он...

— Значит, он нормальней нас с вами. — Константин цыкнул зубом. — Но самое интересное, что на электричке он не ехал. На краю Кичеевки его ждала машина. Это уже установила милиция.

— А что, была милиция?

— Была, но я вас не выдал. У сержанта, который вел дело, было такое лицо, что со своей спиритической историей вы

уже давно скучали бы на нарах в компании недружелюбных граждан, склонных к садизму и половым извращениям.

— Спасибо. Мне только милиции в этой истории не хватало.

— Вот-вот, я почему-то так и подумал.

— Может быть, я должен вам за это?.. — Буржуй потянулся за бумажником.

— Да что вы! Бог с вами! — Доктор рассмеялся. — Я вижу, вас немного шокирует моя манера поведения. Но поверьте, Володя, я не шантажист и не вымогатель.

— Да, конечно. Извините.

— Ничего, все нормально... Спасибо. Было очень вкусно. У меня, знаете, в городе еще дела. Просто мне показалось, вам будет интересно узнать детали.

— Но вы же говорили, он не мог симулировать.

— Увы! Виноват. Ошибся. Человеку свойственно садиться в лужу.

— А зачем ему это могло понадобиться?

— Ну, не знаю... Впрочем, все тайное становится явным. Я почти уверен, что у этой истории будет продолжение. Вы еще что-то хотите спросить?

Буржуй помялся, а потом неожиданно для самого себя спросил — легко, с улыбкой:

— Скажите, с точки зрения медицины желание жениться — это аномалия?

— Полная! Полная аномалия, дорогой Володя! — уверенно заявил врач. — Более того — опасная форма шизофрении! Но, к сожалению, трудноизлечимая...

В серых осенних сумерках они вышли из ресторана, а когда совсем стемнело, Буржуй остановил свою машину у знакомого многоэтажного дома. Поднялся на четвертый этаж и позвонил в дверь квартиры номер шестнадцать. Чуда не произошло. Открыл все тот же огромный негр, одетый на этот раз в махровый халат.

— Ты — дурак, да? — поинтересовался негр, сразу узнав Буржуя.

Вместо ответа тот изо всех сил ударил негра в челюсть. Это была выношенная идея, домашняя заготовка. Африканец даже не вздрогнул. Его боевая техника была однообразной, но эффективной. Два испытанных в деле удара — и Буржуй опять слетел по ступенькам на нижнюю площадку.

На этот раз он, обозленный, приземлился лучше, резко встал, промокнул платком разбитую бровь, надел слетевшие очки и вышел на улицу.

Когда он уселся на водительское сиденье своей машины и вознамерился тронуться, в стекло пассажирской дверцы постучали. Все еще думая о своем, Буржуй машинально отжал запорную кнопку. В ту же секунду на сиденье оказался парень в защитного цвета куртке. Красавчик со злобным лицом.

— Тебе чего? — спросил не успевший опомниться Буржуй.

В шею ему уткнулась холодная сталь ствола.

— Ни звука, сволочь. Заводи мотор и поехали. — Стальные глаза парня и искаженное яростью лицо не предвещали ничего хорошего.

— Куда? — Буржуй разозлился на себя, почувствовав, как наливается ватным ужасом тело.

— Туда, где ты сдохнешь... — четко ответил парень и улыбнулся — белозубо и беспощадно.

0

4

ГЛАВА 7

Как и во многих солидных фирмах, одна из комнат коваленковского офиса была оборудована под тренажерный зал. Во-первых, Буржуй не любил ни в чем отставать от других, во-вторых, и сам порывался заняться тренингом, хотя появлялся в зале все реже и реже, с головой погрузившись в дело. И наконец, сказалось тут и влияние Толстого с Аминой.

Как раз Амина — не Толстый даже — наиболее рьяно использовала возможности зала. Именно она, хрупкая, изящная (увидев это однажды, Буржуй был потрясен), тренировалась умело и интенсивно, до изнеможения, без всякой жалости к себе.

Вечерний комплекс занятий Амины прервал Олег Кулик. Чем-то взбудораженный, он с очень деловым видом влетел в зал и выпалил:

— Амина, я тебя ищу. Мне нужно посмотреть кое-что на компьютере Буржуя.

— Уф-ф, — Амина, откинувшись, вытерла взмокшее лицо. — Сейчас, Олежка. Я уже заканчиваю. Через пять минут буду.

— Да ладно, ты дай мне ключ, а сама занимайся самоистязанием сколько хочешь.

— Ничего, я быстро... А что именно тебя интересует?

— Да так... Кое-что по рублевым операциям с российскими банками.

— Хорошо, сейчас приду, разберемся. — Амина встала из-за тренажера, подхватив полотенце.

— Послушай. Я здесь не стажер! — Олег вдруг сорвался на истеричный крик. — И сам отлично разберусь, в чем мне нужно.

Амина не любила Кулика. Да, она знала, что Олег — гений работоспособности, который к тому же обладает Незаурядной деловой хваткой. Он был воистину правой рукой Буржуя. И все же Амина не любила похожего на подростка Кулика.

— Господи, Олежка, что это с тобой? — примирительным тоном сказала она.

— Со мной все в порядке. Я планирую сделку и мне нужно взять необходимые данные с компьютера Буржуя, — тон Кулика стал капризно-категоричным.

— Да планируй себе на здоровье! Когда это я пыталась присвоить твои сделки? — пожала плечами Амина.

— Дай мне ключ от компьютерной комнаты.

— Подожди, ты же знаешь правила. Без Буржуя...

— Но Буржуй в отпуске, — перебил ее Олег.

— Да. И по его распоряжению информацией занимаюсь я.

— Какого черта! — снова взвизгнул Кулик. — Ты хочешь сказать, он доверяет тебе больше, чем мне?

— Очевидно. — Амина оставалась спокойной. — И правильно делает. Со мной на работе не случается таких бабских истерик, как с тобой. Извини, мне нужно в душ.

— Значит, ключ ты мне не дашь? — в голосе Олега прозвучала угроза.

— Через пять минут я буду на месте, и ты получишь информацию, которая тебе нужна, — спокойно ответила Амина.

— Значит, так?.. Послушай, ты кем себя считаешь, интересно? Ты никогда не подсчитывала, сколько денег приношу фирме я и сколько ты? Или у тебя совсем другие задачи? А может быть, ты уже без пяти минут миссис Буржуй?

— Перестань, Олежка... — Амине вдруг стало жаль его — маленького, дерганого.

— Я тебе не Олежка! Не смей разговаривать со мной, как с ребенком!

— Все! — отчеканила Амина. — Иди к черту! Успокоишься — приходи, поговорим, — и она направилась к душевой.

— Берегись, Амина! — бросил Олег ей в спину. И что-то незнакомо-странное в его голосе заставило девушку замереть и. оглянуться. — Я многое о тебе знаю. И тебе будет не очень приятно, если об этом узнают Буржуй и все остальные. Ты ведь у нас женщина с прошлым. И в этом твоем прошлом много темных пятен...

Амина посмотрела Кулику прямо в глаза:

— Знаешь, Олег, что меня всегда в тебе настораживало? В тебе не чувствуется мужчина. Правда.

— Ну, я в тебе тоже не чувствую женщину, — хмыкнул тот.

— В том-то и дело. Это еще больше настораживает, — и Амина захлопнула дверцу душевой.

Шоссе оказалось позади, и за окнами машины замелькали деревья лесополосы.

— Останови здесь... — потребовал парень. — И выходи. Медленно.

Буржуй, не сводя глаз с пистолета, выбрался из-за руля. Черная горошина ствола выглядела жутко.

— Послушай, парень... — начал было Буржуй.

— Заткнись! — рявкнул тот. — Отойди от машины. Еще. Сними очки. Сними очки, я сказал! Я хочу видеть твои свинячьи глазки... — Буржуй подчинился. — Что, приятно тебе, сука? Сейчас я тебе кишки выпущу.

— Это вряд ли... — тихо, но спокойно произнес Буржуй.

— Вряд ли? Сейчас увидишь, сволочь, — лицо парня чуть

— У тебя пистолет газовый.

— А, заметил... Внимательный сутенёрчик. Да, газовый. Я сейчас вырублю тебя и подвешу на сосне. Все будет выглядеть очень естественно... И до твоего черномазого дружка я тоже доберусь.

— Слушай, ты ошибаешься... — с какой-то обреченной усталостью начал Буржуй.

— Это ты ошибаешься, сука! Закрой пасть!

Давняя, еще детдомовская, неоднократно проверенная интуиция подсказывала Буржую: паренек хоть и дергается, но дело до конца доведет. Он не шутит. Молчать было нельзя.

— Да я никакой не... — договорить он не успел, потому что красавчик вдруг резко ударил его ногой в грудь и Буржуй, ударившись о ствол сосны, осел на землю. Заныло в затылке.

— Закрой пасть, я сказал! Ненавижу вас, подонков. Всех бы перевешал. Из-за вас жизнь полна дерьма...

— Тебе деньги нужны? — Буржуй даже сам слышал, как тупо и беспомощно это прозвучало.

— Только не твои, грязные... — Красавчик с отвращением сплюнул и прицелился Буржую в лицо. — Все, сдыхай, сволочь...

В это мгновение за открытыми дверцами «вольво» уютно заиграл радиотелефон. Красавчик невольно обернулся на звук. Большего подарка судьбы ждать не приходилось. За долю секунды Буржуй вскочил с земли и повис на руке, сжимавшей пистолет. В кино драки часто выглядят красиво. Тут ничего не было красивого. Оба — и красавчик и Буржуй — покатились по грязной земле, неумело лягаясь и матерясь. Ударившись локтем о корень сосны, парень выпустил оружие и тут же сильно ударил Буржуя в глаз освободившейся рукой. А в уютном, приятно пахнущем салоне «вольво» продолжала сигналить мобилка.

Парень оказался сильным и драться явно умел. А может, ему придавала силы ненависть. «Пистолет, пистолет...» — пульсировало в мозгу Буржуя. Он рванулся в сторону, раскинул руки и ощутил в ладони спасительную тяжесть рукояти. Грохнул выстрел — и красавчик бессильно откинулся на землю. Закаркало испуганное воронье.

Привалившись спиной к сосне, Буржуй некоторое время сидел, переводя дыхание. Пахло мхом и грибами. Телефон продолжал надрываться. Наконец Коваленко тяжело поднялся и шагнул к машине. Пистолет он продолжал сжимать в руке.

— Да... — прохрипел он в трубку.

— Ну, не прошло и года... — услышал он голос Толстого. — Ты куда пропал? Я думал, телефон всегда при тебе... Слушай, тут факс пришел с пометкой «срочно». А Амина не в курсе. Сказала, чтобы я тебя нашел.

— Да подожди ты, Толстый. Черт с ним, с этим факсом...

— Как «черт с ним»? Написано: срочно...

— Написано «срочно», а я говорю: черт с ним!

— Что-то случилось?

— Да... Давай приезжай. Трассу на Корчеватое помнишь?

—Да.

— Не доезжая до заправки километра полтора, сверни направо по проселочной, через лес. Там посигналишь...

— Людей брать? — Голос Толстого зазвучал по-другому.

— Нет. Не нужно. — Буржуй устало закурил. Еду.

— Толстый...

—Что?

— С сегодняшнего дня я повышаю тебе зарплату на двадцать процентов. Нет, на тридцать.

— С чего это вдруг? — хмыкнул в трубке Толстый. — За красоту и большой ум?

— И за это тоже. Но главное — ты умеешь вовремя позвонить. Ну все, жду!

Как и всегда, долго ждать Толстого не пришлось. Приехав, он, не задавая вопросов, легко взвалил на плечо бесчувственное тело красавчика и без лишних церемоний свалил его на заднее сиденье своего автомобиля.

В сознание тот пришел уже в доме Буржуя. Коваленко отправился приводить себя в порядок, а Толстый охранял пленного, поедая очередной «сникерс» и играя пистолетом.

— Что-то в последние дни все стараются меня изуродовать, — произнес Буржуй, когда с полотенцем в руках вернулся в комнату. Разбитое лицо уже начало вспухать.

— Но я же не знал... Я думал, вы из этих... — проговорил красавчик прерывающимся голосом. — Вы так выглядели... И машина у вас... Да если бы я только знал, что вы брат Веры! Да разве б я... Я вообще не знал, что у Веры есть брат!

— Я тебя еще больше удивлю, — вздохнул Буржуй. — Она еще сама не знает, что у нее есть брат.

— Как это?.. — Парень поднял голову.

— Так вышло. Долго рассказывать. Я лучше тебя послушаю. Как это моя дорогая сестра довела тебя до такого нервного состояния? — Буржуй потрогал рассеченную бровь, пощупал синяки на лице. — Что-то у меня голова болит. Я, наверное, коньяка глотну. Толстый, ты как? — Тот отрицательно помотал головой. — А ты? — обратился он к недавнему своему противнику.

— Ой, не знаю... Меня тошнит ужасно...

— Ему пока тоже не надо. Пусть проветрится, — вмешался Толстый.

— Тебя, кстати, как зовут? — поинтересовался Буржуй, выпив рюмку коньяка.

— Олег. Пожарский, — хмуро ответил парень.

— Ну, фамилия прямо княжеская. Насколько я понимаю, Вера тебе нравится?

— Нравится? — Олег поднял на Буржуя глаза. — Да она с ума меня сводит! Я из-за нее совсем психом стал. Вы же видите...

— Да, вижу...

— Я ее в электричке встретил. Мы с дачи возвращались — так, погуляли немного у одного из ребят. Я когда ее увидел, то сразу... сразу...

— В общем, сразу! — с обычными своими интонациями подытожил Толстый.

— Да! То есть... Я подошел к ней, заговорил. И вы знаете, она не ломалась и не кокетничала. Мы всю дорогу разговаривали и нам было так легко вместе! То есть мне было легко... Но, по-моему, Вере тоже... Дайте мне, пожалуйста, немного коньяка. Я об этом не могу спокойно вспоминать. — Он залпом опрокинул рюмку. — В общем, потом Вера пригласила меня к себе. Извините, наверное, вам, как старшему брату, неприятно это слышать... но поверьте, это было совсем не... совсем не... В общем, я не хотел...

— Что, совсем-совсем не хотел? — с невинным видом полюбопытствовал Толстый.

— Нет, что вы!.. — Олег говорил по-юношески искренне, но дураком явно не был. — Слушай, ты не смей пошлить, морда! — вскинулся он.

— Толстый, я тебя прошу... — Буржуй с трудом подавил улыбку. — А ты не дергайся, Олег. Такой молодой, а такой нервный. Хочешь, еще коньяка выпей.

— Да, спасибо, я еще немного... Спасибо. В общем, Вера пригласила меня к себе... И это было так естественно! Так естественно... Мне бы еще тогда задуматься... Откуда у нее квартира своя, много дорогих вещей?.. Но я тогда весь был... В общем, совсем о другом думал...

— Да это понятно. — Толстый надкусил «сникерс». На этот раз Олег пропустил его реплику мимо ушей:

— Мы разговаривали — я уже не помню, о чем... О многом, наверное. Пили шампанское. Вера зажгла свечи. А потом... потом... Знаете, у меня ведь раньше, до Веры, были женщины... Но то, что произошло... Я чуть с ума не сошел от счастья. Я тогда подумал: вот, оказывается, что такое любовь, что такое женщина, а все остальное — мелочь, грязь, пустота... Извините, мне курить очень хочется...

Буржуй протянул ему пачку. Олег закурил.

— Ну вот... — продолжил он. — А утром Вера — такая свежая, такая красивая — принесла мне кофе и сказала, так, знаете, просто сказала: «Спасибо, мне было так хорошо с тобой, но у меня много дел, так что прощай».

— Святая, — потрясенно выдохнул Толстый. — Господи, да она святая! Если бы все бабы так себя вели...

— Да уберите вы от меня этого хама, Владимир Владимирович! Он же свинья! — Олег бросил бешеный взгляд на Толстого.

— Толстый, правда, прекрати свои комментарии. Ты же видишь: для парня это все серьезно.

— Ладно, все. Молчу, — смилостивился Толстый, но тут же, не удержавшись, хрюкнул. — Детский сад!..

— Я от этих слов прямо одеревенел, — продолжал Олег. — Нет, вы не подумайте, что я невинный дурачок. Я понимаю: секс, он часто ничего не значит... Но то, что было у нас, — это же не секс. То есть не просто секс... В общем...

— Да я понимаю... — подбодрил его Буржуй.

— Я так и сказал Вере: что люблю ее, что хочу жениться на ней, что я самый счастливый человек на земле... А она... Олег надолго замолчал.

— А что она? — прервал его молчание Буржуй. Олег горько улыбнулся:

— Она, знаете, посмотрела на меня так, с улыбкой, и говорит: «Хороший ты мальчик, Олежка. Дай Бог тебе счастья...»

На лице Олега появилось такое действительно детское выражение незаслуженной обиды, что Толстый снова смущенно хрюкнул и выбрался из-за стола.

— Извините, ребята, не сдержался... Я лучше на кухне телевизор посмотрю... — и с напряженной от сдерживаемого смеха спиной удалился.

Олег в упор посмотрел на Буржуя.

— Вам тоже смешно, да?

— Нет, Олег, мне не смешно. — Буржуй невесело закурил. — Я ведь Веру совсем не знаю. Даже не видел ее никогда. И вовсе не смешно первым делом узнать, что твоя единственная сестра — шлюха.

— Да нет, вы не думайте! Она не такая! То есть они ее сделали такой — эти подонки, бандиты, которые ее окружают! Вы бы видели их, какие у них морды. Сутенеры, сволочи... А Вера... Она лучшая на свете...

Вернулся Толстый:

— Извините. По телевизору ничего интересного. Я с вами посижу. Тихо.

— Понимаете, — убежденно продолжал Олег, — такая девушка, как Вера, она не может быть плохой...

— Не должна, ты хочешь сказать.

— Да. Не должна. И не может... А теперь этот неф...Грязное вонючее животное... Я все время представляю, как он обнимает ее своими липкими лапами, как он ложится в ее постель...

— Ладно, ты не дразни себя. С этим нефом мы разберемся, у меня с ним свои счеты... — Теперь Буржую все стало более или менее ясно. — А ты сам-то чем в жизни занимаешься?

— А какая разница?

— Ну как! — улыбнулся Буржуй. — Должен же я знать, чем занимается человек, влюбленный в мою сестру.

— Да ничем я сейчас не занимаюсь, — безразлично бросил Олег.

— Из-за Веры?

— Да. И не только из-за нее. Я на заводе работал, но меня сократили.

— Ты что, рабочий? — удивился Буржуй.

— Почему — рабочий? Рабочих как раз не сокращают. Я — специалист по компьютерам. Программное обеспечение и все такое прочее. А на заводе это сейчас никому не нужно.

— Ну, не знаю, как на заводе, а у меня для тебя точно найдется работа.

— Правда? — Олег внимательно и серьезно посмотрел на Коваленко.

— Правда. Завтра встретимся — обсудим все как следует. — Эта идея вдруг показалась Буржую лучшей в данный

момент. — Когда в личной жизни неприятности, надо, брат, с головой уходить в работу.

— А у вас что, своя фирма?

— Да, парень, — не сдержался Толстый, — не знаю, как с невестой, но с будущим тестем, или как там это называется, тебе повезло.

— Ты где живешь, Олег? — спросил Буржуй.

— На Оболони. Комнату снимаю.

— Мы тебя сейчас домой отвезем.

— Да что вы, не надо. Я на метро... А вы мне пистолет отдадите?

— Отдадим, — уверенно и серьезно заявил Толстый. — Когда достигнешь половой зрелости.

— Пистолет мы тебе, конечно, отдадим, Олег, — Буржуй поспешил вмешаться. — Но я тебе советую по-дружески: отвыкай таскать его при себе. Мысли о насилии привлекают насилие. Слышал о таком?

— Алло, — проговорила Тамара в трубку. — Его нет дома... Ах, вы знаете... Да, он дома. Да... Потому что вы запугали его... Никто вас не... Послушайте! Послушайте... Я хочу вам сказать. Перестаньте запугивать моего брата. Он не собирается убегать от вас. Он заплатит долг... Я. Я обещаю вам: мы заплатим... Нет, завтра я могу не успеть... Да я не тяну время, поверьте же... Дайте мне завтрашний день. Послезавтра деньги будут у вас... Да, утром. Только, пожалуйста, не преследуйте Андрея. Да... Хорошо... До свидания...

Слушая разговор, Андрей ходил из угла в угол, обхватив голову ладонями, будто уже сейчас, в эту самую секунду, ждал удара. Когда сестра положила трубку, он хрипло выдохнул:

— Ну? И что теперь?

Тамара помолчала несколько секунд.

— Выйди из комнаты. Мне нужно позвонить по телефону.

— Насчет денег?

— Да, насчет денег.

— Кому? Мы же всех уже обзвонили.

— Андрей, выйди из комнаты. Я тебя прошу. — Тамара повысила голос. — Или будешь сам выбираться из этой истории.

— Хорошо, я ухожу.

— Закрой дверь, и, пожалуйста, не надо подслушивать.

Андрей собирался подслушивать, даже если бы сестра не сказала этой фразы. Выйдя, он вжался, врос в дверь, замерев. Тамара набирала номер. Потом заговорила:

— Алло! Слава Богу, вы дома... Да, вообще-то случилось. Мне срочно нужны деньги. Две тысячи долларов... Я помню, что мы в расчете. Но обстоятельства изменились... Послушайте... Я просто хочу сказать вам: если вы не дадите мне этих денег, то мне даст их сам Буржуй... Да. Догадываетесь, за что? За то, что я ему все расскажу...
ГЛАВА 8

При первых же сомнениях Амина собралась действовать. Она вообще терпеть не могла неопределенности. Именно поэтому и решила навестить свою подругу Зину. На рабочем посту.

В процедурной гинекологического кабинета было чертовски холодно и сквозило: в городе, похоже, не очень торопились с началом отопительного сезона.

— Я одеваюсь? — спросила Амина через белую крашеную перегородку.

— Да. Одевайся, — отозвалась Зина, склонившаяся над бумажками. — Ты не видела, в коридоре много народа?

— Было пусто.

— Ну и слава Богу, — устало вздохнула Зинаида. — Кофе выпьешь со мной? Хоть потреплемся немного. Или ты спешишь?

— Спешу, но кофе выпью. — Амина вышла из процедурной. — У тебя здесь курят?

— А мы форточку откроем... Знаешь, когда ты вошла, я глазам своим не поверила.

— Почему?

— Не знаю. Думала, ты осторожней. Время ведь безумное... Тебе с сахаром?

— Да, немножко.

— Все бегут, все спешат... Раньше, бывало, в приемной толпа — не продохнешь. А сейчас, веришь: телевизор маленький на работу перевезла, чтоб с ума не сойти со скуки. Непонятно: они что — с мужиками спать перестали?! Я тебе точно скажу: если женские консультации пустуют — в обществе не все в порядке.

— Это верно. — Амина едва заметно улыбнулась.

— Ну, тебе-то что жаловаться! По тебе мужики всегда с ума сходили. Помнишь Валерку? Ну хирурга, высокого такого?

— Который ударения в словах путал? — Амина закурила.

— Да ладно тебе с ударениями... — протянула Зинаида. — Теперь у него с ударениями все в порядке. Три года в Штатах стажировался, сейчас вернулся, свою клинику открыл, операции делает за валюту с применением уникальной техники... Так вот, как ни встретимся — все о тебе спрашивает. И до сих пор не женат.

— Бедняга. Так и остался закомплексованным. — Амина вспомнила нескладного доктора с лицом колхозного стипендиата. — И Штаты не помогли. Ладно, Бог с ним, с Валеркой... Ты мне не сказала, что там у меня новенького.

— А что может быть новенького? — Тон Зины стал профессионально-циничным. — Как говорится, поздравляю вас, мамаша. Недель пять. Никаких воспалений.

— Понятно.

Амина задумчиво умолкла. Преданная Зинаида бросилась ее утешать:

— Ты особенно не беспокойся. Сейчас к нам на Подол такую гуманитарку навезли! Анестезия — мирового уровня. Засыпаешь и просыпаешься — никаких стрессов. Я тебе все устрою. Правда, заплатить придется долларов пятнадцать, но зато все — в лучшем виде.

— Ладно, спасибо. Но ты, Зина, подожди, не звони пока никуда. Я еще не решила...

— Не решила? Как не решила? Рожать будешь?

— Может быть, — спокойно ответила Амина.

Зинаида относилась к подавляющему большинству женщин, которые грудью встают на защиту подруг, если те действительно оказались в беде, и проявляют при этом чудеса самоотверженности. Но вот когда у тех проклевывается в жизни что-то, хоть отдаленно напоминающее успех...

— Вот ведь... — и с ресниц Зинули закапали слезы.

— Ну... Что ты? Зина всхлипнула:

— Да ничего... Это я от зависти... Все у тебя на месте: и мужики, и работа, а теперь еще и родишь, как нормальная женщина. А он кто? Конечно же, это твой любимый и единственный?

— А это, Зинуля, не наше с тобой собачье дело, — Амина умела быть и такой.

— Ну вот, — заныла Зинаида. — Я всегда тебе все как на духу... Так мне и надо: дура! Кофе еще хочешь?

— Да нет, спасибо. Надо ехать. И тебя, наверное, твои роженицы заждались.

— Да какие там роженицы! Говорю же тебе: в стране дефицит сексуальной жизни!

На четвертый этаж они поднимались в боевом порядке: впереди был Толстый, а Буржуй прикрывал тылы. Спускавшаяся по лестнице соседка Веры узнала Буржуя сразу.

— Здравствуй, здравствуй...

— Здравствуйте, — неохотно ответил тот.

— Что, сам не осилил, так товарища привел? Хорош...

— А что мне — кровью блевать, если у нас с ним весовые категории разные? — Буржуй решил сохранять чувство юмора. Соседка с уважением оглядела Толстого.

— А что, тоже правильно, — в конце концов согласилась она. — Этот, может, и справится. Он на мужика похож! Польщенный Толстый изогнулся в галантном поклоне:

— Спасибо, мадам.

И полез в карман за подкрепляющим «сникерсом».

— Эх, жаль, на работу бежать нужно, — с искренней досадой сказала соседка. — А то б я поглядела, чем у вас все закончится. Интересно до ужаса!

— Вы не беспокойтесь, уважаемая, — успокоил ее Буржуй. — Все будет нормально.

— Расовая справедливость будет восстановлена, — поддержал его Толстый.

— Ну, Бог в помощь! — и соседка заторопилась по лестнице вниз.

У двери Вериной квартиры, из-за которой доносилась громкая музыка, отряд перестроился: Буржуй оказался впереди, выступая в роли живца. Когда он нажал на кнопку звонка, Толстый прижался к стене, так что заметить его в дверной глазок было невозможно. Вскоре дверь открылась, и на пороге появился Анум во всей своей красе: огромный, самодовольный, в броне чудовищных мышц, которые не мог скрыть даже просторный махровый халат. Увидев Буржуя, африканец ничуть не удивился. Наверное, привык. В его голосе можно было даже различить интонации, с какими обращаются к старому доброму знакомцу:

— А, это ты опят? Пришел, да? — И, можно сказать, уже по традиции собрался нанести Буржую удар, но тут его руку перехватил Толстый и лишь слегка — по его меркам — прижал кисть к запястью.

Анум животно взвыл от страшной боли.

— Ну ты, брюнетик, не дразни меня, — попросил Толстый. — Я по жизни расист, только сдерживаюсь...

— Я закричу громко-громко, — простонал Анум.

— Закричишь громко-громко — я тебя ударю больно-больно, — ласково заверил его Толстый и, обращаясь к Буржую, предложил: — Вы проходите в квартиру, Владимир Владимирович, мы тут побеседуем с гражданином о проблемах «третьего мира».

В квартире гремела музыка — что-то очень зажигательное и ритмичное, типично африканское. Буржуй обратил внимание на красиво обставленную прихожую, на добротные и дорогие вещи, разбросанные в продуманном беспорядке. Буржуй сделал несколько шагов и замер. Перед ним стояла совершенно голая, ошеломительно красивая девушка. На миг оба оцепенели, разглядывая друг друга. Буржуй пришел в себя первым, отвернулся, подошел к столику и выключил магнитофон. Девушка чуть настороженно следила за его действиями, но никаких попыток прикрыть обнаженное тело не предпринимала, словно не знала, что на свете существует стыд. Казалось, происходящее даже забавляет ее.

— Ну что, придурок, получил удовольствие? А теперь пошел вон! — Голос девушки был не похож на нее — дешевый, хамский.

— Оденься, Вера. Замерзнешь, — спокойно проговорил Буржуй. — Тут все-таки не Африка. Хоть негры и попадаются.

— Анум! Анум! — громко позвала Вера и пообещала: — Сейчас ты сам негром станешь, умник.

Буржуй взял с кресла халат и подал Вере:

— Это вряд ли. Одевайся и не кричи. Ануму сейчас еще хуже, чем тебе.

Вера вдруг поспешно натянула халат и быстро заговорила:

— Кто ты такой? Если у тебя с Анумом какие-то проблемы, то говорю: я тут ни при чем. Он мне ничего не рассказы-

вал. Я для него — баба и ничего больше. Честное слово. Веришь?

— Не знаю... — вздохнул Буржуй.

— Нет, послушай, я серьезно. Мне его неприятности ни к чему. Он мне никто.

Буржуй поразился тому, как быстро девушка превратилась из наглой шлюхи в напуганного ребенка. Он снял плащ.

— И на том спасибо. Такой родственник мне точно ни к чему. Я присяду?

— Да, конечно. — Вера засуетилась. — Выпить хочешь? Есть коньяк, водка.

— Коньяка я бы глотнул.

Вера поставила на стол две рюмки.

— Слушай, помоги мне... — умоляюще тараторила она. — Скажи, что я ни при чем. И чтобы на меня не наезжали. Пожалуйста. Я девушка очень благодарная, вот увидишь... Ну? Скажешь?

— Скажу, Вера, скажу... — тяжело выдохнул Буржуй. — А ты мне вот что скажи: ты почему бабе Кате перестала деньги посылать? Доходы упали?

— Какой такой бабе Кате? — Вера замерла и медленно подняла глаза. — Послушай, ты кто? Чего тебе нужно? Буржуй пригубил коньяк и поставил рюмку на стол.

— Хороший вопрос: что мне нужно... Черт его знает. Может быть, мне нужно, чтобы ты, Вера, не была шлюхой, не дрожала от страха, как вот сейчас... Чтобы ты не забывала про бабку, которая тебя вырастила.

Вера тоже поднесла рюмку ко рту, и это движение словно успокоило ее.

— А ты, красавчик, наверное, молодой православный инок... Или нет, ты — добрый Робин Гуд в киевском варианте, защитник слабых и заблудших...

— Я — твой брат, Вера, — выстрелил Коваленко. Девушка поперхнулась коньяком, который как раз отпила, и закашлялась.

— Кто? — через силу выдохнула она.

— Я — твой родной брат Владимир. Володя, — второй раз произносилось легче.

Вера отдышалась и откинулась в кресле.

— Ну и жизнь пошла! Что ни день — то новости. Слушай, у тебя сигареты есть, братишка?

— На, держи, — протянул пачку Буржуй.

— Брат... Надо же... — Вера невесело расхохоталась. — Это что же значит? Мои северные папуля и мамуля объявились?

— Нет, не объявились.

— Странно... Откуда же ты тогда взялся? Буржуй задумался. С чего начать? Со спиритического сеанса? С дурдома? Глупо. И она, конечно, не поверит.

— В общем, не важно, откуда я взялся. Главное — я здесь. И я твой брат.

— Да, обрастаю родней... — скривила губы Вера. — Слушай, а где все-таки Анум?

— Он на лестничной клетке. Проходит школу мужества.

— А ты что, не один пришел, да? — снова забеспокоилась она. — Послушай, может, ты никакой не брат?

— Да перестань ты дергаться! — поморщился Буржуй. — Я что, так сильно на бандита похож?

— Вообще-то похож... — тихо кивнула девушка. — И физиономия попорченная...

— Это, между прочим, твой дружок поработал. Князь Пожарский.

— Олежка? — удивилась Вера. — Так ты, значит, и с ним уже познакомился?

— Познакомился. И он мне, кстати, гораздо симпатичней твоего черномазого любовника.

— Да, Олежка славный... — Вера улыбнулась чему-то далекому и светлому. — Слушай, я что-то никак не пойму... Сегодня у меня вдруг появился старший брат — кстати, непонятно откуда появился, — и теперь он будет меня воспитывать, защищать, указывать мне, кто хороший мальчик, а кто плохой, с кем можно дружить, а с кем нельзя... Так, что ли?

— Да, в общем так, — спокойно кивнул Буржуй.

— А не поздновато ли ты нашелся, братишка? — Вера раздавила в пепельнице сигарету.

— Ничего не поделаешь. Лучше поздно, чем никогда.

— А не боишься, Володенька? — Вера глянула на него с издевательским смешком. — У меня жизнь запутанная... Крутые ребята попадаются, большие деньги ходят... Смотри: влипнешь — сам будешь не рад. Может, лучше тебе исчезнуть, пока не поздно?

— Как это исчезнуть?

— А так же, как появился. Неожиданно.

— Ну уж нет. Слишком долго, сестренка, я искал вас, чтобы вот так бросить... А со всеми твоими проблемами мы разберемся, не волнуйся.

— Ты из крутых, верно? — подытожила девушка.

— Да как тебе сказать... Уж, во всяком случае, твоей шпаны не испугаюсь. Давай решать, Вера... — Буржуй сам поразился своим киношно-родительским интонациям.

— Что решать?

— Как будешь дальше жить. Для начала, наверное, переедешь ко мне. Дом большой, места хватит. А потом подумаем, чем тебе заняться. С проституцией, сама понимаешь, покончено.

— Ну ты даешь, Владимир! — Вера, не сдержавшись, рассмеялась. — Ты это что, серьезно?

— Конечно.

— С ума сойти можно! Я еще десять минут назад и не знала, что у меня есть брат! К тому же, может, ты мне и не брат вовсе.

— Брат, — твердо заявил Буржуй. — А кто же еще? — и снова удивился сам себе.

— Кто тебя знает!.. — Вера вдруг пристально посмотрела на Буржуя. — А ну-ка, подойди...

— Что? — не понял тот.

— Подойди ко мне. Ну подойди ты, не бойся! Буржуй поднялся. Вера взяла его за руку и подвела к зеркалу.

— Очки сними, — сказала она.

Буржуй снял очки и спокойно стоял рядом с Верой, пытаясь понять, что же в самом деле он чувствует.

— А что, ты знаешь, что-то есть, — протянула Вера.

— Что есть? — не понял Буржуй.

Вера еще раз пристально посмотрела в зеркало:

— Сходство есть...

В дверь позвонили. Вера от неожиданности вздрогнула. Буржуй пошел открывать. В проеме входной двери показалась голова Толстого: видно было, что он забавляется вовсю.

— Начальник, иностранец на допрос просится.

— Ну, давай! — поддержал игру Буржуй.

— Ну, давай! — Толстый передал решение вышестоящего начальника на лестничную площадку.

Узнать робко протиснувшегося в прихожую Анума — сникшего, дрожащего от холода и страха — было трудно. Вера вышла из комнаты и с любопытством наблюдала за происходящим.

— Ну. что ты хотел сказать? — осведомился у негра Буржуй.

Тот заговорил тоном двоечника, которого заставляют извиниться перед учительницей:

— Уважаемый Владимир Владимирович! Если вы не возражаете, я хотел бы собрать свои личные вещи и удалиться. Уверяю вас, это займет всего несколько минут. Обещаю вам... э-э... это как это...

— Вот бестолочь! — покачал головой Толстый. — Столько репетировали... Ну?.. Давай! Впредь...

— Обещаю впредь, — обрадованно подхватил Анум, — не доставлять ни вам, ни госпоже Вере никаких хлопот. Так вы позволите собрать вещи?

— Да. И побыстрее, — бросил Буржуй, сдерживая улыбку. Анум быстро проскользнул в комнату.

— Ну и ну! Чудеса педагогики! — рассмеялась Вера. — Что же вы с ним, беднягой, сделали? Я его таким никогда не видела.

— Развлекаешься? — упрекнул Буржуй Толстого. Тот стоял на пороге и дурашливо изображал раскаяние. — Познакомься с моим другом, Вера.

— А имя у него есть?

— Конечно, есть. Но он предпочитает, чтобы друзья звали его просто: Толстый.

Вера протянула Толстому руку и оглядела его с ног до головы с явным интересом:

— Очень рада. Хотя это очень глупо. Вы вовсе не толстый, так и должен выглядеть настоящий мужчина.

— Какой сегодня прекрасный день! С утра до вечера дамы делают мне комплименты. Ты заметил? — Толстый поглядел на Буржуя.

— Заметил.

Вера явно не спешила выпускать ладонь Толстого, поэтому он сам деликатно высвободил ее и направился к двери в комнату, бросив на ходу:

— Пойду проконтролирую сборы заключенного.

— Он кто — друг или телохранитель? — спросила у Буржуя Вера.

— И то и другое.

— Какой красивый мужик. И глаза добрые и ясные.

— Да, Толстый не человек, а сокровище, — с готовностью подтвердил Буржуй. — Ну что, будем и мы собираться? Поедем ко мне.

— Послушай, Володя... — Вера говорила медленно, подбирая слова. — Давай не будем гнать лошадей. У меня и так голова кругом идет от всех этих новостей.

— Ладно. Может, ты и права, — согласился Буржуй, чувствуя, как легко стало на душе. — Времени у нас теперь много. Да и есть что рассказать друг другу, так что спешить не будем. Ты только бабушке позвони.

— Куда? В рельсу?

— У нее теперь есть телефон. Сейчас я тебе номер напишу вместе со своим.

— Ну и дела! С чего это ей вдруг телефон поставили?

— А как ветерану колхозного движения.

— Ладно, не ври. Ты, что ли, напрягся? — хмыкнула девушка.

— Вот телефоны. Завтра созвонимся, договоримся о встрече.

— Может, послезавтра? Мне и правда пора в Волчанку наведаться.

— О'кей. Я тоже в субботу в Волчанку собрался. Может, вместе махнем? — Буржуй вдруг почувствовал, что с удовольствием играет в семью, как дети играют в дочки-матери.

— Я тебя там буду ждать. Хочу с бабулей пошептаться.

— Ну, тогда до встречи в Волчанке.

— До встречи, старший брат, — улыбнулась Вера.

Пасьянс у Тамары упорно не сходился. Она сидела за накрытым зеленой скатертью столом и раскладывала его снова и снова. Но ничего не получалось. Карты — действительно магические квадратики, сам черт их метил, научил заглядывать в душу человека, дразнить, сводить с ума. Но именно сегодня Тамара сдаваться не желала, снова и снова возвращаясь к пасьянсу.

Андрей лежал на диване, закинув руки за голову, и молча глядел в потолок. Так он пролежал все утро.

— Что-то он не спешит привозить деньги.

Тамара, вздрогнув от неожиданности, посмотрела на брата. Это были его первые слова, с тех пор как он проснулся.

— Кто это — он? — спросила она, продолжая раскладывать карты.

— Твой знакомый.

— Послушай, я тебе уже говорила: успокойся и не лезь ко мне.

— Но срок заканчивается, — голос Андрея истерично дрогнул.

— У нас еще целый день. Так что не дергайся.раньше времени, — очень спокойно ответила Тамара.

Андрей встал с дивана и опять нервно заходил из угла в угол. Потом подошел к сестре.

— А что, это очень опасно?

— Что — опасно? — насторожилась она.

— То, что ты его шантажируешь.

Тамара, устало вздохнув, перемешала на столе очередной неудавшийся расклад.

— Значит, ты подслушивал.

— Конечно, подслушивал...

— Великолепно!.. — Тамара встала из-за стола. — А насчет опасности, дорогой мой, раньше надо было беспокоиться, когда садился с подонками в карты играть.

— Да я не о том, Тамара...

— А я о том! — раздраженно оборвала его сестра. — И не приставай ко мне! Я сказала тебе: завтра деньги будут!

Андрей снова прилег на диван. Тамара вернулась к своему пасьянсу. И снова оба долго молчали.

— А кто такой буржуй? — спросил наконец Андрей.

— Тебе это знать незачем.

— Слушай, может быть, ты мне все расскажешь?

— Нет, — отрезала сестра.

— Послушай, Тамара...

— Я сказала: нет! — Она сорвалась на крик. — Оставь меня в покое.

— Но если что-нибудь случится... — несмело проговорил он. И столько было в его голосе наивной детской простоты, что Тамара почувствовала, как стиснуло теплой жалостью сердце. Встала, обняла брата, как раньше, в детстве, взъерошив ему волосы.

— Да ничего не случится, Андрюша, не думай об этом...

0

5

ГЛАВА 9        |

Пожарский вошел в офис Буржуя. Толстый по обыкновению читал и пожирал батончик.

— А-а, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный... Добро пожаловать! — игриво приветствовал он вошедшего.

Олег резко глянул на него свинцово-волчьими глазами. «Злой пацан», — отметил про себя Толстый.

— Слушай, это что же получается: каждый раз, приходя на работу, я буду выслушивать твои тупые шутки?

— Ты сначала получи эту работу, сынок, — хмыкнул Толстый.

— Я тебе не сынок, — огрызнулся Пожарский. — Владимир Владимирович у себя?

— У себя, у себя... — Толстый снова с видом семикласс-ника-.хорошиста склонился над книгой. — Ты проходи, не стесняйся. По коридору налево и через приемную.

Предупрежденный Оксаной, Буржуй оторвался от работы и встретил Пожарского на пороге кабинета:

— Привет, Олежка. Как себя чувствуешь?

— Спасибо, Владимир Владимирович, отлично.

— Я тоже. Видишь, даже очки уже снял.

— Вы извините меня... — Олег замялся.

— Да ладно, это мелочи. Если бы ты меня на сосне повесил, как собирался, было бы хуже. К Вере не заходил?

— Нет.

— Можешь наведаться. Путь свободен. Наш чернокожий друг упаковал чемодан и съехал. — Буржуй уже привычно играл старшего брата.

— Думаете, он не вернется? — Олег поднял глаза.

— Думаю, нет, — улыбнулся Буржуй. — С ним Толстый беседовал. А это, знаешь, очень серьезно.

— Этот ваш Толстый — тупой хам, — не сдержался Олег. Буржуй решил поставить все сразу на места.

— Нет, Олег, — строго сказал он. — Толстый — замечательный и тонкий человек. Хотя с виду не скажешь. Поверь мне, такой друг, как он, — это редкое счастье. Впрочем, убеждать я тебя не стану. Сам со временем разберешься, вот тогда и вспомнишь наш разговор. — Они подошли к столу. — А теперь давай к делу. Садись. У нас тут штат небольшой, что-то вроде мозгового центра. Все, в общем, компьютеризовано.

— Да, я уже заметил.

— Так вот, походи, осмотрись. Изучи наш стиль работы. Реши, что нужно и можно улучшить. Пару программ я тебе закажу целево. Испытательный срок — три недели. Договорились?

— Отлично. Договорились, — просиял Пожарский.

— Ну, тогда идем знакомиться с коллегами.

Представление коллективу много времени не отняло, и через десять минут истосковавшийся по работе Пожарский уже свделза компьютером, виртуозно работая на клавиатуре. Когда к концу рабочего дня в кабинете Буржуя появилась Амина, она первым делом поделилась впечатлениями об Олежке.

— Слушай, твой новенький — или гений, или полный шарлатан. Что-то там чертит, программирует, вычисляет с горящим взглядом. К утру обещал мне совершенно фантастическую программу по финансам. Такого просто не бывает.

— Погоди, как это — к утру? — не понял Буржуй. — Он что, домой уходить не собирается?

— Насколько я поняла — нет. — Амина пожала плечами. — А вот я уже все закончила, и передо мной остро стоит проблема свободного времени. Кстати, у меня есть идея. На этот раз тебе должно понравиться. Я предлагаю купить бутылку шампанского, поехать к тебе, разжечь камин и лечь в постель.

Буржуй, дурачась, вскочил:

— Все! Работа окончена! Всем спасибо! Поехали домой! — скомандовал он. — Только у меня есть уточнение: две бутылки!

Амина засмеялась.

— Можно даже три. Если я напьюсь, то, может быть, скажу тебе кое-что важное. — Амина улыбнулась своей обычной полуулыбкой.

— А если вдруг не напьешься? — Буржуй нежно сжал ладонь любимой.

— Тогда придется тебе ждать следующего удобного случая, чтобы все у меня выведать.

Когда позвонили в дверь, Вера побежала открывать чуть ли не вприпрыжку. Хоть несколько киевских лет и научили ее искусству выживания, сквозь осторожность и циничный юмор все еще проглядывала порой наивная сельская девчонка, воспитанная простодушной бабой Катей. И с недавних пор этой девчонке почему-то стало казаться, что отныне жизнь будет преподносить ей только приятные сюрпризы.

На пороге стоял молодой человек. Одет он был со вкусом и так элегантно, что походил на манекен, сбежавший из витрины дорогого магазина, — было в нем что-то неживое, пластмассовое.

— Артур? Ты? — В голосе Веры внятно прозвучала нотка не то испуга, не то удивления. — Я вообще-то уходить собралась.

— Ничего, задержишься.

Витринный юноша отстранил Веру и уверенно вошел в квартиру.

— Налей-ка коньячку и закусить чего-нибудь дай. Вкусненького, — привычно бросил он и, не снимая пальто, плюхнулся в кресло, закинув ногу за ногу.

Вера быстро вышла на кухню и вскоре вернулась с подносом, на котором стояли бутылка, всего одна рюмка, вазочка с икрой и печенье.

— Давно тебя не было видно, — ставя поднос на низкий столик рядом с креслом, проговорила она.

— Так ведь я как доктор, — мерзко улыбнулся Артур. — Пока все в порядке — меня не видно, не слышно. Я возникаю, когда приходит беда.

Вера налила коньяк в рюмку, почувствовав, как заныло в груди.

— А что, пришла беда?

Артур выпил коньяк, почмокал с видом знатока.

— Да. Да, цыпочка моя. У тебя большие неприятности. Вера закурила, чувствуя, что надо решиться.

— Знаешь, хорошо, что ты пришел, — заговорила она. — Очень хорошо. Мне все равно надо было с тобой поговорить.

— Да уж конечно, девонька моя. — Артур знал, что его улыбки «девочки» боятся до смерти. — Пора тебе объяснить мне, почему в твоей квартире какая-то шпана бьет моего друга Анума, почему ты дважды не явилась к очень важным клиентам, хотя я разборчиво надиктовал на автоответчик, где и когда ты должна быть.

— Я объясню, я все объясню. — Вера пыталась собраться с мыслями.

Артур выпил еще одну рюмку и стал аккуратно намазывать на печенье икру.

— Ты говори, говори. Я слушаю тебя.

— Понимаешь... Я... как бы это сказать... В общем, я завязываю, Артур. Я решила.

Артур дожевал бутерброд, проглотил разжеванное, вдумчиво вникая в то, что только что услышал.

— А-а... Ну раз ты решила...

Веру не обмануло его спокойствие. Она чувствовала, что нужно говорить, говорить...

— Понимаешь... Ну, ты послушай меня... Я ведь без пон-тов... Ты же помнишь — я всегда пожалуйста... Я тебя никогда не подводила... Но сейчас — другое дело... Все изменилось, понимаешь?

— А что же это у нас так сильно изменилось, крошка моя? — Артур изумленно вскинул брови.

— Понимаешь, тот человек, который выгнал Анума, — он мой брат.

— Брат? У тебя есть брат? — искренне поразился Артур.

— Оказалось — есть, — вздохнула Вера.

— Родной?

— Роднее не бывает.

— И что — честный колхозник? — хмыкнул Артур.

— Нет. Он очень влиятельный человек. Бизнесмен.

— Горилла, которая отметелила Анума, — бизнесмен? — Артур недоверчиво прищурился.

— Это не он, это его охранник. В общем, не важно. Послушай, Артур, я не знаю... Может, я устала, может, повзрослела, только надоело мне все это. Кабаки, клиенты... Я, когда с братом говорила, чуть не сдохла — такой грязной себя чувствовала... Хватит, Артур, погуляла я — и довольно. Хочется нормальной жизни.

— Да, теперь ты, Верунчик, отлично знаешь, какая она, нормальная жизнь. — Артур зажег сигарету и затянулся. — А ты забыла, какой ты была, когда я тебя подобрал?

— Я ничего не забыла.

— Забыла, девочка моя. — Артур медленно выпустил дым. — Забыла, как я объяснял тебе, что нужно принимать душ утром и вечером. Забыла, как я, прежде чем привести клиента, выковыривал у тебя грязь из-под ногтей. Ты ведь у нас из какого класса церковно-приходской сбежала? Из седьмого? Ты думала, что Будапешт — это в Америке, что Тарас Шевченко встречался с Лениным. Ты от минета боялась забеременеть.

— Ладно, хватит! Как бы там ни было, я себя должницей не чувствую. Думаешь, я не знаю, сколько ты на мне заработал?! Я тебе принесла денег, как небольшое промышленное предприятие. А теперь все: счет закрыт!

Артур встал из кресла, задумчиво прошелся по комнате.

— Как же ты изменилась, Вера... Просто приятно посмотреть. Была колхозная чушка, а теперь — вы гляньте — аристократка, умная, самостоятельная бизнесвумен. Умница...

Он остановился у кресла, в котором сидела Вера. И вдруг схватил ее за ворот халата, с неожиданной силой поднял и нанес страшный, мужской удар в солнечное сплетение. Вера охнула и сложилась пополам. Не давая ей перевести дыхание, Артур рванул ее за воротник, выпрямил и прошипел прямо в лицо, по которому уже текли черные от косметики ручейки слез:

— Я бы тебе ноздри вырвал, шлюха, да нельзя: вам, проституткам, для ремесла целые морды нужны.

Он снова ударил задыхающуюся, с выпученными в муке глазами девушку и снова рывком выпрямил.

— Я тебе, профура подзаборная, повыпендриваюсь, — проговорил он совершенно спокойным, ровным и оттого еще более страшным голосом. — Я тебе покажу брата-бизнесмена. Деньги она мои считает... Ты — грязная шлюха и будешь становиться раком, когда скажу и где скажу. Поняла? — В его руке щелкнул выкидным лезвием нож. — А выпендришься — я тебе рот сделаю от уха до уха, а сами уши отрежу. И сдохнуть не дам — заставлю такой по улицам ходить! — Артур разжал пальцы, и Вера осела на пол. — Все. Завтра в три часа при полном параде будь на бульваре возле супермаркета. Я тебя подберу, и будешь работать. И без опозданий.

Задыхаясь в розовом тумане боли, Вера даже не слышала, как он вышел, переступив через нее и аккуратно, без удара, прикрыв дверь.

Ближе к вечеру Андрей оделся и вышел из квартиры. Даже: от страха можно устать, если он не прекращается, плавно, незаметно переходя в тупое, равнодушное помешательство. Лежать на диване, считая минуты, было невыносимо, заниматься чем-нибудь другим он был не в состоянии, разговаривать с Тамарой не хотелось, да и о чем говорить — все переговорено. Так что оставалось только ожидание — бесконечное, сводящее с ума. Когда при взгляде на Тамару, которая все так же — невозмутимо, как ему казалось, — раскладывала свои излюбленные пасьянсы, к горлу Андрея стал подкатывать ком злобы — несправедливой, мальчишеской, — он понял, что нужно проветриться.

Брата не было уже несколько часов. Когда за окном окончательно стемнело, Тамара решилась. Подошла к телефону, подняла трубку, потом снова ее положила. Закурила. И простояла, уставившись в темень за окном, пока сигарета не стала обжигать пальцы. Тогда, растерев ее в пепельнице, она набрала номер. На другом конце провода трубку сняли сразу же, не успел отзвучать первый сигнал зуммера.

— Добрый вечер. Это Тамара... — сказала она. — Вы прекрасно помните, какая Тамара. Ваше время вышло, завтра мне нужны деньги... Это не мои проблемы, это теперь ваши проблемы... Да... Да. Завтра же я за две тысячи долларов все расскажу Буржую. Ему будет интересно узнать, кто играет с ним в такие игры. И вы знаете, мне почему-то кажется, что он не из тех, кто прощает подлость...

Большой факс в спальне Буржуя прозвонил несколько раз и, клацнув, перешел в режим автоматического приема. Заурчал и стал злорадно выдавливать страницу.

Буржуй сонно оторвал голову от подушки и несколько секунд туповато наблюдал за тем, как выползает бумага, свертываясь в свиток.

— Да... Утро делового человека.

Ласково-ироничный голос Амины помог Буржую прийти в себя. Девушка лежала рядом и улыбалась ему. Он улыбнулся в ответ:

— Доброе утро.

— Доброе утро, любимый...

Совершенно бодрая, словно и не было восхитительной, безумной бессонной ночи, она поднялась, накинула на себя халат и исчезла на кухне. Факс наконец затих и металлически щелкнул резаком. Свиток покатился по столу. Буржуй протер слипающиеся глаза и потянулся за бумагой.

Амина вернулась с подносом, на котором уютно дымился кофе в американских — толстой глины — чашках.

— Что, неужели господин Шульц перешел на факсы?

— Нет. Приезжает Роберт Фоли. Помнишь его?

— Это тот толстяк, который занимался туризмом?

— Он самый. Только туризм его больше не интересует.

— Надо заняться поселением?

— Нет. Его принимает... — он сверился с текстом, — Украинский фонд содействия реформам. Этот Фоли хитрый. Согласился поучаствовать в какой-нибудь там говорильне, чтобы была возможность порешать, не спеша, свои дела. Надо нам только продумать, что мы хотим ему предложить.

— Продумаем, босс, — шутливо вытянулась в струнку Амина. — Ну, я первая в душ?

— А может, вместе? — лукаво улыбнулся Буржуй.

— Нет, вместе — процедура приятная, но длительная. Отложим до выходных. Ну, я уплыла, — и она направилась в душевую.

— Отлично! А я тогда еще поваляюсь... — блаженно протянул Буржуй.

— А ты поднимаешься и кормишь Рыжего, потому что он уже в истерике.

— Вот черт! — выругался Буржуй, выбираясь из-под одеяла, которое уже успел натянуть на себя. — Желудок у котика не больше наперстка, а жрет он, как поганая свинья... Кстати, ты мне вчера так и не сказала ничего важного и секретного. Что, шампанского было мало?

— Наверное, наоборот, — слишком много, — как-то невесело улыбнулась Амина. — Некоторые молодые люди чересчур быстро уснули...

Олег Кулик, как всегда деловой и целеустремленный, влетел в свой кабинет и оторопело замер на пороге. Выражение изумления на его лице медленно уступало место крайнему возмущению. Вчерашний новичок, развалившись в его кресле и задрав ноги на его стол, мирно посапывал, укрытый арабской военной курткой-хаки. А на самом столе, его, Олега Кулика собственном столе, творилось и вовсе черт знает что: валялись какие-то инструменты и дискеты, стояла пустая бутылка из-под пепси, шелестела на сквознячке замасленная обертка от бутерброда. И все это было отвратительно усыпано хлебными крошками.

Кулик вздрогнул от отвращения и что есть силы хлопнул дверью. Новичок заворочался в кресле и открыл глаза. Щурясь со сна, огляделся.

— Ой... — он поспешно убрал со стола ноги. — Доброе утро.

Кулик сжал маленькие, детские пальцы в кулачки.

— Слушай, стажер. Хочу тебе сразу сказать: я человек аккуратный, от грязи меня тошнит. Так что убери это свинство.

— Да, сейчас уберу, извините... — бормотал сонный Олег, потирая лицо. — Понимаете, вчера пришлось повозиться... Поздно уже было...

— Это твои проблемы. — Кулик злобно смахнул со стола замасленную бумажку. — Фу, гадость...

— Зато вы знаете, я даже сделал проще и лучше, чем сначала хотел, — радостно сообщил Пожарский. — Хотите, я вам покажу?

— Я хочу, чтобы ты убрал все, что насвинячил, и исчез. Мне нужно работать, — поджал губы Кулик.

— Я уберу. Я только хочу вам показать... Это очень здорово...

— Ты что, сопляк, плохо меня понял? — отчеканил Кулик.

Пожарский медленно поднялся из кресла и подошел к Кулику:

— Знаете, я вообще-то никому не разрешаю так со мной разговаривать...

— Да ну? А я плевать хотел на таких самонадеянных барбосов, как ты! Пошел вон, быдло!

Удар последовал молниеносно и нанесен был почти профессионально — в челюсть, коротко и без размаха. Кулик покатился в угол, сшиб по дороге стойку с бумагами и, осыпанный ими, пролежал несколько секунд в полной отключке. Потом суетливо попытался подняться, но наступил на полу плаща и снова упал. В конце концов ему удалось встать. И вовремя: дверь открылась, и в комнату, оживленно о чем-то разговаривая, вошли Буржуй и Амина. За их спинами глыбой маячила фигура Толстого.

Амина, судя по всему, сразу догадалась, что здесь произошло, не укрылось это и от опытного взгляда Толстого. Один Буржуй, похоже, ничего не заметил. Или счел нужным не заметить. Во всяком случае, он бодро начал.

— Всем привет! По слухам, кое-кто сегодня трудился сверхурочно? Есть результаты?

— Конечно, Владимир Владимирович, — заулыбался Пожарский. — Как было обещано. Показать?

— Ну конечно! А чего ж мы пришли? Пожарский подошел к столу, включил компьютер, и его пальцы залетали над клавиатурой.

— Так, вводим... Вот, пожалуйста. Это по датам. Так, это вот по номерам. Вот — по городам. Все предельно просто. Да, вы еще говорили — по кредитам. Это я сразу сделал, это легко.

— С ума сойти! Молодчина! — восхитился Буржуй. Амина выразила свой восторг по-другому:

— Олежка, умница! Где ты был год назад?! Я бы столько времени сэкономила!

Она скосила взгляд на Кулика. После разговора в спортзале Амина не желала его щадить.

Пожарский сиял:

— Работа вас удовлетворяет?

— Отлично! Молодец! — одобрил Буржуй.

Тут на сцену выступил Толстый. Он протиснулся в тесноватую для него дверь, пряча что-то за спиной, и громко заявил:

— Я, Олежка, честно говоря, в этом деле мало что понимаю, но слышал от умных, что ты хорошо поработал. В честь этого события возвращаю тебе твой пистолет досрочно. — И уже на ухо улыбающемуся Олегу добавил: — То есть не дожидаясь наступления половой зрелости...

— Видишь, Олег, как здорово быть хорошим профессионалом — сразу появляется ряд преимуществ, — широко улыбнулся Буржуй. — Ты сегодня как, уже не в форме? Поедешь отсыпаться?

— Да что вы, Владимир Владимирович! Я сегодня сделаю то, что вы мне вчера дали. Это вообще просто — работы часа на три. Я бы только съел чего-нибудь. И здесь все убрать надо...

— Да ты что?! — возмутился Буржуй. — Сейчас придет уборщица и уберет. У нас каждый занимается своим делом. Ты иди перекуси, а потом заходи ко мне.

Восторги постепенно улеглись, началась работа. Окрыленный успехом Пожарский отправился было завтракать, но у самой двери услышал:

— Задержись, стажер.

Он оглянулся. К нему подошел криво ухмылявшийся Кулик.

— Ну, я тебя слушаю. — Голос Олега звучал жестко.

— Он меня слушает! — презрительно процедил Кулик. — Что ж, слушай, мальчик, слушай. Представляю, как ты сейчас доволен собой... Еще бы! Крутой профессионал, трудяга, ковбой. Чуть что — в морду! Так вот, послушай меня, крутой мальчик. Ты здесь на моей территории. Я здесь раздаю карты — не Буржуй, не Амина. Это все так — игра. А реальная сила за мной. Я тебя уже приговорил. Но у тебя есть шанс: можешь исчезнуть отсюда раз и навсегда.

— Как это исчезнуть? Ты что, больной? — хмыкнул Пожарский.

— Я-то здоров. — Глазки Кулика стали похожи на дробинки. — И меня совершенно не устраивает, чтобы ты лез со своим свиным рылом в мой калашный ряд. Понял меня? Потеряйся. За ночную работу я тебе заплачу.

— С ума сойти... — Пожарский качнул головой. — Я слышал, что у всех малышей вроде тебя комплекс Наполеона. Но думал — врут. А теперь вижу: правда.

— Господи, какое тупое поколение растет! — выдохнул Кулик совершенно искренне. — Ничего не понимаете, не чувствуете... Ты же сдохнешь, дурачок! Хоть бы инстинкт самосохранения у тебя был!..

— Не лезь ко мне, придурок. У меня с инстинктами все в порядке, — бросил Пожарский и резко шагнул за дверь.

— Ну вот, совсем другое дело. Такую я тебя люблю, — довольно сказал Артур, когда в назначенное время и в назначенном месте, в полном боевом наряде и раскраске Вера села в его машину. — Едем работать?

— Послушай, мы не можем куда-нибудь заскочить выпить?

— Выпить? Перед работой? Что ты, маленькая! Клиент — иностранец, они этого не любят.

— Да он ничего не почувствует. Давай заскочим. Нужно поговорить, — Вера говорила капризно-умоляюще. Артуру нравились такие интонации.

— Что, вчера не наговорилась?

— Ну, Артурчик, хороший мой, пожалуйста... — с притворной лаской она положила руку Артуру на колено. — А за клиента не волнуйся — обслужу по первому разряду, будет еще тебя благодарить.

— Ну, в этом я не сомневаюсь. Ты свое дело знаешь. — Он посмотрел на часы. — Ладно, полчаса у нас есть, можем посидеть в цивильной обстановке.

Пять минут спустя они сидели за стойкой бара, и бармен уже нес их заказ.

— Ну а за что мы сегодня пьем, Верунчик? За любовь, не омраченную ничем?

— Как скажешь. Можно за родных и близких.

— За родных и близких покойного... — скривил губы в улыбке Артур. — Ладно, девочка моя, не тяни. О чем ты хотела поговорить?

— Да как раз об этом — о родных и близких. Вчера я выпендрилась, если честно. Признаю. — Артур довольно кивнул. — Правда, и ты со мной круто... Мог бы и по-человечески...

— Нельзя, девочка моя... — ласково пропел Артур. — Нельзя иначе. Я же тебе уже говорил: я — как врач. Мне иногда приходится делать человеку больно, чтобы он пришел в себя. Ведь сейчас все в порядке, правда?

— Да. Все о'кей. Вот только вчера я не успела тебе рассказать о моем брате.

— Почему? Ты успела. Правда, я так и не понял, откуда он взялся.

— Да я и сама толком не поняла. Он обещал потом рассказать. Да и не важно, откуда он взялся. Важно кто он. Знаешь, как его зовут? — Вера заговорщицки нагнулась к сутенеру.

— Ну, если он твой родной брат...

— Да нет, он не Останний. У него другая фамилия. Его зовут Владимир Коваленко.

— Ну и что из этого?

— Артур, ну напрягись. Буржуй Коваленко... Ну!

— А-а-а... Как же, как же... Это тот, подкидыш который! Видел я его по телевизору. Нагловатый такой парнишка. И денег у него немерено. Слушай, так говорили же — он сирота.

— Я тоже сирота. А он говорит, что он мой брат. Вроде он нашел меня...

— Ну, так что из всего этого следует, моя маленькая Вера?

— Как же ты не понимаешь, Артурчик! Такой брат — это же шанс в жизни! Эльдорадо!

— Да, малышка, ты права. — Артур закурил, глядя в пустоту. — Нужно как следует подумать, что мы можем поиметь с этого братишки...

— Мы? — переспросила Вера.

— А ты как думала. Ты же мне зачем-то это рассказываешь.

— Рассказываю. Я хочу договориться с тобой.

— Да? Ну попробуй, — усмехнулся Артур.

— Я хочу завязать, — выдохнула Вера. — Подожди, не перебивай. Я все равно не могу работать. Если Володя, ну, мой брат, узнает, чем я занимаюсь, можешь себе представить?! Да он исчезнет и не плюнет в мою сторону.

— Ну почему? Может, и плюнет... — без улыбки заметил Артур.

— Я серьезно... Так вот, ты не хочешь меня отпускать, чтобы не понести убытки. Так ведь? Но если меня усыновит или удочерит — в общем, не важно — этот самый Буржуй Коваленко, ты можешь себе представить! Да я с тобой тогда так рассчитаюсь, что ты будешь доволен! Ну, как тебе мое предложение?

Артур взглянул на часы.

— Пора, девочка. Клиент, наверное, уже беспокоится. А это не есть хорошо.

— Ты мне ничего не ответил.

— Отвечу, отвечу, не бойся. Тут все обдумать надо. А что это ты так на волю рвешься? А, хорошая моя? Что, плохо тебе живется? Устаешь сильно? Или денег мало?

— А что мне, всю жизнь шлюхой быть?

— Хм... А так ты космонавтом станешь, да?

— Нет, просто буду нормальной порядочной женщиной.

— Ты? Порядочной женщиной? Ошибаешься, милая моя Вера. — Артур погасил сигарету. — Однажды моряк — всегда моряк. Ладно, поехали.

— А когда ты мне...

— Так, не напирай! Ясно? Ясно, я спрашиваю? — Лицо Артура вмиг стало неживым, гранитным.

— Ясно. Не ори. — Вера поднялась из-за стойки.

— Решу что-нибудь — скажу. Ты дело делай. А думать буду я, — подытожил Артур.
ГЛАВА 10

Вера всматривалась в свое отражение в зеркале. Обычная утренняя процедура — крем, массаж, макияж, причесывание — что-то не заладилась сегодня. Может быть, потому, что, пожалуй, впервые в жизни, это созерцание не доставляло ей удовольствия. Она еще раз внимательно вгляделась в отражение. Нет, она все так же красива, есть в ней что-то эдакое... Ее знакомый художник как-то восхищался простодушно: «Надо же, чтобы девке из самого что ни на есть простонародья Бог дал такое породистое лицо!» Но вот сейчас ей чудились на этом самом лице какие-то серые несмываемые тени. «Налет порочности», — вспомнила она выражение из недавно прочитанного любовного романа и невольно усмехнулась. Хотя ей было очень грустно.

Зазвонил телефон. Вера неохотно сняла трубку.

— Алло! — Ее хмурое лицо мгновенно прояснилось. — Доброе утро, Володя. Мне уже начало казаться, что ты мне приснился.

С другого конца провода глухо долетал голос Буржуя:

— Извини, Вера, дела навалились...

— Ну конечно! У такого человека должно быть полным-полно всяких дел. — Она пыталась вложить в свои слова привычную иронию, но они почему-то прозвучали совершенно серьезно.

— Знаешь, я всю неделю ждал выходных, чтобы приехать с тобой в Волчанку, а теперь ничего не получается.

— Да? Ну ничего, братишка, не переживай. Это не страшно.

— Нет, правда, ты извини... Понимаешь, приехал мой партнер из Соединенных Штатов. Совсем ненадолго...

— Настоящий американский бизнесмен? Вот здорово!

— Ты обиделась на меня?

— Да нет, что ты! Я с самого начала чувствовала, что из этой затеи ничего не выйдет.

— Почему?

— Не знаю. Так, женская интуиция...

— Нет, у меня правда важное дело. Честное слово. А в понедельник мы с тобой обязательно встретимся. И не спеша пообщаемся. Нет, в понедельник не получится. Во вторник. Да, во вторник. Кстати, ты бабе Кате звонила?

— Нет, хотела сделать ей сюрприз.

— Позвони, ладно? А то она ждет нас сегодня. Извинись и пообещай, что я на неделе обязательно заеду. Позвонишь?

— Ладно, позвоню. Хотя ты напрасно волнуешься, — ухмыльнулась Вера. — Ждать — ее призвание. Она всю жизнь кого-то ждала, чего-то ждала...

— Вера, не нужно так говорить. Это жестоко.

— Хорошо, не буду. Извини.

— Тогда до встречи, сестричка.

— До встречи.

Звонок брата обрадовал Веру, но она досадовала на. себя за свои слова о бабе Кате. Она снова пытливо вгляделась в зеркало и на секунду почувствовала сладостную жалость к самой себе. Боже, неужели прав этот подлец Артур, и профессия действительно накладывает на человека неизгладимый отпечаток? Мало ей, что ли, быть шлюхой по жизни, так надо еще и стервой в душе оказаться...

Звонок в дверь прервал раздумья Веры. Наученная горьким опытом последних дней, она неслышно подошла к двери и заглянула в глазок. Ох, тут нечего опасаться. Она открыла. На пороге стоял Пожарский с роскошным букетом роз.

— Здравствуй, — немного несмело, как почти всегда в разговорах с Верой, проговорил он.

— Здравствуй, Олежка, заходи. Господи, какие розы! Спасибо. Правда, я говорила тебе: не следует делать подарки за гранью своих финансовых возможностей. Это неприлично.

— А у меня изменились финансовые возможности.

Когда она вела его в комнату, он попытался ее обнять. Вера не стала отталкивать его, но через несколько секунд мягко отстранилась:

— Дай я поставлю цветы.

Расправляя розы в большой хрустальной вазе, Вера по-иотрела на Пожарского:

— А что так сильно изменилось в твоей жизни?

— О чем ты? — Олег явно думал не о работе.

— О новых финансовых возможностях.

— А-а... У меня новая работа. И как ты думаешь, у кого работаю?

— У какого-нибудь крутого иностранца. — Вера не сомневалась, что угадала.

— Почти! У твоего брата! — широко улыбнулся Олег. Вера слегка изменилась в лице:

— А, я совсем забыла. Ты же с ним знаком.

— Конечно! Знаешь, он потрясающий мужик!

— Да, это точно, — задумчиво проговорила девушка. — Наверное, ты ему тоже нравишься.

— Не знаю. Хорошо бы, — искренне качнул головой Олег. — Во всяком случае, работу мою он хвалит.

Расчет Веры на то, чтобы отвлечь Олега от тем, которых именно сейчас она опасалась больше всего, полностью оправдался. О работе Олег говорил охотно и с восторгом. И надо же было ей перебить его монолог, предложив выпить. Олег тут же умолк, дрогнув скулами.

— Ты меня с кем-то перепутала, Вера. Я не пью спиртного. У тебя пепси есть?

Она принесла из холодильника бутылку колы и налила ему в стакан. Воспользовавшись паузой, он придвинулся поближе и взял Веру за руку.

— Олежка, милый, не нужно... — мягко сказала Вера.

— Я напрасно пришел, да? Ты ждешь кого-нибудь?

— Никого я не жду, — вздохнула девушка. — И я рада, что ты пришел. Я всегда рада, когда ты приходишь. Не в этом дело. Просто давай договоримся: секса у нас с тобой больше не будет.

— При чем тут секс? Я люблю тебя, — Олег произнес это очень спокойно.

— А секс — это и есть выражение любви. Разве не так?

— Значит, ты любила всех этих скотов?

Вера замолчала. Ей и без того было тоскливо, а тут еще примешалась щемящая жалость к этому мальчишке — красивому, чистому и ни черта в этой жизни не понимающему. Боже, ведь они, кажется, ровесники, а она чувствует себя так, словно вдвое его старше.

— Ты прав, Олег, — вздохнула Вера. — Я страшная дрянь. И тебе совершенно ни к чему со мной связываться.

— Не говори так. Ты не дрянь.

— Спасибо, мой добрый мальчик. — Вере очень не хотелось быть жесткой, но она чувствовала — иначе ничего не получится. — Я, конечно, дрянь, но не настолько, чтобы морочить тебе голову. Тебе — молодому, красивому, умному. Знаешь, ты лучше возненавидь меня и живи себе дальше спокойно и счастливо. И вообще, Олег, ты прости меня, может, тебе лучше уйти? Что-то разговор у нас получается ненужный и невеселый.

Пожарский встал. Вера увидела, как побелели его плотно сжатые губы.

— Я ухожу, Вера. Но я не откажусь от тебя ни за что. Я просто не смогу,„меня переклинило на тебе. А значит, рано или поздно ты все равно станешь моей женой. Поняла?

Вера смотрела на Олега с чуть печальной улыбкой, с какой смотрят матери на своих неожиданно повзрослевших сыновей:

— Какой же ты красивый, когда злишься... И вообще у тебя все в порядке. Какой-то девчонке сильно повезет в жизни.

— Ей уже повезло. Но она этого не понимает.

— Ну ладно, пока.

— Пока.

— Спасибо.

— За что?

— Ну, хотя бы — за цветы... — улыбнулась Вера.

— Можно к вам?

Амина вошла в кабинет Буржуя с двумя дымящимися чашками кофе на подносе.

— Можно к нам, — с удовольствием оторвался тот от работы.

— Сегодня я исполняю Оксанкины обязанности. А девочку ты отпусти, ладно? У нее сегодня первое свидание. Волнуется страшно, хочет еще домой забежать... ,

— Господи! Да конечно, пусть уходит. Что ж она не сказала?

— Она тебя стесняется.

Буржуй наклонился к селектору и отпустил стеснительную секретаршу, весело пожелав ей удачи. Выпрямляясь, он невольно поморщился: после многочасового сидения за компьютером болела спина.

— Устал? — тут же отреагировала Амина.

— Да, страшно. Спина затекла. И почему в этих специальных креслах так затекает спина?

— Потому что из этих кресел нужно вставать каждый час и делать гимнастику. А ты просидел весь день. — Она зашла за кресло и встала за спиной у Буржуя. — Сядь ровно!

Тот выпрямился. Почувствовал, как пальцы Амины, удивительно сильные, прошлись от основания шея вдоль ключиц к плечам, потом принялись разминать мышцы спины. Буржуй только постанывал от удовольствия:

— Ой, какой кайф... Как ты это делаешь?

— Главное искусство женщины — уметь доставлять мужчине удовольствие и облегчение...

— Чем же я смогу тебе отплатить, прекрасная женщина? Как ты хочешь провести сегодняшний вечер?

— Все равно как, лишь бы с тобой.

— Амин, — не совсем притворно испугался Буржуй, — ты не будь такой послушной, а то я даже теряюсь.

— Хорошо, не буду. Обещаю тебе, — с шутливой угрозой проговорила Амина.

Зажужжал телефон. Буржуй неохотно высвободился из рук Амины и снял трубку.

— Слушаю. Коваленко.

— Добрый вечер, Володя. Это Тамара, спиритический сеанс. Помните?

Расслабившийся было Буржуй мгновенно собрался, чувствуя, как напряглась спина. Показал пальцем на параллельный аппарат. Амина тут же осторожно сняла трубку.

— Да-да, конечно, помню, Тамара. Здравствуйте.

— Видите ли, Володя... Извините меня за прямоту. Вы, наверное, помните тот сеанс... Ну тот, на котором вы были?

— Да, конечно. А в чем дело?

— Так вот, это было подстроено. Когда вы приходили ко мне, я не стала говорить об этом, но сейчас... Понимаете, мне срочно нужны деньги.

— Да, конечно, я согласен, — не раздумывая, отчеканил Буржуй.

— Две тысячи долларов.

— Две тысячи? — Буржуй немного замялся. — Но это слишком дорого, Тамара. Две тысячи долларов за какую-то шутку...

— Эта шутка, Володя, может стоить вам жизни. — Голос Тамары звучал очень уверенно. — В общем, я знаю все. Я знаю, кто это подстроил и зачем. Я знаю, что еще он предпримет против вас. Эта информация стоит две тысячи. А вы решайте.

— Ладно. Я согласен.

— Тогда привозите деньги и все узнаете.

— Сегодня? — спросил Коваленко.

— Я жду вас.

В трубке зазвучали сигналы отбоя. Буржуй недоуменно посмотрел на нее, медленно опустил на аппарат и откинулся на спинку кресла.

— Вот видишь! — устало-иронично улыбнулась Амина. — Так просто и разгадываются все зловещие тайны.

— У нас есть наличка? — В минуты напряжения Буржуй был жестким и словно сжатым в комок.

— В сейфе — шесть тысяч двести. Я с тобой.

— Нет, не нужно.

— Я с тобой, — повторила Амина.

— Амина, нет. Я сам. — Сказано это было так, что стало абсолютно ясно: настаивать бесполезно. — Поезжай ко мне, покорми Рыжего. Я быстро.

— А если это ловушка? Возьми с собой Толстого.

— Нет, не думаю. И Толстому все это ни к чему. Он отсчитал деньги и направился к двери.

— Буржуй...

— Что? — оглянулся тот.

— А как ты думаешь, кто это сделал? — В уголках глаз Амины блеснули искорки.

— Не знаю. И какой смысл гадать, если через полчаса я узнаю точно...

Дверь за Буржуем закрылась. Амина задумчиво закурила, сев в его кресло и глядя в пустоту.

Изящные туфельки процокали каблуками по каменным ступенькам подъезда. Скрипнула дверь. Вера внимательно смотрела под ноги. Здесь, на гулкой лестнице старого запущенного дома, так легко испортить обувь: цементный пол усеян обломками битого кирпича и искореженной арматурой — налицо все прелести нескончаемого ремонта.

В этом грязном, неухоженном парадном Вера, красиво, со вкусом одетая, умело накрашенная, смотрелась ярким тропическим цветком, который неизвестно по какой прихоти природы распустился вдруг среди таежного бурелома. Без заметного урона для гардероба ей удалось выбраться на относительно чистую лестничную площадку, и она огляделась, присматриваясь к дверям коммунальных квартир с гроздьями разнокалиберных звонков. Наконец выбрала дверь, украшенную рекламным плакатом «сникерса». Поискала глазами звонок, но именно на этой двери его почему-то не оказалось. Вера постучала. Дверь подалась. И без излишних церемоний девушка проскользнула в прихожую и заглянула в комнату.

Странное то было помещение. Огромная комната, почти начисто лишенная мебели, представляла собой нечто среднее между спортивным залом и мансардой писателя-философа. В одном углу сиротливо притулился пружинный матрас, бывший некогда украшением чьего-то дивана. В другом стоял огромный финский холодильник, увенчанный картонной коробкой от «сникерсов». Все простенки были заняты книгами, которые просто лежали штабелями в безнадежной тоске по уюту книжных полок. На стене висела тиковая доска с мишенью, из которой торчали метательные ножи. Под доской покоилась на стойках штанга.

Сам хозяин этих роскошных апартаментов стоял у маке-вары и отрабатывал удары. Дерево гудело. Удары были нечеловечески мощными и быстрыми.

— А если б это был живой человек? — улыбнулась Вера, прислонившись к дверному косяку.

Толстый в долю секунды оказался в боевой стойке лицом к двери. Увидев, что за незваный гость пожаловал к нему, он так же мгновенно расслабился.

— Извини. Дверь была открыта, — стала оправдываться Вера.

— Да, теперь буду закрывать, раз утратил бдительность, -улыбнулся Толстый.

— Удивляешься, что я нашла тебя? Толстый снял с оконной задвижки полотенце и вытер взмокшее лицо.

— Да я, честно говоря, давно уже ничему не удивляюсь.

— Все очень просто, — стала все же объяснять Вера. — Ты забыл у меня книгу. Ницше, «Антигерой»... Библиотекарша, по-моему, от тебя без ума. Даже адрес давать не хотела... Ты здесь живешь?

— Ну, ночую, во всяком случае. Ты что стоишь в дверях? Проходи.

— Можно?

— Можно. Ты подожди немного, я в душ зайду... Вера подошла к мишени, потрогала страшные ножи, успев бросить при этом:

— Ради меня не нужно. Я немного осмотрюсь здесь, можно? Квартиры многое знают о своих хозяевах. И многое могут рассказать.

Толстый с интересом оглядел комнату. И хмыкнул, представив, видимо, что она порасскажет, эта самая его квартира.

— Ну ладно. Ознакомься, — разрешил он.

— А почему... — Вера пытливо посмотрела Толстому в глаза. — Почему ты не спрашиваешь, зачем я вообще тут? Тебе разве не интересно?

— Да я, в общем, догадываюсь. — Толстый снова вытер взмокшее лицо.

Вера подошла к стене, склонилась над книгами, провела пальцами по корешкам.

— Хм... Семенов, Пикуль, Айрис Мэрдок... Так о чем же ты догадываешься, начитанный телохранитель?

— Догадываюсь, зачем ты пришла.

— Правда? И ты рад?

— Послушай, маленькая Вера...

— Не называй меня так! — Вера почти крикнула, но заметив удивление в глазах Толстого, заговорила тише: — Никогда не называй! Так меня зовет один человек, которого я ненавижу.

— Хорошо, не буду, — пожал плечами Толстый.

— У тебя есть шампанское? — со спокойной улыбкой спросила Вера. — Я очень хочу выпить с тобой шампанского. И зажги свечи, уже темно.

— Свечей у меня нет, но я могу оставить холодильник открытым — он будет светить.

— Здорово. Будем пить шампанское при свете холодильника...

— Подожди, маленькая... Давай кое-что выясним, перед тем как открывать шампанское... — Толстый запустил могучую лапу в коробку и выудил «сникерс».

— Я знаю. Я все знаю, Толстый. Фу, какое имя ужасное... Я - сестра Володи, а он не только твой шеф, но и большой друг. И ты себе не позволишь...

— Вот именно. — Толстый уже жевал батончик.

— И что, даже никаких колебаний?

— Ну, колебания возникли, как только ты вошла...

— Тогда открой шампанское и садись.

— Слушай, я все-таки схожу в душ. Пить шампанское с девушкой и чувствовать себя грязным, как свинья...

— Нет! — Вера сняла пальто и уселась рядом с Толстым, — Мы вместе пойдем в душ. Я хочу искупать тебя. Я хочу чувствовать ладонями твое тело. Знаешь, я никогда не встречала мужчины красивее тебя...

Толстый шутливо поднял глаза к потолку, словно оттуда на него мог взирать его друг, и возопил:

— Все, Буржуй, я сдаюсь. Прости меня, ради Бога... -Могучей рукой он вырвал из бутылки шампанского пробку. Какой я все-таки слабый человек! Самому противно!..

— Ты самый сильный, самый хороший... — Вера обняла Толстого, и, осиленный ее невесомой тяжестью, он медленно оседал на пол. Нога в туфельке на высоком каблуке захлопнула дверцу холодильника. Комната погрузилась во мрак.

Амина ждала Буржуя. Маленький столик был уставлен: кусками, в ведерке со льдом стыла бутылка шампанско В гостиной горели свечи, чуть слышно нашептывала что-т мягкая музыка.

Когда у ворот остановилась машина, Амина быстро откупорила шампанское, разлила его в два бокала и, лишь толь хлопнула входная дверь, вышла с ними в прихожую.

— Ну что, со страшной тайной покончено? Я умираю от любопытства и голода...

Мутно взглянув на нее, красивую и оживленную, он хрип выдавил:

— Дай водки...

Амина разбиралась в интонациях. Она тут же поставила поднос с шампанским прямо на пол, метнулась на кухню извлекла из холодильника бутылку водки и вернулась назад. Буржуй выхватил водку, дрожащей рукой сорвал пробку

сделал два жадных, тягучих глотка прямо из горлышка. По том сполз по стене на корточки и оловянными глазами ус вился в пространство.

— Буржуй, милый, да что с тобой? Ты видел Тамару? Амина присела на корточки напротив любимого.

— Она... висит... — Он сделал еще глоток.

— Как висит? — не поняла Амина.

— В петле... Посреди комнаты... — выдохнул Коваленко.

— Она мертвая?

Водка обожгла горло, но Буржуй почувствовал, что может говорить:

— Ну, на живую она не похожа.

— Так. Ужин при свечах не состоялся... — Амина вышла в комнату, выключила музыку и вернулась. — Только не раскисай, любимый. Поднимайся, снимай пальто. И не пей больше, тебе сейчас нужна ясная голова.

В который раз поразившись самообладанию Амины, Буржуй немного пришел в себя. Все еще сникший и одновременно взъерошенный, он непослушными руками стащил с себя пальто, зашел в ванную, плеснул в лицо холодной водой и поплелся в комнату. Рухнул в кресло. Закурил.

— Поешь чего-нибудь.

— Нет... — Его даже передернуло от отвращения. — Я думать не могу про еду.

— Тогда расскажи все по порядку. — Амина закурила.

— Да что рассказывать... Дверь была приоткрыта... Я зашел... Она висит с выпученными глазами... А на шее — табличка.

— Табличка? — Амина решила, что ослышалась.

— Ну, нет... Просто, по-моему, лист бумаги, а на нем большими буквами написано: «Я — ВЕДЬМА».

— Я — ведьма... — отрешенно повторила его слова Амина. — Какой ужас... А как ты думаешь... Она сама это сделала?

— Не знаю, Амина, ничего не знаю. — Буржуй потер лицо ладонями.

— Милицию ты, конечно, не вызывал?

— Да какая там милиция! Я не помню, как в машине оказался.

— Но тебя никто не видел?

— Нет. По-моему, никто.

— Ты успел там наследить? — Амина подняла на Буржуя спокойные, внимательные глаза.

— Нет. То есть, конечно, успел, черт возьми! Я же открывал дверь, включал свет... Я же не знал...

—Да это понятно. В общем, конечно, ничего страшного. В милиции ведь нет твоих отпечатков?

— Конечно, нет. Откуда?

— Ну тогда расслабься.

— Расслабиться? Да ты что говоришь, Амина! Женщина, которая хочет открыть мне тайну, вдруг оказывается в петле, а я должен расслабиться?!

— Буржуй, дорогой, не ори. И не паникуй. Давай все не спеша обдумаем.

Он глотнул еще водки и долго сидел — сосредоточенный, тревожно-хмурый. Потом заговорил:

— Ты хоть понимаешь, что все это значит? Это ведь все не случайно. Таких случайностей не бывает.

— Да уж конечно. Какие, к черту, случайности!

— А если так, то значит... Значит, они не успокоились...

— Они? — переспросила Амина.

— Те, кто начал эту игру против меня. Спиритический сеанс, потом сумасшедший в областном дурдоме, который загадочно исчезает, а теперь вот — смерть Тамары. — Буржуй уже не паниковал, а анализировал. — Знаешь, а ведь это было не самоубийство...

— Конечно, нет. Я слышала ее голос по телефону. Не похоже было, чтобы она собиралась лезть в петлю. Хорошо уже то, что тебя никто не видел. Не хватало только, чтобы тебя заподозрили в убийстве.

— Но что же теперь делать, Амина? — спросил Буржуй. Прозвучало это не беспомощно, нет. Так обращаются к другу, к равному.

— Не знаю, любимый. Быть осторожным. Очень, очень осторожным. Что ты еще можешь сделать?

— Ну нет. — Буржуй выпрямился, знакомо дрогнув скулами. — Ты знаешь: оборона — не мой стиль. Я раскопаю это I дело.           

— Как?           

— Ну, не знаю... — задумался на мгновение Коваленко. -Найму частного детектива.         

— Буржуй, любимый, брось! Наши частные детективы умеют только следить за неверными женами и выколачивать долги.

— Значит, придумаю еще что-нибудь. Но убийство... Амина, подумай — они пошли на убийство! Выходит, все это очень серьезно. А я, честно говоря, начал думать, что история с предсказанием закончилась...

— Ты что же, полагал, что те, кто ведет эту игру, подарят тебе бабку и сестру и успокоятся? — хмыкнула Амина. — Как бы не так!

Зазвонил телефон. Буржуй вздрогнул и снял трубку.

— Алло!

Несколько минут он разговаривал по-английски, потом устало повесил трубку и повернулся к Амине:

— Это Роберт. Завтра он будет в Киеве, а в понедельник, в пять, хочет приехать к нам. Господи, а я даже думать о делах не могу.

— Соберись, любимый. Ты не имеешь права раскисать. Я помогу тебе. — Амина говорила совершенно спокойно, без фальшивой патетики.

— Слушай, Амина, откуда в тебе столько силы? Рядом с тобой я никогда не избавлюсь от комплексов. — Буржуй нервно закурил.

— Глупости. Ты намного сильнее меня. Просто не осознаешь этого. Дать тебе кофе?

— Да, спасибо. Слушай, а как ты думаешь, кто это делает? И почему именно со мной?

— Откуда я могу знать? — пожала плечами Амина, вставая.

— Мне почему-то иногда кажется, что ты знаешь. Или догадываешься.

— Нет, любимый, я не знаю. К сожалению. Но я узнаю. И тот, кто это начал, очень пожалеет...

В пальцах Амины, беспомощно тренькнув, переломилась ножка массивного хрустального бокала. Легко. Будто сосулька.

0

6

ГЛАВА 11

Над кладбищем моросил дождь. Его капли вязли в раскисшей глине свежего могильного холмика, постукивали по жестяным листьям искусственных венков, по большой фотографии Тамары. На скользком целлулоиде портрета капли собирались в ручейки, и от этого казалось, что лицо на фотографии плачет.

Андрей плакать не мог. Давно уже отзвучали неровно-фальшивые аккорды траурного марша, разошлись пришедшие проводить его сестру, а он все стоял в той же позе, в какой застыл, когда поцеловал холодный лоб Тамары и отступил назад. Для слез нужен участливый свидетель, а Андрей остался один на этой земле.

На плечо ему легла чья-то рука. Он обернулся. Перед ним стоял крепко сбитый молодой еще мужчина с жестким, гладко выбритым лицом и ясными, спокойными глазами. Андрей узнал его. Этот человек руководил следственной бригадой, приехавшей к ним на квартиру, и задавал ему массу дурацких вопросов прямо у тела Тамары. Капитан Борихин, кажется...

— Зачем вы остались? — с вызовом спросил Андрей. -Хотите допросить меня прямо на могиле сестры? Как это у вас называется — эмоциональный фактор?

— Да нет, Андрей, — спокойно ответил следователь. -Допросить тебя я могу в своем кабинете. И эмоциональный фактор обеспечу за пять минут... Я хотел поговорить.

— Присылайте повестку, — зло бросил Андрей. — А сейчас уйдите, я хочу побыть один. В конце концов, я имею право или нет?!

— Имеешь, имеешь... Но ты не имеешь права покрывать убийцу.

У Андрея от этих слов побелели глаза. Он процедил:

— Что?! А ну, пшел вон отсюда!

Борихин повысил голос, но глаза его оставались такими же спокойными. Это была не злость, а привычка. Работа, будь она проклята.

— Ты попридержи язык, а то я тебе пойду вон! Твою сестру убили! Убили цинично, с издевкой, украсив ее, как новогоднюю елку! И ты, единственный ей родной человек, будешь мне тут Гамлета изображать? Прикидываешься дурачком: ничего не знаю, ничего не видел!

— Не орите! Вы на кладбище... — выдохнул Андрей.

— Я не просто на кладбище. Я на могиле женщины, убийца которой разгуливает на свободе. Я на могиле твоей сестры! Господи, да я думал, ты из шкуры выскочишь, чтобы помочь мне задержать убийцу, А тебе будто все равно.

— Мне не все равно. Тот, кто убил ее, сдохнет... —Андрей поднял на следователя прозрачные, мальчишеские еще глаза.

— А, вон оно что, — одними губами усмехнулся Бори-хин. — Ну извини, я думал, что говорю со взрослым человеком, а ты просто сопляк, Да что ты можешь сделать?

— Я?! А что вы можете?! — Андрей презрительно скривил губы. — Во всех газетах пишут, что вы ни на что не способны! Сколько у вас раскрытых убийств? А? Сколько?

— Их было бы больше, если бы такие, как ты, не устраивали истерики, а постарались хоть немного помочь. — Бори-хин закурил, спрятав от дождя сигарету в кулак, а потом спросил: — Вы что, с сестрой не дружили?

Непонятно почему, но этот вопрос успокоил Андрея.

— Дружили — не дружили... — вздохнул он. — Это совсем не то. У меня, кроме нее, никого нет. Не было... Я и родителей-то не помню. Так, иногда мелькнет что-то. А Тамару помню с детства. Помню, как она купала меня в ванной, игрушки мне покупала. Как в школу меня повела...

И тут Андрей совершенно неожиданно для себя вдруг расплакался, по-детски, навзрыд, надрывно и отчаянно.

Борихин спокойно ждал, пока тот выплачет первые — самые трудные — слезы, а когда плечи Андрея перестали конвульсивно вздрагивать, проговорил:

— Понимаешь, Андрей... Мне трудно будет найти убийцу твоей сестры, если ты мне не поможешь. Семья у вас, сам понимаешь... — он помолчал, подыскивая слово, — нетипичная... Контакты с людьми странные. Почти все, кому мы звонили по записной книжке Тамары, ответили: «Она просто гадалка. Больше мы о ней ничего не знаем».

— Да. Они все такие. — Андрей растирал по лицу слезы.

— Но кто-то один из этих всех повесил твою сестру. И мы должны поймать его и поставить к стенке. А ты должен не изображать мстителя-одиночку, а рассказать мне все, что ты знаешь о Тамаре и ее связях. — Борихин снова заговорил жестко.

Андрей потер кулаками покрасневшие глаза.

— Да. Я расскажу вам все... Расскажу... Только не сейчас, ладно?

— Конечно, не сейчас. Я понимаю... Но и ты пойми: тянуть некогда. Время работает не на нас. Оно работает на убийцу.

Олег Кулик в своей обычной манере не шел — летел по коридору и вдруг остановился как вкопанный. В компьютерной за машиной, к которой имел доступ один только Буржуй, сидел и работал Пожарский. Это уже было слишком.

— Эй, дружок, ты уверен, что не ошибся? Ты вообще знаешь, что это за компьютер? — войдя в комнату, спросил Кулик прокурорским тоном.

— Я? Я знаю про компьютеры все, дружок, — хмыкнул Пожарский, лишь мельком глянув на коротышку.

— Нет, юноша, ты все-таки не знаешь, что это за компьютер.

— Слушай, я тебе честно скажу: ты меня достал. — Олег крутнулся на стуле, повернувшись к Кулику. — Я уже вздрагиваю, когда тебя вижу. Что ты ко мне лезешь все время, придурок. Я работаю и стараюсь вообще с тобой не встречаться...

— И правильно делаешь. -    — Ладно. Все. Ты меня напугал до смерти, малыш...

— Я тебе не малыш! — посерел Кулик.

— Хорошо. Согласен. Это я малыш, а ты гигант. — Пожарский со вздохом закатил глаза. — А теперь ты можешь исчезнуть? Мне работать надо. Слушай, я понимаю: я тебе сразу не понравился, ты меня убить готов, не знаю за что. Но ты не мог бы ненавидеть меня на расстоянии, издалека? Я тебя прошу... — И подвижное лицо компьютерщика почти искренне сморщилось, изображая просьбу.

— Ты клоун... — захлебнулся злостью Кулик, выскочил из комнаты и что есть силы хлопнул дверью.

В коридоре коротышка отдышался и направился прямо к кабинету шефа. Постучал в дверь и приоткрыл ее. Буржуй, сидевший, вперив неподвижный взгляд в столешницу, поднял голову:

— Да, Олег, заходи. У тебя дело?

— Нет, с делами все ясно. Я только что видел, как Пожарский копался в твоем компьютере.

— Он не копался, — спокойно ответил Буржуй. — работает с ним. Я сам его попросил.

— А с каких это пор посторонние работают на твоем компьютере?

Буржуй внимательнее всмотрелся в лицо Кулика. Удивительно, подумалось ему, и как это он раньше не замечал этот куликовский взгляд исподлобья. Ну да это ладно, это из-за роста: приходится ведь смотреть на всех снизу вверх. Но вот улыбка... Что-то не припоминает он, чтобы видел хоть раз на лице Олега улыбку. Вслух же Буржуй произнес:

— Олежка, перестань. Я не знаю, что вы с ним не поделили, но ты ведешь себя странно.

— Странно, да? — с интонациями обиженного ребенка проговорил Кулик. — А не ты сто раз говорил, что утечка информации с этого компьютера может сделать нас нищими? Надеюсь, коды ты ему не сообщил?

— Сообщил, Олег, это нужно ему для работы.

— Он тебе наработает, — злобно оскалился Кулик.

Буржуй вдруг почувствовал жалость к этому парню. Вот ведь и небесталанен, и неглуп, и работоспособен, а комплексы хлопца заели. Мог бы, между прочим, и собственное дело давным-давно организовать, а ведь держится его, Буржуя... И проникшись чем-то сродни признательности, Коваленко поинтересовался:

— Слушай, Олежка, что с тобой? Ты последнее время стал какой-то... странный, по-другому не скажешь. Может, тебе отдохнуть. Съезди на недельку в Ялту, расслабься...

— Мне некогда расслабляться. У меня работы выше головы...

Кулик хотел еще что-то добавить, но в этот момент в кабинет без стука вошла Амина, и он, безнадежно махнув рукой, шагнул за порог.

— Ну как ты? — обратилась она к Буржую, дождавшись, пока Кулик выйдет.

— Никак. Делаю вид, что работаю, — вымученно улыбнулся любимой Буржуй.

— Ясно. Совсем как советский служащий при старом режиме.

— Вроде этого.

— Ну так задайся вопросом, кто ненавидит тебя достаточно сильно, чтобы попытаться уничтожить.

— Не знаю... — Буржуй откинулся в кресле. — По-моему, меня никто не должен ненавидеть. Я не отбивал жен, не воровал детей...

— Ну, любимый, это совсем не то. — Амина подошла ближе. — Ты жил полнокровной жизнью, в которой было много борьбы и поступков, а раз так — у тебя есть и враги.

— И ты можешь предположить, кто? — в упор глянул на девушку Буржуй.

— Нет. Я уже говорила тебе: разгадка рядом, на поверхности. Мне кажется, еще чуть-чуть, немного, и я пойму. Но это «чуть-чуть» не приходит...

Амина замолчала, о чем-то задумавшись. Молчал и Буржуй. Она наконец тряхнула головой, словно отгоняя какую-то назойливую мысль, и взглянула на Коваленко:

— В пять придет Фоли. Ты долго с ним будешь?

— Не знаю. Наверное, долго. У него какие-то интересные предложения.

— Тогда я сегодня поеду домой. О'кей? Нужно кое-что, сделать.

— О'кей. Договорились. Девушка направилась к двери.

— Амина! — вдруг окликнул ее Буржуй.

— Что? — оглянулась она.

— А что важное ты хотела мне сказать? Тогда, помнишь?

— Ты не забыл? Надо же... — Лицо Амины осветилось чуть грустноватой улыбкой. — Ничего, любимый, еще успеется. Сейчас не время...

Артур притормозил у двухэтажного здания, которое некогда было стандартным комбинатом бытовых услуг — таких когда-то немало понастроили в новых микрорайонах. Но сейчас — в отличие от прежних времен — фасад дома блестел как умытый: совсем недавно он подвергся ремонту в евростиле, выполненному с размахом и не без вкуса. Внутренности здания, судя по вывескам, тоже претерпели кардинальные изменения. Теперь здесь располагалось нечто вроде оздоровительного комплекса: сауна, бары, массажные кабинеты, косметический салон, гимнастический зал.

Артур быстро прошел в знакомое здание.

— Привет, Саня, — бодренько бросил он огромного роста охраннику, с тупым видом жевавшему жвачку.

— Привет, — не сразу отозвался гот, словно и простенькое дело опознания давних знакомых требовало от него напряжения всех умственных сил.

Вокруг, будто в противовес монументальной заторможенности Сани, царило оживление: слышался смех, из бассейна Доносились чьи-то взвизги, по фойе вышагивали вальяжные румяные дядьки в обнимку с молоденькими девушками.

— У вас, я вижу, никакого спада. Сплошное веселье, — отметил Артур.

— А чего? Наш бизнес — верняк! Кому не хочется с де-очкой попариться! Это ж кайф! — напрягаясь, поддержал етскую беседу охранник.

— Понятно... Гиви у себя? Пойду пообщаюсь с ним.

— Давай... Он вроде в бассейне.

По довольно запутанным, но хорошо известным ему лестничным переходам Артур вышел к бассейну как раз в тот момент, когда из него выбирался хорошо упитанный, лысоватый, но бодрый мужчина лет пятидесяти.

— А-а, здравствуй-здравствуй, мой мордастый, — протянул тот мокрую ладонь.

Несмотря на имя, по которому можно было судить о национальной принадлежности, Гиви не слишком походил на кавказца, да и говорил без характерного акцента. В ответ на приветствие Артур поморщился:

— Слушай, сколько лет тебя знаю, а ты все от своих жлобских шуток кайфуешь.

— Так ведь не графья, инязов не кончали. Ух, хорошо поплавал. Все тело гудит. — Из рук стоявшего рядом атлета в спортивном костюме Гиви принял махровый халат и облачился в него.

— К соревнованиям готовишься? — ехидно поинтересо-лся Артур.

Втроем они вошли в довольно уютную комнату при бассейне, в которой стояли пара кресел, столик, телевизор и мини-бар.

— На кой мне хрен соревнования? Шутишь? Я свое соревнование уже выиграл. Просто хочу быть красивым и здоровым.

— Ну, при твоих бабках это не обязательно.

— Глупости говоришь, — категорично отрезал Гиви. — Человек только тогда о здоровье и вспоминает, когда деньги сделает. До этого у него других дел по горло. Водочки хочешь?

— Спасибо, — скорее отказался, чем согласился Артур.

— Что-то ты сегодня какой-то неродной. Наверное, по делу пришел...

— По делу. Угадал.

— Что, по срочному? Убивают тебя? Менты на хвосте? Счетчик включен? — поднял глаза Гиви.

— Да нет, в общем. Так, идея есть одна.

— А если идея, так не сиди, словно обкакался. Расслабься, выпей, закуси... Ни хрена вы, молодые, жить не умеете. Бегаете по жизни, как пенсионер за. троллейбусом. Надо, Артур, от всего получать удовольствие. Я тебе рад, я тебя угощаю, а ты меня гонишь чуть не поленом под зад. Дело у него! Дойдет очередь и до дела.

Говоря это, Гиви подал знак своему атлету. Тот достал из бара бутылку «Абсолюта» и рюмки, разлил водку, подал бутерброды. Гиви подвинул рюмку Артуру. Тот послушно выпил.

— Ну вот, совсем другой разговор, — одобрил хозяин. -Можно не спеша и к делу перейти. Что там у тебя за идея?

Артур молча повел головой в сторону атлета. •    — Вовчик, дорогой, — подмигнул тому Гиви, — иди, мы сами управимся. Минут через двадцать кофеечку принесешь нам, ладно?

Атлет кивнул и удалился.

— Гиви, ты Веру помнишь? — приступил к делу Артур.

— Это ту, грудастую, которая хотела за югослава замуж выйти?

— Да нет, Веру! Ну, мою Верку, молодая такая...

— Господи, Верочка... — Гиви сладко зажмурился и пощелкал языком, и эта характерная реакция сразу же дала понять: живут в этом человеке кавказские гены. — Ты думаешь, я когда-нибудь это забуду, Артур? Ты же ее ко мне в первый раз привел еще совсем... совсем... — Хозяин окончательно расчувствовался. — Сколько же ей тогда лет было?

Артур грубо прервал сентиментальные воспоминания:

— Ладно, не важно, сколько ей было лет. Так вот, у нее нашелся брат.

— Нашелся? Как это нашелся? — Гиви дурацки хохотнул. — В капусте, что ли?

— Можно и так сказать. Капусты у него побольше, чем у нас с тобой.

— Ты за себя говори. Моих денег ты не считал, — без злобы, но веско отчеканил Гиви.

— Ладно, не обижайся. Я вот к чему веду. Ее брат — Буржуй Коваленко.

— Кто? — поморщился Гиви.

— Президент киевской корпорации «Финтраст». И многого другого.

— Интересное дело. И что же, проститутка Верка — его родная сестра?

— Вот именно. Улавливаешь? — многозначительно улыбнулся Артур.

— Улавливаю, — скривил губы Гиви. — Он тебе за то, что ты с его сеструхой сделал, голову оторвет и тебе же в жопу засунет.

— Да плевать мне на него! Я о другом думаю.

— Да? Это о чем же?

— Помнишь, ты мне рассказывал, как компромат на фир-мачей делал? А потом им же кассеты продавал, чтобы они к их фрау не попали?

— Понял... Понял я твою мысль, Артурчик, — туг же отозвался Гиви и задумчиво закусил губу.

— Ну так что, поможешь?

— Поможешь — неправильное слово, — мягко произнес Гиви. — Я в доле буду.

Артур помолчал немного, понимающе ухмыльнулся и протянул:

— Да-а... Ты, Гиви, хоть и неторопливо живешь, минуты на вкус пробуешь, а хватка прежняя осталась, да? И сколько же ты хочешь?

— По-честному. Половину.

Артур медленно встал, налил себе еще рюмку, выпил, закусил бутербродом, потом с насмешкой смерил Гиви взглядом:

— Ну, спасибо. Водка у тебя вкусная. И закуска тоже. Жаль только, что с головой проблемы.

— Ты мне не груби, Артурчик. — Гиви беззлобно почесал волосатую грудь. — Я ведь могу наказать. А с головой у меня все в порядке. Телефон «Финтраста» за пять минут можно узнать. И сдать тебя со всеми потрохами этому самому Буржую. Так что садись, дружок. Не стой над душой.

За несколько секунд на лице Артура сменилась целая гамма чувств: и злость, и опасение, и трезвый расчет, и восхищение ловкой хваткой дружка. Все же он улыбнулся и сел.

— Ну и проходимец ты, Гиви! Ну и сволочь! — выдохнул он почти одобрительно.

— Ты тоже сволочь, Артур, — спокойно отметил Гиви. — Только не такая опытная, как я. Поэтому не дергайся и давай все обсудим.

Артур неожиданно почувствовал голод. Он сделал себе бутерброд, не пожалев хозяйской икры, откусил изрядный кусок и пробурчал с полным ртом:

— Ну, давай обсудим.

— Технически все будет в лучшем виде, — Гиви уже планировал, четко и без эмоций. — Запишем на видео, фотографии нащелкаем.

— А она не заметит?

— У меня майор МВД ничего не заметил! — возмутился Гиви.

— Ладно. Верю.

— Тогда давай еще по пятьдесят граммов. А сумму ты прикидывал?

Артур влил в себя еще одну рюмку и принялся строить очередной многоэтажный бутерброд. Пауза получилась достаточно драматичной.

— Он мужик состоятельный, — выдал наконец элегантный юноша. — За компромат на сестру, я думаю, штук пят-надцать баксов выложит.

Гиви долго с грустью смотрел на Артура, потом сочувственно поцокал языком:

— Знаешь, дорогуша, а я, грешным делом, думал, ты умный.

— Ты чего это вдруг? — Артур замер с полным ртом. -Чего напираешь?

— Да я за пятнадцать штук носки себе не выстираю.

— Правда? — иронично хмыкнул Артур, дожевывая бутерброд. — А я выстираю. Когда нужно будет — позовешь меня.

— Хорошо. Позову. А вот что касается твоего Буржуя, то я назову совсем другую цифру.

— Это какую же, интересно?

— Для начала к твоей нолик припишу. — Гиви откинулся, забросив за голову крепкие руки.

— Сто пятьдесят тысяч долларов? Ты, Гиви, перекупался. За такие бабки он тебя поджарит вместе с твоим борделем. А ты ведь у нас теперь долгожитель, нервничать не хочешь.

В дверь постучали и вошел все тот же атлет с подносом. Заговорщики замолчали.

— Гиви Самсонович, кофе давать?

— Давай. Давай, дорогой.

Парень поставил поднос на стол и тут же вышел. Гиви повернулся к Артуру:

— Ты, Артурчик, слюной не брызгай. Пришел ко мне — играй на моем уровне, без мелочевки.

Артур задумчиво отхлебнул кофе и примирительно сказал:

— Верное дело, а перегнем палку — все сорвется. Этот самый Коваленко взбесится.

— По-умному все провернем — не взбесится... — уверенно произнес Гиви. — Ладно, дело обдумать — пару дней надо. Спешка ни к чему.

— Ладно, думай. А мне ехать пора. Дел полно.

— Опять убегаешь, опять торопишься, — укоризненно покачал головой хозяин. — Эх, Артур, не слушаешь добрых советов. А зря.

— Владимир Владимирович, приехал!

В двери кабинета на мгновение показалось взволнованное лицо Оксаны и тут же скрылось. Буржуй посмотрел на часы:

— Минута в минуту. Молодцы эти американцы. На его рабочем столе уже стоял поднос с армянским коньяком и легкой закуской, рядом красовалась ваза с цветами.

А за дверью, в приемной, Оксана неуверенно произносила по-английски:

— Welcome to our office. Mr. Kovalenko is waiting for you. This way, please.

В темно-синем пальто, с небольшим чемоданчиком в руке в кабинет вошел виновник суматохи. Еще на пороге мистер Фоли как-то по-жеребячьи игогокнул, помахал рукой и чересчур громко поздоровался:

— Привет!

Буржуй встретил его на середине комнаты и крепко пожал руку:

— Hi, Robert! Glad to meet you again! Going to rob our country a little bit more?

— Оу, нет! Сюрприз! Только на русском языке, пожалуйста!

Все присутствующие — и сам Буржуй, и Амина, зашедшая незадолго до назначенного времени, и Оксана, сопровождавшая гостя, — с удивлением уставились на Фоли: тот говорил с едва заметным акцентом и почти без ошибок. Американец явно наслаждался произведенным впечатлением, он   даже раскраснелся от удовольствия.

— Вы удивились, да? Что я хорошо говорить язык Пушкин? Как это... «Я встретил вас и все...»   

— Ну вы даете, Роберт! — искренне восхитился Буржуй. -Когда мы виделись в прошлый раз, вы с трудом могли ска-    зать пару фраз типа «где девочки?», «матрешка», «хочу икра». 

— Оу, нет! Я два года учил русский язык с восхитительной дамой Надеждой Петровной.

— Где? В Москве? — полюбопытствовала Амина.         

— Нет, в Нью-Йорке. Я очень много занимался.

— Да, это заметно. Вы говорите по-русски, как Пушкин, - сделал Буржуй комплимент.     

— Да, это хорошая шутка. Я решил, что надо хорошо говорить по-русски, и... это... выделил себе два года.       

— Поразительно! — искренне восхитилась Амина.

— Ничего не поразительно, — чуть напыжился Фоли. -Мой главный бизнес теперь здесь — в бывшем СССР.

— Значит, решили делать бизнес в нашем голодном краю? — с пониманием спросил Буржуй, разливая между тем по рюмкам коньяк. — А не страшно?

— Страшно, но надо. — Фоли одним махом, совсем по-русски, опрокинул рюмку. — Настоящий капитал можно делать... сделать только в период революции. Через пару лет я вернусь в Штаты по-настоящему богатым человеком. Ну я теперь даже могу снять пальто. — Подогретый Роберт сбросил одеяние на кресло. — Значит, нужно говорить о деле. Правильно, Володя?

— Правильно, Роберт.

— Ну, тогда я прощаюсь с вами, господа, — объявила Амина.

— Как, вы не будете участвовать? — огорчился Фоли.

— Сегодня, наверное, вам хватит Володи.

— Но я еще буду видеть вас?

— Конечно, Роберт.

— Отлично! До свидания!

— До свидания, Роберт.

В коридоре Амина столкнулась с Куликом, который неизвестно с какой целью кружился у самых дверей в кабинет. Завидев ее, коротышка злорадно оскалился:

— Что, красавица, как только начались серьезные разговоры, тебя тоже выставили?

— Знаешь, Олежка... — Амина выдержала паузу, мне надоел. Завтра я скажу Буржую, что тебя над и зловещим шепотом добавила: — И знаешь, мне кажется, я смогу его убедить.

Побледневший Олег отшатнулся. Довольная своей кой, Амина надела пальто и вышла в холл.

— Ты что, уходишь? — удивился бдительный Толстый.

— Да, мне сегодня что-то не до американцев. Устала.

— Хочешь, я тебя отвезу?

— Да ты что! Охраняй переговоры. Я такси возьму. Пока.

Улица встретила Амину темнотой и особым октябрьским холодком. Машинально обходя подернутые первым ледком лужи, Амина шла, на ходу о чем-то размышляя, и лишь изредка оглядывалась в поисках такси. У притаившейся хищным зверем метрах в ста за спиной Амины красивой спортивной машины чуть слышно заработал двигатель.  Не включая фар, автомобиль рванул с места и, буквально в секунду пожрав отделявшее его от девушки расстояние, с визгом затормозил. Амина отшатнулась.
ГЛАВА 12

Кулик был весьма доволен собой: только что ему удалось хитростью выпроводить Оксану из приемной. Впрочем, и хитрости-то особой не понадобилось...

В кабинете Буржуя дым стоял коромыслом. Слышались возбужденные голоса самого хозяина кабинета и американца, то и дело по селектору требовали кофе. Все это длилось уже несколько часов, и конца тому не было видно. Оксана сидела как на иголках. Ее нетерпеливый кавалер названивал каждые десять минут и требовал к себе законного внимания. Оксана как умела уговаривала его, но тот никак не хотел понять, почему из-за какой-то там работы его так преступно игнорируют. Катастрофически назревала ссора.

Вот поэтому, когда явился Кулик и предложил посидеть в приемной вместо нее, Оксана недолго прислушивалась к зову долга и быстро позволила себя убедить. Накинув пальто, она полетела на свидание.

Кулик проводил девушку до дверей приемной, выглянул в холл, убедился, что Толстый спокойно сидит на своем месте, уткнувшись в книгу, и вернулся к дверям кабинета.

Разговор в кабинете велся на повышенных тонах, но двойная дубовая дверь приглушала их, и в приемной они слышны были нечетко. Тогда Кулик уселся за стол Оксаны и очень осторожно, чтобы не ошибиться, нажал кнопку селектора. Голоса Фоли и Буржуя заполнили приемную.

— Нет, Роберт, мне непонятно, — пристыженно признался Буржуй.

— Что есть непонятно? — прикрикнул на него Фоли, сра женный тугодумием собеседника. — Товар идет на реализацию...

— Нет, с этим все ясно. Расчет товаром, реализация и цикл замкнулся. Мне другое непонятно: при чем здесь деньги страховых компаний? И способ уплаты страховки.

— О'кей, — устало вздохнул Фоли. —- Я расскажу цепочку с начала.

— Да. Давай с самого начала.

Напряженный, как струна, Кулик прошептал, ухмыляясь в кулак:

— Правильно, ребята, давайте начнем с самого начала...

Машина еще покачивалась, припадая на мягкие рессоры, а Кудла уже оказался на тротуаре рядом с Аминой. Двигался он удивительно быстро для человека с такими сонными глазами. Как всегда, он был наглухо запечатан в футляр длинного, черного, чуть мешковатого пальто, из ворота которого выглядывала застегнутая под горло белая рубаха. Амина молча смотрела на него. В глазах — ни гнева, ни испуга.

— Извини за дешевый эффект, Амина. — Кудла махнул рукой в сторону машины. — Я еще не привык к этой красавице.

— Привет-привет, — отозвалась Амина, невольно бросив взгляд на кроваво-красную «феррари». — Ты здесь случайно?

— Конечно, нет. Я почему-то подумал, что тебе не очень хочется брести одной по темным улицам.

— Верно. Не очень...

— Прошу.

Кудла распахнул дверцу машины и жестом указал на сиденье. Амина поколебалась несколько секунд и все же села.

— Но только маршрут выбираю я, — предупредила она, захлопнув дверцу.

— Если придумаешь что-нибудь более увлекательное, чем придумал я. — Кудла улыбнулся нежно и немного грустно, как улыбался только ей — Амине.

— Ну а если не придумаю?

— Тогда поедем смотреть мой новый дом, — и, уловив в глазах Амины разочарование, Кудла добавил: — Не спеши делать выводы. Ты еще не знаешь, что это за дом.

— Послушай, а откуда ты знал, что я сегодня освобожусь раньше, буду одна, буду свободна?

— Я ничего не знал, — бесхитростно ответил Кудла. — Я просто очень сильно этого хотел. Вот и все.

Кудла запустил двигатель. Машина рыкнула возбужденно и тут же, снизив тон, замурлыкала сытой пантерой. В салоне засветилась разноцветными огоньками сложная, как у истребителя, приборная панель.

— Подожди, — все еще не хотела сдаваться Амина, — а с чего ты взял, что я согласна? Или ты хочешь просто подвезти меня домой?

— Я отвезу тебя, куда ты хочешь, но, по-моему, ты хочешь именно посмотреть мой новый дом. Разве не так?

— Так... — с улыбкой призналась Амина. — А ты очень опасный человек, Кудла.

— Спасибо, — со всей серьезностью проговорил тот. — Нет, не за комплимент. За то, что ты назвала меня Кудлой, как раньше. Значит, уже чувствуешь себя на десять лет моложе.

— На семь. Все это было семь лет назад.

— Ну так что — поехали на семь лет назад?

— Опасное это занятие — путешествие в юность, — серьезно ответила Амина. — Особенно для женщины.

— Верно. Но разве можно удержаться? — Кудла в упор посмотрел на спутницу, и в глазах его блеснули огоньки.

Мотор, мерно рокоча, убаюкивал, нашептывал: «Расслабься, откинься поудобней на спинку сиденья и положись на мою мощь». А подмигивание огоньков на панели возбуждало и манило. И из этого опасного сочетания в душе Амины рождалось острое желание еще раз пережить ощущение пьянящей свободы и риска, которым в юности она упивалась рядом с этим человеком. Желание пройти по лезвию ножа.

— Да, — призналась она, — удержаться трудно...

— Ну так произнеси то самое главное слово... Или ты забыла?

Амина собрала остатки сил:

— Послушай, Кудла, не нужно этого делать. Я не знаю почему, но чувствую: не нужно...

Кудла прогазовывал утробно рычащий двигатель и словно не слышал ее:

— Слово... Я жду твоего слова...

— Да не торопи же меня! Я не знаю... У меня такое ощущение, что я обманываю всех — тебя, себя, Буржуя... Кудла рассмеялся, запрокинув патлатую голову.

— Ну, говори!

И она сдалась. Засмеялась в ответ — неудержимо и безоглядно:

— Вперед!

Автомобиль рванул с места и ветром пронесся по пустевшим улицам вечернего города, алой молнией обгоняя всех и вся, не притормаживая даже перед желтыми проблесками светофоров. Городские кварталы словно могучей рукой сдвинуло назад. Машина вырвалась на трассу.

Амина позабыла все на свете и отдалась скорости. Она упивалась ею, впитывала ее, купалась в ней с жадностью ребенка, который готов часами плескаться в реке под возмущенные вопли родителей.

— Тебе хорошо? — скосил глаза Кудла.

— Восхитительно... Господи, восхитительно! Будь ты проклят, Кудла, ты действительно заставляешь меня чувствовать себя юной девчонкой!

— Я знал, что тебе понравится! Ты ведь осталась той же! Хоть и попыталась превратить себя в дворняжку. Но ты осталась прежней Аминой. Мы с тобой люди одного типа. Или, скорее, одной пробы.

На огромной скорости машина втиснулась в узкую щель между двумя «КАМАЗами», которые, как возмущенные мастодонты, затрубили ей вслед. Кудла вел машину очень рискованно, но совершенно уверенно и спокойно, и она повиновалась этой властной манере, чутко реагируя на малейшее движение его руки.

— Слушай, не нужно мне было ехать с тобой, — хрипло проговорила Амина. — Теперь я точно вижу: не нужно было... Это затягивает, как наркотик.

— А ты побудь для разнообразия сама собой. Хватит притворяться.

— Но ты тоже притворяешься.

— Я не притворяюсь, — покачал головой Кудла. — Я маскируюсь, как индейский воин. Это нужно, чтобы выиграть битву.

— А мне надоели битвы. Я теперь просто живу. И мне хорошо.

— Ага, только когда-нибудь ты возненавидишь ее, эту нормальную жизнь, и захочешь поджечь ее с четырех сторон.

— Нет, не захочу. Жизнь и меня саму делает другой.

— Слабой и безвольной?

— Слабой, доброй, нежной... — Это капитуляция, Амина.

— Ну и пусть. Женщине не стыдно капитулировать... Слушай, я проголодалась.

Кудла глубже утопил педаль газа.

— Через пятнадцать минут будем на месте.

— Не нужно, не гони. Знаешь, у дорог бывают такие шашлычные. С кострами. С пеньками вместо стульев.

— Знаю. Плебс ест там недожаренное мясо с дешевым красным вином.

Амина засмеялась счастливо:

— Как ты вкусно сказал. Мне сразу захотелось недожаренного мяса с дешевым красным вином. Остановимся?

— Конечно, раз ты хочешь. Вперед?

— Вперед.

Шашлычная обнаружилась за вторым или третьим поворотом. Обычная придорожная забегаловка, рассчитанная прежде всего на вкусы шоферов-дальнобойщиков и прочего трассового люда. Поляна среди негустого леска у обочины, окруженная плетнем, вагончик со стандартным набором продуктов и напитков за грязным стеклом, мангал, сыплющий искрами, несколько грубых столиков и влажные стулья-пни. Дебелая хозяйка в несвежем белом переднике, остро пахнущий дымок и небо вместо навеса.

Амина тут же завладела одним из пней. Как же было вкусно вино из пластмассовых стаканчиков! Кудла, отправившийся к мангалу, вскоре вернулся с веером шашлыков. Амина моментально отобрала один из них и впилась в него острыми белыми зубками. Примитивно сооруженный, полусырой и вязнущий в зубах, но пропахший дымком и приправленный пряным ощущением путешествия в юность, шашлык тоже был бесподобен.

— Уф-ф! Мне сто лет не было так вкусно. Дай еще вина. А посмотри на небо! Это сказка! В городе вообще нет звезд.

— Ты сейчас поразительно похожа на себя прежнюю. Я снова узнаю тебя. — Обычно водянистые глаза Кудлы сейчас казались живыми, свинцово-серыми.

— Только не думай, пожалуйста, что что-то изменилось. Нет. Это просто игра. Восхитительная, волшебная игра. -Амина радостно запрокинула лицо к небу. — Я играю в саму себя — прежнюю, ту, которую ты знал.

— Которую я любил. И которая любила меня.

— Мы тогда не говорили о любви.

— Правильно. А зачем говорить о том, что можно просто чувствовать.

— Давай и сейчас не говорить, а просто чувствовать — этот иечер, звезды, вкус жареного мяса с красным

вином... Это так здорово! Я просто наполняюсь божественной энергией.

— Ага, — лицо Кудлы стало жестче. — Чтобы завтра снова вернуться в Киев и покорно, но с пользой истратить эту божественную энергию: зарабатывать Буржую деньги, гладить ему рубашки, покупать продукты.

— Послушай, перестань. Тебя раздражает даже сам вид простого земного счастья.

— Счастья? — Кудла с отвращением поморщился. — Это не счастье, это просто земное свинство. И оно действительно меня раздражает. И я уверен — тебя тоже.

— Нет. Сейчас уже нет, — серьезно возразила Амина. — А сначала — конечно. Ты сам научил меня воспринимать людей как грубый серый холст, на котором избранные художники могут написать все, что им захочется.

— А сейчас ты думаешь иначе?

— Конечно... Ой, как мне вкусно, даже говорить на неприятные темы не хочется. Давай не будем?

— Конечно, не будем, — кивнул Кудла. — Но если бы ты сейчас увидела себя со стороны, ты бы поняла, что настоящая ты — здесь, сейчас, а не там, рядом с этим маленьким тупым зазнайкой.

— Кудла! Я запрещаю тебе говорить гадости о Буржуе. Я уже, конечно, обманула его, когда села в твою машину, но обсуждать его мы не будем.

— Действительно. Черт с ним. — Куйла пригубил вино, — Вот только это не моя машина.

— Правда? — удивилась Амина. — А чья же?

— Твоя, — совсем просто ответил Кудла.

Пораженная Амина непонимающе посмотрела на него, и он так же спокойно продолжил:     

— Это мой подарок. В бардачке лежат документы на твое имя и все прочее. Что ты так смотришь?

— Ты что, с ума сошел, Кудла? Да она же стоит целое состояние!     

— С каких это пор ты начала оценивать подарки?

— С тех пор как узнала, как зарабатываются деньги.

— Ну, тогда избавь меня от этих вычислений, — устало вздохнул Кудла. — Мне просто показалось, что ты хотела бы иметь такую машину.

— Да мало чего бы я хотела! — искренне вырвалось у Амины.           

— А разве это не счастье — угадать желание женщины? Знаешь, я что-то не пойму, чем ты так потрясена. Мне это   даже неприятно. Прости, но ты перепугана, как кухарка, которой муж-алкоголик подарил с получки новый сарафан. Когда-то ты не удивилась бы, даже если бы я подарил тебе голову твоего врага, заспиртованную в банке...

Серая «шестерка» подкатила прямо к плетню, едва не уткнувшись в него капотом. Из нее высыпало пятеро молодцев в характерных одеяниях — кожаные куртки в сочетании со спортивными штанами. Врубив дальний свет, молодцы принялись перетаскивать к одному из столиков припасы — очень много бутылок и кое-какую снедь. Их нимало не волновало, что фары их машины слепят приехавших раньше. Кудла недовольно покосился в их сторону.

Вновь прибывшие вели себя вполне по-хозяйски. Оттеснив от мангала трактирщицу, они принялись хлопотать у собственных шашлыков. Это сопровождалось оживленными переговорами, в которых среди виртуозного мата изредка - и то, по-видимому, для разнообразия — слышалась и нормативная лексика. Пока налаживался шашлычок, крутые хлопцы расселись за столом у бутылок. И тут между ними пробежала черная кошка. Началось выяснение отношений:

— Куда ты прешь, козел!

— Да пошел ты на х..!       

— Сам пошел на х..!

— Вот мудак вонючий!

Брезгливо скривившись, Кудла развернулся на пеньке лицом к конфликтующим:

— Эй, мальчик! Мальчик! — Сонные его глаза неподвижно глядели на компанию.

«Мальчики», каждый из которых если и не добирал до центнера, то лишь чуток, вмиг забыли о междоусобице, дружно

повернулись в сторону Кудлы и уставились на него, пораженные такой наглостью.

— Ты это кому, пидор? — вкрадчиво осведомился один из молодцев.

— Тебе, касатик, — устало сказал Кудла. — И твоим собутыльничкам. Значит, так. Пока я и моя спутница здесь — сидеть тихонько, как мыши. Услышу грубое слово — язык вырву. Все ясно?

На несколько мгновений крепыши утратили дар речи и способность двигаться. Они явно оторопели бы меньше, если бы с ними вдруг заговорил сидевший неподалеку бродячий кот. Но вот столбняк прошел:

— Ах ты, сука!

— Да я сейчас тебя и твою б.... . Запричитала трактирщица:

— Хлопцы, не надо!.. Здесь не надо...

— Заглохни, мамаша...

Плотной группой стая начала приближаться к Амине и Кудле. Амина осталась сидеть, сохраняя полное спокойствие на лице. Праздник юности продолжался. Кудла медленно и как-то не очень ловко встал. Видимо, колени его уперлись в пенек, и это помешало ему выпрямиться до конца. Так и стоял он на чуть согнутых ногах, пока рычащая свора приближалась со спины. Руки Кудла освободить почему-то не додумался — в одной у него оставалась вилка, а в другой — шампур с недоеденным шашлыком.

Когда до самого торопливого из молодцев осталось не больше метра, согнутые в коленях ноги Кудлы вдруг распрямились стальными пружинами, и без всяких усилий он перелетел через пень, еще в воздухе развернувшись лицом к нападавшим. Переднего он достал вилкой, отодрав ему половину лица. Второго рубанул шампуром — наискось, через все лицо, и тот мгновенно залился кровью. Двигался Кудла удивительно точно, с какой-то даже скуповатой экономностью, а удары наносил выверенно и с нечеловеческой жестокостью. И почему-то знаменитое балахонистое, едва ли не до пят пальто совершенно не сковывало его движений.

Третьего бандита он вывел из строя ударом кулака в переносицу, четвертому раздробил каблуком коленную чашечку. Последнего пригвоздил к стене вагончика, проткнув плечо шампуром, и окончательно отключил его, ударив ребром ладони по гортани.

На несколько секунд над полем боя повисла тишина, которую тут же разорвали стоны поверженных. Все произошло настолько мгновенно, что они только сейчас почувствовали боль. Белугой взревела перепуганная насмерть трактирщица. Перепачканными в угольях руками она вытирала слезы, оставляя на лице полосы сажи.

— Вы успокойтесь, уважаемая. Все же хорошо, — почти ласково обратился к ней Кудла и тут же прикрикнул на несчастных молодцев: — А вы все тихо! Кто завоет — глаза выколю!

Уже обычной своей, неспешной и флегматичной, походкой он подошел к Амине, преспокойно сев на прежнее место.

— Взять еще вина, Амина?

Та выглядела ничуть не взволнованной. Спокойно посмотрела Кудле в глаза:

— Поехали отсюда.

— Но ты говорила, что голодна, — удивился Кудла.

— Я не могу есть мясо, когда рядом кричат от боли.

— Они не посмеют кричать...

— Перестань.

— Да, в общем, ты права, — поморщившись, согласился Кудла. — Здесь отвратительно, поехали. Хозяйка, сколько с нас?

Буржуй нажал кнопку селектора:

— Оксана! Оксанка! Дай нам кофе напоследок и можешь все здесь убирать, — и уже обращаясь к Фоли: — А может, коньяку? А, Роберт?

В кабинете — хоть топор вешай от сигаретного дыма. Оба партнера скинули пиджаки и в изнеможении откинулись на спинки кресел. Судя по тому, с какой приятельской симпатией они поглядывали друг на друга, да потому еще, что оба перешли на ты, долгие часы споров, препирательств и взаимных подначек значительно продвинули отношения.

— Да! Теперь — да, — дал Фоли милостивое согласие на коньяк. — Я устал. Ты очень медленно думаешь. И очень... как это по-русски... не верить...

— Недоверчивый.

— Недоверчивый. Так нельзя в большой бизнес.

— Можно, — отрезал Буржуй. — С вами только так и можно. Перед тем как о чем-то говорить, нужно все понять.

— Но теперь ты понял?

— Теперь понял.

— Значит, через двадцать дней я тебя жду в Филадельфия, да?

— Ну, не знаю, как меня, а кто-нибудь из моих людей обязательно вылетит.

— Кто?

— Я думаю, Амина. Она все сделает не хуже меня. А может быть, мы вместе слетаем.

— Оу, нет, — осклабился Фоли. — Не надо вместе! Зачем вместе?

— Да, нашел я себе партнера, ничего не скажешь... — шутливо засокрушался Буржуй.

— Хороший партнер — который всегда готов тебя заменить...

Пока оба расслабленно хохотали, открылась дверь и вошел Кулик с чашками и рюмками на подносе.

— Олег? Чего это ты? — поразился Буржуй. — А где Оксана?

— Не ругайся, босс. У девочки личная драма. Я ей обещал...

— Личная драма... — не слишком зло проворчал Коваленко. — Прежде всего у девочки — работа! Ладно, разберемся. Роберт, это Олег Кулик, ведущий работник фирмы, отличный бизнесмен.

Быстро опрокинув по рюмке коньяка и запив его кофе, Буржуй и Фоли набросили пиджаки, подхватили пальто и вышли. Кулик слышал, как хлопнула наружная дверь и заработал под окном мотор машины. Коротышка моментально преобразился. Он бросил прибирать, с важным видом уселся в кресло Буржуя, забросил ноги на стол и самодовольно закурил. Не спеша поднял трубку телефона и принялся набирать номер. Дверь в кабинет вдруг открылась. Кулик так и замер с трубкой в руке.

— Размечтался! — насмешливо проговорил появившийся на пороге Толстый.

— Это ты, Толстый? — Кулик с облегчением положил трубку. — Испугал меня. Я думал, никого нет...

— Как это нет? А куда я денусь?

— Я думал, ты Буржуя с американцем повез.

— Нет, Буржуй сам поехал. Ну, ты скоро или нет? Спать хочется. Мне еще закрыть все надо, на сигнализацию поставить...

— А Пожарский сегодня не ночует в обнимку с паяльником?

— Нет, он сегодня рано ушел.

— Слава Богу...

— Да зря ты на него бочку катишь, — добродушно отозвался Толстый. — Нормальный парень. Молодой только. Что, помочь тебе?

— Ну помоги. Быстрее справимся.

— Вот это правильно. — Толстый принялся собирать чашки. — А то меня сегодня ждет такая девочка, которую заставлять ждать не в моих интересах...

Дом Кудлы был красив какой-то мрачноватой красотой и напоминал средневековый замок. Не тем, что его выстроили в том дурацком псевдоготическом стиле, который так популярен у нуворишей, — башенки, аркбутаны, стрельчатые окна, остроконечные крыши... Замки средневековья были красивы именно своей функциональностью. Они предназначались для того, чтобы защищать своих обитателей, отсекать их собственный мир от внешнего мира. В их величавой красоте лежал простой принцип: вот он я, за моими стенами — все остальное. Таким и был дом Кудлы. С учетом эпохи, конечно.

В камине жарко пылали грабовые поленья. Сидя у огня, Амина и Кудла пили дымящийся грог из больших глиняных кружек.

— Ты не жалеешь, что приехала? — Кудла с нежностью смотрел на девушку.

— Если честно, Кудла, то жалею. Очень жалею. Нельзя выбивать себя из колеи. Потом слишком трудно возвращаться.

— А зачем возвращаться?

— Это все сон, прекрасный сон о собственной юности, -задумчиво и с легкой грустью проговорила Амина. — Нельзя же всю жизнь прожить во сне.

Кудла подбросил в огонь еще одно полено. Взглянул на Амину:

— Как раз это и есть настоящая жизнь. Все остальное — фикция, сказки для рабов. Мы с тобой выше этого.

— Я — не выше. Как выяснилось... — вздохнула Амина. — Я счастлива, поверь мне, когда живу среди обычных людей, занимаюсь обычными делами. Я согласна: другие люди проигрывают рядом с тобой. Ты вообще самый необычный человек из всех, кого я встречала. Но мир состоит не из сверхлюдей. Поэтому, наверное, тебе так скучно в нем. А мне нет. Люди живые и теплые. И я люблю их с их слабостями и недостатками.

— С их подлостью, трусостью, свинством... — невесело хмыкнув, продолжил Кудла.

— Все люди разные. Есть хорошие, есть подонки.

— И Буржуй, конечно, хороший?

— Мы, по-моему, договорились не обсуждать его.

— Да, договорились... Но ты так смешно поделила людей на хороших и плохих...

— А ты предпочитаешь делить их на сверхчеловеков и недочеловеков?

— Это ближе к истине. Послушай, а как я должен считать, если я легко, без всяких усилий добиваюсь всего, чего хочу? Люди отдают все силы, чтобы не сдохнуть от голода, а я шутя достигаю самых невероятных целей. И я при этом должен спокойно смотреть, как моя любимая женщина предпочитает мне некоего Буржуя — сироту-недоучку, удачливого бухгалтера в синих брюках и коричневых носках?

— По-моему, ты ненавидишь его, Кудла. А разве ты можешь ненавидеть слабого человека?

— Это не ненависть, — возразил Кудла. — Ненависть — алмазное чувство, расходовать его надо бережно и уж во всяком случае не на Буржуя и ему подобных. Я вообще заметил его только потому, что ты оказалась рядом с ним. Только поэтому.

— Послушай, а ты ничего не задумал против Буржуя?

— О чем ты? — не понял Кудла.

— Я же знаю, как ты умеешь развлекаться. Твои игры могут уничтожить человека.

— Пусть не садится играть со мной. — Кудла пожал плечами. — В такие игры играют тигры.

Тогда не забывай, что я — рядом с Буржуем. А значит, ты играешь и против меня.

— Трогательная верность, — хмыкнул Кудла. — Может быть, тебе просто приятно быть с мужчиной, которого нужно оберегать и защищать?

— Я не анализирую свои чувства, просто верю им. Мне хорошо быть с Буржуем, жить его проблемами, любить его, хоть он гораздо слабее тебя, и у него совсем не такой дом, и он вообще боится, чтобы я водила машину...

— Боится? За тебя? — Кудла был искренне поражен. -Господи, да он, выходит, вообще тебя не знает!

— Я надеюсь, ты оставишь Буржуя в покое. — Амина в упор посмотрела на Кудлу.

— Только когда ты снова будешь со мной.

— Кудла, это шантаж.

— Нет. Ты просто не можешь не разочароваться в этом ничтожестве. И я хочу тебе помочь.

Амина поднялась. Она устала бороться с этой непробиваемой, нечеловеческой убежденностью. Вспомнив, что рассказывал Кудла о своих картинах, попросила отвести себя в мастерскую.

В большой, очень удобной и удивительно опрятной для такого рода помещений мастерской, под негромкую музыку Вагнера Амина долго рассматривала картины.

— Тебе нравится? — прервал Кудла затянувшееся молчание.

— Ты же знаешь: твои работы всегда пугали меня.

— И эти тоже пугают?

— Очень. Человек не может носить в себе такое.

— Я и пишу для того, чтобы не носить...

— А это что? — Амина подошла к полотну, закрытому холстом.

— Ничего. Так, эскиз... Ты ничего не сказала о доме.

— О твоем доме? А что можно сказать? Он прекрасен. Даже слишком прекрасен. Как театральная декорация. Поэтому в нем есть что-то ненастоящее...

— Да? Странно... В нем все, как ты хотела.

— Я? — удивилась Амина.

— Однажды... Неужели ты не помнишь? Однажды ты сказала мне, в каком доме ты хотела бы жить. Ты так подробно описала каждую лестницу, каждую деталь... Я всегда помнил тот разговор и вот построил этот дом. Амину на миг обжег стыд:

— Правда? Я забыла. Видишь, как много я забыла, Кудла. А раз я смогла это забыть, значит, мое место не здесь...

— Значит, ты уходишь?

— Ты думал, я могу остаться?

— Ты все равно останешься. Не в этот раз, так в другой.

— Вот поэтому я и не допущу другого раза. Спасибо за этот вечер, Кудла. И за волшебный подарок. Я не смею отказаться от него...

— Этого еще не хватало... Я отвезу тебя?

— Э нет! Я поведу ее сама. Это будет последнее удовольствие этой ночи.

— Можно я поцелую тебя?

— Нет, — Амина спокойно посмотрела ему в глаза. — Я же сказала тебе: я люблю другого мужчину.

Ни словом, ни жестом не выказав досаду, Кудла направился к двери. Амина последовала за ним. Уже у самой машины она вдруг вспомнила, что забыла сигареты. Вернувшись в мастерскую, она быстро нашла оставленную пачку, но на ' обратном пути вдруг остановилась у завешенной картины и без всякой задней мысли, из чисто женского любопытства зачем-то дернула покрывало. Холст медленно сполз на пол. Амина отшатнулась. Прямо ей в лицо смотрела выписанная на полотне женщина в роскошном средневековом уборе со стоячим воротником, пеной кружев и большим декольте. В прекрасных чертах томной дамы явственно просматривалось лицо Олега Кулика.

0

7

ГЛАВА 13

Следующее утро было серым и слякотным. Новую машину Амина на всякий случай припарковала подальше от офиса — на противоположной стороне улицы. Захлопнув дверцы, она подозрительно огляделась — не заметил ли кто.

Толстый, сидя в холле, погрузился в Альбера Камю и при этом машинально вращал на пальце устрашающего вида кастет.

— Привет, Толстый, — поздоровалась Амина.

— Привет, красивая женщина.

— Буржуй уже приехал?

— Он давно приехал. Грустный такой, как Чебурашка.

— Ладно, попробуем развеселить.

Она подсела к столу охранника, отобрала у него книгу, полистала, захлопнула и, проникновенно глядя Толстому в глаза, заговорила драматическим шепотом:

— Слушай, Толстый, ты секреты хранить умеешь?

— От Буржуя — не умею. Честное слово, — сокрушенно выдохнул тот. — У меня у .самого от него секрет завелся, так я третий день сам не свой. Сегодня, наверное, буду каяться.

— У тебя секрет от Буржуя? Потрясающе! Расскажи.

— Нет, не могу. — Толстый смущенно хрюкнул. — Это... В общем — романтическая история.

— Ну а как же! Ты вообще у нас романтический герой. Хочешь, угадаю с трех раз? Новорожденная сестричка Буржуя забралась к тебе в постель, а ты и не подумал сопротивляться.

— Ну, Амин, так не интересно, — протянул Толстый с видом ребенка, загадку которого слишком быстро разгадали взрослые. — Ты обещала с трех раз... И кроме того, я сопротивлялся. Правда, не очень долго... Как ты думаешь, Буржуй здорово обидится?

— Обидится? С какой это стати?! Он тебя благодарить должен. Она у него, насколько я поняла, девица легкомысленная, а так — постоянно под присмотром, в надежных руках.

— Ладно, что толку гадать. Скоро он мне все сам скажет. А что у тебя стряслось?

— А ты — никому?

— Могила, мадам! — обиженно развел могучими лапами Толстый.

Амина взяла его за руку и подвела к окну.

— Ты машину видишь?

— Да. Потрясная тачка.

— Это моя.

Толстый восхищенно присвистнул, переводя взгляд то с автомобиля на Амину, то с Амины на автомобиль.

— Ну ты даешь, Амин... Твоя? Слушай, дай покататься!

Амина смущенно хихикнула.

— Покататься тебе и так придется. Я хочу, чтобы ты ее спрятал.

— Спрятал? А она что...

— Да нет, все нормально. Просто мне ее подарили.

— Подарили? Послушай, ну как тут матом не ругаться?! — в сердцах проговорил Толстый. — Ну почему мне за мою несчастную жизнь никто не подарил ничего даже отдаленно похожего?

— Слушай, ну что, спрячешь? Лучше, конечно, в закрытом гараже. А то от нее за зиму ничего не останется...

— Спрятать-то я ее спрячу. Но слушай, Амина, на хрена нужна такая машина, если ее никто не увидит?

— Да я сама еще не решила, как быть. Что-нибудь придумаю.

— Думай скорее. Очень уж кататься охота!

— Держи ключи. Только осторожней, ради Бога!

Она бросила ему изящный кожаный чехольчик с ключами. Толстый поймал их и поцеловал с благоговением гвардейского кирасира, которому только что вручили палаш с георгиевским темляком.

— Просто чудо. Пойду посмотрю, — и он нацелился на дверь.

— Куда?! Ты что, с ума сошел? Вечером посмотришь.

— Нет, я посмотрю сейчас. Ты ее оставила прямо под знаком, и первый же гаишник снимет с нее номера.

И Толстый исчез за дверью с такой детской радостью на лице, что Амина расхохоталась, глядя ему вслед.

— Можно, Владимир Владимирович? Буржуй оторвал голову от бумаг. В кабинет заглядывал Олег Пожарский.

— Заходи, Олег. Как работается?

— Спасибо, работается отлично... Я вот зачем зашел, Владимир Владимирович. Кто-то работает с этим вашим компьютером, которым я сейчас занимаюсь?

— Как это кто-то? Я работаю, Амина, Олег. Больше никто. А в чем дело?

— В нем кто-то копается, Владимир Владимирович. Я бы сказал: неумело хозяйничает. Или торопливо. Насколько я

понимаю, в этом компьютере вы храните финансовую информацию?

— Да. И я уверяю тебя, чужие руки к нему не прикасались.

В дверь заглянул Кулик.

— Ты занят? — обратился он к Буржую.

— Заходи. Тебе это тоже будет интересно. Олег утверждает, что кто-то копается в моем компьютере.

— Да? Я сам в нем иногда именно копаюсь целый день, чтобы найти то, что нужно.

— Но ты же при этом не оставляешь в меню на панели список секретных документов, с которыми поработал, — возразил Пожарский со снисходительностью профессионала. — Я уж не говорю о кое-чем другом.

— А ты уверен, что кто-то это делал? — поинтересовался Буржуй.

— Уверен.

— Это глупый разговор, — решительно заявил Кулик, обращаясь к Буржую. — К компьютеру не подходил ни один посторонний. Ты и нас-то допускал к нему только в своем присутствии. — Он повернулся к Пожарскому и иезуитски-ласковым тоном продолжил: — Олежка, я понимаю, что тебе хочется выслужиться. Но для этого не обязательно все время привлекать к себе внимание. Это не наш стиль. Просто спокойно, хорошо работай.

— Да. Правильно. — Буржуй явно обрадовался такому простому разъяснению столь щекотливого вопроса.

— Значит, по-вашему, я придурок и выскочка? — резко спросил Пожарский.

— Успокойся, Олег, — одернул его Буржуй.

— Да? — Пожарский, когда дело касалось его профессиональной репутации, готов был наорать даже на почитаемого им Буржуя. — В главном компьютере фирмы творится черт знает что, а я должен не беспокоиться?! Ладно. Хорошо. Но тогда за что вы мне платите деньги?

— За работу, Олег, за работу, — терпеливо вздохнул Буржуй. — Просто тебе уже объяснили: беспокоиться нечего. И не кричи, ты же не на стройке.

Пожарский с трудом подавил раздражение. Все-таки Буржуя он уважал.

— Извините, — выдавил он из себя, криво улыбнулся и вышел.

Дрожащими руками — нервы у парня действительно были расшатаны — Пожарский достал пачку сигарет — перекурить неприятность — и отправился в холл. Там у окна уже курила Амина. Она все еще не готова была посмотреть в глаза Буржую.

— Доброе утро, Амина. Вы сегодня великолепно выглядите, — проговорил хорошо воспитанный юноша.

— Спасибо, Олежка. Ты что, решил проветриться?

— Да. Остудить горячую голову, — иронично подтвердил «князь».

— Буржуя видел?

— Как раз от него.

— И как у него настроение?

— Благодушное, — невесело усмехнулся Олег. — Даже слишком благодушное..."

— О чем это ты?

— Да уже ни о чем. Тема закрыта.

— Какая тема? Слушай, что случилось?

— У вас здесь, по-моему, большие проблемы. Но это никого не волнует. Впрочем, вы, Амина, по-моему, благодушием не страдаете. Так?

— Бывает наплывами, — усмехнулась девушка. — Но сейчас — нет. Так что рассказывай.

На огромной, как аэродром, кровати посапывал Артур. У одного его плеча прикорнула очаровательная девушка. Блондинка. У другого — калачиком свернулась не менее очаровательная. Но брюнетка. Прямо Беляночка и Розочка из сказки братьев Гримм.

Комната, обставленная с той же изысканностью, с какой имел обыкновение одеваться ее хозяин, носила тем не менее следы бурно проведенной ночи: повсюду разбросана одежда, на столе — увядшие цветы, остатки еды, наполовину опорожненные бутылки с выдохшимся шампанским.

В дверь позвонили. Артур, как кот, приоткрыл один глаз, что-то пробормотал и снова засопел. Раздался еще один звонок — долгий, настойчивый. Проснулась одна из девушек.

Блондинка. Вторая продолжала спать. Проснувшаяся проговорила сонно:

— Артурчик... Артурчик... Там звонят...

— Да слышу я, слышу, — пробормотал Артур не разлепляя глаз. — Пошли вон...

Но кто-то там, на лестничной клетке, решительно не хотел убирать палец с кнопки звонка. Потом в дверь заколотили так, что стало казаться, сейчас ее вынесут вместе с косяком.

— Артурчик, а они двери ломают... — спокойно доложила блондинка.

— Я им сейчас поломаю, мать их...

Взбешенный Артур рывком вскочил с кровати, накинул халат и сунул руку в ящик прикроватной тумбочки. Оттуда он достал пистолет и, сжимая его в руке, решительно направился в прихожую.

— Кто там? — рявкнул он, остановившись у двери.

— Открывай, дорогой, это я, Гиви.

Артур спрятал пистолет в карман халата и открыл. На площадке сиял улыбкой Гиви, упакованный в роскошную дубленку. Рядом мрачно лыбились два его атлета. Они-то и ломились в дверь.

— Ну вот он и проснулся, — благодушно констатировал Гиви. — Здравствуй, дорогой.

— Гиви, слушай, какого хрена в такую рань?..

— Без четверти три, дорогуша, — весело громыхнул тот. — Все добропорядочные сутенеры уже на ногах. Артур беспокойно покосился на двери соседей:

— Громче ори.

— А ты как воспитанный человек приглашай в дом — и не придется шептаться.

— Что, со всей сборной командой? Мне площадь не позволяет.

— Значит, бедно живешь, — посочувствовал Гиви и бросил своим пацанам: — Подождите в машине, мальчики.

— У него в халате пушка, — предупредил один из атлетов.

— Правда? — искренне удивился Гиви и укоризненно осклабился: — Ну ты даешь, Артурчик. Пистолет — в халате!

Артур снова посмотрел на двери соседей и отступил с порога.

— Заходи... — а когда Гиви разделся, предложил, — идем на кухню. Кофе выпьем.

— Это ты — кофе, — уточнил гость. — А меня угости чем-нибудь покрепче. Я с десяти часов на ногах.

— А меня учил не торопиться...

Проходя мимо спальни, Артур попытался незаметно прикрыть дверь, но Гиви успел не только заглянуть, но даже поощрительно улыбнуться бодрствующей блондинке. Уже на кухне он поинтересовался с улыбкой:

— Что, готовишь новые кадры?

— Да нет, — не слишком охотно ответил Артур. — Это подружки мои. Балет на льду с гастролей вернулся. Из Японии.

— А, понимаю, — протянул Гиви. — У солдата выходной, пуговицы в ряд...

Артур включил кофеварку.

— Ну, что случилось?

— Ты не гони коней. Выпей кофе. Мне, кстати, коньячку налей — я с мороза. Ты Василия из «Интуриста» помнишь? Из нового здания.

— Как же не помню! Мы с ним партнеры. Я ему девочек всегда...

— Мы с ним тоже партнеры. — Гиви не захотел углубляться в подробности Артурова бизнеса. — И друзья. Так вот, он мне сегодня позвонил... Ты пей кофе, что ты так напрягся весь? Так вот, один из фирмачей, американец, хочет, чтобы ему программу обеспечили: ну там девочки, баня, водка, икра — в общем, со славянским колоритом.

— Как раз по твоей специальности. — Артур скривил губы в улыбке. — Когда будешь ему девку подкладывать, не забудь ей кокошник надеть.

— Ты уже шутишь — значит, проснулся. Это хорошо. Так вот, фирмач этот — парень общительный, по-русски говорит правильней Горбачева. Он Василию все уши прожужжал о том, как у него здесь хорошо идет бизнес, какой у него замечательный партнер. Догадываешься, как зовут партнера?

Артур напрягся. Через секунду его лицо озарилось пониманием. Что есть силы он хлопнул ладонью по столу.

— Вот оно! Я знал, я чувствовал, что нам должно повезти в этом деле! Слушай, так теперь... Он же, этот самый Коваленко, теперь наш! — Он сжал кулак. — Вот он теперь где у нас!

Гиви наслаждался произведенным эффектом.

— Ну что, Артурчик, стоило ради такой новости будить тебя ни свет ни заря — в три часа дня, а?

— Да, конечно, Господи! Теперь же он должен будет не только престиж спасать, но и свои сраные сделки. А значит — денежки! Тут и твоя цена нормально выглядит.

— Нет, уже не нормально, — покачал головой Гиви. — Будем поднимать.

— Ты что, с ума сошел? Нет, Гиви, с тобой все-таки опасно иметь дело. Сто пятьдесят штук зеленых — это что, мало тебе?

— Ну, во-первых, не мне, а нам. А значит, половину придется тебе отдать. А во-вторых, кто готов заплатить сто пятьдесят, тот и двести отдаст. Но помни: американец, он ждать не будет. Ему сегодня удовольствий захотелось — ты ему их сегодня и подай. Народ балованный...

— Что — сегодня?! — не понял Артур.

— Нет, не сегодня, не дергайся. Это я образно сказал. Договорились на завтра, на семь вечера. У меня все готово. А ты свою Верку предупреди... Не дай Бог, сорвется дело!

— Да ты что, что ты! Все будет в лучшем виде, не волнуйся. Фирмачу — Верку, нам — девочек, совместим приятное с полезным...

Гиви встал.

— Ну все. Завтра жду тебя. — Он, широко улыбнувшись, поглядел на дверь в спальню. — Но ты смотри, Артурчик, еще одну ночь на коньках покатаешься — и встать не сможешь.

— Да брось ты. Я буду в форме... Ну, пока.

Когда за Гиви захлопнулась дверь, Артур довольно ударил кулаком в ладонь и понесся в спальню. И прямо с порога радостно возвестил:

— Малышки! Есть повод предаться разврату!

Решившуюся наконец зайти в кабинет к Буржую Амину тот встретил объятием и поцелуем.

— Что с тобой? — спросила она, когда смогла заговорить.

— Ничего. Я просто очень скучал. Знаешь, бывают такие дни — длинные, как месяц. У тебя все в порядке? Мне что-то вчера стало так неспокойно...

— Все в порядке, любимый. — Она помолчала, растроганная его беспокойством, от которого еще сильнее стали укоры

совести за вчерашнюю ночь, сказочно-нереальную и восхитительную. Поэтому сразу заговорила о другом: — Слушай, Пожарский рассказал мне о своих подозрениях...

— Уже успел? Проворный парень. Он ведь только что от меня вышел...

— Ты что, не веришь ему? — серьезно спросила Амина.

— Амина, дорогая, я верю себе и вам, моим друзьям и партнерам, — ответил Буржуй. — Ты же знаешь, как я слежу за этим компьютером. Олег что-то напутал. Или действительно просто хочет отличиться. Бог с ним. Давай говорить о нас с тобой.

— Даже на работе? — с улыбкой спросила Амина.

— Даже на работе. Кстати, что касается работы... Готовься. Летишь в Штаты.

— Правда? Здорово! А когда?

— Через три недели. Фоли предлагает потрясающе интересные комбинации. Жаль, тебя вчера не было. Но ничего. Зато я сам во всем как следует разобрался и теперь могу объяснить тебе. До поездки ты будешь подготовленнее самого Роберта.

Амина насторожилась.

— Подожди. Я что, лечу одна? Без тебя?

Буржуй помолчал немного, над чем-то раздумывая.

— Не знаю... Конечно, вместе посмотреть Америку — это кайф. Но я, наверное, останусь здесь. •

— А в чем дело? — огорчилась Амина.

— Да во всем вместе. И дел скопилось множество, и состояние не то... И вообще я — свинья: не позвонил Вере, не съездил в Волчанку...

— Приятные семейные заботы... — криво улыбнулась Амина.

— А почему ты иронизируешь? Я что, должен быть лишен обычных человеческих радостей?

— Да нет, не должен, — пожала плечами Амина.

— Если ты ревнуешь, то, поверь, тоже напрасно. Ты — совсем другое. Ты — самое лучшее, что у меня есть.

— Да нет, любимый, я не ревную. В конце концов, ты мог и не быть сиротой, и тогда мне пришлось бы считаться с твоей многочисленной родней — бабками, дядьками... Какая уж тут ревность! Просто, понимаешь, ты... очень странно ведешь себя в этой ситуации. С одной стороны, пытаешься забыть тайну, как страшный сон, а с другой — радостно принимаешь в качестве семьи каких-то людей, которых тебе

эта тайна дает.

— Да, ты права. Я и сам это понимаю. Но что же теперь делать? Ведь люди — они настоящие... И баба Катя, и Вера... Не могу же я теперь просто отмахнуться от них. Наверное, так же происходит с детьми...

Амина напряглась.

— С детьми?

— Ну да. Ребенок тоже может родиться в результате чего угодно: ну, любви, разврата, просто случайности. Но когда он уже родился, дышит и кричит, не время разбираться, откуда он и что он. Его нужно кормить, любить... То же самое и с моими родными.         .

— А ты уверен, что они тебе родные?

— Уверен? Да конечно же, нет. Откуда! Просто мне хо чется верить в это. Как хочется и узнать наконец, когда я родился, и отпраздновать настоящий день рождения.

— А может быть, сейчас важнее найти того, кто так великодушно подарил тебе семью? — Амина посмотрела на любимого в упор. — Найти убийцу?

— Да, конечно, — задумчиво кивнул Буржуй. — Ты права, что не позволяешь мне не думать об этом... Знаешь, давай сейчас займемся делом. А вечером продолжим этот разговор.

Амина улыбнулась, взяла Буржуя за руку, погладила ее.

— Я думаю, вечером нам уже не захочется говорить об этом. У нас найдутся другие темы.

Почувствовав знакомое тепло ее ладони, Буржуй решился

— Слушай, давай завтра махнем в Волчанку, а? Баба Катя измучилась... Да и мы немного воздухом подышим.

— Насчет воздуха лучше помолчи. Воздух — это самое отвратительное в твоей Волчанке.

— Ну, Амина... — просительно поглядел на нее Буржуй. -Поедем?

— Поедем, раз ты хочешь, — рассмеялась, глядя на любимого, Амина.

С батоном под мышкой, угрюмо повесив голову, Андрей вошел в подворотню, ведущую к его подъезду. Он был так погружен в собственные мысли, что черную «Волгу» с открытыми дверцами заметил только тогда, когда спасаться бегством уже не было возможности. Он, правда, попытался рвануться назад, но пути к отступлению отрезали две мощные фигуры. Здоровяки молча подхватили парня под руки и потащили к машине. В ней сидели трое мужчин разного возраста, но все немного старше Андрея. Один из них сказал:

— Ты не трепыхайся, Андрюша. Поговорить надо. Садись в машину.

— Здесь говори, — выдавил из себя Андрей.

— Садись, садись. В машине теплее.

Сопротивлявшемуся Андрею помогли устроиться на сиденье все те же два молчаливых амбала. Полумертвый от страха, он замер, зажатый между двумя непрошеными собеседниками. Дверцы машины захлопнулись, но с места она не тронулась.

— Успокойся, Андрей. Мы просто хотим поговорить, — снова начал один из мужчин.

— О чем?

— Скажи, ты говорил менту о нас? Фамилии называл?

— Нет. — Андрей судорожно сглотнул. — Он об этом и не спрашивал.

— Ну что ж, это хорошо. Очень хорошо. Надеюсь, ты и дальше будешь о нас помалкивать?

— Ну, до сих пор же молчал.

— Это похоже на правду, — вступил в разговор второй из мужчин. — Если бы не молчал, мы бы давно уже на привинченном ментовском стуле посидели...

— Видишь ли, Андрюша, — вступил в беседу и третий. — Мы все люди порядочные. Игра — дело серьезное. А всякие уголовные штуки — не по нашей части. А вот следователь мог решить, что это мы убили твою сестру. Извини, что напоминаю... Просто я надеюсь, ты понимаешь: мы здесь совершенно, так сказать, ни при чем.

— Я и не думал, что это вы. Поэтому и молчал.

— Поскольку ты, Андрей, поступил порядочно, что нас не впутал в это дело, — снова заговорил первый, — мы решили твой долг списать. Так что об этом не волнуйся.

— Спасибо, — сказал Андрей.

—Долг-то мы списали, — сразу же предупредил второй, — но ты это... ты к нам больше не ходи. Пока, во всяком случае. Сам понимаешь: убийство...

— Да, я понимаю.

— Вот и договорились. Но, Андрей, о нас и дальше — ни звука! Иначе наше отношение к тебе резко поменяется. Андрей молча кивнул.

— Тогда все. — Второй подал Андрею выпавший у него батон и, подтолкнув, выпроводил из машины. — Пока.

«Волга» фыркнула мотором и выехала со двора, обдав взъерошенного Андрея сизым выхлопным дымком.

В холодной телефонной будке непослушными застывшими пальцами Олег Кулик набирал номер. Несколько раз пальцы подводили его, и он начинал набирать заново. Наконец в трубке послышались гудки соединения.

¬¬- Алло. Это я, Олег... Да, да... Послушайте... Пожалуйста... Я не могу больше... Просто не могу... Я боюсь... Я уже и так сделал для вас все, что мог... Я... — Он заплакал. — Мне страшно... Ну пожалуйста, я не выдержу этого!.. Все очень плохо... К компьютеру я больше подойти не могу... Они подозревают... Нет, не меня, просто... — Тихий плач перешел в истерические рыдания, за которыми едва можно было разобрать: — Пожалейте меня... Я не могу... Я устал... Страшно устал... Нет! Прошу вас, нет!.. Хорошо, я приеду. — Рыдания стихли. — Да, приеду. Спасибо... — Кулик положил трубку и, вытирая слезы с искаженного злостью лица, яростно прошептал: — Сволочь! Сволочь! Ненавижу!..
ГЛАВА 14

Расставшись у входа в офис с Аминой, которая торопилась в банк, Буржуй, все еще переполненный впечатлениями прошедшей ночи и улыбавшийся про себя чему-то, бодрой походкой вошел в холл. При виде шефа из-за стола горой вырос Толстый. И было во всем его облике нечто такое, что заставило Буржуя резко затормозить. Улыбка тут же слиняла с его лица.

— Привет... Ты чего?

— Ты сейчас свободен? — мрачно и официально поинтересовался Толстый.

— Ты что, Толстый, с дуба упал? — удивленно улыбнулся Буржуй. — Я для тебя всегда свободен.

Н; грубоватом лице Толстого была написана такая скорбь, и переминался он с ноги на ногу так виновато, что у Буржуя тревожно заныло сердце.

— Разговор есть, — обреченно признался Толстый. — Я еще вчера хотел зайти, так этот американец приперся.

Упоминание о Фоли несколько взбодрило Буржуя и он решил его защитить:

— Ты американца не ругай. Он нас обогатит, этот Роберт Фоли. Миллионы баксов заработаем. Да что с тобой, случилось что-нибудь?

Тут Толстый и вовсе повесил голову:

— Случилось.

Буржуй встревожился уже не на шутку:

— Ну, идем ко мне.

Они проследовали через приемную, на ходу поздоровались с Оксаной, вошли в кабинет и заперли дверь. Не снимая пальто, Буржуй уставился на Толстого:

— Ну, рассказывай.

— Понимаешь, Буржуй... — все с тем же скорбным выражением на физиономии -начал было Толстый, но посмотрел на патрона, и выражение его лица сменилось на участливо-сострадательное. Он заботливо подвинул Буржую стул: — Да ты сядь, не стой.

Буржуй, с тревогой следивший за этой игрой эмоций, опустился на стул.

— Слушай, Толстый, не тяни, что случилось?

— Буржуй, скажи, мы с тобой друзья? — с тревогой и надеждой в голосе поинтересовался Толстый.

— Да друзья, друзья, — отмахнулся Буржуй. Ему становилось совсем уж невмоготу. — Выкладывай.

— А раз друзья, то я подумал... Я не могу так с тобой поступать... За твоей спиной... — Выражение суровой мужской преданности и осознания собственного долга сменилось печатью обреченности и щемящей детской жалости к самому себе. — Слушай, у тебя «сникерса» нет?

— Нет! — заорал доведенный до отчаяния Буржуй. — Потом пожуешь. Давай, не тяни время.

— В общем, Буржуй, произошло ужасное... — Толстый замолчал, как бы собираясь с силами, но молчал, затаив дыхание, и Буржуй. Нужно было продолжать: — Дело в том, что... — Снова последовала пауза, наконец с обреченной решимостью Толстый выдал:

— В общем, я и твоя сестра Вера... Ну, в общем, ты меня понял.,.

В долгом-долгом выдохе Буржуй перевел дух и в изнеможении откинулся на спинку стула.

— Ну ты даешь, дружище...

— А что?

— Испугал меня до смерти — вот что! — взбесился Буржуй. — Я думал, черт знает что случилось... Толстый расплылся в лукавой улыбке:

— Ну, так я ж специально. Чтобы ты, так сказать, легче воспринял. С облегчением.

— Хитрая ты свинья, Толстый.

— А что? Признаваться — это тоже большая наука.

— Ничего, я тебе тоже как-нибудь признаюсь. Когда ты ожидать не будешь.

Толстый ухмыльнулся самоуверенно:

— Не получится. Я всегда начеку. Ну, в общем, я тебе выложил что хотел, а ты реагируй...

С блаженством облегчения Буржуй закурил, выпустил в потолок струйку дыма, поскреб в затылке.

— Сейчас отреагирую. В общем, я считаю, что ты поступил мужественно, когда все мне рассказал... Как там даль- ше?.. Счастье сестры для меня дороже всего на свете... э-э-э... И теперь ты как порядочный человек обязан... Ну, ты понимаешь...

Толстый, заметно было, несмотря на ерничество друга, тоже испытывал облегчение.

Так точно-с. Полагаю, с приданым мы поладим.

— Погоди, погоди... — вспомнил вдруг Буржуй. — А Пожарский? Он знает?..

Этот вопрос неподдельно смутил Толстого.

— Знает? Да что ты! Откуда? Если узнает, с ним припадок   будет. Надо у него на всякий случай пистолет отобрать. Он   встал. — Ну, я пошел. Надо заесть горечь позора американским батончиком.

— Толстый, — уже совершенно серьезным тоном бросил ему в спину Буржуй.

— Да? — оглянулся Толстый.

Скажи... — Буржуй на секунду замялся. — А инициатива что, исходила от Веры?

— Значит, тебя все-таки зацепило?

— Ну, зацепило — не зацепило... Кому приятно знать, что его сестра — шлюха?

— Да брось ты, Буржуй. Никакая Вера не шлюха.

— Но ты... Ты хоть что-то к ней чувствуешь?

Толстый молча вернулся к своему стулу, сел на него верхом, опер подбородок на могучие руки и серьезно посмотрел Буржую в глаза:

— Буржуй, дружище, давай без вранья, а? Не такой ты юный, чтобы задавать такие дурацкие вопросы. Я отношусь к Вере настолько серьезно, насколько вообще могу относиться к девчонкам. Ясно? Если ты считаешь, что я как твой друг должен порвать с ней, я это сделаю... Но, знаешь, давай не будем анализировать, что мы чувствуем к женщинам, с которыми спим. А то сам понимаешь...

— Да, Толстый, ты прав, извини. Понимаешь, как-то непривычно чувствовать себя братом. Все время кажется, что надо что-то делать. А Вера — она уже взрослая, опытная девушка... И в конце концов, это здорово, что рядом с ней ты, а не какой-нибудь подонок...

— Золотые слова. — Толстый, улыбаясь, встал. — В самую тютельку... Ну что, сняли напряженность?

— Сняли.

Друзья шутливо шлепнули друг друга по ладоням, и Толстый вышел.

Задребезжал селектор:

- Владимир Владимирович, тут Шульц звонит. Вы будете разговаривать?

Буржуй мученически закатил глаза.

— 0-ой... Буду... — И снял трубку. — Алло, Йозеф!

Вера открыла дверь легко, без вопросов, без опасений. На пороге ее квартиры стоял Артур. Она мило улыбнулась ему.

— Ой, Артурчик, заходи, дорогой. Ты сегодня так рано...

-Дела, крошка, дела, — напустил на себя озабоченность Артур и с видом законченного трудоголика добавил: — Не время спать.

—- Все-то ты трудишься, бедненький, — сочувственно поджала губки Вера. — Чем тебя угостить?

Чутьем сутенера Артур уловил какую-то перемену в девушке и насторожился. Внимательно посмотрел ей в глаза и пробормотал:

— Ну... Угости чем-нибудь... Кофе свари...

— Садись, Артурчик, — захлопотала Вера. — Сейчас мы с тобой кофе выпьем. Со «сникерсом», — она показала на блок батончиков, лежавший на столе. — Мне подарили как раз.

Артур, смутные подозрения которого усыпило такое радушие, уселся на табурет и начал бодро излагать:

— Слушай меня, крошка. У нас сегодня важный день. Выглядишь ты шикарно. Умница. Никуда не уходи, наведи полный парад. В шесть я за тобой заезжаю и едем работать. Клиент — золото, так что ты давай, покажи, что можешь. Работать будем в бане у Гиви. Бабки тройные.

— Да ты пей кофе, Артурчик, отдыхай. А то все дела, дела. Не бережешь себя совсем, — продолжала нежно щебетать Вера.

Со вновь вспыхнувшим подозрением Артур покосился на Веру.

— Ну, ты все поняла?

— Поняла? Что поняла?

Артур поставил чашку на стол, чуть не расплескав кофе.

— Твою мать, Верка... Ты что, не проснулась еще? Я кому только что говорил?

— Фу, Артурчик, какой ты грубый... Все-таки сутенерская жизнь накладывает отпечаток.

Оторопевший от такого нахальства Артур прикрикнул:

— Ну-ка заткнись! Что-то ты вообще сегодня странная.

— Ой, и не говори, — продолжала кривляться девушка. -Сама себя не узнаю. Видно, это все от этого самого...

— От чего — этого самого? — встревожился Артур. Вера вздохнула со сладким надрывом:

— От любви, Артурчик.

— Какой любви?! — от всей души возмутился сутенер подобными глупостями. — Ты что несешь? Заболела, что ли?

— Влюбилась я, Артурчик.

— Да ну? — Артур чуть расслабился, закурил.

— Да... — обреченно призналась Вера и пожаловалась:

— А у нас, шлюх, ты знаешь, как это серьезно бывает. Мы если полюбим — то навсегда.

— Ладно, Вера, хватит ерунду пороть, не то настроение, — проговорил Артур. — Мы сегодня у Гиви работаем, ты поняла?

— Работаем? Ой, это как? Это что — я за деньги должна вступить в близкие отношения с незнакомым мужчиной? А как же любовь? Не-е-ет, я не могу...

Артур схватил Веру за руку и притянул ее поближе.

— Слушай, Верка, не зли меня! Я с тобой серьезно говорю!

Сладенькая улыбочка мгновенно исчезла с Вериного лица. Она вырвала руку и разъяренной мегерой набросилась на Артура:

— Ах, серьезно? Ну, если серьезно, тогда слушай меня, педик! Ты сейчас поднимешься, быстро-быстро соберешь шмотки и исчезнешь так, чтобы я тебя никогда в жизни не встретила!

Эта вспышка ярости, как ни странно, совершенно успокоила Артура. Тут по крайней мере приходилось иметь дело с совершенно знакомыми материями.

— Стареешь, моя маленькая Вера, стареешь... — с гнусной ухмылкой процедил он. — Каждую неделю приходится из тебя дурь выбивать. Но ничего не поделаешь... Я — как врач... Если больному плохо...

Он резко встал, но Вера отпрыгнула в сторону, и в то же мгновение в ее руке оказался огромный кухонный секач, который она занесла над головой с нешуточной угрозой.

— А ну сядь, козел! Дернешься — полголовы снесу. Ты, видно, меня не понял! Я же о тебе, дурочке, забочусь. Если мой друг тебя поймает, ты будешь до смерти кровью мочиться.

Артур.плюхнулся на табуретку.

— Да ты что, рехнулась, малышка? Когда это я шпаны боялся? Плевал я на твоего хахаля! Я на него так наеду!..

— Можешь попробовать. Только я бы на твоем месте не рискнула.

— Да убери ты эту железяку в конце концов! Ты сбесилась прямо... Помнишь наш последний разговор? Ну там, в баре? Помнишь, как мы договаривались?

Вера опустила руку, но секач на место не положила.

— Помню. Но я передумала.

— Это почему же?

— Потому что я встретила человека, которого полюбила

— Ты что это, серьезно, что ли? . — Серьезней не бывает.

Артур, раздумывая, отхлебнул из чашки полуостывший кофе.

— Я надеюсь, твой суженый знает, что ты по жизни профессиональная проститутка?

— Знает. И мечтает встретить тех, кто меня такой сделал.

— Ой-ой-ой, как плохо...

— Да, для тебя — совсем плохо. Ничего не светит. Так что убирайся, Артурчик, к чертовой матери! Ну!

— Да ты подожди, подожди, — он лихорадочно соображал. — Дай хоть кофе допить по старой дружбе. — Какая-то идея пришла наконец ему в голову. — Ладно, Вера, давай поговорим, как нормальные люди.

— Ты — не нормальный человек. Ты — сутенер и мелкоуголовный тип.

— Ну ладно... Ты тоже не знатная доярка. Я о другом. Два деловых человека всегда могут договориться. Так?

— Нет. Я больше не работаю.

— Ну один раз... Последний... — заканючил Артур.

— Нет.

— Верунчик, Верунчик... Что ж ты со мной делаешь! Ну ладно, послушай. Послушай меня. Хорошо. Ты свое отработала. Я согласен. Ты была права. Я вообще вел себя некрасиво...

— По-скотски, — подсказала Вера.

— Хорошо. По-скотски. В общем, был не прав. Но один раз — один последний раз — ты можешь меня выручить? Обслужи сегодня фирмача! И — все! И я исчезаю! Последний раз, я тебя прошу!

— Слушай, какого черта! Ты что, замену мне найти не можешь? Весь день впереди. Хочешь, я сама найду кого-нибудь?

— Да нет, в том-то и дело, что фирмач именно тебя хочет! Ему про тебя какой-то друг рассказывал.

В настроении Веры что-то стало меняться, и Артур мгновенно почувствовал эту пока едва уловимую перемену. Он смотрел на девушку глазами преданной собаки.

— Слушай, Артур... — сказала она после паузы. — Я бы рада тебе помочь... Действительно: подумаешь, проблема! Вон их.сколько у меня было... Одним больше, одним меньше... Но я не могу. Правда, не могу, без понтов. Понимаешь, вот здесь, — она показала на грудь, — перемкнуло что-то... Не могу — и все...

Артур ринулся развивать едва наметившийся успех:

— Верочка, девочка моя... Ну я прошу тебя... В другом-то месте не перемкнуло, а это главное. Ну, выручай. Давай расстанемся по-хорошему.

Решимость Веры не уступать ни за что таяла, растопленная тщеславным осознанием собственной незаменимости, удовлетворением от униженных мольб Артура и прежде всего простой бабской жалостливостью. Вместе с сигаретным дымом Вера выдохнула:

— Ладно, черт с тобой...

— Спасибо, маленькая, спасибо, — запричитал Артур. — Я знал, что ты выручишь! Ну, мне бежать пора. Значит, в шесть я у тебя.

— Что-то не нравится мне все это... — Вера не слушала его, она уже начинала жалеть об опрометчивом обещании.

— Что — все это?

— Да вся эта история. Предчувствие нехорошее... Ну ладно, все, до вечера.

Артур поспешно — чтобы не передумала, стерва! — выскочил за дверь и, лишь только она закрылась, изнеможенно прислонился к стене.

— Да, девочка моя, предчувствие тебя не обманывает, — устало и зло прошептал он.

Закрывая собой дверной проем, Андрей — он был в халате, несмотря на полуденный час, — явно не горел желанием впускать следователя в квартиру. В глазах Борихина светилась злоба, но он старался быть вежливым:

— Доброе утро. Ты что, только встал?

— Вообще-то воспитанные люди сначала звонят по телефону, — с нотками юношеского нахальства в голосе бросил следователю Андрей. — Или вы меня арестовывать пришли?

— Мне зайти-то можно? — Борихин явно сдерживал себя.

— А по закону что, не полагается?

— По закону не полагается.

— Тогда лучше не входите.

— Хам ты, Андрей Константинович. Малолетний хам! — не выдержал наконец следователь. — Ладно, не хочешь по-хорошему — не надо. Вот тебе повестка. Через час быть у меня в кабинете. А я тебя здесь дождусь и буду сопровождать.

— Вы что, серьезно?

— А ты думал, я шучу с тобой?

— Ладно, заходите.

Борихин не сдвинулся с места.

— Ты мне только одолжений не делай, ясно?

— Не обижайтесь. Это я со сна. Заходите, пожалуйста. Кофе пить будете?

— Буду. Спасибо. Ты почему ко мне не зашел? Ни во вторник, ни вчера..

— Вы сказали явиться, когда немного приду в себя...

— А, вот оно что, — с жесткой иронией протянул Борихин. — Но пока ты, дружок, будешь приходить в себя, убийца тоже придет в себя и заметет следы.

— Вам с сахаром? — спросил Андрей.

— Что? А, да, с сахаром. Для того чтобы найти преступника или преступников, мне необходимо восстановить полную картину жизни вашей семьи за последнее время. Как вы жили, чем занимались, с кем виделись... Все! Все возможные факты! — Он поколотил ложечкой в чашке. — Понимаешь, ты пережил большое горе, мне не хочется быть с тобой жестоким, но, если ты не изменишь своего отношения, — придется.

— А, значит, вы из этих... — насмешливо произнес Андрей. — Из тех, кто не слишком разборчив в методах? Или это просто маскировка такая — под злого следователя?

Борихин болезненно поморщился и отставил чашку.

— Я из тех, кто считает, что преступник должен сидеть в тюрьме.

— Ясно, — с саркастическим уважением к такому жизненному кредо произнес Андрей и продекламировал: — Глеб Жеглов и Володя Шарапов заслужили в бою ордена... Вам еще кофе налить?

— Нет. Одевайся. — Борихин встал.

— Мы что, едем в милицию? Я думал, мы здесь...

— Да нет, здесь у нас плохо получается. Придется играть на моей территории.

— А если... Если я отвечу на ваши вопросы? Борйхин закурил.

— Конечно, ответишь. Куда ты денешься. Все, одевайся, Андрей, не торгуйся. Я жду.

Андрей отправился было в комнату, но вдруг вернулся.

— Скажите...

—Что?

— Вы уже догадываетесь... ну, то есть... вы подозреваете кого-нибудь?

Борйхин пристально поглядел в глаза парню, затянулся сигаретой, зачем-то пошевелил бровями.

— Я, наверное, не должен говорить тебе этого, Андрей. То есть точно не должен. Не имею права. Но я отвечу. Да. Я подозреваю одного человека.

0

8

ГЛАВА 15

Глаза Оксаны от любопытства и испуга превратились в плошки.

— Владимир Владимирович, там у входа какой-то человек... Такой... Странный... Вас спрашивает.

— А почему у входа?

— Его Толстый не пустил. А он все равно вас требует.

— Что-то ничего не понимаю, — и Буржуй направился к двери.

Глаза у Оксаны округлились еще больше. Она опасливо предупредила:

— Ой, вы осторожнее, Владимир Владимирович! У него, по-моему, с головой это самое... Он вообще словно из дурдо-ма сбежал.

Буржуй мгновенно насторожился.

— Из дурдома сбежал? Губанов... — и подгоняемый этой тревожной мыслью, он чуть ли не бегом устремился к выходу.

В холле под присмотром нависавшего над ним Толстого сидел, угрюмо нахохлившись, кичеевский врач Костя. Уже обычного его внешнего вида вполне хватило бы, чтобы испугать впечатлительную Оксану, но, чтобы поразить отнюдь не слабонервного Толстого, требовались гораздо более весомые доводы. И доктор нашел доходчивый аргумент: вместо плаща он натянул на себя совершенно клоунского вида пальто в кошмарную оранжево-зеленую клетку. Завидев Буржуя, доктор оживился:

— Володя!

— Доктор? Господи, это вы...

У Коваленко, который более или менее привык к, мягко говоря, чудаковатым замашкам Константина и ожидал появления на сцене куда более мрачного персонажа, отлегло от сердца.

— Я, — признал врач и с таким видом, будто имел обыкновение ежедневно наносить визиты Буржую, осведомился: -А что вас, собственно, так удивляет? . — Да нет, я просто подумал черт знает что... — начал было Буржуй, но тут же оборвал себя: — В общем, не важно. Вы ко мне? Прошу вас. Проходите.

Обходя на всякий случай Толстого по крутой дуге, доктор все же счел необходимым остановиться и сообщить тому:

— А вы, любезный, интереснейший экземпляр! Да-с. Проведя врача в свой кабинет, Буржуй нетерпеливо спросил:

— Доктор, что, есть новости?

— Увы! Надеялся услышать от вас. Я вообще случайно здесь оказался. Дай, думаю, зайду, все равно до электрички еще два часа, ждать холодно, а тут, может, горячим чаем угостят...

— Конечно, ради Бога, — и Буржуй наклонился к селектору: — Оксана, принеси, пожалуйста, чаю. Погорячее. И бутербродов каких-нибудь.

— Есть шпроты, сыр, сервелат... — донеслось из динамика.

Необычайно оживившийся доктор вытянул шею, чтобы его слова долетели до микрофона:

— Если можно, и с тем, и с другим! И с третьим...

— Оксана, сделай разных, пожалуйста, — подтвердил Буржуй заказ и снова повернулся к врачу: — Скажите, а этот Губанов... Его не нашли?

— К сожалению...

И врач принялся с большим любопытством осматривать кабинет Буржуя: окинул взглядом мебель, повертел в руках кое-какие безделушки, лежавшие на столе, поклацал компьютерной мышью.

Вошла с подносом Оксана и боязливо приблизилась к Конг стантину. Не успела она поставить поднос на стол, как врач уже завладел чашкой, схватил бутерброд и стал жадно им давиться, говоря с полным ртом:

— Спасибо, милая девушка... Замечательно... Просто замечательно.

Буржуй напомнил о себе:

— Так я о Губанове. И что, никаких следов?

— К сожалению, уважаемый Володя. Поэтому я и рассчитывал чем-нибудь, так сказать, поживиться у вас. — Тут он откусил от второго бутерброда и продолжал уже с набитым ртом: — Я бедь, бризнас, беддедристикой грешу.

— Что, простите? — не понял Буржуй. Врач проглотил прожеванное:

— Прозой балуюсь. Ну, записки из желтого дома. А ваш сюжетик просто уникален! Вмешательство духов, шизофреник, бродящий в лесу, как призрак... А вы, я вижу, забросили это дело? Недосуг?

— У вас, доктор, так легко получается... Забросил, не забросил... Для вас — это сюжет, а для меня тайна, которая преследует и не дает спать по ночам.

— Значит, какое-то продолжение все-таки было? — заинтересовался доктор.     

— Да. Было. И довольно страшное. Только Губанов тут ни при чем. И духи тоже.

Врач покончил с едой и вытер руки платком.

— Володя, вы меня интригуете. Расскажите.

— Нет, доктор, я не хочу вас впутывать. Все это совсем не интересно и очень опасно.

— Вот еще глупости какие! Ну расскажите, Володя. Поймите, мне это просто необходимо! Вы, я вижу, забываете, что я специалист. И, кстати говоря, неплохой. Я мог бы вам помочь разобраться с вашими страхами. Извините, сигаретку можно?

— Да, пожалуйста. А мои страхи... Боюсь, они слишком реальны, чтобы их мог рассеять психиатр. Даже такой хороший, как вы.

— Благодарю вас. Но вы ошибаетесь. Я могу отсеять все, что вызвано реакцией вашего испуганного мозга, и тогда останутся голые факты. В этом, собственно, и заключается волшебство психиатрии. Сами явления жизни гораздо проще, чем наша реакция на них. Заблудившись в лесу, мы слышим жуткий вопль, и нам мерещатся гробы и черти, а это кричит какой-нибудь зяблик из семейства шестиногих, или как его там... То же самое происходит с нами в жизни, причем на каждом шагу...

— Может быть, вы и правы, доктор. Даже наверняка. Нам с вами нужно встретиться. Я чувствую: самому мне в этом не разобраться.

— Все, Володенька, жду. Звоните и приезжайте! Дурдом к вашим услугам. — Константин встал. — А мне уже пора... — Тут доктор несколько замялся. — Вы это... не проводите меня?

— Конечно, пойдемте. Постойте, вы что же?.. — Буржуй показал пальцем на дверь, не удержавшись от улыбки.

— Да... Весьма опасный тип. Поверьте мне как специалисту.

— Да что вы! Он совершенно беззлобный человек.

— Позвольте вам не поверить. Чрезмерно развитые надбровные дуги, складка на подбородке... Вы не обратили внимания, что он читает?

— Нет, а что?

— А вы взгляните. «Идея Чучхе и народная революция». Я бы на вашем месте его уволил... Из селектора раздалось:

— Владимир Владимирович, тут мистер Фоли...

— Ну, у вас дела... — заторопился воспитанный доктор. -Не буду мешать. Так вы говорите... — он сделал жест в сторону двери.

— Не бойтесь, доктор, я вас уверяю!

Константин направился к двери и на пороге столкнулся с Робертом, которого с большим любопытством окинул взглядом. На синем пальто Фоли блестели снежинки, он был слегка пьян и сиял.

— Хай, Володя, привет! — оглушительно поздоровался он.

— Привет, Роберт! Мне сказали, ты в опере. Фоли попытался укротить свой энергичный голос и перейти на шепот, что слабо ему удалось:

— Нет, я не в опере. Я наврал. Сегодня другая программа. Удовольствие.

— Поздравляю.

— И я тебя тоже.

— Меня?

— Да. Поехали со мной. Я не хочу один. Один скучно быть.

— Ну, один ты недолго пробудешь, судя по твоему настроению.

— Поехали. Будет хорошо! Баня, девочки, водка, икра! Я приглашаю!

— Нет, Роберт, давай один. У меня еще дела сегодня.

— Всегда дела — тоже плохо. Надо... Как это?..

— Расслабиться.

— Да. Расслабиться. Я знаю, ты не хочешь из-за Амина. Да?             .

— Да. И это тоже.

— Ерунда. Сейчас скажу... Подожди... Говно собачье! — Эти два слова он выговорил с особым смаком и старательностью и тут же расхохотался, довольный собственным остроумием. — То, что я говорю, это не обман, нет, это лечение.

— Ну, ты давай подлечись, Роберт, а завтра расскажешь.

— Что, я один? Жаль... Володя, ты скажи Амина, что я в опере...

— Договорились.

— О'кей! Спасибо! Я ушел!

В кабинете следователя Борихина — казенного вида комнате с зарешеченными окнами и серыми стенами — сидел за столом Андрей и обливался потом под ярким светом мошной двухсотваттной лампы. Сам хозяин кабинета раздраженно мерил свой «офис» шагами, посверкивая глазами в сторону Андрея всякий раз, как проходил мимо него. Наконец он остановился напротив юноши и принялся гипнотизировать его взглядом.

— Слушай, Андрей, — заговорил Борихин, — ты не ребенок. Я уже молчу о том, что ты не хочешь помочь найти убийцу собственной сестры. Черт с тобой! Но есть закон. И если следствие установит, что ты направлял его по ложному следу... — Сам того не замечая, он повысил тон, — ты же сядешь, идиот!

— Не орите на меня, — сорванным голосом огрызнулся Андрей. — Я вам не преступник. Я есть хочу! А тюрьмой вы меня пугали... И вообще: мы живем в правовом государстве.

— Мы живем в государстве, которое в дерьме по уши! И такие, как я, должны его чистить!

— Да флаг вам в руки...

Борихин что есть силы хлопнул ладонью по столу. Андрей замолчал.

— Ты мне хамить не смей, сопляк! Есть он хочет. Есть отправишься, когда закончишь давать показания.

— Я заявлю в прокуратуру. Вы ответите за это.

— Отвечу, но сначала ты мне ответишь: что необычного происходило в последние две недели жизни Тамары Константиновны Ермоленко?

— Ничего. Я сотый раз повторяю: ничего особенного. Все было как всегда.

По лицу Борихина видно было, как он борется с самим собой. Ему удалось справиться с приступом ярости. Он присел к столу и попытался зайти с другой стороны: , — Слушай, Андрей, ну что ты делаешь? Ну давай я не буду задавать вопросов. Просто расскажи мне, как вы жили в последнее время.

— Обычно жили. Как живут тысячи людей.

— Ну уж это черта с два, Андрей Константинович. Тысячи людей живут совсем по-другому. Ходят на работу, учатся, встречаются с друзьями. Их жизнь — на виду, о них сразу несколько десятков человек рассказать могут.

— Очень удобно для вашего ведомства, правда? — ехидно поинтересовался Андрей.

Борихин словно не услышал ядовитой реплики.

— А вы с сестрой — какие-то призраки, не люди. Вас словно не было на свете. Вот ты мне так и не ответил, чем ты занимался.

— Я ответил. Помогал сестре вести домашнее хозяйство.

— Да какое, к чертовой матери, хозяйство! Ты что, картошку ездил копать? Козу на балконе держал?

Роль доброжелательного следователя плохо давалась Бо-рихину. Он не был злым человеком. Он просто был человеком долга и цели. И его безумно раздражали люди, которые понятия не имели ни о долге, ни о цели, да и иметь его не желали.

— Сестра твоя тоже нигде не работала, — продолжал он. — Что же вы — святым духом питались?

— Я же объяснял: сестра занималась оккультными науками.

— Ну да, гадала за деньги. И вам что — хватало на жизнь?

— Мы жили очень скромно.

— Да. Ты куришь американские сигареты, у вас в комнате японский телевизор, видеомагнитофон, в холодильнике полно импортных консервов...

— А это, по-вашему, что — роскошь?

— Ну, до скромности тоже далеко.

— Послушайте, что вы на меня насели? Вы же говорили, у вас есть подозреваемый.

— Мало ли что у нас есть! — Борихин поразмыслил малость, пошевелил бровями и сказал: — Ладно. Слушай. Одна из клиенток твоей сестры все же согласилась поговорить с нами и сказала, что за два дня до смерти Тамара звонила ей и просила одолжить ей полторы тысячи долларов. У вас что, были долги? Или собирались покупать что-нибудь?

— Да вроде нет...

— А зачем Тамаре могла понадобиться такая сумма?

— Не знаю... — пожал плечами Андрей.

— А ты подумай! Напрягись для разнообразия. Речь, между прочим, идет о твоей сестре, а не о моей!

— Хватит кричать! Я не могу больше... И вообще — если я сейчас не поем, у меня будет обморок. И дайте бумагу: я хочу написать жалобу прокурору.

— Прокурору... — устало передразнил Борихин. — Ладно. Черт с тобой. Пошли в буфет, а то я сам из-за тебя ноги протяну.

Артур прямо светился весь, когда Вера села в его автомобиль.

— Умница, девочка! Минута в минуту! И выглядишь, как королева.

— Хватит трепаться. Поехали, — оборвала его Вера.

— Сейчас поедем. Время еще есть. А ты чего не в духе?

— Зато ты сияешь, как жених.

— Злая ты стала, Верка, — обиженно вздохнул Артур. — И хорошего помнить не хочешь.

— Хорошее у меня впереди. Вот сегодня отработаю в последний раз, и начнется одно хорошее. Ну все, поехали.

— Ладно. — Артур завел мотор и тронулся с места. — Я тебя только прошу — не подведи. Клиент — парень порочный, хочет, чтобы его удивили. Так что ты уж постарайся в последний раз! Устрой бенефис! Покажи, что умеешь!

— Ну все, хватит заливаться! Все будет в лучшем виде, я сказала. Ты о наших условиях не забыл?

— Я, Верунчик, вообще ничего не забываю. Все помню. Все помню...

В холле собственного заведения их встретил Гиви — не в своем обычном махровом халате, а в строгом костюме.

— Артурчик, привет! Вера, здравствуй, моя хорошая!

— Привет. Где моя комната? — Вера сегодня не была настроена на досужие разговоры.

Гиви щелкнул пальцами, подзывая одного из своих атлетов. Распорядился проводить девушку, показать ей комнату и проследить, чтобы у нее ни в чем не было нужды.

— Ну а ты, дружок, давай ко мне, — повернулся он к Артуру. — Прошу. Мы с тобой люди скромные, посидим за кулисами.

Прежде чем последовать за Гиви, Артур крикнул охраннику у двери:

— Саня! Санек! Тут три девочки скоро подойдут. Скажут — ко мне. Ты их пропусти, ладно?

— Пропусти, Саня, — подтвердил распоряжение Гиви. -И отведи ко мне... Значит, не забыл про девочек? Это молодец, — похвалил он Артура. — Мужик, он слово держать должен.

— Если бы я слово не держал, давно бы уже ножик под ребро получил.

— Да, это правда, — усмехнулся Гиви. — Ну, пошли.

В довольно просторной комнате, где они вскоре оказались, уже стоял шикарно накрытый стол, уставленный батареей разнокалиберных бутылок, два дивана у стен манили в свои мягкие объятия, негромко щебетал телевизор.

— Это здесь, что ли? — поинтересовался Артур.

— Нет, дорогой, это для нас с тобой приготовлено. Иди сюда, дальше...

Комната, в которую они попали, пройдя несколько десятков метров по коридорам, отличалась от предыдущей абсолютной аскетичностью. В ней только и было, что удобный кожаный стул, полка с видеокассетами да видеокамера на штативе, уставившаяся объективом в занавеску.

— Вот, смотри, — горделиво сказал Гиви.

— Ну ты даешь! Прямо «Коламбия Пикчерз»! — искренне восхитился Артур. — Я загляну?

Артур отдернул занавеску, за которой оказался застекленный проем, а за ним виднелась не менее шикарно обставленная комната, чем та, что ждала самих организаторов. Со стороны комнаты стеклянный проем, по всей видимости, казался зеркалом.

Артур прильнул к окуляру.

— Видно хорошо. Только света маловато...

— Ладно, Феллини, — иронично отозвался Гиви. — Это не твои проблемы. Кино будет отличное. Я отвечаю.

В комнату вошел худощавый рыжеволосый и до крайности застенчивый с виду парень.

— Вот, Артурчик, познакомься: Аркаша, мой любимый кинорежиссер, — сказал Гиви и, уже обращаясь к парню, спросил: — У тебя все в порядке, дорогой?

— Все готово, Гиви. Можем снимать.

— Отлично, — хозяин заведения потрепал Аркадия по плечу. — Талант! Настоящий талант! Никогда меня не подводил, не то что некоторые... Ну, пойдем, Артур, пошепчемся.

Они вернулись в приготовленную для них комнату. Сев за стол, Артур вдруг забеспокоился:

— А где фирмач? Не соскочит?

— Да нет, успокойся. Он уже звонил, едет. Едет, соколик. — Гиви довольно потер руки. — Ну, давай по глоточку под икорочку...
ГЛАВА 16

У бабы Кати от счастья даже морщины разгладились. Стол уже ломился от яств, а она все бегала на кухню и носила, носила, носила... Заметно было, что старушка очень гордится своей новой «хатой». Это было видно по тому, что, бодро семеня на кухню, она обязательно приостанавливалась и любовно поправляла какую-нибудь мелочь, которая и без того лежала идеально, — вышитую салфетку, украшавшую огромный «Тринитрон», трубку радиотелефона, дешевый образок, прислоненный к шведской работы буфету.

Видно это было и по тому, как на секунду замирала она на пороге, с полными руками возвращаясь в «свитлыцю», и обводила горделивым взором свои новые владения.

Чувство это было большим и теплым, оно грело бабе Кате душу, но казалось просто мизерным в сравнении с тем огромным, всеохватным и всеобъемлющим, которое баба Катя и пыталась выразить, таская на и без того уже загроможденный стол все новые и новые припасы. Девочкой баба Катя пережила великий голод тридцать третьего, девкой на выданье — голод сорок седьмого и искренне полагала, что наивысшее проявление любви   —  это накормить любимого человека досыта, доотвала, до икоты. Вот она и выражала свою любовь к дорогим гостям как умела.

— Бабуня, зачем вы? — пытался сопротивляться Буржуй.

— Что зачем?

— Разве ж мы столько съедим? Все деньги, небось, потратили... А себе отказывали...

— А вареники какие! — Амина чисто по-женски понимала бабу Катю гораздо лучше, чем Буржуй. Понимала, какие чувства кроются за каждым поданным блюдом. И потому не

скупилась на похвалы.

— Нравятся? — залучилась баба Катя каждой морщинкой. — Ешь Аминочка, люба, бери еще!

— Ой, нет! — испугалась Амина. — Больше не могу! Спасибо...

— А что ж вы Веру не привезли, деточки?

— Я ее что-то дома не мог застать... — Буржуй и сам переживал из-за этого.

— Все ли ладно? — Бабка сокрушенно покачала головой. — У меня такие сны были нехорошие. Та и Стефа такое сказала...

— Что за Стефа? — не понял Буржуй.

— Гадалка здешняя.

— Да вы что, бабушка! Кто ж гадалкам верит!

— Ой, не знаю... Да еще Потылычиха каркает, черноротая стерва...

Черноротая стерва Потылычиха в этот самый момент робко входила в одну из комнат сельсовета, в которой помещался участковый инспектор милиции.

— Можна, пане начальник?

— Вам чего, тетка Мотря?

— Я... того... за бумажкой...

Но не успела Потылычиха изъяснить свои нужды, как дверь распахнулась и в комнату стремительным шагом вошел следователь Борихин, на ходу вынимая из кармана пальто удостоверение.

— Извините, гражданка, выйдите, пожалуйста! — кинул он Потылычихе, словно сразу же угадал в бабке первую сплетницу на селе.

— Хто? Я? — попыталась прикинуться дурочкой та, но под суровым взглядом Борихина стушевалась и быстро закрыла за собой дверь, к которой тут же и приникла ухом.

— Капитан Борихин, киевский уголовный розыск, — представился следователь.

Участковый встал из-за стола:

— Сержант Дончик.

— У вас в селе в гостях у родственницы находится известный киевский предприниматель Коваленко.

— Так точно. У Останней Катерины Ефимовны.

— Пойдемте. Будете участвовать в задержании. Вот ордер, ознакомьтесь.

В этот момент и припомнил сержант все те сплетни, которые распускала по селу пресловутая Потылычиха, после того как Буржуй подарил бабе Кате «дворец». Что, мол, занимается Буржуй в Киеве рэкетом, а значит, и дом куплен на краденые денежки.

— Надо же... Неужели правда? — невольно вырвалось у участкового.

— А что, были подозрения? — тут же заинтересовался Борихин.

— Да нет, в общем, — участковый не счел возможным излагать киевскому начальству досужие бабьи сплетни. Потылычиха за дверью вздрогнула от счастья.

— Ладно. Собирайтесь. Идемте, — поторопил участкового

следователь.

— Одну минуту, пан капитан, — сержант открыл сейф и достал оттуда пистолет в кобуре. — А что, правда рэкет?

— Какой там рэкет. Убийство!

— Артурчик, дорогой, ну что ты сидишь, словно говна

объелся?

Девки заржали над тупой остротой Гиви, а Артур насупился:

— Слушай, Гиви, давай без твоих вонючих шуток!

— А ты давай не сиди, как неродной. А то, смотри, и третью мамочку себе заберу! Я супермен! Меня на всех сегодня

хватит.

Гулянка в заведении Гиви перевалила экватор. Она давно переместилась из гостиной в сауну, а когда появились обещанные Артуром подруги, перешла и в партерное, так сказать, положение.

Гиви веселился от души. Ублаженный, довольный, он обнимал двух хохочущих и взвизгивающих девиц. Третья пыталась обхаживать Артура, но тот сидел хмурый, погруженный в какие-то мысли и не обращал на соблазнительницу ровным счетом никакого внимания.

Наконец, не справившись с грызущим его беспокойством, Артур встал, оттолкнул назойливую девицу и нервно закурил. — Я пойду посмотрю, как там дела... — обратился он

к Гиви.

— Сядь! Сядь, я тебе говорю! — строго прикрикнул на него тот. — Аркадию мешать не позволю, он этого не любит. Что ты за человек, Артурчик? Такой молодой и такой нервный — никакой выдержки.

И, подхватив гогочущих девиц, Гиви отправился в бассейн, а Артур остался в предбаннике и, сидя за столом, кусал

в волнении губы.

Воссоединились соратники только тогда, когда им сообщили, что Вера отработала сеанс. Наскоро приведя себя в порядок, Гиви и Артур отправились по уже знакомому маршруту. В тот самый момент, как они вошли в роскошную гостиную, смежную с «киностудией», двое массажистов ввели туда же американца. Фоли был полугол, пьян, счастлив и воодушевленно размахивал руками. Сильное возбуждение повлияло на его русский не лучшим образом.

— Фантастик! — орал он как оглашенный. — Я еще хочу эта девочка! Я еще платить доллары! Уф-ф...

Американца пошатнуло, и массажисты, очень нежно взяв под белы ручки, усадили его на диван.

— Ну что? Вы довольны, мистер Фоли? — осведомился Гиви.

— О да! Просто Роберт, о'кей? Я еще хочу русская зима! Почему эта девушка нет? Хочу литл Вера! Грейт! Это такая девочка!

Под аккомпанемент возбужденных воплей американца Гиви сказал Артуру вполголоса:

— Ну что, вроде сделано? Можешь расслабиться, Артур-чик... — и повернулся к Фоли: — Литл Вера найн! Больше нельзя! Профсоюз не позволяет! Сейчас вам сделают массаж, будете свежим, как огурчик...

— Что? Я не понял...

— В общем, будете о'кей! Понятно?

— О'кей, понятно...

Не дожидаясь конца разговора, Артур незаметно выскользнул из гостиной и направился в соседнюю комнату, в «киностудию».

Занавеска здесь уже закрывала прозрачную панель, помигивали зеленым светом индикаторы видеоаппаратуры, а рыжий Аркаша спокойно попыхивал сигаретой.

— Ну? Что? — набросился на него Артур.

— Что — что? — недоуменно переспросил Аркадий.

— Записали? Получилось?

— А, это... Конечно, получилось. Все нормально.

— Лица видно? Узнать можно?

— Все видно, не бойтесь. Сюжет сногсшибательный, честно говоря. Я такого еще не видел. Девица как с цепи сорвалась. Она у вас больная, что ли?

Артур был уже не в состоянии сдерживать эмоции:

— Заткни пасть! Не твое дело! Где кассета?

— Кассета в аппарате, — невозмутимо объяснил Аркаша. — Делаю копию. Через пару минут будет готова.

Бормоча под нос ругательства, Артур выскочил в коридор и отправился побродить. Терзаемый волнением, он не в силах был оставаться на одном месте.

Вернулся он через пять минут. Аркадий все так же покуривал очередную сигаретку и копался в своем хозяйстве.

— Ну, где кассета? — подскочил к нему Артур.

— Что? Кассета? А... У хозяина. Он к себе унес.

— А копия где? Покажи копию.

— Да вы проходите в комнату. Проходите, Гиви вам все

покажет.

— Слушай ты, козел рыжий, делай, что тебе говорят, или

я тебе уши пообрываю! Понял?

Аркадий сохранял полное спокойствие.

— Конечно, понял, — он быстро снял трубку телефона: —

Саня, Кока, быстро...

Договорить он не успел. Артур набросился на него, повалил на пол и принялся бить так яростно и умело, что, наверное, убил бы, не прояви атлеты Гиви завидную оперативность. Они ворвались в комнату уже через десяток секунд и, заломив Артуру руки, оттащили его от «гения кинорежиссуры». Аркадий поднялся, размазывая по лицу кровь из разбитого носа. В этот момент в комнате появился Гиви.

— Что такое? А-а... Я-то думаю, куда это мой друг Артур-чик подевался. А он здесь безобразничает. Но Артура уже понесло:

— Я тебе не друг, сука вонючая! Флендра лагерная, бана-

бак немытый.

Гиви воспринял это словоизвержение совершенно спокойно:

— И откуда в тебе столько мерзости, Артурчик? Ты же

у нас мальчик нежный, городской, не сидел...

— Отпустите, козлы! Руки отпустите! — вопил Артур, извиваясь в руках атлетов.

— Отпустите его, мальчики, отпустите, — велел Гиви. -А если рыпнется — дайте по рогам так, чтобы ослеп на один

глаз.

— Что, дурачком меня решил сделать? Буратинои? — продолжал брызгать слюной отпущенный Артур. — Получил пленку и теперь один на Буржуя наедешь? Не выйдет, морда. Я ему настучу. Да так, что он тебя на куски порвет!

— Да, Артурчик, — раздумчиво произнес Гиви. — Дерьма в тебе — по самый верх, аж через край хлюпает. Вот так вот друзья познаются... Дурак ты! И меня совсем не знаешь. Я всегда слово держу. На том и человеком стал. А вот ты,

сутенерская душонка, уже через полчаса задом заелозил: как бы это пленочку заполучить да меня кинуть...

— Я не такая сволочь, как некоторые...

— Такая, Артурчик, такая. Ты сволочь и засранец. Но я, к сожалению, тоже не святой, вот и приходится иметь дело с такими прыщами, как ты. А теперь, когда пленка у меня, будем дальше играть. Только честно. И помни, мальчик: я человек добрый, но обманешь — сам будешь смерти просить.

— Ладно, брось эти кавказские штучки, — процедил малость поуспокоившийся Артур, — не в горах... Ты сейчас в моем городе.

Гиви улыбнулся:

— Так ведь и я киевлянин, Артурчик. И патриот свободной Украины. Ну что, идем? Девочки скучают, неудобно...

— Да пошли они! — сплюнул в сторону Артур. — Шлюхи... Я хочу кассету посмотреть.

— Ну ладно, давай посмотрим... Эх, ни друзей ты не любишь, Артурчик, ни девочек... Плохо умирать будешь...

— Не каркай.

Вера — изможденно, по-старушечьи — тащилась по лестнице собственного подъезда.

В парадном не горел свет, и, естественно, лифт тоже не работал. Вере, собственно, наплевать было на все эти неудобства, а также на всех на свете сексуальных маньяков, которые могли таиться в темных углах лестничных пролетов, однако когда на пути ее возникла темная фигура, сидевшая на лестнице, она все же испугалась.

— Где ты была? — с драматическим придыханием прозвучал вопрос.

— Это ты? Господи, испугал меня... — Вера узнала в фигуре Олега Пожарского. — Похоже, программа на сегодня еще не окончена...

— Ты мне не ответила.

— Послушай, милый мальчик, с чего ты взял, что я должна тебе отвечать? И вообще, Олежка, извини, я устала. В голосе Олега прозвучала злоба отчаяния:

— Конечно, трахаться за деньги — наверное, утомительное занятие.

— Совершенно верно. А теперь дай мне, шлюхе, спокойно прийти домой и лечь спать.

Вера спокойно обошла сидевшего на ступеньках Олега и, едва переставляя ноги, стала подниматься по ступенькам

— Вера! Вера, подожди! — бросился за ней Олег. Вера остановилась.

— Ладно, хорошо. Хотела отложить до следующего раза, но вижу, что не стоит. Твоя проблема не в том, что я где-то там была. Твоя проблема в том, что я люблю другого мужчину. . — Неправда, — только и смог сказать потрясенный Олег.

— Правда, клянусь тебе.

— Вера! — Олег говорил медленно, тяжело, со страшной решимостью в голосе, — пусть он оставит тебя в покое.

— Ну, это вряд ли, — невесело улыбнулась Вера. — Этого я не допущу. — Она спокойно продолжала подниматься по лестнице.

— Вера, если он не исчезнет, я убью его, — крикнул Олег в гулкую тишину подъезда. — Найду и убью!

Вместо ответа равнодушно хлопнула закрывшаяся дверь,

«Вольво», за рулем которой сидела Амина, неотступно следовала за милицейской машиной, расчищавшей себе дорогу мигалкой. У районного отделения милиции обе машины затормозили.

Буржуя постарались вывести как можно быстрее. И все же он успел крикнуть:

— Амина, немедленно найди Варламова! — и добавил: -И накорми Рыжего.

У стойки дежурного первым оказался Борихин:

— Оформляйте в следственный изолятор. По форме... -Он повернулся к Буржую, которого как раз вводили конвоиры: — Кстати, я двенадцать лет в милиции, но эта фраза... «Покорми Рыжего»... Это что-то новое по фене?

— Я по фене не разговариваю, господин офицер, — отрезал Буржуй. — В отличие от вас.

— Плохо. Без этого в зоне трудновато будет. — В голосе следователя слышалась явная насмешка,

— Рыжий — это мой кот. И его нужно покормить. Борихин устало потер ладонями лицо.

— Да... Как говорил рецидивист Рыков: «Жизнь далеко не скучна, начальник». Подозреваемый любил котов, а женщин, наоборот, вешал, — и, заглянув в окошко дежурного, сказал:

— Ладно, заканчивайте, старший лейтенант. Я пойду хоть чаю глотну.

У Буржуя отобрали личные вещи и повели его по коридору вдоль ряда клеток, за которыми томился обычный контингент райотдела. «Красавчик, баксы есть? — хохотали за одной из решеток проститутки. — Или мусора отобрали?» За другой гостеприимно хрипел бомж: «К нам хлопца. У нас урок нет, одни бакланы». Но Буржуя провели мимо, спустили в подвал и втолкнули в камеру с глухой железной дверью, которая с гулким стуком захлопнулась за ним.

В камере кроме него оказалось еще трое. На верхних нарах у окна лежал человек, внешность которого не позволяли разглядеть тени, которые ложились от забранной мелкой сеткой лампы. Блеснули только на стук двери умные злые глаза. Внизу сидели малолетка в турецком спортивном костюме под «Адидас» и скелетоподобный тип с нехорошей полуусмешкой, словно сошедший со страниц альбомов, составленных Ломброзо.

Первым проявил себя хозяин верхнего яруса. Он свесился с нар и оказался седоватой личностью с лицом, испещренным глубокими морщинами.

— Во сне не храпишь? — спросил он не предвещавшим ничего хорошего голосом.

— Что? — не понял Буржуй.

— Шума я не выношу, — пояснил седой. — У меня, падла, рак души. Захрапишь ночью — встану, глаз вырву.

— Я не буду спать, — пообещал Буржуй.

Седой тут же утратил к новичку всякий интерес и отвернулся к стене. Зато оживился худой. Он вскочил с нар и развинченной походкой блатаря подгреб к Буржую. Остановился перед ним, с демонстративной наглостью оглядел с головы до пят. Цыкнул зубом.

— А мужичок-то без понятий. Молодой, — сообщил он, ни к кому особо не обращаясь. — Учить будем.

Старик, не поворачивая головы, проскрипел сверху:

— Засохни, Косой. Утром. Я спать желаю.

Худой вразвалочку обошел вокруг Буржуя, напевая противным подвывающим фальцетом: «Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела и в парке тихо музыка играла...»

— Я сказал: засохни. Больше говорить не буду. — В голосе с верхних нар послышались раздражение и угроза.

— Хорошо. Можно и утром, — поспешно согласился худой. — Только пальтишко хочу поиметь.

Буржуй никак не реагировал. Малолетка в спортивном костюме скалил зубы и гытыкал.

— Пальто давай сюда, фраер, — потребовал худой и сплюнул Буржую под ноги. — Я хоть косточки погрею. А то -«стены холодные, стены шершавые», — снова затянул он фальцетом.

Буржуй секунду помедлил, потом снял пальто и подал его худому, но когда тот протянул за ним руку, отбросил пальто в сторону и нанес Косому сокрушительной силы удар ногой в промежность. Тот еще и закричать не успел, только немо разевал рот, как Буржуй бросился на него, прижал к стене и безжалостно ударил в лицо — раз, другой, третий. Малолетку, кинувшегося на выручку дружку, Коваленко ухватил за волосы и несколько раз жестоко двинул головой о железную стойку нар. И когда тот со стоном сполз на пол, снова взялся за худого. Придушив того воротом его же собственной рубахи, Буржуй поволок противника в угол, к параше.

— Сейчас, падла, говно жрать будешь. Давай... давай...

Худой в смертельном страхе отчаянно сопротивлялся, чтобы даже краем одежды не прикоснуться к ненавистному сосуду. Он нелепо размахивал руками, словно надеялся зацепиться за густой воздух камеры, и в ужасе пучил глаза:

— Нет!!! Не надо! Не надо, сука! Помогите! Помогите! Седой отлип от стены и с ленивым интересом наблюдал сверху за происходящим.

— Сейчас тебя, Косой, фраерок опустит, — подал он реплику. — Сам виноват, собачиться не надо было... Гы-гы...

Скрежетнули двери камеры, и в нее вбежали два милиционера-конвойных. За ними вошел Борихин, который явно все это время следил за тем, как развивались события. Милиционеры разняли дерущихся. Косой — измученный, но счастливый — заполз на нары и всхлипывал там от боли и пережитого ужаса. Буржуй, у которого оказалась рассеченной бровь, поправил наполовину оторванный воротничок рубахи и исподлобья взглянул на следователя.

— Да, не оправдали вы моих надежд, Коваленко, — разочарованно проговорил Борихин. — Я думал, вы сразу потечете, сами на ночник попроситесь. Даже домой не поехал из-за вас. Но детдомовская война за бутерброд все еще у вас в крови... Давайте на выход.

В своем кабинете он усадил Буржуя на привинченный стул, достал из сейфа бумаги и многозначительно сказал:

— Не будем терять времени. Тем более, как я понял, скоро приедет Варламов, а значит, времени у нас совсем мало. Кстати, почему Варламов, а не Гольдштейн? У того садисты из зала суда чуть не под аплодисменты выходят. Впрочем, оба они сволочи — что Гольдштейн, что Варламов... Сигарету хотите?

— Да, спасибо. А почему вы адвокатов ненавидите? Что, без них раздолье: кого хочу, того сажаю?

— Да нет. Просто мои товарищи ловят бандитов, а ваши Гольдштейны-Варламовы их выпускают. Мои товарищи после этого пули в теле носят, а адвокатишки — полные конверты с гонорарами.

— Как говорится — кто на кого учился...

— Так, значит? А вы, Коваленко, учились на палача-вешателя?

— Не понимаю, о чем вы. — Буржуй почувствовал, как сжалось в комок сердце. — Кстати, вы мне сигарету предлагали.

— Ах да... Курите.

— А можно взять мои сигареты? Я от болгарских кашлять буду.

Борихин вздохнул с деланным сочувствием:

— Вам будет очень трудно в зоне, Коваленко. Очень трудно. Ваши недавние сокамерники мне бы за недокуренную «Приму» руки целовали... Но это беллетристика. Давайте к делу.

Буржуй затянулся и со столь же деланной брезгливостью выпустил через ноздри дым:

— А вот дела без Варламова не будет. И он уже в пути, не сомневайтесь.

— Навидался я уже таких, как ты, — засверкал глазами следователь. — Будет дело, я сказал.

Очень спокойно, глядя прямо в глаза Борихину, четко разделяя слова и делая ударение на каждом, Буржуй проговорил:

— Ты мне не тыкай, следователь. Не вышел ни званием, ни ростом, понял? Я тебе не мальчик. Ты прав: Варламов берет немеряные деньги, но зато отрабатывает — будь спокоен. И я очень скоро закурю свои сигареты, а не это твое говно в бумажке. — Он бросил недокуренную сигарету в пепельницу. — На, можешь отнести в камеру. Я понял, ты любишь, когда тебе зеки руки целуют...

Борихин глядел на Буржуя с такой ненавистью, что казалось, вот-вот перепрыгнет разделяющий их стол и начнет того душить.

— Что смотришь? Ну давай, избей меня! Я здесь кровью так все испачкаю, что за три дня не отмоешь, не то что до приезда Варламова. И еще неизвестно будет, кому из нас к зоне привыкать придется.

— Значит, вот что. Правовое государство. — Все-таки ирония совершенно не давалась Борихину, вырождаясь в его исполнении в элементарную злобу. — Богатенький подонок вешает женщину и собирается выйти сухим из воды... Так, да?

— Никого я не вешал, запомни. А правовое государство — это когда последний бомж имеет право не говорить с тобой без адвоката.

— Ты хоть дурачка-то не изображай. Бомж не заработает на твоего Варламова, даже если всю свою кровь сдаст на кол-басу-кровянку... Последний раз спрашиваю: по-хорошему говорить будешь?

— Нет.

0

9

ГЛАВА 17

Фары «вольво» резали густой, как сметана, предрассветный туман. Толстый сидел за рулем и гнал машину, несмотря-на отвратительную видимость и на ограничивающие скорость знаки. На заднем сиденье автомобиля перебирал какие-то.; бумаги адвокат Варламов.

Амина подняла Толстого среди ночи и отправила за Варламовым, который по случаю свободного дня уединился с.; материалами какого-то дела на своей даче. Но поработать' спокойно адвокату не удалось. Толстый выковырнул его из постели, всунул, сонного, в машину, и сейчас мчал снимать друга с нар.

Невыспавшегося Толстого клонило в дрему, и он беззастенчиво отвлекал Варламова от копания в бумажках.

— Я — человек простой, Максим Максимыч, — скромничал Толстый, перемалывая челюстями очередной «сникерс», — и все понять не могу, почему адвокаты в такой цене и силе. Вот я люблю Буржуя как родного, на смерть за него пойду. Вскочил среди ночи, сотни километров намотал, а вы за эту ночь заработаете столько, сколько я за полгода. Это почему?

Варламов откусил батончик, которым его снабдил Толстый, и, продолжая перебирать бумаги, без всякой обиды проговорил:

— Работа, мой друг, оценивается не количеством приложенных усилий, а результатом. Вы можете любить Буржуя, как Ленин партию, можете не спать полгода, доехать на машине до Владивостока и обратно... Но все равно ваш босс будет сидеть на жестких вонючих нарах в дурной компании и мочиться в отвратительное полное экскрементов ведро, которое в блатном просторечии называется «параша». А как только на месте появлюсь я, господин Коваленко выйдет на улицу, с удовольствием закурит и поедет домой — отмывать английским шампунем камерную вонь.

— И вы в этом уверены заранее? На сто процентов?

— Не на сто. Скажем, на девяносто пять. Но это достаточно много...

— И вы что же, любого можете оправдать? Адвокат подровнял бумаги аккуратной стопочкой.

— Возможность оправдания подсудимого, дорогой Толстый, определяется не моими профессиональными навыками, а его финансовыми возможностями.

— Выходит, закон — это игрушка? — Толстый сделал вид, что поражен таким цинизмом в самое сердце.

Варламов захлопнул дипломат, защелкнул два золотистых замочка.

— Закон — не игрушка, дорогой мой. Закон — это профессия.

В окно борихинского кабинета неохотно — за решетку все же! — вползало утро. Мощная лампа на столе следователя продолжала гореть, и при этом двойном освещении и сам Борихин, и сидевший напротив Буржуй казались особенно бледными и помятыми после бессонно проведенной ночи.

Борихин выпустил через ноздри сигаретный дым, отхлебнул из стакана давно остывший чай и начал в который уже раз:

— Так вот, повторяю... Брат убитой слышал, как она упоминала ваше имя в разговоре с третьим лицом...

— Имя? — не поверил в который уже раз Буржуй.

— Ну, кличку. Какая разница?.. Помимо ваших отпечатков пальцев есть следы туфель сорок второго размера типа «Инспектор», производства немецкой фирмы «Галлус». В памяти кнопочного телефона остался ваш номер. То есть вы были последним, кому звонила перед смертью Тамара Ермоленко.

— Звонила, да не дозвонилась. Я с ней не говорил. Борихин зевнул во весь рот.

— Конечно, конечно... — На сей раз Борихин справился с ироничной интонацией. — А что ей, интересно, было от вас нужно? Как вы думаете?

Зараженный примером следователя, Буржуй зевнул с не меньшим энтузиазмом.

— Не знаю. Может, хотела пригласить на очередной спиритический сеанс...

— Может быть, может быть... Что-то вашего высокооплачиваемого адвоката долго нет. Вдруг вообще не приедет? Не боитесь?

— Не волнуйтесь, приедет. И его очень порадуют ваши железные улики... Дайте сигарету.

— Сигарет нет. Могу предложить говно в бумажке. На другие не заработал — не адвокат.

— Пойдите к дежурному и возьмите мои — вместе покурим.

— Не могу. Закон не позволяет.

Артур еще в полусне мучительно нашаривал трубку безжалостно трезвонившего телефона. Нащупал, потер лицо, отгоняя сон.

— Алло... Да... Это ты, Гиви? Что случилось?

Из трубки прорвался жизнерадостный басок Гиви:

— Ты один или с балетом на льду?

— Один... Гиви, не обижайся, я спать хочу. Перезвони через пару часов.

— Я тебе из лифта звоню.

— Из какого лифта? — простонал Артур.

— Из твоего лифта. Уже восьмой этаж проезжаю. Так что открывай дверь.

Артур чертыхнулся, встал, накинул на себя халат весьма легкомысленной расцветки и спотыкаясь поплелся открывать дверь. На пороге с мобильным телефоном в руках стоял Гиви — розовый, бодрый, энергичный и на сей раз без своих мальчиков.

— Слушай, ты в этом халате — как педик! — гаркнул он весело. — Что, у кого-то из своих девок отобрал? Или взял поносить?

Артур страдальчески поморщился и отступил в сторону, пропуская Гиви в квартиру.

— Ну что ты опять орешь на лестнице? Я с тобой сдохну.

— Ты, Артурчик, без меня сдохнешь, — крайне оптимистично заверил хозяина гость. — А со мной, наоборот, может, и поживешь немного.

— Жлоб ты все-таки, Гиви. Вваливаешься ни свет ни заря. И без звонка. Я не выспался.

— Во-первых, я позвонил, — огорчился из-за такой несправедливости кавказец. — А отсыпаться будешь, когда деньги получим. Сейчас работать надо.

Артур покорно включил кофеварку, достал из холодильника масло и икру.

— Ну и что ты там наработал? Поделись...

— Во-первых, тираж готов. Мой Аркаша все-таки гений! По нему Голливуд плачет! Ракурсы, монтаж, темп... Обычная порнуха в долю не падает. Сам посмотри!

Гиви достал из сумки видеокассету и вставил ее в маленький кухонный моноблок. Кухня заполнилась эротическими вздохами и пьяным полуанглийским бормотанием Роберта Фоли. Артур оторвался от приготовления бутербродов и уставился на экран.

— Да, сработано хорошо, — вынужден был признать он. — А Верка что вытворяет! Моя школа! У Буржуя, наверное, разрыв сердца будет.

— Типун тебе на язык! Разрыв сердца... Он нам нужен живым и здоровым. Мертвецы денег не платят. — Гиви налил себе стопку коньяка, придвинул тарелку с бутербродами. — Ну что, Артур, по маленькой за успех! — Он выпил и, аппе-

итно крякнув, закусил. — Отлично! Хорошо жить, если знаешь как! Так вот, Артурчик, какие у нас есть варианты?

— Что за варианты?     

— Вариантов у нас было три. Вернее, два с половиной. Верка твоя — так, запасная линия. А реальных покупателей у кассеты два — американец и Буржуй. Чтобы наше кино не вышло на большой экран, платит либо тот, либо другой. А лучше — оба вместе. Вернее, каждый в отдельности и по секрету

друг от друга.

— Слушай, это клево, — плотоядно ухмыльнулся Артур. —Мне даже нравится.

— Еще бы тебе не нравилось! — Гиви со смаком облизал пальцы, снова выдавая свой кавказский генотип. — Думать надо, думать, сутенерчик мой милый, а не спать до обеда в бабьем халатике. Так вот, вопрос был в другом: узнать, кто из них в сделке больше заинтересован и у кого денег больше.

— Да как ты это узнаешь? Тут только гадать остается...

— Гадают только старые девы на кофейной гуще. А я уже все узнал. Этого Фоли мои ребята на охоту свозили. Для завершения славянской программы.

— Ну и что ковбой? Добыл лося?

— Какого там в жопу лося! Его в Пущу-Водицу возили, в санаторную зону. Хорошо, что будний день был — в субботу там людей, как на пляже. Плюнуть некуда. Мои мальчики ему объяснили, что охота начинается с привала. Так он даже ружье из чехла не вынул. Зато «Зверобоя» в него влили столько, что блевал бедолага чуть не до обморока. И выболтал все. Так вот. Сделка огромная, тут мы не промахнулись. Речь о миллионах идет. Так что наши двести тысяч — копейки.

— Ага, копейки... — покивал головой Артур. — Этот Буржуй что, ребенок, по-твоему? Что за меня, что за тебя самый крутой киллер больше пяти штук не запросит.

Гиви от души возмутился:

— Черноротый ты говнюк, Артурчик. Ни хрена не делаешь, только каркаешь. Даже настроение испортил. При чем тут киллер? Это Буржуя не спасет. Кассет-то мы можем сто штук накопировать. Так что киллер ни при чем. Буржую откупиться проще.

— Ну а что мистер?

— Тут сложнее. Понимаешь, он голый. — Как это?

— А так. У него, по большому счету, денег нет. Он придумал эту операцию с Буржуем и на ней хочет подняться. Дай ему Бог! Через полгодика мы ему о себе напомним.

— Через полгодика? А что толку?

— А у него, дорогуша, жена, трое детей, добрая репутация и прочая американская фигня. Но это будет уже вторая серия.

— Ну, все ясно. Надо с Буржуем решать вопрос.

— Правильно. Вот и давай хорошенько продумаем твой с ним разговор.

— Мой?! — Артур даже полностью проснулся от ужаса.

— Ну да! — в свою очередь, удивился Гиви. — Ты же к нему пойдешь.

— Я?! Это с какой стати?

— Ах ты, сутенерская душонка! — обозлился Гиви. — Что заерзал? Я все придумал, все сделал, все узнал, а ты что, хочешь и невинность соблюсти, и капитал приобрести?

— Ты все сделал? Да без моей Верки всему плану — хрен цена!

— Ты рот на меня открывать не смей! — прикрикнул Гиви. — Я не одна из твоих девок! Не пойдешь к Буржую — не получишь свою долю!

— Ах ты... Да я... — Артура трясло от бешенства, он задыхался, не находя слов.

Гиви уже успокоился и неспешно стал намазывать бутерброд.

— Дерганый ты стал, Артурчик, — смотреть жалко. Надо тебе спортом заняться. Правда. А то гремишь там костями под халатиком. Как это твои девки тебя еще бояться не перестали...

— А может ты, Гиви, меня еще плохо знаешь... — тихо, но с угрозой в голосе проговорил Артур. — Не думал об этом?

— Да хорошо я тебя знаю, хорошо. Успокойся. Ты же к Буржую не с пустыми руками пойдешь.

— Со стволом, что ли?

— Нет, Артурчик, с увлекательным порнофильмом, где его сестричка в главной роли. Господин Коваленко — человек деловой, умеет проигрывать.

— Что ж ты сам к нему не пойдешь?

— А не царское это дело, дорогой. Понял? Ну, тогда давай по последней.

— Часы наручные желтого металла импортного производства, зажигалка бензиновая желтого металла импортного производства, бумажник кожаный...

Дежурный по отделению монотонно перечислял по протоколу задержания отобранные у Буржуя при аресте личные вещи и тут же передавал их законному владельцу. Чуть в сторонке жизнерадостный Варламов и угрюмый молчаливый Борихин оформляли необходимые документы.

— Так... И здесь распишитесь, пожалуйста. Спасибо, — приговаривал весьма словоохотливо Варламов. — А я вот здесь еще не расписался. Позвольте... Вот так. Теперь все в порядке. До свидания.

— До скорого, — процедил Борихин, злобно поглядывая на Буржуя.

Тот невозмутимо рассовал вещи по карманам и, не сказав ни слова, не попрощавшись даже, вышел из отделения. Варламов, напротив, очень вежливо раскланялся со всеми присутствовавшими .

На улице сияющий Толстый, изменив своим обычным насмешливо-индифферентным манерам, по-братски облапил Буржуя. И тут же, словно устыдившись своей несдержанности, невинно поинтересовался:

— Ну что, тебя в камере не изнасиловали? Буржуй ухмыльнулся:

— Не успели...

— Но фас-профиль все-таки попортили, — отметил Толстый.

— Не говори. Не везет мне в последнее время... Где мо-билка? Надо позвонить Аминке.

Из-за казенных занавесок в своем кабинете за всей этой сценой наблюдал Борихин.

— Скоро я сумею очень сильно тебя удивить, ублюдок... -с ненавистью процедил он сквозь зубы.
ГЛАВА 18

По подмерзшей грязи проселочной дороги тряслось, поскрипывая рессорами, старенькое такси. В салоне хохотала Вера. Таксист оказался парнем словоохотливым и весь путь, не умолкая ни на минуту, развлекал спутницу анекдотами. Вера в качестве гонорара за представление угощала водителя дорогими сигаретами. Оба были довольны жизнью и друг другом.

— Подожди, здесь не спеши. Будет поворот налево, — предупредила Вера. — Ну все, вот моя деревня, вот мой дом родной... Тормози.

Вдалеке, где-то в километре, едва прорисовывались в утренней дымке крайние хаты Волчанки. Таксист остановил машину.

— Здесь, что ли? — удивился он. — Давай я до дома довезу. Стоило тридцать километров ехать, чтоб здесь по грязи чавкать...

— Ты в селе никогда не жил? — с улыбкой спросила Вера и протянула деньги.

— Нет. Я из городской шпаны.

— А я вот тут все детство босиком пробегала. У нас из Киева на такси не ездят — электричка вон под боком. Наши старики на такие деньги месяц живут.

— Да брось ты! Кому какое дело...

— Это в Киеве никому ни до кого дела нет. А в селе люди все видят. Ну, пока. Спасибо тебе еще раз.

Подхватив сумки с гостинцами, Вера направилась в село напрямик — через сосновый лес. Стылая боровая тишина, которую нарушал только хруст прихваченной морозом хвои под ногами, располагала к несуетным мыслям. Тем более что Вера с некоторых пор привыкла много думать, да и было о чем. Захваченная этим процессом, она незаметно для себя вышла к старой заброшенной хате. Улыбнулась своей рассеянности и зашагала к бывшему петренковскому подворью. Толкнув калитку, вошла в ухоженный палисадник, который окинула оценивающим взглядом, и, поднявшись на крыльцо, бедром открыла незапертую дверь.

Гостиная встретила ее дорогой шведской мебелью, огромным японским телевизором, кнопочным телефоном и прочими атрибутами обеспеченной жизни. Отметив все это с одного взгляда, Вера удовлетворенно хмыкнула.

— Ой, Вера... Внученька моя.. Ой, лихо! — из соседней комнаты вышла баба Катя и, заливаясь слезами, бросилась к гостье.

— Не плачьте, бабушка. — Вера опустила сумки на пол и обняла старушку, — Ну не плачьте. Я приехала... Я теперь часто-часто приезжать буду. Правда, бабушка... Простите меня, подлюку... Да не плачьте ж так...

— Ой, лишенько! — продолжала заливаться слезами старушка.

— Ну чего вы убиваетесь?

— Вовчика в тюрьму забрали, — сквозь всхлипывания проговорила несчастная баба Катя.

— Какого Вовчика?

— Нашего Вовчика... Брата твого...

— Та-ак, — протянула Вера и усадила бабушку на стоявший рядом стул. Достала сигареты, закурила и сказала сама себе: — Вот и сказке конец... Было как сон, так и прошло.. И за что же его? — обратилась она к бабе Кате.

— За это... И сказать боюсь... — зарыдала та с новой силой.

— Ну же, не мотайте душу! За что?

— За... смертоубийство... Вера присвистнула.

— Так, братик ничего себе... И кого же он убил, наш родич Буржуй?

Баба Катя на секунду забыла о слезах.

— А ну не смей так про брата! И не свисти в хате, -и снова залилась: — Никого он не убивал. Не верю... Я уже до церкви ходила, Господа просила...

Вера присела рядом с бабушкой на край стула и обняла ее.

— Ничего, бабушка, не убивайтесь, мы и без него... И снова глаза у бабы Кати мгновенно просохли. Она напустилась на непутевую внучку:

— Как это без него?! Ты что несешь, дуреха!.. Он — внук -мой родненький! Кровинка моя. А тебе — брат старший...

Зазвонил телефон. Вера рассеянно взяла трубку, нажала кнопку.

— Алло... Добрый день, добрый день... Я не наверно Вера, а просто Вера. А вы?.. Ах, Амина...

— Дай сюды! — Баба Катя с неожиданным проворством выхватила у Веры трубку и заговорила с тревогой в микрофон: — Аминочка, доченька! Ну что там, как? Скажи еще раз, доня... Боже Всесильный, слава Тебе, Господи! — Она истово перекрестилась зажатой в руке телефонной трубкой и снова приникла к микрофону: — А как мой Вовчик?.. Спит? Счастье-то какое... Пусть спит. Ты его не буди, дитинко моя. Поди, устал. Такого гарного хлопца опозорили! Пусть теперь извиняются!.. Ой, слава Тебе, Господи... А я, Аминочка, так убивалася, думала — помру, — и заплакала в трубку. — Та это я от счастья, дитинко, от счастья... Спасибо, что не забыла про старуху... Пусть внучек спит. — Старушка нажала кнопку отбоя и счастливо улыбнулась Вере сквозь слезы: — Разобралися. Отпустили Вовчика. Вже дома и спит. — Она повернулась к божнице и закрестилась на сей раз по всем правилам. — Слава Тебе, Господи!..

Вера оставила сигарету.

— У вас, смотрю, кроме внука еще и доченька завелась... Баба Катя вытерла слезы, размазав их по морщинистому лицу.

— Она хорошая, Аминочка... И Вовчика любит.

— Ну а теперь, когда вам полегчало, может, спросите, как у меня дела?

— Не сердись, Верунь... Такое ж лихо на меня упало, я совсем сдурела... Как ты, ягодка моя? Просто городская краля! Это тебя Вовчик одел?

— Вовчик, Вовчик... — совсем разобиделась Вера. — Только и говорите, что про вашего Вовчика. Я, между прочим, и до него как-то жила...

— Ох.... Как-то... Я вот тоже все годы как-то жила. А с ним не как-то будем жить, а по-людски...

— Я, бабуню, теперь и так по-людски заживу. Все, отгуляла ваша Верка...

— Ты о чем это, ягодка? Не пойму...

— Эх... Полюбила я, бабуня. По-настоящему.

— Хлопца нового завела, да?

— Хлопца... — хмыкнула Вера. — Хватит с меня хлопцев, родненькая. Мужчину я полюбила. Знаете, как в книжках пишут, как вспомню о нем — дрожу вся... Я уж думала, выдумали ее, настоящую любовь... А теперь вижу — нет, не выдумали...

Баба Катя недоверчиво воззрилась на внучку:

— И что — в загс с ним пойдешь?

— Хм... Я с ним не то что в загс — в пекло пойду! Только бы позвал...

Растроганная баба Катя обняла внучку.

— Бедная ты моя девочка... — и тут же со старушечьим практицизмом решила: — Надо твоего любимого Вовчику показать!

— Да что показывать! Это товарищ его...

— Чей — Вовчика? Вот счастье-то! — обрадовалась бабка. — Значит — хороший человек!

— Хороший... Только я у вас плохая.

— Не говори так! Ты у меня ягодка...

— Ага, волчья ягодка... — На глазах Веры выступили слезы. — Кто съест — тот и помрет... А он... Он такой....

Баба Катя еще крепче прижала внучку к груди, как делала это много лет назад, когда Вера была крохотной белокурой куклой-непоседой.

— Ничего, родненькая... Все будет хорошо... Внученька моя... Дитя грешное...

Бабкино сочувствие переполнило чашу — Вера зарыдала так, как это умеют делать только сельские женщины: сладко, взахлеб, с подвыванием, с полной отдачей душевных сил.

— Ой, баба Катя, какая я счастливая!.. Какая счастливая!..

Бабушка и внучка стояли посреди роскошной гостиной и ревели теперь в два голоса, выливая в слезах пережитое и приветствуя ими зародившиеся надежды.

— Подозреваемый Коваленко. Выходи строиться!

Почивавший сном ангела Буржуй вскинулся и ошарашенно завертел головой, соображая, где он, пока его затуманенные сном глаза не сфокусировались на стоявшей рядом с кроватью Амине, которая с улыбкой глядела на него, держа наготове поднос, радовавший взор чашками с кофе, горячими тостами, икрой и ломтиками консервированных ананасов.

— Это ты? — расплылся Буржуй в ответной улыбке.

— А тебе снился товарищ по камере? Пищеблок к раздаче паек готов. — Амина поставила поднос на одеяло перед Буржуем. — Приступайте к приему пищи, подозреваемый.

Дурачась, Буржуй скорчил идиотски свирепую физиономию, сложил пальцы «козой» и угрожающе повел ими в сторону Амины:

— Да ты че! Клевая бацилла, в натуре...

Амина расхохоталась. Воспользовавшись хорошим настроением хозяина, Рыжий вспрыгнул на кровать и беззастенчиво нацелился на икру.

Буржуй погладил кота, взял на палец немного икры и предложил питомцу.

— Какая идиллия, — усмехнулась Амина. — Коммунисты были бы в восторге. Они сняли бы вас на видео и показывали обозленному пролетариату перед тем, как послать его на баррикады.

— А мы, между прочим, икру не воруем, правда, Рыжий? Мы на нее зарабатываем в поте лица... Кстати, который час? Амина поняла ход мысли Буржуя:

— Расслабься. С Фоли я договорилась. Мы ужинаем в «Мишкольце» в семь часов. Он, по-моему, вчера погулял, потому что с русским у него с утра были проблемы. Да и с английским тоже.

— Слушай, дай телефон! Какая я все-таки свинья... И снова Амина предугадала намерения Буржуя:

— Бабе Кате я звонила. Она счастлива. Приказала мне нежить тебя и лелеять.

— Господи, Амина, ты хоть что-то забываешь? Ты — само совершенство...

И, временно свободный от забот, Буржуй с пылом набросился на аппетитный завтрак.

— С меня, между прочим, взяли подписку о невыезде, — с набитым ртом пожаловался он. — Самое страшное, что этот придурок следователь действительно уверен, что это я убил Тамару. Он, этот Борихин, по-моему, из военных. Честный, энергичный и не очень умный.

— Для следователя — шикарное сочетание.

— Он меня будет травить, как зайца. Варламова нужно посадить у входа. Вместо Толстого.

— Ну, на это у нас денег не хватит...

— Черт меня дернул ехать к этой гадалке... — продолжал сокрушаться Буржуй. — Операция с Робертом — самая крупная сделка в моей жизни, а сейчас начнется — повестки, допросы...

— Что касается Роберта, то я сама могу провести эту сделку. Правда. Я наконец полностью въехала в детали. Или ты во мне сомневаешься?

Зачем ты так, Амина? Я не сомневаюсь в тебе ни минуты, ты же знаешь. Просто тут нам придется всем выложиться. Речь идет о больших, действительно больших деньгах. У нас нет права на ошибку.

Трубку зазвонившего телефона подняла Амина.

— Алло... Здравствуйте, Йозеф!.. — Буржуй, услышав это имя, страдальчески закатил глаза. — Подождите, не так быстро, пожалуйста... О Господи, ничего не понимаю... Номер? Какого счета?.. «Креди Лионне»? — она вопросительно посмотрела на Буржуя.

— Пусть позвонит в офис. Кулик разберется, — прошептал тот.

— Звоните в офис, Йозеф. В о-ф-и-с... Да. Можно сейчас. Райт нау... Олег. Олег даст вам номер... О'кей... Все, спасибо... Спасибо. Бай.

— Слушай, тебе не кажется, что мы напрасно связались с этим Шульцем? — поинтересовался Буржуй, когда Амина положила трубку. — Он, по-моему, все-таки туповатый...

— Ну, платежи через него идут четко. Значит, с цифрами у него получается лучше, чем с буквами.

— Будем надеяться...

Буржуй доел свой завтрак, отставил поднос в сторону и посмотрел на Амину.

— Иди ко мне, моя ненаглядная женщина...

— Э нет, подозреваемый Коваленко, — расхохоталась Амина. — Вам, как условно освобожденному, конечно, полагаются некоторые удовольствия, но — не все сразу. Выходи строиться в душевую!

На площади собраний Волчанки, то есть у дверей сельпо, сидела обычная компания — несколько бабок в теплых платках и душегрейках да дедок в залихватской кепке — и, затаив дыхание, внимала Потылычихе. А та, вдохновленная всеобщим интересом, сама себя превосходила.

— Свят, свят, свят, — прервала одна из слушательниц особо жуткую подробность и испуганно перекрестилась.

— Ей-богу, сама слышала, — воодушевленно подтвердила Потылычиха. — Первым делом мужа зарубал, потом кума его — тот, бедолага, на чарку зашел...

— И тоже — насмерть?!

— А то!.. Ен же, энтот... свидетель... Зарубал, еще и морду разбил, чтоб не признали...

— Брехня! — авторитетно встрял дед.

— Чего? Я брешу?! — взвизгнула Потылычиха. — Сама слышала, чтоб мне провалиться!

— Чего ему топором рубать, — гнул свою линию дед, — коли у него револьвер? Я сам по телевизору видал — в Киеве у всех бандитов револьверы.

— Так револьвер же гукает! Соседи услышут! А топором по голове — хрясь! — и все тихо...

— Свят, свят, свят, — дружно перекрестились бабки.

— Так от я и говорю — зарубал хлопца, кума его, а женку не стал.... Задушил, аспид.

— Господи Исусе! Так это у Катерины такой внук вырос?

— Ну!.. А то откуда у него, подлюки, деньги — и на рацию энтую, и на конфеты американские? Га? Убивец он! Зверюка...

В этот момент бабка Потылычиха заметила что-то на улице, отчего изменилась в лице. К магазину неспешно приближался задумавшийся о чем-то своем участковый инспектор. А уж кого-кого, но Василя Дончика Потылычиха боялась как черт ладана. Он уже несколько раз выносил ей порицание «за сочинительство сплетен, нарушающих общественное спокойствие села». И даже умудрился взять подписку о «нераспространении лживых сведений».

— Я молчу, Василю. Молчу... — заверила она инспектора, как только он поравнялся со скамейкой.

Дончик оторвался от раздумий и поднял глаза на Потылычиху:

— О чем молчите, тетка Мотря?

— Так это, про все молчу. И про внука Катерины — ни-ни... Инспектор устало вздохнул:

— Ох, тетка Мотря, что вы за элемент!.. А я как раз до Катерины иду. Отпустили Владимира Коваленко. Не разобрались до конца...

— Вот счастье старой! — искренне обрадовалась одна из бабок. — Иди, Василю, скорей! Катерина, небось, убивается...

— Вот это дело, — расстроилась Потылычиха. — Вот тебе и милиция — убийцу отпустили.

— Тетка Мотря! — прикрикнул Донник.

— Все, молчу! Молчу, Василю! — И лишь только инспектор отошел, добавила сокрушенно: — Отпустили, нелюди. Еще, бесова душа, сюда придет людей убивать...

Фоли уже сидел за столиком ресторана и, морщась от головной боли, пил пиво, когда к нему подошли Буржуй и Амина.

— Добрый вечер, Роберт, — приветствовал американца Буржуй.

— Оу, ноу, — жалостно простонал Фоли. — Нет, Володя, этот вечер не есть добрый. Очень плохо мне. Даже пиво не делать хорошо. Многие русские слова трудно вспоминать. Вчера я был на охота.

— Правда? И кого убил? — поинтересовался Буржуй.

— Я никого не убил. Меня чуть не убил плохой русский водка «Зверобой»...

— Берегите себя, Роберт, — заботливо проговорила Амина. — У нас впереди большой бизнес.

— Зэтс райт. Бизнес. Я больше не буду гулять. И охота не пойду. Только куплю домой две бутылки «Зверобоя». Подарю мой... Как это? Мама жены... Может быть, произойдет мирэкл... Чудо...

— Какой вы злой, Роберт.

— Да, я сегодня злой, Амина. Если даже от пива не есть хорошо, мужчина будет очень злой.

— Интересный вчера выдался денек, — философски заключил Буржуй. — Ты Роберт, был на охоте, я — в тюрьме.

— В тюрьме? Джейл? Вот фор? — удивился Фоли.

— Фор мердэ, — с ироничной горделивостью заявил Буржуй.

— Что? За убийство? — не поверил американец, — Это шутка?

— В общем, да. Но пока не приехал мой лойер, мне было не до шуток.

— Хороший адвокат — это есть очень важно, — согласился Роберт.

Официант принес графинчик с водкой. Фоли разлил ее по рюмкам и поднял свою:

— Я хочу выпить, чтобы ни я, ни вы, ни наши друзья никогда не были в тюрьме.

— За это пить нельзя, — остановила американца Амина. — У нас говорят: от тюрьмы и от сумы не зарекайся.

— Я совсем ничего не понял. Очень трудный русский, — огорчился Фоли.

— Ну, это примета. Поговорка такая, — как умел принялся пояснять Буржуй. — Нельзя говорить: «Никогда не буду в тюрьме» и нельзя говорить: «Никогда не буду очень бедным».

— Такой глупый и злой русский поговорка. — Фоли сокрушенно покачал головой. — Я совсем не хочу в тюрьму и совсем не хочу быть бедным. А водку за это пить нельзя, так?

— Так, — с улыбкой подтвердил Буржуй.

— Шит. А за что же пить водка?

— Кажется, у меня есть тост, мальчики, — как всегда, пришла на выручку Амина и подняла свою рюмку: — За то, что один из вас вернулся живым с охоты, а другой вышел живым из тюрьмы.

Три рюмки сошлись над столом.

На Кичеевку опустился вечер. В психбольнице царила тишина, даже буйные угомонились после вечернего приема лекарств. Кабинет доктора Кости наполнял уютный полумрак. И только круг света от настольной лампы разгонял ночные тени, заставляя их прятаться в дальних углах.

Сам хозяин кабинета устроился в самом центре светового круга и усердно строчил что-то, непроизвольно корча при этом гримасы — то угрожающие, то убийственно смешные, то жалостливые. Это было его любимое время.

Поглядев на часы, врач встал, с хрустом потянулся и, бодро, но фальшиво затянув «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», помаршировал поливать зелень и кормить рыбок. Справившись с этим, снова уселся за стол и взялся за ручку. Но вдруг прислушался и резко поднял голову. На его лице появилась гримаса ужаса — прямо на него надвигалась огромная черная фигура, отбрасывая на стену и потолок гротескно искривленную тень.

— Вы... Кто вы?.. — в ужасе выдохнул доктор. — Как вы сюда попали?.. Это больница, уважаемый... Будьте любезны...

В кулаке неумолимо надвигавшейся фигуры что-то клацнуло, и в свете лампы хищно сверкнуло узкое длинное лезвие.

0

10

ГЛАВА 19

Неверный свет угасающего дня, тишина и безлюдность придавали и без того невеселому кладбищенскому ландшафту вид какой-то уже запредельной, невыносимой унылости. Обветрившуюся глину могильного холмика покрывала побуревшая хвоя, опавшая с венков, жухлой кучкой лежали на нем увядшие цветы. И на этом мрачновато-коричневом фоне резко выделялось светлое пятно Тамариного портрета.

— Здравствуй, Андрей.

К сидевшему у могилы парню неслышно подошел Бори-хин. Вышло это у него ненамеренно, просто скорбная атмосфера кладбища способна, видимо, укрощать даже энергичные манеры милицейских капитанов. Андрей, впрочем, следователя, похоже, ждал. Он спокойно поднялся ему навстречу. Они пожали друг другу руки.

— Спасибо, что приехали, Игорь Борисович. Я понимаю, у вас работа...

— Вот она, моя работа, — Борихин кивнул на портрет Тамары. — Ермоленко Тамара Константиновна. Смотрит на меня, а мне только глаза прятать остается. Потому что сказать мне ей нечего... Ты знаешь, у горных народов Кавказа есть традиция: пока не отомстил за смерть убитого, не имеешь права камень поставить на его могиле. А могила без камня — страшный позор...

— Это не ваш позор, а мой.

— Брось ты, — спохватился следователь, — мы же не на Кавказе. И найти убийцу должен я. И найду! Хорошо хоть, у тебя ума хватило не изображать мстителя-одиночку...

— Вы арестовали этого Коваленко?

— Арестовать-то арестовал... — досадливо дернул скулой Борихин.

— И что, это он... убил Тамару?

— А черт его знает. Отпустил я этого Коваленко, понимаешь? Не хватает у меня улик. Моя воля — сидел бы он у меня на параше, пока не признается. Мерзкий он тип, этот Коваленко, — богатый, наглый... Правда, мужик, нюни не распускал. Но еще неизвестно, как бы он себя вел, если бы за собой силы не чувствовал...

— Какой силы?

— Да всего буржуйского набора: денег, адвокатов, друзей-бандитов... — Борихин зло скомкал в кулаке пустую пачку из-под сигарет.

— Знаете, Игорь Борисович, я думаю, это не Буржуй убил Тамару.

— Он думает... — с сарказмом произнес следователь и недоуменно воззрился на смятую сигаретную пачку в руке. — Дай закурить.

Андрей протянул ему пачку «Мальборо». Тот повертел ее в руках, зачем-то поцарапал ногтем позолоту и хмыкнул:

— Коваленко такие же курит. И где вы только на них деньги берете?

— Игорь Борисович, я вам тогда неправду сказал. Вернее, не всю правду...

Борихин начал заводиться:

— Ах, вон оно что! Знаешь, дорогой мой, ты мне надоел! Поспешил я тебя хвалить! Сидит наш милый мальчик, с важным видом ковыряется в носу и решает, что сказать следователю, а что скрыть! — Последнюю фразу он произносил уже на повышенных тонах. — Не выдавай мне правду порциями! Одолжения он мне делает!

Борихин поднял с могилы прозрачную обертку от букета и в раздражении принялся теребить ее.

— Не кричите... Пожалуйста... Я для того и попросил вас приехать сюда, чтобы сказать всю правду. Здесь, при Тамаре.

— Ну так выкладывай, — все еще раздраженно потребовал следователь.

— Я тогда не просто слышал часть разговора. — Андрей замялся. — В общем, я знаю всю ситуацию. Мне срочно нужны были деньги...

— Срочно — это что значит? Долги?

— В общем, да...

— Это что, по бизнесу влетел? Или наркотики? — напирал капитан. — Так ты давай, не тяни! Ты сюда, по-моему, пришел правду говорить!

— Это... карты, — выдохнул Андрей.

— Понятно, — кивнул головой Борихин. — С кем играл?

— Этого я не могу сказать. Извините, Игорь Борисович. Слово дал.

— А может, эти твои друзья-картежнички и вздернули сестру! Об этом не думал?

— Нет, что вы. Эти люди здесь совершенно ни при чем. Борихин взвился опять:

— Это уж я сам разберусь, кто при чем, кто ни при чем! А твое дело...

— Ну дайте мне договорить! — перебил его Андрей.

— Говори, черт с тобой...

— В общем, денег никто не давал. Тогда Тамара и позвонила этому человеку и сказала: если вы не дадите мне две тысячи долларов, я все расскажу Буржую. Да, так и сказала. И добавила: он мне за эту информацию заплатит больше. Еще и благодарен будет.

— Одним словом, твоя сестра его шантажировала?

Андрей посмотрел на портрет сестры и ничего не ответил. Борихин проследил направление его взгляда, нахмурил брови, щелчком отбросил в сторону целлофановый комочек, измочаленный в его крепких пальцах, и повел разговор дальше:

— Так... Ну а кто это мог быть?

— Если бы я знал... — вздохнул Андрей.

— Ну напрягись, вспомни! В таких делах иногда одна мелочь все решает. Как Тамара к нему обращалась?

— Никак не обращалась. Но говорила «вы». Точно... И как-то... вежливо очень.

— А как ты думаешь, Тамара могла записать его номер телефона?

— В том-то и дело, — закивал Андрей. — Я почти уверен, что записала. У нее память на цифры была никакая. Она телефоны близких подруг путала...

— Уже легче, — хмуро отметил Борихин. — Хотя, конечно, проблемы не решает. Записная книжка твоей сестры толщиной со словарь. Без малого двести телефонов. И все какие-то Маши, Алины, Сергей Петровичи...

Он надолго задумался, а поскольку и на минуту не мог оставаться бездеятельным, даже думать не мог, пребывая в неподвижности, тут же нашел себе занятие: заправил за каркас ленту венка, которую трепал ветер, собрал пожелтевшие стебли цветов, установил поровнее портрет. Что-то решив для себя, он вдруг повернулся к Андрею и задал неожиданный вопрос:

— А чем вообще будешь в жизни заниматься?

— Не знаю, не думал еще, — пожал плечами парень.

— А надо бы подумать.

— Подумаю, — Андрей посмотрел на скорбный холмик. — Когда камень на могиле поставлю.

Окаменевший от ужаса доктор смотрел на приближающуюся фигуру в черном и, как в кошмарном сне, не мог сдвинуться с места, не мог даже закричать и позвать на помощь. Только зрение и слух безотказно фиксировали детали: огромный рост незнакомца, необычно узкий и длинный нож в его руке, маску с прорезями для глаз, закрывающую лицо, жалобное поскрипывание половиц под ногами.

Незваный гость медленно подошел к столу, так же медленно поднес сверкающее лезвие к лицу врача и, едва прикасаясь к коже, почти нежно провел острием по щекам. Лоб Константина мгновенно покрылся испариной, губы чуть вздрогнули, будто он хотел что-то сказать, да сил не хватило.

Видимо, удовлетворенный достигнутым эффектом, человек в черном заговорил, и голос его испугал доктора больше, чем все предыдущее. Он был низким, глухим и абсолютно лишенным какого-либо выражения, какой-либо эмоциональности, каких-либо признаков индивидуальности. Такой голос не мог принадлежать существу, наделенному душой.

— Молчи, — сказал человек этим страшным голосом. — Просто будешь делать все, что я скажу. Если понял меня, кивни.

Доктор послушно кивнул. Черный фантом кончиком ножа наколол один из листков бумаги, что лежал на столе, и поднес его к глазам. Просмотрел и подбросил в воздух, а пока тот летел вниз, несколькими взмахами ножа рассек на узкие полоски, которые, кружась, упали на пол.

Упругой походкой человек в черном подошел к лелеемым Константином растениям и как-то с ленцой, но неуловимо быстро принялся рубить стебли. Так быстро, что срезанные стебли еще стояли некоторое время и лишь потом валились.

У аквариума незнакомец остановился словно для того, чтобы полюбоваться рыбками. Пальцами в черных перчатках он постучал по стеклу, а когда рыбки слетелись невесомой стайкой, все таким же резким и точным движением наколол на нож одну из них и вынул из аквариума. Пронзенная лезвием рыбка конвульсивно трепыхалась, что, похоже, доставляло «черному человеку» удовольствие. Косте показалось, что происходящее не может быть реальностью — это бред, галлюцинация, что угодно...

— Что вы... делаете?! Не надо... — пролепетал он.

— Ты заговорил без разрешения, — раздался мертвенный голос. — Сделаешь это еще раз — я отрежу тебе кончик языка. Это будет очень болезненно. Если меня понял, можешь кивнуть. — Доктор медленно кивнул. — Мне отрезать тебе кончик языка? — Доктор отрицательно покачал головой. — Ты будешь молчать и подчиняться? — Доктор, сглотнув слюну, кивнул.

Черный призрак стряхнул агонизирующую рыбку в аквариум и тут же пальцами ловко выхватил из него другую. Зажав ее в одном кулаке, а нож — в другом, он подошел к столу.

— Достань конверт и лист бумаги. Покоряясь магии этого нечеловеческого голоса, доктор лихорадочно принялся рыться в ящиках.

— Тише. Не спеши. Так. Хорошо. Возьми ручку. Нет, ту, которой ты писал, когда я вошел. Возьми конверт. На нем крупно напиши: «Для Владимира Коваленко».

Услышав имя Буржуя, доктор невольно поднял лицо от бумаги и оторопело уставился на гостя. Тот, лишь чуть шевельнув пальцами, наколол кончиком ножа глаз рыбки и вырвал его из орбиты. Потом поднес к лицу и стал внимательно разглядывать. Доктора передернуло от ужаса и отвращения.

— Еще одна пауза, и тут будет не ее глаз, а твой. Доктор поспешно вывел на конверте имя и фамилию Буржуя.

— Так... Теперь возьми лист бумаги. Пиши. Быстро и разборчиво. «Милый Володя. Не знаю, простите ли вы меня когда-нибудь. Надеюсь, что простите. У меня есть оправдание: я очень болен, друг мой, я — самый опасный из всех обитателей этой больницы. Это я приказал несчастному Губанову открыть вам часть страшной тайны, которую я ношу в себе. Я знаю все. Я знаю так много, что у меня нет больше сил». Здесь многоточие. Так, дальше... «Вы бы содрогнулись, если бы узнали правду о себе, но, извините, эту правду я унесу с собой туда, где мне наконец будет легко и спокойно»...

Константин, которого трясла крупная дрожь, поднял глаза на ночного посетителя:

— Значит... когда я все напишу, вы меня...

Черный человек резким взмахом ножа рассек доктору ухо. Тот вскрикнул и левой рукой зажал рану, из которой обильно потекла кровь.

— Я это сделал, чтобы ты лучше слышал то, что я приказываю делать. И не ври. Мне противно. Пиши дальше: «Губанова не ищите, я убил его, и это только один из грехов, за которые мне очень скоро придется отвечать. Простите меня, ради Бога, и не проклинайте...» Распишись. Я сказал — распишись. И не дрожи. Это будет не больно. Я обещаю.

Ручка вывалилась из дрожащих рук доктора и закатилась под стол. Он замер в ужасе.

— Поднять ручку и расписаться.

Не оглянувшись, черный человек бросил изувеченную рыбку за спину, и она плюхнулась точно в аквариум.

Доктор отодвинул стул, неловко встал на колени и, согнув спину, полез под стол. Здесь на глаза ему попалась едва различимая в темноте огромная белая кнопка, которой вызывали санитаров, если буйным пациентам приходило в голову проявить свой нрав на приеме у врача. Зажмурившись от ужаса и уже не думая о последствиях, Константин что есть силы вдавил кнопку в панель. В тишине клиники жутковатый вой сирены прозвучал как гром среди ясного неба.

Незваный гость дернул головой, прислушался и на секунду потерял бдительность. И в это мгновение доктор распрямился, поднял на плечах тяжеленный, старинной работы стол и обрушил его на ночного посетителя. Тот умело блокировал удар, но под весом стола все же не устоял и отлетел в угол — прямо на горшки с изуродованными им же растениями.

А доктор с воплем выскочил из кабинета и понесся по коридору, заполненному оглушающим ревом сирены, которому из палат вторил вой потревоженных пациентов.

Черный человек легко выбрался из-под поваленного стола и выбежал в коридор. Доктор между тем уже завернул за угол, где и натолкнулся на двух здоровенных санитаров, которые с ремнями и смирительной рубашкой летели на выручку.

— Схватите, схватите его, — заорал психиатр, и загнанным зверем рванул дальше.

Санитары и оглянуться не успели, как черный силуэт оказался рядом, и через несколько секунд их большие упитанные тела лежали распростертыми вдоль коридорных стен.

А доктор в смертельном ужасе уже дергал и тряс запертую дверь, которая вела на лестничную клетку.

— Да что вы, Константин Петрович, я сейчас ключи возьму, — открыла глаза дремавшая даже под вой сирены санитарка.

И тогда доктор, ни слова не говоря, ринулся на закрытое окно и, вышибив его вместе с рамой, вывалился в черноту холодной осенней ночи.

— Все, полуночник. Держи ключи. И закрой за мной. В последнее время Кулик стал не то чтобы добрее к Пожарскому, но как-то поосторожнее с ним.

— Ага. Иду, — оторвал тот голову от компьютерной клавиатуры и стал вылезать из-за стола. — Кстати, я забыл совсем... Если завтра будешь работать на главном компьютере, имей в виду: вся бизнес-информация зашифрована.

— Ты что, рехнулся? Зачем это?

— Буржуй распорядился.

— Значит, он тоже рехнулся! Как же я смогу работать?

— А что тут сложного? На дисплее появляется команда «Пассворд», набираешь пароль — и работай себе. Зато никто чужой в компьютер не войдет.

Кулик с подозрением уставился на Пожарского. Несколько столкновений с ним утвердили его в одной мысли: от этого выскочки, помешанного на компьютерах, можно ожидать любого подвоха.

— Ну и какой ты придумал пароль, вундеркинд? — осторожно поинтересовался он.

— Кулик, — просто ответил Пожарский.

— Что? — Подозрения Кулика стали быстро перерастать в уверенность, что над ним опять насмехаются.

— Кулик. Твоя фамилия. Просто первое, что пришло мне в голову. Только не психуй, пожалуйста. У меня уже нет сил

с тобой бороться. Если ты против, сам скажи слово для пароля, я до завтра перепрограммирую.

В словах тезки Кулик не уловил и тени насмешки и расслабился:

— Да нет, ладно... Слово как слово. — Он ухмыльнулся. — Даже приятно...

— Ну и слава Богу, мне возни меньше. Ну, пойдем, я запрусь — и за работу. Хочу до утра одну штуку успеть проверить.

Странные выходки порой позволяет себе погода. После необычайно ранних морозов и снега в октябре вдруг наступила оттепель и буквально за сутки слизнула неуверенные в себе сугробцы, разбила звонкий ледок на лужах, стащила с людей пальто...

Вечер стоял тихий и сухой. Буржуй остановил машину у своего особняка, они с Аминой открыли дверцы, но выходить, словно сговорившись, не стали.

— Дай сигарету. В дом и заходить не хочется, — выразила их общее настроение Амина. — Вечер такой хороший!..

Так они и просидели десяток минут — покуривая, обмениваясь ресторанными впечатлениями и перемывая косточки Роберту Фоли.

Однако нужно было идти. Рыжий тиран уже наверняка караулил их под дверью, справедливо полагая, что, тогда как некоторые позволяют себе шляться по ресторанам, у других из-за этого и крупинки «Вискас» давно во рту не было.

Обнявшись, Амина и Буржуй медленно пошли к дому.

— Тише, — вдруг шепнула Амина, замерев.

— Что такое?

— Тише. Здесь кто-то есть. — Амина собралась, вмиг став похожей на грациозного хищника.

— Да кто здесь может быть? — возразил Буржуй, но на всякий случай шепотом.

— В машине есть фонарь?

— Зачем фонарь? Я лучше свет включу.

— Подожди! — коротко скомандовала Амина.

— Да брось ты, любимая. Ты сегодня просто не в себе. Буржуй поднялся на крыльцо, зажег свет над дверью. И тут же отступил на шаг. Амина прижала ладонь ко рту.

На пороге полусидел-полулежал, втиснувшись спиной в дверной косяк и поджав под себя ноги, кичеевский доктор Костя в окровавленном белом халате. Он прикрывал рукой от яркого света глаза, тело его сотрясала крупная дрожь, и откуда-то из глубин его рыхлого тела рвалось наружу тоненькое щенячье поскуливание.
ГЛАВА 20

К тому моменту когда доктор из Кичеевки заканчивал излагать свою невероятную историю, он был вдребезги пьян и относительно спокоен.

— Ну, что ты об этом думаешь? — вполголоса спросил у Амины Буржуй и подлил доктору в стопку очередную порцию традиционного успокоительного средства.

Они сидели в уютных креслах гостиной, комнату освещал неяркий свет торшера, на диване довольно мурлыкал накормленный Рыжий. Психиатр с забинтованной головой и нашлепками пластыря на изрезанном высаженным стеклом лице неудержимо икал.

— Прежде всего я думаю, — заявила Амина, — что хватит подливать доктору. Он вторую бутылку допивает.

— А что оставалось делать? Ты же видела, в каком он был состоянии. Полумертвый от ужаса...

— А сейчас он полумертвый от водки.

— Не скажите... — вмешался в дискуссию врач. — Это совершенно разные вещи... ик. Я вообще недо... недооценивал психотропные качества алкоголя... Это ... ик ... поразительно! — Он поднял свою стопку и стал любовно разглядывать на свет прозрачную жидкость. — Сколько в этом мужества... мужества и спокойствия...

Икнув еще раз, он вдруг вытаращил глаза и зажал рот рукой. Бормотнув из-под ладони: «Ой, мне сейчас плохо будет», на нетвердых ногах, придерживаясь одной рукой за стену, поспешил в ванную, откуда вскоре донеслись характерные звуки.

Буржуй проговорил задумчиво:

— Представляешь, мы сидели с Робертом в ресторане, а в это самое время... Жуть, правда?

— Да, история странная. Но ты знаешь, мне стало легче. Нет, серьезно. Вся мистическая шелуха понемногу слетает с этой истории, и скоро мы узнаем, кто есть кто.

— Вообще-то ты права, — согласился Буржуй. — Туману становится меньше. Всегда легче воевать с чем-то реальным... Однако не хотел бы я встретиться с этим самым черным человеком, не имея пистолета в кармане.

— Я как раз и хотела тебе сказать: ходи все время с оружием. Человек, который вырезает глаза золотым рыбкам, — это не шутка! И не бестелесный дух. И, судя по впечатлениям доктора, — не любитель пустых разговоров.

— День сегодня был какой-то длинный... — Буржуй устало потер ладонью лицо. — Просто бесконечный. Сейчас бы спокойно сесть, выстроить схему, понять, кому выгодно, кто имел возможность...

— В тебе опять говорит прагматик, любимый. Ты хочешь вычислить тайну. А у каждого большого преступления есть своя эмоция, своя душа, если хочешь. А такие вещи не укладываются в аналитические схемы.

В гостиную вернулся доктор. Он был бледен и виновато сутулился.

— Извините меня, Амина, извините, ради Бога... Я понимаю, что очень мерзко выгляжу.

— Ну что вы, доктор.

— Зовите меня просто Костя. Ладно? — Он криво улыбнулся. — Какой я доктор! Я теперь сам стопроцентный пациент.

Буржуй принялся его утешать:

— Вы же понимаете, доктор, этот ваш таинственный незнакомец специально все разыграл так, чтобы напугать вас.

— Да, конечно. И знаете, у него здорово получилось...

— Доктор, а какой у него был голос?

— Ик! Простите... Странный голос, очень странный...

— Вы уверены, что не знакомы с этим человеком? На кого он похож хотя бы?

— Знаете, Володя, звучит не слишком достойно, но я так испугался, что даже не мог ни о чем думать. В первые секунды мне, правда, показалось, что он похож на... Вернее, даже не похож... Я думал, это он...

Буржуй и Амина замерли. Но язык у Кости здорово заплетался и уж совершенно запутался в этих его бесконечных пассажах: я думал, полагаю, похоже на то, что...

— Кто он? — не выдержал Буржуй.

— Ну, этот... Ваш вахтер. Огромный хам из вашего офиса. Буржуй облегченно перевел дыхание:

— Ну вы даете, доктор... Толстый — убийца!

— Я на вашем месте так бы не удивлялся, между прочим. У него такая линия лба, надбровные дуги...

— Да какие, к черту, надбровные дуга! Толстый, он даже слишком добрый человек! А животные — это вообще его слабое место.

— Но все равно, — упрямствовал психиатр, — он был большой, очень большой... — Веки исстрадавшегося Кости неожиданно стали слипаться, он клюнул носом. — 0-чень боль-шой... — Голова доктора упала на грудь, но он тут же испуганно вздернул ее: — Ой, извините.

— Костя, ложитесь спать, прошу вас. — Амина положила руку ему на плечо. — Середина ночи...

— Да, спать... спать... — Доктор с трудом встал. — Вы проверили — дверь хорошо заперта?

— Мы уже дважды проверили, доктор, — заверил его Буржуй. — Успокойтесь.

— Да, с вами мне спокойней.

Пошатываясь, доктор побрел в отведенную ему спальню, а уже через пять секунд оттуда доносился его храп.

— Давай и мы укладываться, — предложил Буржуй. — Голова все равно не работает. Завтра будем все решать...

— Ну, бля, я надеюсь, это война. Иначе я сейчас кого-нибудь угроблю.

Бормоча проклятия и угрозы, спотыкаясь спросонок о стулья, совершенно голый Толстый брел по Вериной квартире. Его разбудил дверной звонок, который и сейчас трезвонил, не умолкая. На секунду Толстый остановился, чтобы перепоясать полотенцем чресла и взглянуть на настенные часы. Без двадцати шесть утра! Он решительно направился к двери.

Распахнув ее, Толстый уткнулся лицом в огромный букет цветов. За цветами он обнаружил усталое, но улыбающееся

лицо Пожарского. Оба окаменели от неожиданности. Толстый пришел в себя первым.

— Это мне? — иронично осведомился он, показывая на цветы. — Если соседи увидят, они неправильно нас поймут.

Улыбку на лице Пожарского сменила гримаса отвращения:

— Мерзость... Какая мерзость... — Как назло, именно в этот момент Толстый не удержался и широко зевнул. — Выбрать тебя, большое грязное животное...

— Слушай, Олежка, — ласково заговорил Толстый, — я тебя как родного прошу: дай поспать. Это тебе хорошо, ты по ночам работаешь. А мне к девяти в офис.

— Но почему? Почему ты? Ненавижу!..

— Ты, пожалуйста, это... — Толстый снова зевнул, — не стреляй в меня из пистолета. Ладно? Эх, зря я тебе его отдал.

Пожарский в ярости принялся колотить букетом по перилам, по шахте лифта. Потом отшвырнул измочаленные цветы, сел на ступеньки, обхватил голову руками и заплакал. Толстый, босиком ступая по бетонной плите лестничной площадки и зябко ежась, подошел к нему и попытался положить руку ему на плечо:

— Да ты что, Олег! Ну будь ты мужиком. Кончай...

— Отойди от меня, сволочь! — вскинулся Олег. — Не смей ко мне прикасаться!

Внизу хлопнула дверь. До них донесся недовольный голос: «Да что такое, в самом деле! Опять в этой квартире бар-даки до утра! Надо милицию вызвать».

— Ну вот видишь, что ты сделал! — попятился к двери Толстый. — Все-таки разбудил соседей. Ладно, Олежка, ты не обижайся, я спать иду. И ты бы тоже не сидел здесь. Простудишься. — Он закрыл дверь и через несколько секунд оказался в постели рядом с Верой.

— Что там такое? — сонно прошептала она.

— Приходил твой возлюбленный принц.

— Олежка?

— Ну. С букетом. Огромным, как парашют.

— Бедный мальчик...

На работу Амина заявилась довольно поздно. С утра на малом семейном совете при участии Рыжего и мучившегося с похмелья доктора решалась судьба последнего. Психиатр ни в коем случае не желал возвращаться к себе домой, оставаться в одиночестве в особняке Буржуя, а также тащиться в офис, где можно было нарваться на Толстого. Амина предложила отправить несчастного Костю к бабе Кате, и это приняли к исполнению.

Но поскольку у Буржуя на ранний час была назначена деловая встреча с Кудлой, как раз Амине пришлось осуществлять миссию доставки доктора. Она отобрала у Буржуя «вольво» и уже через полтора часа была в офисе.

Хмуро жевавший свой «сникерс» Толстый при виде Амины оживился.

— Слава Богу! Амина, посиди со мной, кофе выпьем. А то в родной конторе, как в склепе...

— Ой, Толстый, дорогуша, некогда. Дай укусить. — Она отгрызла кусочек от батончика, который в огромной руке великана казался ириской. — Я и так задержалась...

— Да что ж это за день такой сегодня! — заныл Толстый. — Ну посиди, Амин. Буржуя все равно нет, за дисциплиной следить некому... Глотни кофе.

— Ладно, давай. Только по-быстрому. Что, скучно на хозяйстве?

Толстый поспешно разлил кофе.

— Не то слово! Мертвый сезон. Кулик с утра отбыл в банк — и с концами. Даже не звонил. Буржуй вообще не показывался. Оксанке нужно до вечера что-то перепечатать — толстое, как «Война и мир». Она головы не поднимает.

— Ну а что Олежка?

— С этим Олежкой отдельная история... И, понизив голос, Толстый поведал Амине об утреннем визите Пожарского на квартиру Веры.

— Устроил мне сцену, как гимназистка, — жаловался гигант. — Бил цветами железные перила и плакал на ступеньках. Я еле заснул...

— Ты — старый циник, Толстый, — вынесла свой приговор Амина. — Нет у тебя ни жалости, ни сострадания к детской влюбленности.

— Какая там, к черту, детская влюбленность! Ты бы у него пистолет отобрала, а, Амина? Он парнишка неуравновешенный, смотрит на меня Казбичём и зубами скрипит.

— Молодец, Олежка! — улыбнулась Амина. — Хоть кто-нибудь должен же был тебя напугать, Толстый!

— Предательница! — почти натурально возмутился тот. — А я-то ждал, что найду слова сочувствия...

— Не придуривайся, Толстый. Очень оно тебе нужно, мое сочувствие. Я лучше пойду мальчика пожалею. Спасибо за кофе.

По дороге в свой кабинет она действительно заглянула в компьютерную, где с трагичным видом сидел, уставясь в пустоту, Пожарский.

— Ты какой-то бледный. И небритый, — как бы невзначай заметила Амина. — Устал?

— Да нет, — не слишком охотно отозвался Олег. — Все нормально, правда. Вот только сигареты закончились.

Амина достала из сумочки пачку сигарет и положила на стол.

— Держи. У меня еще есть... Когда будешь показывать новшества?

— Да хоть сейчас, — чуть оживился Пожарский. — Смотрите...

— Нет, Олежка, извини, сейчас не получится. Работы полно. Информация по Фоли в старом файле?

— Она зашифрована.

— Зашифрована? Зачем?

— Буржуй сказал зашифровать всю финансовую информацию. Так что вход в нее через пароль.

— И какой ты выбрал пароль? Запомнить можно или что-то жутко сложное?

— Ну, вы точно запомните. — Олег сделал паузу. — Это ваше имя.

— Что? — поразилась Амина. — Ты даешь, Олег.

— Мне не следовало это делать?

— То есть как это не следовало! — шутливо возмутилась Амина. — Конечно, следовало! Просто это очень приятно и неожиданно... Закрыть секреты фирмы на мое имя... Спасибо!

— Не за что. Я рад, что вам приятно, Амина.

Часы на лаврской колокольне пробили четверть, когда Куд-ла увидел приближавшегося Буржуя в пальто нараспашку и с дипломатом в руке — фигуру, вполне подходящую для Уоллстрит, а не для старого монастыря. Они обменялись рукопожатием.

— Прости, Вовчик, — стал извиняться Буржуй. — Знаешь, сам ненавижу неточность. Так вышло...

— Ничего. Ты мне подарил пятнадцать минут общения с вечностью, — задумчиво проговорил Кудла и обвел рукой развалины Успенского собора, колокольню, трапезные палаты.

Буржуй улыбнулся.

— Для нас ведь с тобой это уже давняя традиция — встречаться по деловым вопросам не в офисе.

— И замечательно, — отозвался Кудла. — Ненавижу офисы. От них веет тоской. Службой. Конторской пылью. А бизнес — это бой на саблях. Он должен быть неожиданным, страстным, первобытно-кровожадным.

— Ну, это только форма... Иногда за пыльными конторскими столами решаются такие кровожадные дела...

— Кстати, — прервал его Кудла, — я тебе проиграл десять долларов.

— А когда мы спорили?

— Я с тобой заочно поспорил. Я был уверен, что ты въедешь на святую землю на машине. А ты вошел пешком. Хотя и с пистолетом.

Буржуй смущенно нащупал выпирающую из-за брючного пояса рукоять пистолета, который Амина все-таки заставила взять с собой. И рассмеялся:

— Честно говоря, я бы въехал. Просто я сегодня без машины. Аминке она понадобилась...

— Аминке? А своей машины у нее нет? — небрежно спросил Кудла.

— Нет. Я вообще не люблю, когда она сидит за рулем.

— Понятно. Ну, давай присядем. Какие у нас там были трудные вопросы? Отправка из Николаева и перевод денег через Казахстан?

— Да. Я кое-что придумал, — Буржуй полез в свой дипломат.

— Подожди, — Кудла достал из кармана исчерченный листок. — Если придумал лучше, расскажешь.

Буржуй склонился над листком. Он шевелил губами, водил пальцем по стрелкам схемы. Куранты пробили половину. Кудла, задрав голову, смотрел на золото красного купола. Не сводя глаз с колокольни, он спросил:

— Там все понятно?

— Это... Это гениально, Вовчик! Нет, ты — гений! Как же я не додумался. Все так просто. То, что я придумал, в долю не падает. С ума сойти! Когда тебе это в голову пришло?

— Да сегодня, пока я ждал тебя. Раньше все подумать некогда было, а здесь — покой, величие... И сами стены излучают мудрость... Вот почему я не люблю офисы. В них думается по схеме, по шаблону. А каждая сделка имеет душу...

— Странно... Я совсем недавно слышал такие же слова. Только не о бизнесе, а о преступлении.

— Брось, Буржуй. Бизнес — это всегда преступление. Буржуй снова залюбовался набросанной Кудлой схемой.

— Ну, если это и преступление, — решил он, — то очень красивое.

Кудла задумчиво посмотрел на него, перевел взгляд на колокольню, потом снова взглянул на Буржуя и сказал серьезно:

— Преступление обязано быть красивым. Иначе какой смысл совершать его! И так вокруг сплошное уродство...

Смешная повязка получепчиком на голове, всклокоченные волосы, выбивающиеся из-под бинтов, сильная небри-тость — психиатр Костя сидел за столом в доме у бабы Кати.

Хозяйку, впрочем, его вид совершенно не смущал. Она радостно подкладывала ему еду, он не менее радостно ее уничтожал.

— От молодец! — Баба Катя погладила небритого ребенка по голове. — Молодец, Костик! Я люблю, коли хлопец ест добре! Ешь, Костик, ешь... — Доктор между тем и без этих ободрений вершил за столом чудеса. — Кто ест по-людски, тот и работает добре. Ага?

Доктор неопределенно кивнул и что-то промычал.

— Ты уж сегодня передохни, Аминочка говорила — притомился, а завтра поможешь старой. У меня ж теперь хозяйство, дай Боже Вовчику здоровья. Я сама пока упираюсь — ноги не держат... А может, самогоночки дать?

Доктор в ужасе выпучил глаза и энергично замотал головой.

— Ну и правильно. Ну и молодец. Лучше вон курку бери. И компот домашненький... Ты ешь, Костик, а я на почту сбегаю. Газету куплю с программкой. Коли кто позвонит, говори: Катерина Останняя пошла на почту по газету. Скоро будет.

Баба Катя удалилась, а Костя с аппетитом принялся поедать очередную куриную ногу, запивая ее компотом. Жирной рукой прихватил пульт и включил телевизор. Показывали какой-то мультфильм о привидениях: замки, призраки, говорящие головы. Вдруг в сенях что-то громыхнуло...

Потылычиха прокралась в хату, как только ушла баба Катя, и была уверена, что в доме никого нет. Но жуткие вопли и завывания, доносившиеся из гостиной, смутили ее. Несколько минут Мотря переминалась с ноги на ногу, прислушиваясь, и по случайности столкнула со скамейки пустое ведро...

Доктор направился в сени как был: в одной руке — телевизионный пульт, в другой — стакан компота. Недоеденную куриную ножку пришлось оставить там, где она пребывала в момент происшествия — во рту...

Скрипнув, открылась дверь и выпустила в темные сени луч света.

Глазам Потылычихи предстало чудовище. Голова его была забинтована окровавленным бинтом, волосы торчали дыбом, безумные глаза бегали по сторонам. В руке чудовище держало стакан с кровавой жидкостью, капли такого же цвета блестели в его бороде и усах, изо рта торчала обглоданная кость. При виде Потылычихи чудовище вытаращило свои безумные гляделки. Мотря замерла на пороге.

— М-м-м, — промычало чудовище, потом вынуло кость изо рта и плотоядно ее облизало. — Вам что, уважаемая?

— Ой!.. Ой, лишенько! — Потылычиха ухватилась за стенку. Чудовище цыкнуло зубом:

— Э... Да у вас фобия, милочка моя!

— Ой, спасите! — Голос бедной Мотри перешел в хриплый вопль. — Ой, люди!

— Больная, успокойтесь! — сказало чудовище строго и принялось с интересом изучать ее, Мотрю, бормоча под нос: — Однако какая неадекватность реакции... Типичный диссоци-ативный эффект.

— Люди! Убивают! — дурным голосом заорала Потылычиха так, что слышно было на другом краю села. — Ой. лишенько!

И выскочила из хаты, сшибая все на своем пути.

Доктор задумчиво поглядел бабе вслед, покачал головой, закурил со вкусом и резюмировал:

— В такой глуши и такой аффективизм. Поразительно.

Буржуй с удивлением наблюдал за тем, как Амина выкладывала на стол восхитительные деликатесы и водружала на него же шикарную хрустальную бутылку коньяка.

— Ничего себе! — подытожил он. — Я сегодня совершил что-то героическое и даже не заметил?

— Что-то героическое ты совершил не сегодня, Буржуй, — улыбнулась Амина, — а в этот день ровно три года назад. Шел отвратительный холодный ливень, у нас полетело колесо, и в маленькой частной гостинице под Черниговом...

— Я свинья, — серьезно произнес Буржуй. — Я противная, тупая, бесчувственная свинья. И нет мне прощения...

— Будет, — пообещала Амина, — если ты меня пустишь в ванную первой.

— И всего-то? — обрадовался Буржуй. — Конечно, иди, любимая.

— И я тебя очень прошу: не садись в машину и не лети в супермаркет за розами и бриллиантами. Не надо. Я хочу увидеть тебя, когда выйду из ванной.

— Три года не прошли бесследно, — усмехнулся Буржуй, — ты читаешь мои мысли.

Амина удалилась в ванную, а Буржуй, улыбнувшись воспоминаниям, устроился было покурить в ожидании, но тут неожиданно в дверь позвонили. Буржуй прихватил пистолет, спрятал его за спиной и отправился открывать. Дверь он распахнул рывком. Совершенно незнакомый Буржую молодой человек в дорогом пальто вздрогнул, но тут же овладел собой.

— Добрый вечер. Мне нужен господин Коваленко.

— Это я.

— Я очень рад, что застал вас, Владимир Владимирович.

— Извините, я не услышал, кто вы. — Буржуй говорил довольно резко.

— Меня зовут Артур. Я ведь не слишком поздно?

— Вообще-то, Артур, о встречах принято договариваться по телефону, — заметил Буржуй.

— Боюсь, у нас с вами будет не слишком телефонный разговор, — гаденько улыбнулся Артур.

— Знаете что... Боюсь, у нас с вами не будет никакого разговора. Я не работаю дома. Позвоните завтра в офис секретарю. Кстати, не забудьте, кроме имени, сообщить ей отчество, фамилию и предмет разговора...

— Предмет разговора слишком интимный для секретаря, — хмыкнул Артур. — Это ваша сестра Вера. Так что, будьте добры, пригласите меня войти. Я пригрелся в машине, и сейчас мне холодно.

— Заходите. — Буржуй отступил от двери.

Артур нагло направился прямо в комнату, на ходу опытным взором оценил уровень жилища. Оказавшись в гостиной, он бросил:

— У вас, конечно же, есть... — тут он заметил видеомагнитофон. — А, уже вижу...

Спрашивать разрешения Артур не собирался — подошел к аппарату и вставил кассету.

— Что вы делаете? — холодно поинтересовался Буржуй.

— Показываю товар лицом, Владимир Владимирович.

И прежде чем Буржуй успел открыть рот, в полумраке комнаты засветился экран, комната заполнилась страстными вздохами и бормотанием. Цветные блики, падавшие с экрана, играли на окаменевшем лице застывшего посреди комнаты Буржуя.

0

11

ГЛАВА 21

Посмотрев запись не более двадцати секунд, Буржуй взял из рук Артура пульт и выключил видеомагнитофон. Тяжело сел в кресло, закурил. Лоб его покрылся испариной. Это тотчас же подметил внимательно следивший за хозяином дома Артур. Но вот главного он увидеть не сумел: Буржуй был потрясен, но отнюдь не растерян, взгляд его стал злым и сосредоточенным, волчьим.

Вполне довольный произведенным эффектом, Артур вальяжным жестом сбросил на спинку кресла пальто и вознамерился сесть.

— Стоять! — Жесткие ноты в голосе Буржуя заставили Артура замереть. — Сядешь, когда тебе предложат. Говори.

Не ожидавший такого приема Артур опомнился довольно быстро.

— Ты бы не выпендривался, Коваленко. Ситуация не в твою пользу. Надеюсь, на этой пленочке ты узнал не только свою сестру-шлюшку. А если не так, сообщаю тебе: этот плохо говорящий по-русски господин с неспортивной фигурой и большим членом — твой деловой партнер Роберт Фоли. Смешное совпадение, правда?

— Кто тебя прислал? — хрипло спросил Буржуй. — Я бы на твоем месте задал другой вопрос: сколько стоит тираж, включая оригинал и рабочие куски...

— Не испытывай моего терпения, педик. Я спросил, на кого ты работаешь.

— Я работаю на себя. И если ты еще раз назовешь меня...

— Ну, это легче, — спокойно прервал Буржуй вставшего в позу Артура. — Тогда ты отсюда не выйдешь. — Он достал пистолет, который был заткнут за спиной за брючный ремень, и медленно передернул затвор. — Руки за голову, сволочь.

Побледневший Артур чуть поднял руки.

— Вы... вы же деловой человек... Мы можем обо всем договориться...

— Это я для других деловой человек. А для тебя, педик, я — шпана детдомовская.

Подойдя к Артуру, Буржуй уткнул ствол ему под ребра, а левой рукой схватил за горло и прижал к стене. Глаза у сутенера полезли из орбит, и он уже едва слышал, как Буржуй брезгливо добавил:

— Я таких, как ты, с детства ненавижу... И давлю, как тараканов... Ну, пошел, — он отпустил горло Артура.

— Куда? — тяжело дыша и поминутно сглатывая, спросил тот.

— В коридор. Оттуда — вниз по внутренней лестнице. В подвал. И не дергайся, а то я промахнусь — будешь трудно умирать.

— Не сходите с ума... Я не один приехал...

— Один. Ключи от машины с тобой. — Коваленко отступил на шаг. — Ну, вперед...

— Вы не получите пленку, — пролепетал Артур.

— Это моя забота. Ты о душе подумай. Самое время.

Мысль Артура лихорадочно работала и, чтобы оттянуть время, он повторял первое пришедшее на ум, притворяясь заодно безумно испуганным:

— Подождите... Подождите... Хорошо... Я расскажу все... Какая разница! Мы все равно должны договориться... Мы деловые люди.

— Это я деловой человек. — Буржуй ничего не замечал. — А ты — шестерка недоношенная, Ну, говори, под кем ходишь?

— Ну почему?! Почему у меня всегда так?!

Артур согнулся и обхватил голову руками, изображая истерику отчаяния. Из этого удобного положения он наблюдал исподтишка за Буржуем, который от неожиданности чуть опустил пистолет. Упускать момент было нельзя, и Артур, неожиданно прыгнув, всем весом навалился на Буржуя. Оба рухнули на пол и покатились по нему. Буржую повезло меньше: он ударился головой о ножку стола и обмяк.

Артур с перекошенным от бешенства лицом вскочил на ноги. Пистолет у него в руке смотрел Буржую в голову.

— Педик, говоришь?! — прохрипел он.

На голову его вдруг обрушилось что-то сверкающее и разлетелось мелкими осколками. Не издав даже стона, он повалился на пол. За спиной его стояла посвежевшая после душа Амина в обворожительном пеньюаре, а в руке у нее поблескивало зазубренным краем горлышко, оставшееся от драгоценной хрустальной бутылки с коньяком.

— Какой ужас! Господи, какой ужас! — повторяла Амина. Очнувшийся Буржуй подполз к Артуру, нащупал нитку пульса на шее.

— Ничего ужасного, он жив...

— Да плевать мне на него, — отмахнулась Амина. — Этот коньяк стоил шестьдесят долларов. Я его так долго выбирала... А кто это такой? — Она без особого любопытства кивнула на замершего без движения Артура.

— Не знаю... Артур... Педик недоношенный... — Буржуй не без труда встал, вытер кровь с рассеченной скулы.

— Буржуй, любимый, почему тебя все время бьют?

— Черт его знает. Самому надоело... Дай наручники. Там, в столе.

Всё время, пока Коваленко конвоировал в подвал очнувшегося вскоре Артура и поднимался наверх, он думал о том, что нужно как-то объяснить все Амине. Но голова болела, мысли путались. Поэтому он просто вставил кассету в видеомагнитофон. Ему было стыдно, по-настоящему стыдно. Иногда он даже, как стыдливый мальчик, отводил глаза. Амина же просмотрела запись с абсолютно невозмутимым видом.

Не только стыд мучил Буржуя, но и страх. Амина и без того не испытывала восторгов по поводу «нашедшейся сестры», а уж теперь, после этого... А потому он, чувствуя жгучее унижение, когда запись закончилась, стал извиняться, неловко и смущенно, за сестру, за то, что «она вытворяет».

Амина искренне изумилась:

— Да ничего особенного она не вытворяет. Не заводись. Мы все далеко не пуритане. В любви и на войне...

— Да! Да! Все позволено! Но только не забывай: она делает это за деньги и не с тем, с кем хочет, а с тем, с кем нужно.

— Любимый, ты же знал, чем она занимается. — Амина посмотрела на него внимательно и укоризненно. — Если ты принял ее такой, то забудь о прошлом.

— О прошлом... — невесело хмыкнул Буржуй. — Не такое уж далекое прошлое. Три дня назад! Ты обратила внимание на дату?

— Конечно. Хотя дату на видеокамере можно выставить какую угодно.

— Да нет. Тут все сходится.

— Что сходится? — не поняла Амина.

— Роберт гулял... именно в этот день. Даже меня с собой звал.

— А ты не пошел... Мой верный Буржуй! — нежно улыбнулась Амина.

Они, выкурив по сигарете, посовещались — деловито и серьезно, как двое мужчин. Амина досадливо поморщилась, узнав, что Буржуй даже не поинтересовался, сколько запрашивают за компромат.

— Напрасно. По размеру суммы определяется уровень противника, — задумчиво проговорила она.

— Да какой там уровень! — хмыкнул Буржуй. — Эти дурачки думали, что я побоюсь потерять американского парт-

нера. Дети! Роберту я вообще скажу все открыто. Ему, конечно, будет неловко, но ничего — вытерпит. Дело важнее.

— Что тогда тебя беспокоит?

— Я хочу, чтобы эта пленка исчезла, — жестко отрезал Буржуй — Насовсем. Чтобы ее не увидели ни Олежка, ни Толстый, ни баба Катя.

— Да, конечно. Хотя как раз Толстого я хотела позвать. Он бы допросил этого Артура с пристрастием...

— И виду не подал бы, не сомневайся. Но ему было бы очень больно, поверь мне. Толстый — он только с виду глыба, а душа у него ранимая, как у подростка...

— Ты иногда придумываешь людей, любимый. Не обижайся, — мягко заметила Амина.

— Может быть, иногда и придумываю. Но что касается Толстого — поверь мне.

— О'кей. Верю, — то ли действительно согласилась, то ли просто не захотела спорить Амина. — Значит, мы сами будем допрашивать этого придурка?

— А как же! — кривой улыбкой подтвердил Буржуй. — Будем вырывать ему ногти, раскаленное железо прикладывать... — Он снова стал серьезным. — Дай телефон. — Он взял у нее трубку и набрал номер, а набирая, продолжал: — Не царское это дело. Ты сама сказала, что сегодня у нас праздничный вечер. — И уже в трубку: — Алло!... Бориса Руслановича будьте добры.... Приветствую, Борис Русланович. Коваленко... Нет, ничего страшного. Но это долго рассказывать, не хочу вам отдых портить. Ко мне тут на ночь глядя человек пришел... Нет, что вы, он не говорил, что от вас. Но ведет себя плохо... Нет, он уже в подвале, вел себя плохо... Ой, а сегодня никак нельзя?

— Нет уж, сегодня, пожалуйста, — зашептала Амина. — Хорош праздник с этим идиотом в подвале.

— Да? Спасибо, Борис Русланович... Спасибо. Супруге большой привет. До свидания. — Он положил трубку и сообщил Амине: — Сейчас приедут.

Амина задумалась о чем-то, вертя в руках пустой бокал. Потом сказала:

— Вот тебе и момент истины... Спиритизм, мистика, липовые сестры... А на самом деле — обычный шантаж.

— Все сложное когда-нибудь становится простым и понятным, — философски заметил Буржуй.

— Но зачем им понадобилось идти на убийство? И так поступать с доктором? Не понимаю... Буржуй вздохнул:

— Эх, надоело гадать! Не хочу. Утром нам все сообщат. В деталях.

— Тогда разливай шампанское. Я хочу сказать тост. Можно?

В момент была откупорена бутылка, заискрилось вино, бокалы сдвинулись над столом, ловя дрожащие блики свечей.

— Буржуй, любимый Буржуй!.. Может быть, у меня уже не будет такого удобного случая... Черт, что я несу! В общем...

В поисках нужных слов, которые никак не приходили на ум, Амина потерла лоб. Растерянно замолчала.

— С ума сойти! Амина, если бы я не знал тебя, я бы подумал, что ты смущаешься....

— А что, я, по-твоему, не могу смутиться? — подняла глаза девушка.

— Может быть, и можешь, — пожал плечами Буржуй. — Только мне об этом ничего не известно. Амина расхохоталась.

— Бессовестный мальчишка! Ладно, не сбивай меня. В конце концов, я всего лишь слабая женщина. Так вот... — Амина снова задумалась. — Слушай, дай мне сигарету.

В дверь позвонили. Амина и Буржуй переглянулись. Поставив бокал и прихватив пистолет, Буржуй пошел открывать. На вопрос, кто это, из-за двери ответили: «От Бориса Руслановича поклон». Коваленко отпер, и в дверь протиснулись трое. Просторный холл особняка сразу стал напоминать прихожую гостиницы. Главный из троицы — и самый крупный — изысканно вежливо обратился к Буржую:

— Добрый вечер. Извините, что поздно. А где клиент?

— В подвале. — Буржуй подал ключи от наручников. — Лечится от нервов.

Двое исчезли на лестнице, а через минуту поднялись с неестественно послушным Артуром. Глаза его — пустые и обреченные — с надеждой остановились на Буржуе:

— Куда меня? Пожалуйста, Коваленко, не отдавайте меня! Пожалуйста... Я все знаю, все расскажу... Ну давайте же поговорим.

— Тихо, — главный и на полтона не повысил голос, но Артур мгновенно умолк. — С нормальными людьми раньше нужно было разговаривать, мася. — В голосе нельзя было различить даже нотки угрозы, наоборот — слышалось некое искреннее соболезнование. — Сейчас со мной разговаривать придется. Иди в машину.

Никто Артура не сопровождал, никто не принуждал, но он послушно побрел к стоявшей у крыльца машине.

— Не беспокойтесь, мы все выясним, — пообещал главный Буржую. — Борис Русланович завтра ждет вашего звонка. До свидания. Извините еще раз, — добавил он, обращаясь

к Амине, и вышел.

Стоя на пороге и глядя на садившегося в машину Артура,

Буржуй злорадно проговорил:

— У нас с тобой сегодня будут очень разные ночи, ублюдок...

Сзади к нему прижалась Амина:

— А может быть, я устрою тебе такое, что ты ему позавидуешь...

— Это вряд ли, — усмехнулся Буржуй.

Под аккомпанемент бьющих в пол тугих струй воды чей-то уверенный в себе басок самозабвенно выводил: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля...» Пение то и дело прерывалось блаженными воплями. Наконец шум воды стих, и на пороге душевой возник, натягивая на ходу махровый барский халат, неунывающий Гиви. Он был розов после контрастного душа и от души радовался наступлению нового

дня.

— Гиви Самсонович! — в комнату с растерянно-озабоченным видом влетел один из атлетов жизнерадостного ба-

невладельца.

— Что, дорогой? Ну, что случилось? — благодушно поинтересовался Гиви.

Атлет наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Гиви мгновенно подобрался. Его оплывшее лицо с вечной маской барственного добродушия как-то сразу посуровело, и даже грузноватая фигура словно стала стройнее.

— Приглашай сразу сюда, — распорядился он и крикнул другому своему подручному: — Володя, давай костюм быстрее! Таких гостей в халате не принимают! Бегом!

Володя выскочил как ошпаренный и мгновенно вернулся с красивым спортивным костюмом сборной Украины. Гиви начал надевать его с почти лихорадочной поспешностью.

— И все самое вкусное — на стол! — подстегнул он криком и без того суетившихся атлетов.

В холл не спеша, с солидностью знающего себе цену человека вошел Борис Русланович — невысокого роста, но очень крепко сбитый пожилой человек в идеально сшитом пальто и дорогих очках. Чуть сбоку и позади него неслышно шел огромного роста парень с жестким лицом — явно спортсмен. Борис Русланович расслышал последнюю фразу хозяина.

— Спасибо, Гиви, — без улыбки проговорил он. — Как дорогого гостя встречаешь.

— Дороже не бывает, Борис Русланович! — подтвердил польщенный Гиви. — Жаль, конечно, что не предупредили. У меня все скромно...

При всей той предупредительности, которую демонстрировал хозяин по отношению к гостю, в поведении Гиви все-таки не было подобострастия, а было, скорее, безоговорочное признание авторитета старшего по годам и по положению и желание этому авторитету подчиняться. Такое у кавказца в крови. Даже если кавказец родился в Киеве.

— А вот теперь обидел, — огорчился Борис в ответ на последние слова Гиви. — Скромно!.. Да я бы с тобой сухую корку пополам преломил. Подожди, не спорь! И какой я тебе Борис Русланович? Это вот для него, — он сделал жест в сторону своего атлета, — и для него, — последовал жест в сторону атлета Гиви, — я Борис Русланович. А для тебя — друг, брат...

— Спасибо, Борис, — растрогался Гиви. — За дружбу, за память тебе спасибо. Садись, пожалуйста. Сухой корки, правда, у меня нет, но... — Он сделал выразительный жест в сторону уставленного деликатесами столика. Тут взгляд его впервые упал на парня, пришедшего вместе с Борисом. — А это... Это же наш чемпион! — И он кинулся пожимать руку знаменитости. — Здравствуй, дорогой! Всех нас порадовал! Знай наших! Герой! Боец!

Парень огромной, как медвежья лапа, рукой осторожно тиснул ладонь Гиви и отступил на шаг, храня невозмутимое молчание.

— Да, мой воспитанник, — не без самодовольства проговорил Борис. — Все, что знал, ему отдал. Как родному сыну. И не жалею. Всегда у меня была мечта чемпиона мира воспитать... Хочу, чтобы он с кем-то из твоих ребят сразился. Вот с ним, — Борис показал на стоящего у стены Володю. — Он вроде самый крепкий...

— Что, прямо сейчас? — удивился Гиви.

— А что — пусть порадуют стариков...

То, что последовало потом, напоминало скорее избиение младенцев, а не поединок равных. Володя — а парень он действительно был неслабый и телом и духом — сумел выстоять только полминуты. Несколько жесточайших ударов чемпиона превратили его в мотающееся существо с мутным взглядом и залитым кровью лицом.

Гиви несколько раз пытался прервать неравный бой, но Борис только отмахивался: «Что ты такое говоришь! Как можно жалеть бойца!» да подзадоривал проигрывавшего: «Володя! Ну, что стал! Давай, покажи, что можешь!». И только когда Володя уже едва передвигал ноги и беспорядочно махал ватными руками, а его грозный противник легко уходил, не вступая в бой, у Гиви вырвалось:

— У них же класс совершенно разный!

— Все, ребята, молодцы, идите в душевую, — мгновенно прервал поединок Борис. — Тимур, помоги товарищу.

Чемпион по-братски обнял недавнего противника и повел его в душ. Борис медленно повернулся к Гиви, помолчал со значением и проговорил:

— Хорошо, что ты сам эти слова сказал, Гиви. Класса они разного! А в жизни, друг, как в спорте, — люди тоже разного класса бывают. Ты такой умный человек, как ты мог на Владимира Коваленко наехать?! Я вообще удивляюсь...

Только теперь Гиви понял причину неожиданного визита и скрытый смысл жестокого показательного поединка.

— Ах вон оно что, — с обидой в голосе протянул он.

— Ты, Гиви, не обижайся. Я к тебе как друг пришел, а не как враг. И за парня своего не переживай — он только злей будет, а это хорошо... Я хотел, чтоб ты сам понял, как это глупо — сражаться с тем, кто классом выше. Понимаешь... Мы с тобой — старые бандиты, Гиви...

— Ну какой же вы... какой же ты бандит, Борис. Ты — известный бизнесмен, банкир, спонсор... Тебя по телевизору показывают!

— Брось, Гиви... Мы с тобой как начинали? Помнишь? Кооператоров в подвалах подвешивали, шашлычные жгли... Такое, брат, дорогим шампунем не отмоешь. Бандиты мы. Бандитами и умрем. А облик я потому и сменил, дорогой, что чувствую, шкурой чувствую: .проходит наше время. Уже прошло. И так спасибо Богу, что дал нам окрепнуть, в люди выйти... А теперь они главные — молодые. Такие, как Володя Коваленко. Он чистый. По ночам на стрелки не ездит, как мы с тобой когда-то. С ним министры за руку здороваются. Так-то вот...

— Что ж нам, в жопу их целовать, этих сопляков?

— Опять ты сердишься, Гиви... — вздохнул Борис. — Не надо... Мы у них жизни должны учиться. Костюмы носить, галстуки завязывать. А главное — деньги делать. Не воровать, Гиви, не отбирать — делать. И при этом чистенькими оставаться... У них теперь сила. Ты еще скажи спасибо, что он мне позвонил. А позвонил бы кому-нибудь из политиков — он с ними хорошо дружит! — так тебя бы сейчас на Лукья-новке менты за ноги подвешивали...

— Так что, выходит, кончилось наше время, Борис?

— Ну и что? Лишь бы мы в их времени не растерялись. Свое место нашли. А мы не растеряемся, у нас с молодости закалка получше фронтовой!

— Да, это правда!

Из душевой вышли чемпион и Володя.

— Тимурчик, слушай, приведи этого говнюка сюда, — попросил чемпиона Борис.

— Это кого же, уж не Артура, часом? — насторожился Гиви.

— Его, кого же еще... С кем ты связался, Гиви, мне за тебя даже стыдно стало...

— Да, мразь он редкая... — сокрушенно согласился Гиви, тем самым признавая и свою вину.

На Артуре, которого привел Тимур, не заметно было ни царапинки, ни малейших следов побоев, но выглядел он подавленно и жалко. Весь лоск, весь сутенерский шарм слезли с него, как кожа с линючей змеи, за одну ночь.

— Я тебя, козла, прощаю ради моего друга, — сказал ему Борис. — Больше видеть тебя не хочу. Иди в душе помойся, воняет от тебя...

— Я не хочу в душ, — не сумел справиться Артур с давней привычкой перечить.

— Два раза обосрался — и в душ не хочет! — покачал головой Борис. — Быстро, я сказал! Больше повторять не буду!

Артур мгновенно исчез за дверью душевой, а Борис повернулся к Гиви:

— А ты подумай о том, что я сказал. Это все как другу, от души... Знаешь, у меня внук растет, ему скоро восемь. Так о; один раз увидел, как трамвай собаку переехал, — у него исте; рика была. Шок. Доктор от него три дня не отходил... Понимаешь? Может, для того мы с тобой и были бандитами, брат, чтобы наши внуки совсем по-другому жили... Совсем по-дру тому...

Друзья подняли рюмки с коньяком. Они не знали и не могли знать, что в это самое время на скамейке в душевой содрогался от бесслезных рыданий Артур. Иссушенными яростью глазами он глядел в пустоту и шипел:

— Ненавижу... скоты... скоты... Отомщу вам, всем отомщу,

— Все и хорошо и плохо... — ответил Буржуй на немой вопрос Амины, когда вошел в ее кабинет и поставил на стул не привычный свой кейс, а большую черную сумку. - Во всяком случае, пленки у меня. — Он расстегнул молнию. В сумке лежали кассеты и обрезки магнитной пленки. -И с этой историей покончено.

— А что же плохо?

— Плохо то, любимая, что эти скоты понятия не имеют ни о предсказании, ни о покойной Тамаре, ни о докторе из Кичеевки.

— То есть...

— То есть они — банальные шантажисты. И тоже очень удивились, что у меня появилась сестра. А затем решили обыграть это. Артур — сутенер Веры. Бывший сутенер Веры, -тут же поправился он. — Его дружок обеспечивал Роберту «культурную программу» еще во время прошлых приездов.

В общем, все сходится... С пленкой они, кстати, работают серьезно. Прямо киностудия...

— А ты уверен, что они ничего не скрыли?

— Уверен. Люди Бориса умеют задавать вопросы.

— Значит, с маленькими приключениями покончено, остается большая тайна, — медленно и задумчиво проговорила Амина.
ГЛАВА 22

На этот раз, находясь на боевом посту, Толстый исполнял служебные обязанности в компании с Габриэлем Гарсиа Маркесом. Габриэль Гарсиа писал гипнотически-увлекательно, но Толстый все же оторвал глаза от книги, когда услышал, как открылась дверь.

Мимо, отвернувшись и не здороваясь, шел Олег Пожарский. Толстый усмехнулся и как ни в чем не бывало поздоровался первым:

— Привет, Олег! Как дела? Рано ты сегодня...

Пожарский словно ждал любого повода. Со сжатыми губами, выступившими на скулах желваками он, резко развернувшись, рванулся к Толстому и процедил:

— Слушай, ты... Я же не трогаю тебя. Я же стараюсь не замечать твою припухшую похотливую рожу. Но если ты еще раз заговоришь со мной, я тебе вышибу мозги! Клянусь! Понял?

И словно в подтверждение своей решимости Олег выхватил пистолет. Толстый заученным движением заломил парню запястье, отобрал оружие, а самого легонько оттолкнул в центр холла.

— Дурак ты, Олежка. И не понимаешь нормального человеческого отношения, — с искренней досадой вздохнул он. — Ведешь себя, как баба-истеричка.

— Отдай пистолет, сволочь! — взвизгнул Пожарский.

— Сейчас, разогнался. Смолы тебе горячей, а не пистолет.

  Олег опять бросился на Толстого, но это было все равно что накидываться на каменную глыбу: парень отлетел в угол

да еще и, не удержавшись на ногах, позорно шлепнулся на задницу, что сопровождено было беззлобным комментарием:

— Осторожней, дружок, я сейчас на службе. Специально я тебя, конечно, калечить не стану, но это может произойти случайно, само собой... Поэтому прояви половую сдержанность.

В холл с улицы вошел хмурый Буржуй:

— Привет! Что тут у вас происходит?

— Ничего, все нормально, — равнодушно бросил Толстый.

— Владимир Владимирович, он пистолет забрал, — совсем по-детски наябедничал Пожарский. — Пусть отдаст!

— Вам что, — Буржуй явно был не в настроении, — заняться нечем? Толстый, хватит забавляться, отдай ему пистолет!

— Извини, Буржуй, я на работе. А ты мне платишь за то, что я охраняю офис. Я не могу работать, когда на меня бросаются неврастеники со стволами.

Буржуй раздраженно повернулся к Пожарскому:

— Олег, какого черта ты вообще ходишь на работу с пистолетом? Смешно же...

— Когда я работаю ночью, здесь никого нет. Мало ли что...

Буржуй невольно улыбнулся:

— Молодец, быстро соображаешь...

— А движешься медленно, — вставил Толстый, но, отстрелив обойму, кинул пистолет Пожарскому. — Держи, Вильгельм Телль, вольный стрелок...

По молодости Олег компромиссов не понимал и не принимал:

— А обойму?

— Вечером получишь. Пока я рядом, тебе нечего бояться.

— Отдай обойму!

Раздраженный Буржуй повысил голос:

— Слушай, Олег, иди работать наконец! Надоело уже! Сказано: вечером получишь свою игрушку!

Разобиженный Пожарский хмуро поплелся в офис. А Толстый, давно уже приметивший повышенную нервозность босса, по-дружески поинтересовался:

— Ты чего злой, как собака? С Аминкой поругался?

— Да нет. Она, кстати, на месте?

— Нет. Была, но ушла.

— Куда ушла?

— Не знаю. Мадам передо мной не отчитывается. Просила передать тебе, что она будет поздно и чтобы ты не волновался.

— Старая песня... Чтобы я не волновался... Ладно. Я не злой. Толстый, я озабоченный. Слушай, Толстый... Как там у тебя... с Верой?

Толстый хлопнул заботливого Вериного братца по плечу:

— Ладно, родственничек, не переживай особенно. Солдат ребенка не обидит.

— Цыпа, цыпа, цыпа, — умильным бабьим голосом завлекал доктор пернатых, и они, привыкнув за пару дней к его странноватой фигуре, охотно откликались на зов.

Курс молодого бойца приусадебного фронта доктор Костя проходил ускоренными темпами. И если в первое время у психиатра все валилось из рук и сами они к концу дня совершенно отваливались, то сейчас в его действиях уже явно прослеживался определенный навык. И крестьянская униформа — телогрейка да сапоги — смотрелись на нем нормальнее, чем его диковатая городская одежда.

Когда психиатр заметил, что во двор входит хозяйка, он приосанился, как рядовой при виде генерала, бодрой рысью потрусил ей навстречу и лихо отрапортовал:

— Докладываю, бабушка. Дрова нарубил, навоз разобрал, доску на сарайчике прибил.

— От разумник! — поощрила помощника баба Катя. — Святое мое дитятко... Что б я без тебя делала! А у меня тоже радость — на выходные Вовчик приедет. С друзьями. Надо, чтобы все, как у людей... Так что завтра, милок, будем кабанчика резать...

— Чего будем? — Костю насторожило это коллективное «будем».

— Кабанчика, говорю, будем резать. Раньше Василь Мам-ченко свиней резал за магарыч. От мастер был! Только он уже год в городе работает. В милиции. Не бойся, Костик, я тебе подсоблю...

— Бабушка... вы это... на меня не особо рассчитывайте... Я, собственно, не хирург, а психиатр...

— Чего? — не поняла баба Катя.

— Я — психиатр.

— Психованный, говоришь? Я тоже, сынку, того... Психованная, — понимающе вздохнула старушка. — Жизня такая... Психованный, не психованный, а кабанчика резать надо.

— Послушайте... Я вообще-то не уверен, что смогу... Видите ли, я люблю животных... Люблю всяких тварей...

— А кто ж их не любит?! Но ты ж и свининку вона как уважаешь...

— Свининку — да... — вынужден был признать доктор. -Честно говоря, свининку люблю...

— Вот и поедим мяска парного... Вовчику в городе такого ни в жисть не подадут... Ну, давай вечерять... — И баба Катя отправилась в дом накрывать на стол.

— Да, Костя, — сказал сам себе доктор, — это тебе не анатомичка в институте. Тут не прохиляешь. — Он тяжело вздохнул. — Ну что ж, видно, придется пройти и через это...

Буржуй давно заметил, что в многолюдных местах, а особенно на вокзалах и в аэропортах, почему-то гораздо легче вести разговор на всякого рода щекотливые темы. Может быть, потому, что обезличенность этих мест помогает отвлеченно подходить к самым личным проблемам. С Робертом Фоли они сидели в баре аэропорта Борисполь, где всегда людно и в человеческой многоголосице теряются даже громкие, но глухо-нечеткие объявления рейсов.

— Твоя сестра? Подожди, Володя, я не понял... Проститутка из баня — твой сестра? — американец все никак не мог переварить преподнесенную Буржуем новость.

Буржуй вздохнул. С утра ему пришлось пережить непростой разговор с сестричкой Верой, когда за демонстрацией печально известной кассеты последовали смущение, отчаяние, приступ гордыни, истерика, очистительные слезы и в финале — сцена трогательного братского единения. Буржуй понимал, что, несмотря на некоторую мелодраматичность, в эмоциях Веры не было ни капельки фальши, да и сам пережил разговор довольно остро. А вот сейчас приходилось снова обсуждать эту болезненную тему, причем с человеком все же посторонним, из другого мира. Тут и аэропорт не сильно выручит!

— Да, Моя сестра, — развеял он сомнения Фоли.

— Зэтс крейзи, — потрясенный американец на ходу терял навыки русской речи. — Казн? — с надеждой спросил он.

— Какая, к черту, двоюродная! — отрубил и этот якорь спасения Буржуй. — Систер. Роднее не бывает...

— Вэйт э минит... Володя, ты говорил, ты есть орфэн... Ну, ноу папа, ноу мама...

— Сирота... Да, Роберт, я — сирота, но теперь я нашел свою сестру. И оказалось, она — проститутка. Вернее — была проституткой...

— Володя, подожди, твоя сестра зовут... — все еще не мог смириться Роберт.

— Вера. Ее зовут Вера, — жестко отрезал Буржуй.

— Шит! Шит! — выругался американец. — Володя, ай'м сори. Я не знал, что Вера — твой сестра... Коваленко похлопал Фоли по плечу.

— Конечно, не знал, Роберт. Успокойся. Рилэкс. Я и сам недавно узнал, что Вера — моя сестра.

— Ты теперь будешь меня... э-э... очень сильно не любить?

— Не за что мне тебя не любить, Роберт. — Буржуй говорил твердо, но без злобы. — Моя сестра — моя проблема. Просто дай мне честное слово, что забудешь об этом. Навсегда. Ты еще не раз приедешь ко мне. Мы — друзья, партнеры... Ты много раз встретишь Веру. Но вы оба должны все забыть. Понимаешь? Как будто встречаетесь первый раз. О'кей?

— О'кей! Конечно, Володя! Это легко...

— Как у вас, американцев, все легко... — не выдержал Буржуй.

— Нет, Володя, — улыбнулся такой наивности Фоли. — У нас не все легко. Просто мы не показываем, когда трудно, а говорим: нам легко. И улыбаемся. Это привычка. Традиция.

— Хорошая традиция. Нам бы такую... Послушай, Роберт, давай договоримся: что бы ни случилось, мы сохраним наш бизнес...

— Ю ар крейзи! — взвился Фоли, возмущенный даже предположением, что может быть как-то иначе. — Бизнес из бизнес. Никогда! — припечатал он.

— Вот это правильно!

— Конечно, правильно! У нас грейт дил! Огромная сделка! Огромные мани! При чем здесь личные проблемы? Даже если ты убивать мой теща, дил из дил!

— Нет уж, с тещей ты сам разбирайся, — усмехнулся Буржуй, почувствовав, как вдруг стало легче, отпустило. — «Зверобой» везешь?

— Две бутылки. Для фул гэрэнти. Полной гарантия, — успокоил Буржуя американец.

— О'кей, — изобразил тот шутливое удовлетворение.

Искренне потрясенный утренней сногсшибательной новостью, Фоли только сейчас заметил отсутствие еще одного обязательного персонажа:

— А где Амина? Ты приехал один, потому что сказать про Веру?

— Нет, про Веру Амина как раз все знает. Это я не знаю, где Амина, — пожаловался Буржуй, — Передала, что будет поздно и чтобы я не волновался.

— Понимаю, — посочувствовал американец. — Когда мы исчезаем — это разврат. А когда наши женщины — это иквал райтс... Как это?

— Равноправие.

— Да. Равноправие.

Голос диктора объявил посадку на рейс Киев — Нью-Йорк.

— Все. Твой рейс объявили.

— Йес, — поднялся Фоли. — Пошли.

— Как-то мы невесело прощаемся, Роберт. Так нельзя. У нас впереди бой...

— Все будет о'кей. Если мы не сможем сделать этот бизнес, я выпрыгну из окна мой офис. Правда.

— Ты что, серьезно? — опешил Буржуй.

— Да. Честное слово, — очень искренне заверил его американец и только через секунду, приблизив лицо со смеющимися глазами, добавил: — Мой офис на граунд-флор. Первый этаж.

— Привет. — Толстый, как и положено дисциплинированному охраннику, встретил начальство на пороге. — Я кофе не стал пить — тебя ждал. Будешь?

— Ну, раз меня ждал, конечно, буду. И даже «сникерс» твой проглочу — жрать хочется...

Толстый просиял:

— Мудреешь на глазах, начальник. — Он выдал батончик и разлил кофе. — И не сиди ты, как на допросе. Ну что страшного произошло? Амины полдня нет?.. Нашел домашнюю женщину!

— А ты знаешь, Толстый... Я тебе, как другу, скажу... Я Амину сам последнее время не узнавал. Она действительно стала домашней женщиной.

— Вот ее и прорвало, — Толстый умел иной раз утешить. — Со всеми бывает...

Буржуй встревожился:

— Ты это о чем? Что значит, прорвало?

— Да ничего страшного не значит. Просто человеку нужно иногда почувствовать, что он свободен, что его никто не контролирует на каждом шагу, что он принадлежит сам себе... Неужели не понятно?!

— Понятно-то понятно, — вздохнул Буржуй. — Но радости мало. Я как раз считаю, что Амина принадлежит мне, хочу ее контролировать...

Толстый сочувственно посмотрел на своего любимого и сумасшедшего начальника. Ну не разбирается человек в людях, хоть и миллионер! Он с аппетитом откусил «сникерс».

— Это ты размечтался, Буржуй. Если хочешь спокойного семейного счастья, от которого меня лично тошнит за километр, найди барышню попроще и прикуй в спальне к батарее. Она будет счастлива. А Амина — ты же сам понимаешь...

— Ладно, закрыли тему. — Буржуй уже жалел, что начал этот разговор.

— Не злись, я же прав.

— Я потому и злюсь, что ты прав... Ну что, будем домой собираться?

— Да пора вроде. Кулик и Оксана уже ушли. — А Пожарский работает?

— Да, Знайка трудится как приговоренный. — Толстый вынул из кармана пистолетную обойму и протянул Буржую. — На, отдашь ему, когда я отойду на безопасное расстояние.

— Ты не дразни его, Толстый. Он хороший парень.

— Да кто его дразнит! — пожал плечами Толстый. — Он мне самому нравится. Мне его даже жаль, если хочешь знать.Просто нельзя мужчину открыто жалеть, а то он тряпкой станет.

Буржуй подбросил обойму на ладони.

— Да, это точно... — со вздохом согласился он.

Из тьмы позднего вечера выкристаллизовалась тень. Едва выделяясь на фоне безлунного неба, она бесшумно заскользила к ограде, за которой виднелся загородный дом Кудлы, и взлетела над землей, вмиг оказавшись за забором. И лишь когда она очутилась напротив чуть более светлых, чем окружающий мрак, стен и на секунду замерла, стало ясно, что это человек в черном костюме ниндзя и в черной же маске с прорезями для глаз.

В доме не горело ни одно окно, и он казался совершенно пустым. Человек в черном ловко поддел ножом шпингалет, распахнул раму и забрался в дом. Здесь он бесшумно прошел в мастерскую и включил тонкий, как карандаш, фонарик. Острый луч обшарил стены и остановился на задрапированном полотне. Черный призрак подошел к мольберту и отбросил покрывало. На холсте по-прежнему изображена была женщина в роскошном средневековом платье с высоким воротником, пеной кружев и глубоким декольте. Но вместо лица женщины на картине чернело неправильное пятно, что придавало полотну особенно зловещий вид.

Поглощенный созерцанием полотна, человек в черном не заметил, как сзади к нему неслышной поступью приблизился хозяин дома с большим самурайским мечом в руках. Постояв несколько секунд за спиной пришельца, Кудла хладнокровно замахнулся...

0

12

ГЛАВА 23

Кудла хладнокровно замахнулся большим самурайским мечом и нанес косой рубящий удар. Хищно свистнуло лезвие в неудержимом, казалось, полете, и вдруг резко остановилось всего в нескольких миллиметрах от шеи пришельца. Тот вздрогнул и обернулся. Кудла с полуулыбкой, явно получая удовольствие от ситуации, острием меча подтолкнул незна- комца к стене и щелкнул выключателем. В старинной работы бронзовых светильниках вспыхнули лампы. Кудла прижал лезвие к шее человека в черном и сорвал с него маску. На клинок обрушился, затопив его, водопад густых волос. Перед Кудлой стояла Амина. Он спокойно опустил меч и отступил на шаг.

— Теряешь форму, Амина. Как ты могла не почувствовать меня за спиной? Ты выбрала странный способ прийти в мой дом, но все равно: добро пожаловать! Я рад. — Кудла отошел в угол мастерской к большому холодильнику, открыл его и спросил у Амины: — Хочешь шампанского?

Амине пришлось сделать усилие, чтобы ответить спокойно:

— Хочу.

Достав из холодильника бутылку, Кудла вдруг резко бросил ее в сторону Амины. Та легко поймала бутылку и, подчиняясь давнему их ритуалу, выставила перед собой' Кудла, который пролетел разделявшее их с девушкой расстояние почти с той же скоростью, что и бутылка, взмахнул клинком, и горлышко исчезло, словно срезанное невидимым лучом. Из бутылки пошел легкий дымок. Кудла заученно прокрутил меч и отложил его в сторону. Амина уже разливала шампанское в бокалы.

— За твой приход, Амина, — поднял Кудла бокал. — Это лучшее, что могло произойти со мной нынешней ночью. Амина усмехнулась:

— Интересно, Кудла, тебя можно хоть чем-нибудь удивить?

— Удиви меня, самая прекрасная женщина на земле. Скажи, что ты пришла навсегда.

Усевшись по-восточному на мягкую тигровую шкуру, лежавшую в центре мастерской, Амина сделала глоток шампанского.

— Нет, Кудла, я не смогла тебя удивить, а обмануть не смогу тем более. Тебе трудно врать...

— Тебе незачем это делать. Этот дом и так живет ожиданием тебя. Днем и ночью...

— Опять начинается дурманящая красивая сказка. Ты — колдун, Кудла.

Он подошел и сел рядом с ней на шкуре.

— Но не могу заколдовать тебя. Вернее — расколдовать.

— Потому что я принадлежу другому мужчине. И мой мужчина — Буржуй.

— Я все ждал, когда же прозвучит это имя... И сразу все станет противнее. Словно запахнет вдруг борщом и дешевым мылом.

Он рывком вскочил на ноги, подошел к окну и толкнул раму, впуская в мастерскую холодный воздух осенней ночи.

— За что ты так ненавидишь его? Только из-за меня? Кудла резко отвернулся от окна:

— Что ты говоришь, Амина! Ненавидеть можно равного себе. А Буржуй жалок и противен...

— Почему же тогда ты хочешь уничтожить его?

— С чего ты взяла, что я хочу уничтожить Буржуя? Ты уже не первый раз повторяешь этот бред, — поморщился Кудла.

— Я чувствую.

— Ты перестала чувствовать, Амина. — Кудла посмотрел на огонь сквозь золото шампанского. — Сегодня я легко подошел к тебе со спины. Причем в темноте, когда слышно все... Если бы я хотел уничтожить Буржуя, я бы давно развеял его пепел над городской свалкой.

— Мне кажется... Извини, иногда мне кажется, что ты хочешь ограбить его.

Кудла горько улыбнулся.

— Амина, не нужно, я и так унижен тем, что говорю с тобой об этом подкидыше. В чем ты подозреваешь меня? В том, что я хочу украсть у Буржуя его итальянские штаны, растянутые на коленях?

Он снова отвернулся к окну, вдохнул сладковатый осенний воздух, пахнувший прелой листвой, долго глядел на небо, где в прогалинах между облаками кое-где взблескивали уже по-зимнему яркие звезды. Когда он снова повернулся к Амине, глаза его были даже чуть более сонными, чем обычно.

— Даже ты, лучшая из женщин, не понимаешь меня, — сказал он лишенным всяких эмоций голосом. — Мне скучно, Амина. А большая скука — это большая боль. Мучительно принадлежать к высшей касте в конце двадцатого века. Я забыл, когда чувствовал адреналин в крови. Ты говоришь, я ненавижу Буржуя. Я был бы счастлив ненавидеть! Скажи, что бы сделал Буржуй, если бы я предложил ему бой на мечах? За право обладать тобой?

— Он решил бы, что ты сошел с ума, и вызвал бы неотложку. Или милицию. Или и тех и других.

— Вот видишь. Это же проклятие — жить в одном мире с такими, как он.

Амина встала и подошла к мольберту, под которым так и лежало сброшенное покрывало.

— Но у тебя есть живопись, — сказала она и задумчиво провела пальцем по черному пятну на портрете. — Мне показалось, или раньше здесь было лицо Кулика?

Кудла иронично кивнул головой.

— Так вот что заставило тебя тайком проникнуть в мой дом. Страшная таййа...

— Ты мне не ответил.

— Здесь был десяток разных лиц, Амина, — вздохнул Кудла. — И настоящих, и выдуманных. Я написал женскую фигуру в старинном интерьере, но любое лицо на полотне кажется чужим, лишним. Я не могу дописать его... Символично: портрет без лица.

Амина поставила пустой бокал на каминную полку.

— Все-таки ты колдун, Кудла. Мне казалось, стоит проникнуть в твой дом, и я узнаю тайну, раскрою твои коварные планы. А сейчас все это кажется наивным и глупым. Мне надо ехать.

— Буржуй волнуется? Интересно, этот недоносок хотя бы понимает, насколько ты сильнее его?

— Конечно, нет. Ему это было бы неприятно. И не смей называть его недоноском.

Уже у двери провожавший Амину Кудла остановил ее, взяв за руку:

— Когда поймешь, что задыхаешься в буржуйском склепе, приходи сразу в этот дом. Он ждет тебя. Здесь много свежего воздуха, в камине — живой огонь, а в подвале — пыльные бутылки со старым вином. Здесь не хватает только хозяйки.

— Спасибо, Кудла. Я люблю другого, но горжусь твоей любовью. Это нечестно? — Амина подняла большие зеленые глаза.

— Ты не можешь быть нечестной.

— Оказывается, могу. Но сегодня все станет на свои места. Я решила: сейчас приеду к Буржую и все ему расскажу. О себе, о своей прежней жизни, о машине, которую ты мне подарил. Обо всем. Мне нужно во многом признаться ему.

— Смотри, чтоб его кондрашка не хватила. — Кудла отставил фужер. — Я серьезно. Буржуй — закомплексованный конторский парниша, подверженный тупым предрассудкам...

— Он сильней, чем ты думаешь.

— Вернись на землю, Амина. Ты не хуже меня знаешь, что он такое, твой Буржуй. При его наивности меня удивляют две вещи: как он смог заработать хоть какую-то копейку и почему он до сих пор не беременный...

Они вышли в темноту ночи. Кудла провел ее до машины, которую Амина оставила в ближней рощице. Уже сев за руль, Амина выглянула из окна.

— Прощай, Кудла. Не знаю, приду ли я еще когда-нибудь в твой сказочный дом.

— Придешь. Вино к тому времени станет еще старше, а значит, вкуснее.

Слова Кудлы потонули в шуме заработавшего мотора.

Этот рокот двигателя, ровный и успокаивающий, казалось, помогал Амине, поддерживал в ней решимость выложить Буржую всю правду о своем прошлом. Под него хорошо думалось, и Амина искала те слова, которыми предстояло высказать ее, эту правду. Мужчинам ведь, по крайней мере большинству из них, ненавистна голая истина, им нужна та истина, которая не сделает им больно, не унизит, не взбесит. И Амина не была уверена до конца, что у Буржуя хватит сил.

Особняк Буржуя встретил ее привычным комфортом, уютом хорошо обжитого дома. «Дома, но не замка», — мелькнуло в голове у Амины. В гостиной шипел оставленный включенным телевизор, столик усеивали крошки, в консервной банке сжалась одинокая шпротина. В спальне мирно сопел Буржуй, смешно шевеливший во сне губами, рядом, на смятых «Биржевых ведомостях», почивал Рыжий — он вообще любил спать на газетах. Под кроватью стояла почти пустая бутылка коньяка.

Все эти будничные детали вдруг показались Амине бесконечно милыми. Она тихонько рассмеялась. Вот ведь дурища! Правдолюбица несчастная! И она хотела принести сюда никому не нужную правду из чужого мира, из другого измерения! До чего же нелепо — все равно как посылать младенца, едва сделавшего первые шаги, штурмовать Эверест! Она любовно и чуть снисходительно посмотрела на спящего Буржуя и отправилась в душевую, на ходу срывая с себя черный диверсантский костюм, который, как и невысказанная правда, тоже принадлежал другому миру.

В спальню Амина вернулась в пеньюаре. Вот теперь она возвратилась в свое —- или его, Буржуя? — измерение, в котором ей хотелось бы остаться навсегда. Она тихонько прилегла рядом с Буржуем. Тот заворочался, спросил сонно:

— Это ты? Слава Богу. Где ты была? Амина ласково взьерошила ему волосы:

— Светлана собирается покупать дачу. Просила меня съездить с ней, посмотреть. А в дороге машина поломалась... Спи, поздно уже...

Вера поставила поднос с дымящейся чашкой кофе и «сни-керсом» перед еще валявшимся в постели Толстым. Глаза у того, насколько позволял судить неверный утренний свет, были закрыты.

— Толстый, не притворяйся. Вставай, прекрасный зверь. Бери пистолет и иди на работу. Вставай, соня! Ну!

Толстый рывком вскочил с кровати. При этом он успел подхватить поднос, да так, что из чашки не пролилось ни капли. Другой рукой он сграбастал Веру и потащил свою ношу в гостиную к столу. Вера брыкалась и повизгивала.

— Перестань, что ты делаешь! — кричала она.

— Просыпаюсь. А пить кофе в постели — недопустимый разврат.

— Ах, разврат... А как тогда называется то, что ты вытворял ночью?

— Какой ночью, этой? — придуривался Толстый.

— И этой, и прошлой, и позапрошлой...

— Надо же, ничего не помню. Сплю крепко.

После завтрака время стало поджимать, и по лестнице пришлось спускаться, поспешая. Но и торопились они по-разному: Вера быстро-быстро цокала каблучками, а Толстый солидно переступал через две ступеньки. Навстречу попалась соседка — та самая, которая восхищалась бицепсами Толстого в его первый визит в этот дом.

— Извините, вы мне не поможете? — соседка показала на огромные сумки. — Мне брат из села продуктов прислал, а лифт не работает... Хотя бы вот эту, она вообще неподъемная.

— Какие проблемы, мадам. — Толстый легко подхватил все сумки, включая и «вообще неподъемную», одной рукой, а вторую галантно согнул калачиком. — Позвольте предложить вам руку.

Вера дожидаться не стала и поспешила вниз. На самой нижней площадке, у почтовых ящиков, кто-то внезапно схватил ее за руку и затащил за угол. Вера вскрикнула.

— Здравствуй, моя маленькая сучка, — прошипел ей в лицо Артур, стиснул девушке горло и прижал спиной к стене. — Что, ты не рада? А я думал, ты соскучилась.

— Мне больно, — прохрипела Вера.

— Больно, правда? — с садистской ухмылкой поинтересовался Артур. — Ты еще не знаешь, что такое больно. Больно тебе скоро будет. И вот тогда ты будешь ползать передо мной раком и лизать мне ботинки, чтобы я пощадил тебя. Ясно, маленькая Вера?

— Какого черта? Я же сделала все... — Она скосила глаза на лестницу, но Толстого все не было.

Артур несколько раз ударил Веру по щекам.

— Ты все сделала, сучка. Ты сделала... — Его голос сорвался от злости. — Ты меня подставила! Ты меня погубила, шлюха. Я ночевал в бандитском подвале, меня унизили... Унизили, понимаешь? А этого я не прощу никому и никогда. Твой крутой братик тоже кровью умоется, но ты будешь первой. Почищу бритвой твое нежное личико, как апельсин, — лоскутками. Пусть Буржуй полюбуется... Что, страшно тебе, проститутка? Раба любви. Где он, кстати, предмет твоего обожания? Уже послал тебя?

— Я здесь, солдатик, — отрапортовал Толстый.

В то же мгновение от страшного удара Артур отлетел к противоположной стене и словно сросся с ней на секунду, а потом сполз на пол, оставляя на побелке багровую полосу. Толстый легко поднял его и с размаху запустил им в стену еще раз. Артур отметился на ней еще одной красной кляксой и кулем повалился на площадку. Он даже не простонал.

— Хватит, Толстый, хватит! Ты что? Где ты был так долго?

— Я? Долго? Да тебя просто на минуту нельзя одну оставить. Что это за педик в лакированных ботинках?

— Это... В общем, это Артур.

— А... Призрак из прошлого? Живое напоминание о твоей прежней грешной жизни?

— Он, по-моему, уже неживое напоминание. Толстый вгляделся в неподвижное тело.

— Думаешь? Он что, такой хрупкий?

— Кто-то идет, — услышала Вера шаги. — Что будем делать?

— Черт его знает!.. Ладно, я на работу опаздываю. — Он схватил Артура за шиворот и, как тюк, потащил к двери. — Возьмем его с собой, надо с Буржуем посоветоваться.

Во дворе Толстый открыл багажник машины и забросил в него Артура с таким невозмутимым видом, словно это был чемодан. Увидев такое, очкарик в спортивном костюме, который наматывал километры здоровья, врезался в дерево. Но тут же подхватил очки и прибавил темп.

Машину Толстый оставил на парковке, а сам отправился ко входу в офис караулить Буржуя. Тот появился вскоре вместе с Аминой. Настроение у обоих было прекрасное.

— Здравствуй, Толстый, — улыбнулась Амина. — Что, граница уже на замке?

— Так точно, ваш-ство! — в струнку вытянулся Толстый. — Но своих пускаем. Буржуй, тебя можно на минутку?

— У мальчишек секреты... Ладно, я ухожу, — и Амина исчезла в дверях офиса.

— Что случилось? — заволновался Буржуй.

— Объявился некто Артур. Романтик в лакированных штиблетах.

— Подожди... Как объявился? Что, сюда пришел?

— Караулил Веру в подъезде. Явно не рассчитывал на встречу со мной...

— А где он сейчас?

— Ждет в машине.

Они направились к парковке. Вера вышла из машины, и Буржуй поцеловал ее в щеку. Потом заглянул в салон и недоуменно уставился на Толстого:

— А где же он?

— Клиент? Клиент в багажнике.'

— В багажнике?! — поразился Коваленко.

— Ну ты даешь, Буржуй! — возмущенно проговорил Толстый. — Мне что же, чехлы пачкать?! — Он полез за ключами. — Сейчас предъявим тело.

— Ты что, рехнулся? Ты еще посреди площади стань. Давай хоть во двор заедем.

В глухом закутке двора между мусорными контейнерами и бетонной стеной они открыли багажник и склонились над телом.

— Господи Боже... — потрясение прошептал Буржуй. — Толстый, ты что, убил его?

— Ну, может, не рассчитал немного, — по-детски виновато буркнул Толстый. — Я же не каскадер! Между прочим, он держал Веру за горло и говорил ей всякие жестокие гадости...

В этот момент Артур пошевелился и слабо застонал.

— Живой, солдатик, — обрадовался Толстый и тут же упрекнул друга в нелояльности: — А ты сразу: убил, убил...

— Давай вытащим его.

Толстый без лишних церемоний выволок Артура из багажника. Тот не смог устоять на ногах и со стоном опустился на асфальт. И лицо и пальто его были перепачканы в крови.

— Ты, я вижу, никак не уймешься, — наклонился к Артуру Буржуй. — Так, сутенер? Ты думал, я мальчик? Со мной играть можно?

— Я... умираю... — еле слышно проговорил тот,

— Еще нет. Но сейчас умрешь, если не поклянешься, что больше ни я, ни Вера не встретим тебя. Даже случайно. Лучше тебе вообще уехать из Киева. Понял меня? — Артур кивнул. — Клянешься?

Артур зашевелил разбитыми губами, что можно было воспринять как клятву.

— Это он сейчас такой послушный, — сказала вышедшая из салона Вера. — Не верь ему, Володя. Он — гаденыш. И садист. Он будет ненавидеть и мстить.

— Она правду говорит? — нагнулся к Артуру Буржуй. Толстый демонстративно оглядел двор — нет ли свидетелей, и это движение не ускользнуло от внимания Артура.

— Нет... — Его голос тут же окреп. — Я клянусь... Я уеду... Не убивайте... Клянусь...

— Ладно, Толстый, отгоняй машину. И вызови «скорую», — смилостивился Буржуй. Потом повернулся к сутенеру: — А ты запомни, сволочь: тебя избивали незнакомые хулиганы. А какие-то добрые люди вызвали «скорую».

Избранное общество на лавке у сельпо уже не первый час обсуждало приключение Потылычихи. Настроения преобладали скептические.

— Ты уже, Мотря, совсем забрехалась! Не знаешь, чего еще наплести! Что за вурдалака?! — сомневалась одна из бабок.

— Христом Богом клянуся! — отстаивала свою версию пострадавшая. — Чтоб мне пусто было! Своими глазами видела!

— А из себя-то он какой?

— Маленький, плюгавый, очи страшные, одно ухо оторвано, на бороде кровь, а изо рта костомаха торчит... Я еле ноги унесла...

— Я не верю. Брехня, — привычно рубанул дед в неизменной кепке.

— Та это... — поддержала его еще одна старушка, — я, Мотря, если не брехать, тоже...

— Ага, выходит, я брешу! — негодовала Потылычиха. — Ничего, припомните еще мои слова...

— А кого ж он того... съел? Кого из нездешних? Наши все вроде живые...

— А я так думаю, — решила Мотря, — Катерину он первой и съел! Кто когда Катерину видел, а?

— А и точно, — подтвердила первая бабка, — я Катерину сегодня не видала. Да и вчера...

— Ой, лишенько,— запричитала одна из подружек. — Надо до Катерины бежать. Поглядеть, живая ли...

— А я про что? — торжествовала Потылычиха.

— Надо кол какой прихватить...

— Ага. Осиновый, — уточнила Мотря. — И в грудь ему хрясь!

Три самые отчаянные старушки — дед наотрез отказался, мотивируя это глупостью всей затеи, — во главе с виновницей переполоха выступили в поход. У высокого забора, окружавшего двор бабы Кати, они остановились и попытались заглянуть в щель.

— От лихо, ничего не видно... Хоть бы щель какая...

— Петренко так строился — муха не залетит...

Замирая от ужаса, они вошли во двор. И по иронии судьбы в эту самую минуту из сарая вышел психиатр Костя, разделывавший новопреставившегося кабанчика. Доктор был весь в крови, как палач, глаза у него блестели, повязка сползла, обнажив изуродованное ухо. В руках он держал огромный окровавленный нож и таз с кровью.

Бабки окаменели. Костя тем временем поставил тазик на землю и вытер окровавленный нож о рукав. Тут он увидел посетительниц. На забрызганном кровью лице блеснули в улыбке зубы:

— Добрый день. Заходите, гости дорогие... — и каким-то подсознательным движением слизнул с пальца каплю крови.

У калитки возникла свалка. Старушки, отпихивая друг друга и сбивая с ног, выскочили на улицу. И еще долго над селом разносились их дикие вопли.

— Какой идиот придумал, что у крестьян — самая стабильная психика? — озадаченно проговорил психиатр, прислушиваясь к крикам. — Массовая неврастения. Ни свежий воздух не помогает, ни натуральные продукты.

И доктор сокрушенно покачал головой.

Андрей сидел у телефона в своей квартире и листал записную книжку Тамары. Остановившись на одном из номеров, он набрал его:

— Добрый день. Это Андрей... Тот самый, вы прекрасно знаете какой. Брат Тамары... Тамары, которую вы убили... Это не бред, это правда. И мне все известно. Смертная казнь на Украине еще не отменена... Заткнись и слушай. Мы можем договориться. Но времени у меня мало, долго я ждать не могу. Дальше мы будем говорить не по телефону. Захочешь договориться — приходи...

Он бросил трубку и поставил крестик напротив одной из фамилий в длинном-длинном списке. Задумчиво закурил и пробежал список глазами.

— Не знаю, кто ты... — пробормотал он себе под нос. — Но ты клюнешь... Обязательно клюнешь, сволочь....
ГЛАВА 24

За большим столом в кабинете Буржуя уже собрались Амина, Кулик и Пожарский. Оксана внесла поднос, уставленный чашками с кофе. Буржуй вышел в приемную и выглянул в холл.

— Толстый!

— Чего изволите?

— Закрывай дверь и присоединяйся.

Войдя вслед за патроном в кабинет и застав в нем всю честную компанию, Толстый озадачился:

— По какому поводу пафос? Получка вроде совсем недавно была. Или премиальные светят?

— Премиальные светят. Только не сегодня, — расстроил его Буржуй.

— Жаль, — вздохнул Толстый.

— В общем, так, дамы и господа! — начал свою речь хозяин кабинета. — Пейте кофе, курите и слушайте. С понедельника мы начинаем проводить самую крупную сделку со дня основания фирмы. Сегодня или завтра должен прийти факс с подтверждением от Роберта Фоли, и мы, как говорит господин Кудла, начинаем наши игры. Режим работы будет особый. Дело того стоит. Ты, Толстый, садись к телефонам, потому что Оксана будет полностью загружена...

— И как ко мне теперь будут обращаться? Барышня?

— Ничего, потерпишь. Сам, по-моему, о премиальных заговорил. Олег Пожарский, завязывай пока с ночной сменой. Ты днем будешь нужен. Олег другой. Ты — на постоянной связи с банками. Проводка будет идти через Шульца.

— Господи, зачем? — стал причитать Кулик. — Мы замучаемся, Буржуй. Почему не через «Креди Лионне»?

— Я тебе потом объясню, — и Буржуй обвел всех значительным взглядом. — Картина в целом ясна? Придется хорошо поработать, но повторяю: дело того стоит.

Толстый не утерпел и внес в торжественный настрой свою нотку:

— Как говорил Мао Цзедун: «Три года ударного труда — и десять тысяч лет счастливой жизни».

— Именно так, — подтвердил Буржуй. — Но эта штурмовщина начнется с понедельника. А сегодня пятница. Перед тем как хорошо поработать, надо хорошо отдохнуть. Поэтому на выходные приглашаю всех в село, к моей бабушке...

— Ой, как здорово! — запищала Оксана.

— Да. Легкий пикник, жареное мясо, парное молоко и прочие радости. Выезд в одиннадцать из офиса. Не опаздывайте. Все, господа, работайте дальше. Говорить долго не будем — не в райкоме. Всем все ясно. Давайте...

Когда все разошлись по рабочим местам, Буржуй отправился в компьютерную, где уже сидел и терзал клавиатуру

Пожарский. Буржуй протянул ему бумаги, которые принес с собой:

— Олежка, смотри. Мне нужны украинские металлообрабатывающие заводы со списками продукции и прайс-листами и раскладка по Екатеринбургу.

Олег скосил глаза, продолжая печатать:

— О'кей, я понял.

— Я еще хотел тебе сказать... Слушай, оторвись на секунду, пожалуйста...

Пожарский повернул голову, но рук с клавиш не снял:

— Вас раздражает? Я вообще-то и так все слышу.

— Серьезно? Ну ты даешь! Я до сих пор на руки смотрю, чтобы на нужные клавиши попадать.... В общем, я вот о чем, Олежка. Завтра в селе будет Вера. И Толстый, само собой. Я тебя прошу: давай обойдемся без эксцессов.

— Никаких эксцессов не будет, Владимир Владимирович. — Пожарский еще усерднее застучал по клавишам. — Я в село не поеду.

— Олег, брось ломаться. Некрасиво, честное слово. Заставляешь себя уговаривать.

— Владимир Владимирович, — на мгновение Олег оторвался от компьютера, — вы же очень умный человек. Неужели вы не понимаете, что мне там постоянно, каждую секунду будет больно! Зачем же издеваться над собой?

— Ну, некоторые вещи, Олег, в жизни приходится преодолевать.

— А вы представьте себе свою любимую в постели с другим и поймете, можно ли это преодолеть! Буржуй вздохнул.

— У меня очень непростая любимая, поверь. И рядом с ней мне постоянно приходится преодолевать собственные слабости.

— Значит, вы сильнее меня. — И Олег снова забарабанил по клавишам.

— А может, просто старше. Но то, что ты ненавидишь Толстого, — это плохо и некрасиво. Нужно уметь проигрывать.

— Для меня Вера — не игра. Я люблю ее больше жизни... Буржуй встал.

— Ладно, Олег, ты не мальчик, поступай как знаешь... Значит, тебя завтра не ждать?

— Нет. Я не поеду.

— О'кей... Когда ты мне данные занесешь?

— Они уже на принтере. Наверное, даже допечатались.

— Когда же ты их согнал? — поразился Буржуй.

— Только что. Когда раздражал вас тем, что стучал по клавиатуре.

В воспитательных целях Буржуй спрятал бы одобрительную улыбку в усы. Вот только жаль, усов у него не было.

— Любимый...

Вера опустила голову на грудь Толстому, рядом с которым лежала в постели.

— У? — очень красноречиво ответил Толстый.

— Скажи, как ты собираешься жить дальше?

— Долго и счастливо.

— Я серьезно.

— А если серьезно, то зачем тогда задавать глупые вопросы?

— Ну зачем ты так? — Вера обиженно переместила голову с мощной груди на подушку и закурила. — Просто мы с тобой — странная парочка. Я — непонятно кто на этой земле. Ты — охранник, перечитавший всю мировую классику и играющий дурачка. Мы что, даже не попытаемся жить как нормальные люди?

Толстый издал душераздирающий вздох:

— Что за дурацкая привычка начинать серьезные разговоры на ночь глядя!..

— Можно подумать, по утрам ты — сама серьезность.

— Ладно, давай залезем с головой под одеяло, я тебе что-то скажу. По секрету.

Толстый начал говорить. Интонации он сохранил шутливые, но вот глаза были — серьезнее и не бывают.

— Скоро, очень скоро, моя маленькая девочка, в нашей жизни многое изменится. Мы будем солидными и богатыми, я не буду телохранителем. Наверное, даже у меня будет телохранитель...

— А зачем он тебе? — прервала рассудительная девочка красивую сказку.

— Ну, для солидности. Или в киоск за «сникерсом» сбегать, например.

— За «сникерсом» тебе я смогу сбегать сама... А когда наступят эти волшебные перемены?

Теперь и голос Толстого утратил игривость:

— Скоро. Очень скоро, моя девочка. Сейчас Буржуй начинает большую сделку. Вот он проведет ее, и в нашей жизни пойдут сплошные ананасы, рябчики и шоколадные деды морозы.

— Опять ты шутишь, Толстый... — надула губки Вера.

— Нет, любимчик. Я уже лет пять как не говорил ничего более серьезного. Только это пока — наш с тобой секрет. Никому ни жу-жу, поняла?

— Даже Буржую?

— Что ты! — абсолютно без всякого наигрыша ужаснулся Толстый. — Буржую — особенно!

С утра Буржуй торжественно объявил собравшемуся на пикник коллективу о том, что факс-подтверждение от Роберта Фоли пришел, и операция, таким образом, началась. А уже через час кортеж из двух машин приближался к околицам Волчанки.

В «жигулях» Толстого к месту гуляний следовали, помимо него, Оксана, Кулик и Вера. Оксана, ахая, взирала на все, что ни попадалось ей на глаза: на сосновый лес с разукрашенным осенью лиственным подлеском, на полоску тумана в ложбине, на яркую зелень озими.

— Ой, как красиво! Сказка! — восторженно вздыхала она. — Толстый, а ты говорил, здесь воняет...

Вера оскорбленно уставилась на своего возлюбленного.

— Я говорил, воняет?! Я? — возмущению Толстого не было пределов. — Это родина моей любимой. Здесь не может вонять. На рассвете здесь терпкий ветер с океана смешивается с запахом цветущих апельсиновых рощ...

Оксана и Вера расхохотались. Вера в притворной ярости заколотила кулачком по могучей спине Толстого. Кулик скривился. Вернее, скривился еще выразительнее, поскольку и без того всю дорогу ехал с кислой физиономией:

— Здесь действительно воняет. Причем очень сильно. Меня даже укачало.

— Так, дружок, пахнет земля, которая кормит тебя хлебом и мясом, — просветила его Вера.

Кулик хмыкнул, ничего не сказал и отвернулся к окну. За рулем «вольво» сидела Амина.

— Твоя сестра еще красивее, чем я думала, И моложе... — говорила она в этот момент Буржую.

— Ну и что? Господи, да это не должно тебя тревожить.

— Не должно, но почему-то тревожит.

— Я, наоборот, думал, вы подружитесь...

— Я попытаюсь, но особенно не рассчитывай, любимый. Женская дружба на семьдесят процентов состоит из неискреннего внешнего дружелюбия.

— Да? Интересно. А на тридцать?

— А на тридцать — из искренней тайной ненависти, — с грустным вздохом призналась Амина.

— Слава Богу, я не женщина. И что, она тебе совсем не понравилась?

— Вера? Почему? Скорее — наоборот. Закаленная девочка. Без иллюзий. Знает, что почем в этой жизни.

— Не говори о ней так жестко. Пожалуйста...

У бабы Катиного двора машины остановились. Встав с водительского сиденья, где ему всегда было настолько тесно, что колени угрожали ушам, Толстый принялся разминать затекшие члены. На пикник он зачем-то вырядился в черный костюм ниндзя, который, впрочем, выгодно подчеркивал всю мощь его громадного тела.

— Ой, а дом какой большой! — нашла Оксана очередной повод для восторгов.

— Да, Буржуй своими руками выложил. Кирпичик за кирпичиком, — сообщил ей Толстый, доставая из багажника сумки.

— Правда, Владимир Владимирович? — восхитилась простодушная Оксана.

— Ага, по ночам, после работы... — скромно подтвердил Буржуй.

Из калитки вылетела сияющая баба Катя.

— Ой, деточки мои, — радостно заголосила она. — Приехали, родненькие. Ну, здравствуйте, Вовчик, — чмокнула она Буржуя сухими старческими губами. — Дождалася... Аминочка, деточка... — ласково клюнула она и ее. — Веруня, — чмок, — зови гостей в дом! Что мы все на улице стоим!

— Это мои друзья, баба Катя. Вместе работаем, — начал представлять Буржуй. — Это Оксана, это Олег, это Толстый...

— Кто толстый? — не поняла бабка.

— Я Толстый, бабуся. Куда харчи нести?

— В дом, в дом неси, сынок.

Толстый вошел во двор. Остановился на середине, оки-нул взглядом усадьбу и присвистнул:

— Нормально. Куркульское гнездо в полный рост...

При виде его у вышедшего из дома Кости сполз со щек румянец, заработанный праведными трудами на свежем воздухе. Психиатр стал пятиться, пока не прижался спиной к стене.

— Привет, чувак! — дружелюбно приветствовал доктора Толстый. — Постой, постой; — всмотрелся он повнимательнее, — а ведь я тебя знаю... — Доктор втянул голову в плечи. — Ты, случайно, не тот, из психушки?

Доктор замахал руками, отгоняя страшное видение, и ринулся в дом.

Когда все гости оказались во дворе, Толстый подошел к Буржую.

— Слушай, Буржуй, ты знаешь, кого я тут видел? Твоего дружка-психиатра.

— Да, я тебе забыл рассказать. Он сейчас живет здесь.

— Ты его что, тоже усыновил? — заржал Толстый.

— Да просто устал человек. Попросился пожить в селе, полечиться свежим воздухом.

— Ему не свежим воздухом, а электрошоком пора лечиться. Нет, серьезно. Я с ним по-родному, а он шарахается, как молодой джейран.

— Просто недомогание у человека.

— Ага. С таким недомоганием пора в дурдоме цепями греметь.

После продолжительных поисков Буржуй обнаружил доктора в темном чулане под лестницей. Тот затаился в углу и дрожал.

— Доктор, что это с вами? Я думал, вы здесь отойдете, успокоитесь...

— Это он, — обреченно проговорил врач, цокая зубами.

— Кто — он?

— Человек в черном. Я узнал его. Правда-правда.

— Уймитесь, Костя! — устало вздохнул Буржуй. — Я же вам сказал: это исключено!

— Нет! Я узнал! Понимаете, в чем дело, — одежда! Я узнал одежду. Как у террористов в американских фильмах. Спасите, Володя! Он убьет меня, убьет, я точно знаю...

— Ах, вот оно что!.. — понял причину волнений Буржуй. — Могу вас напугать еще больше. У меня тоже есть ночной диверсантский костюм. Летом были соревнования по пейнтбо-лу. Между бизнес-клубами Киева и Одессы. Толстый там, кстати, отличился. И всем участникам подарили такие костюмы на память. Значит, ваш ночной гость был одет именно так? — У Буржуя мелькнула какая-то мысль. — Интересно...

А на дворе к этому времени закончились приготовления к гастрономической части программы. Высвобожденные рабочие руки — Вера и Амина — сидели на толстом ватном одеяле, расстеленном под старым деревом, пили кофе из термоса и курили.

— А я вас такой и представляла. Только думала, вы злей, — призналась Вера.

— Давай перейдем на ты, — предложила Амина.

— Давайте. То есть давай.

— А за что мне злиться на тебя, Вера?

— Ну, не знаю... — Девушка пожала плечами. — Вам, наверное... То есть тебе, наверное, неприятно, что на Буржуя свалилась родня. Да еще какая! Немощная бабка, сестра-грешница...

— Все мы грешницы...

— И вы... И ты тоже?

— Конечно... Конечно же, и я тоже, Вера. Может быть, кто-то и знает рецепт, как выжить в этом мире, оставаясь ангелом, но только не я...

— Спасибо... Знаешь, а ты добрая. Добрая и сильная. Я вообще-то не люблю женщин. Наверное, я жуткая стерва...

— Наверное, я тоже. Поэтому как две стервы мы подружимся...

В кабинет Борихина, где следователь дооформлял протоколы, подшивал дела и занимался прочей немилой его энер-

гичной натуре, но необходимой формалистикой, позвонил дежурный по отделению:

— Игорь Борисович, к вам тут этот парнишка ломится.

— Какой парнишка?

— По делу Тамары Ермоленко... Пустить?

— Пускай. Не гнать же его, засранца.

Борихин со вздохом сожаления стал собирать папки и прятать их в ящик стола, хотя в глубине души рад был поводу отложить нудную работу. В кабинет влетел Андрей. Глаза у него горели.

— Здравствуйте, Игорь Борисович!

— Здравствуй. Тебе что, умные мысли только по выходным в голову приходят?

— А у вас разве выходные есть? — удивился Андрей и тут же выпалил: — Игорь Борисович, мне охрана нужна! Пару ваших людей с оружием...

— А может, взвод автоматчиков и бронетранспортер? Вот что, дружок, ты сядь, успокойся и расскажи все по порядку. У меня и без тебя голова кругом идет.

Андрей плюхнулся на стул и всем телом подался вперед, чтобы следователь не пропустил ни единого слова:

— В общем, так. У меня родилась идея. Простая, но гениальная. Вы не смейтесь. Вы же сами говорили, у Тамары знакомых было огромное количество. Так?

— Ну?

— Каждого проверить — значит уйму времени потерять, особенно если тайно. Вот я и придумал: я звоню им всем подряд по списку и каждому говорю, что могу доказать, будто это он убил Тамару... Понимаете мою мысль? Один из них — убийца! Он-то и проявится.

— Твою мать... — Борихин даже за голову схватился. Посидел так, переваривая сообщение, потом устало откинулся на спинку кресла. — Нет, ну как тут не ругаться! Я понимаю, Андрей, пока другие дети книжки читали, ты учился тузы в рукаве прятать. Но про Агату Кристи все равно должен был слышать. Одна из ее героинь точно так же делала: звонила всем подряд и говорила, что видела, как они убивали.

— Правда? — обрадовался Андрей такому совпадению сюжетов. — Ну и чем закончилось?

— Хреново закончилось! — разочаровал его Борихин. - Зарезали дурочку. Или задушили — я уже не помню.

— Вот я и говорю...

— Да что ты там говоришь! — взбеленился следователь и, как всегда, сорвался на крик: — Придурок ты какой-то, Андрей, честное слово! Что мне с тобой делать прикажешь?! Ты уже многим звонил?

— Да почти всем, в общем-то. Я потому и прошу охрану...

— Какая, к черту, охрана?! — продолжал бушевать Бори-хин. — Где я ее тебе возьму?! Самому, что ли, у тебя поселиться?!

— А я не против... Вдвоем мы его возьмем...

— Слушай, Андрей, я думал, ты умней, честное слово...

Следователь стал понемногу успокаиваться. Заметно было, что он лихорадочно соображает, как выйти из создавшейся ситуации. Андрей принялся оправдываться:

— Да что я плохого сделал? Вы же сами говорили...

— Что я тебе говорил?! Что?! Вот идиот малолетний! — Неумелая попытка Андрея снять с себя вину завела Борихина пуще прежнего. — Да ты понимаешь, что я теперь тебя домой не могу отпустить! Тебя же убьют, придурка! Кто тебя просил детектива из себя корчить! Идея у него гениальная! В камере теперь сидеть будешь! В изоляторе!

— Да за что же? — вконец растерялся под таким напором Андрей.

— Не за что, а зачем. Чтобы не сдохнуть. Куда я тебя еще могу спрятать? Может, поумнеешь немного в четырех стенах. — Следователь закурил, вспышка немного остудила злобу. — Ладно, посиди немного, я сейчас приду. Может, что-нибудь и придумаем... Подожди.

Борихин вышел. Андрей колебался лишь несколько секунд и принял решение. Он осторожно выглянул в коридор, а потом выскользнул из кабинета.

Костер метал искры в темное небо. Может, поэтому звезд в нем прибавлялось с каждой минутой. На компанию после шашлыков и того, чем их обычно запивают, нашло лирическое настроение. И Толстый, который извлек уже откуда-то гитару, напевал нежную песенку об игрушечном мишке. Получалось это у него, надо сказать, весьма неплохо, вот только контраст между трогательным характером песни и габаритами исполнителя поразил бы любого, кто не знал Толстого.

Баба Катя очень тихо, чтобы не помешать песне, спросила:

— Верунь, чтой-то не пойму...Твой-то который?

— Как это? Который поет...

— Слава тебе, Господи. А то я уже думала — вон тот, плюгавый, — и старушка указала глазами на хмурого Кулика. Песенка закончилась.

— Какой ты лапочка, Толстый, — сказала Амина. — Спой еще.

Баба Катя улучила момент и встала.

— Ну, деточки мои, вы молодые, вы себе гуляйте, а я притомилась... Спать пойду. Добранич!

— Добранич! — ответил ей разноголосый хор.

После ухода старушки, словно она и была душой коллектива, веселье как-то поутихло. К песням уже не возвращались.

— Собственно говоря, чего сидеть? — выразил закравшуюся не в одну его голову мысль Толстый. И обнял Веру. — Вера Леонидовна, сеновал на господарстве имеется?

— Ты что, рехнулся, Толстый! Какой сеновал! Ночью чуть не заморозки...

— Ну и что? Попавший в пургу эскимос замерзает. Два эскимоса в тех же условиях...

— Ладно, пойдем, а то ты сейчас договоришься, — засмеялась Вера.

— Спокойной ночи!

— Приятных снов, господа! — отвесил всем грациозный поклон Толстый.

— Ой, подождите, я с вами, а то по темноте идти страшно, — засобиралась и Оксана. — Спокойной ночи!

У костра остались только Амина и Буржуй, которые сидели обнявшись, да Кулик, хмуро глядевший на огонь.

— Да, тают наши ряды. Остались только самые стойкие, — заметила Амина. — Налей мне шампанского, любимый.

Буржуй взял бутылку, налил шампанского в ее бокал и спросил у Кулика:

— Олег, тебе шампанского налить?

— Нет. — Кулик встал. — Я пойду пройдусь. — И добавил со злой иронией: — Подышу свежим воздухом.

— Ты сегодня какой-то невеселый...

— Да нет, Буржуй, все нормально. Пока.

Оставшись вдвоем, Амина и Буржуй долго молчали.

— Как хорошо, правда? — первой нарушила тишину Амина.

— Да, хорошо, — запрокинув голову, Буржуй изучал звездное небо. — Я сейчас очень сильно чувствую, что настоящая жизнь не в наших пыльных офисах, а здесь, где живая листва, небо, звезды...

Противно заверещал мобильный телефон, словно напоминая Буржую о существовании реального мира.

— О нет! Только не сейчас! — Амина всерьез огорчилась. — Надо было отключить. — Буржуй достал трубку. — Не отвечай, не надо!

— Подожди, может, что-то важное... Алло! — Какое-то время он молча слушал то, что говорили ему по телефону, потом коротко и жестко ответил: — Да. Хорошо.

Он отключил телефон, лицо его посуровело, взгляд стал собранным.

— Что случилось? — спросила Амина тревожно.

— Это милиция. Было нападение на офис. Пожарский ранен. Я еду в Киев.

0

13

ГЛАВА 25

Ранним-ранним утром — или то была еще поздняя-поздняя ночь? — Амина стояла у входа в офис и курила. Толстый, хоть и не курил вообще, составлял ей компанию.

— Что-то они Буржуя долго держат. — Амина часто затягивалась. — Интересно, что они хотят от него услышать? Толстый зевнул.

— Да ничего. Типовой протокол. У ментов тоже обычная канцелярия, если разобраться. Бюрократия... Меня другое беспокоит: когда эти пинкертоны закончат. Кофе хочется.

— Потерпишь. Мне тоже хочется. Пусть ищут отпечатки.

— Где? На кофейнике? Или на «сникерсах»? Шоколад, кстати, на месте, нетронутый, я первым делом посмотрел... — Однако этот радостный момент до конца Толстого, похоже, не утешил, и гигант огорченно поскреб пятерней в затылке. — А как хорошо началось! Мясо, шампанское, звезды... А на самом интересном месте — бац, такой облом...

— Самое интересное — это ты о сеновале?

— А о чем же еще, мадам? Вы меня удивляете...

— Ничего, наверстаешь... — бросила Амина.

— Вот что меня пугает в красивых женщинах, — почти на полном серьезе проговорил Толстый, — это неприкрытый цинизм.

— Да, тебя напугаешь. Идем в холл, холодно.

В холле заканчивала работу следственная бригада. Отщелкивал последние кадры, сверкая мощным блицем, фотограф. Собирал свои принадлежности эксперт-криминалист — он уже успел засыпать дактилоскопическим порошком все, что можно было засыпать.

И в кабинете Буржуя дело шло к завершению. Следователь протянул хозяину протокол допроса:

— Вот здесь распишитесь, пожалуйста... Значит, вы после пикника, пьяный, — и ночью за руль?

— А что, хотите отобрать у меня права? — огрызнулся Буржуй.

— Чего вы такой агрессивный, Владимир Владимирович? Я вам просто сочувствую... Я понимаю, вы устали, но все-таки осмотритесь еще раз, пожалуйста. Ничего не пропало? Точно?

— Ну, не знаю... — Буржуй небрежно огляделся. — Может, авторучки какой-нибудь и не хватает... А так — компьютеры на месте, телевизор — тоже. Денег больших я в офисе не храню.

В дверь заглянула Амина.

— Вам кофе приготовить?

— Господи, конечно, и покрепче. — Буржуй повернулся к следователю: — Кофе будете?

— Буду. Но уже у себя дома. Спасибо. Да, кстати, у парнишки этого вашего, Пожарского, маленькие неприятности все-таки будут. Незарегистрированное газовое оружие...

— А, да. — Буржуй полез во внутренний карман пиджака. — Совсем забыл. Этот пистолет я нашел вчера утром. В понедельник собирался в милицию отнести. — Он протянул следователю заявление. — Вот, приобщите к делу.

Тот начал читать вслух:

— Такого-то числа, в кустах около автостоянки я, Коваленко Владимир Владимирович... — Следователь оторвал

взгляд от бумаги и с улыбкой посмотрел на Буржуя: — Понятно... В машине написали?

— Нет, еще на даче перед выездом.

— Процессуальная грамотность у вас, господин Коваленко, как у старого рецидивиста... — И следователь протянул Буржую руку: — До свидания.

Вслед за Аминой, несшей кофе, в кабинет протиснулся любопытствующий Толстый с полным ртом «сникерса».

— А ты уже жрешь? — гостеприимно приветствовал его Буржуй.

— А что, «сникерс» укусить нельзя? Я, между прочим, переволновался...

— Буржуй, давай заедем к Олежке в больницу. А потом уже домой, — предложила Амина.

— Конечно, заедем. Только он спит, наверное...

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился Пожарский собственной персоной. Выглядел он лихо: бледный, с разбитым лицом, перевязанной головой, с пятнами засохшей крови на рубашке и куртке.

— Ага! — Толстый опомнился первым. — Вот он, спящая красавица. Привет, Олежка, ты молодец!

Пожарский одарил его ледяным взглядом и не сказал ни слова.

— Олег? Ты откуда? — удивленно спросил Буржуй.

— Из больницы. Ой, вы кофе пьете. Амина, можно мне?

— Конечно, Олежка, сейчас.

— Ты, между прочим, с ментами на минуту разминулся. Они тебя не видели? — поинтересовался Толстый.

— Нет, я за угол спрятался. Подождал, пока они отъедут. - Олег хоть и ответил на вопрос ненавистного ему здоровяка, но смотрел при этом на Буржуя.

— Наш человек! — все равно одобрил Толстый.

— Ну, хоть в двух словах расскажи, как это было, — попросил Буржуй.

— Ну, я не знаю... Было еще не поздно — часов двенадцать, может, даже меньше. Мне показалось, что что-то стукнуло, но я решил — сквозняк. А потом они сразу вошли. Просто так, спокойно...

— Сколько их было, Олежка? — спросила Амина.

— Двое. Один — хачик, кавказец. Это точно. Такой, уголовного вида. А второй — я точно не заметил, но тоже темный. А может, мне показалось.

— Ты это следователю рассказал?

— Так, в двух словах. Менты особенно не напирали: я весь в крови был. Сказали, в понедельник вызовут. И пистолет забрали...

— Да черт с ним, с твоим пистолетом! — отмахнулся Буржуй. — Сильно он тебе помог...

— В том-то и дело. В том-то и дело, Владимир Владимирович... Тут что-то не так.

— Что не так?

— Я же стрелял в них. Почти в упор...

— Что, сразу, не раздумывая? — Амина снова вмешалась в разговор.

— Конечно!

— Молодец! — восхитилась она.

— И никакого эффекта. Я потому и растерялся. Девятка, заряды нервно-паралитические... Может, я патроны левые купил? Менты обещали проверить. Там, в обойме, еще семь штук осталось.

— Ну а что потом? — вернул его Буржуй к прерванному рассказу.

— Потом один меня чем-то сзади ударил. Тяжелым. Наверное, стулом. Я упал. Они еще с ноги пару раз добавили. Но я не отключился и видел, что они сразу убежали.

— Наверное, поняли, что выстрелы услышат, — предположил Толстый.

— Точно. Милицию тоже из-за стрельбы вызвали. Я еще даже до телефона доползти не успел.

— Молоток, Олежка! Все нормально сделал. — Толстый знал толк в таких вопросах.

— Ну все, ребята, давайте по домам. Олег, в понедельник поговорим. А сейчас давай Толстый тебя отвезет, зализывай раны.

Пожарский, хоть и начал уже, пусть косвенно, разговаривать с Толстым, но милостей от врага принимать не желал:

— Не надо, я сам доберусь.

— Олег, кончай! — попытался убедить его тот же Толстый. — Можешь меня любить —- не любить, а домой я тебя отвезу.

— Да, Олег, — поддержала охранника Амина. — В гаком виде лучше по городу не бродить.

— Все равно, — упрямый «князь» махнул рукой в сторону Толстого, — с ним я не поеду.

— Ладно, — принял решение Буржуй. — Мы с Аминкой тебя завезем по дороге. Толстый, а ты тут перед уходом закрой все, что еще закрывается. В понедельник о хорошей сигнализации подумаем. Поехали, Олег.

— Спасибо, Владимир Владимирович.

— Никаких больше Владимиров Владимировичей. С этого дня зови меня Буржуем и на ты.

Толстый был бы не Толстый, если бы не сыронизировал. Однако то была добрая ирония:

— Заслужил кровью.

Пожарский улыбнулся, правда, несколько кривовато по причине разбитости лица:

— Продвигаюсь по служебной лестнице. Спасибо за доверие.

— Слава тебе, Господи, — радовалась баба Катя, прибирая со стола. — А я уж подумала, не случилось ли худого! Встаю рано — никого! От служба у тебя, Вовчик... Не дай Боже! Как у военного! Хорошо, хоть платят добряче!

Буржуй, который решил заехать в Волчанку, чтобы успокоить проспавшую их вчерашний отъезд старушку, подгадал как раз к обеду и теперь сидел за столом и сыто отдувался.

— Спасибо, бабушка. Так у вас все вкусно, аж объелся. — Он встал. — Мы пойдем покурим.

— Точно, — обрадовался этому намерению доктор Костя, который тоже встал из-за стола, довольно похлопал себя по животу и поблагодарил: — Спасибо, бабусь!

— На здоровье, деточки мои...

— Я так рад, что вы приехали, Володя! — оживленно заговорил психиатр, когда они уже покуривали на крыльце. — Вы меня, можно сказать, отмазали от трудодней.

— Вы так рано уснули в субботу, — вспомнил вдруг Буржуй.

— Рано? Начало одиннадцатого — это, по-вашему, рано? Да я здесь в восемь падаю как подкошенный. Простые радости сельского быта... А что все-таки у вас лроизошло?

— Офис пытались ограбить.

— Что?! Пытались ограбить ваш офис?!

— Да тише вы. И вообще — бабушке ни слова!

— Конечно, конечно. Значит, опять...

— Да никакое не опять. Обычные уголовники, воры залезли в офис. Но там работал наш компьютерщик и спугнул их. Во всяком случае, никакого человека в черной маске.

— Кстати, вот вы смеетесь надо мной, а я подумал... Помните, я вам говорил, что тот тип упал? Ну когда я бросил на него стол?

— Ну? Помню.

— Так он упал на груду ящиков от растений. И на большой кактус эхинопсис арарио. У него на спине не могло не остаться как минимум синяков и ссадин. Вы, случайно...

— Я, случайно, не рассматривал голую спину Толстого, если вы это имеете в виду. Я устал вам повторять, Костя... -Их разговор прервал звонок мобильного телефона. — Извините... Алло! — Буржуй закрыл трубку рукой и порадовал доктора: — Это как раз он, ваш подозреваемый, — и снова в трубку: — Привет, Толстый. Я в Волчанке. Что-то случилось?

— Случиться не случилось, — отозвался Толстый на другом конце провода, — но надо встретиться. На душе, как в параше... В общем, хочу тебе рассказать кое-что...

— Подожди, я не понимаю. Ты чего темнишь?

— Если бы темнил, не звонил бы тебе. Говорю: надо встретиться...

— А разговор долгий будет?

— Как получится. Вообще-то — минутное дело. Я могу в Волчанку приехать, если хочешь.

— Да нет, я в шесть с Аминкой встречаюсь. Давай в полшестого возле выезда на житомирскую трассу.

— Давай. Мне там тоже удобно.

Доктор, жадно прислушивавшийся к разговору, сказал, когда он закончился:

— Он назначил вам встречу? Будьте с ним осторожны. Я прошу вас: будьте очень осторожны.

Когда Буржуй подъехал к месту встречи, Толстый уже ждал его, облокотившись на капот.

— Ладно, выкладывай, что там у тебя, — потребовал Коваленко. — Ты сегодня таинственный, как граф Монте-Кристо.

— Какой там в жопу граф! — Толстый был не в настроении. — Такая фигня получилась, что жить противно.

— Это как-то связано с Верой? — забеспокоился Буржуй.

— Да при чем тут Вера? С Верой все нормально.

— Ну так не тяни ты, Толстый. Ты прямо на себя не похож. Напускаешь туману, как баба. Мы что, не друзья больше?! .

— Да не ори ты... — поморщился Толстый. — В общем, помнишь, Олежка Пожарский вчера удивлялся, что он грабителей не уложил?

—Ну?

— Ну так у него в обойме два верхних патрона холостые были. Я их подменил.

— Как подменил? — Буржуй решил, что ослышался.

— А вот так. Паралитические заряды вынул, а холостые вставил. Когда обойму у него отобрал. Помнишь?

— Его же из-за этого чуть не убили!

— Ну... А я о чем! — буркнул Толстый. — Представляешь, ситуация...

— Если экспертиза это раскопает — менты все на тебя повесят.

— Плевать мне на ментов, — безразлично отозвался Толстый. — Тем более ни хрена они не раскопают. Иди знай, холостой был патрон, газовый или вообще самопал левый... И потом ты забыл, что нашел этот ствол на мусорке.

— Точно. Забыл. А зачем ты все это сделал, Толстый? Я что-то не пойму.

Толстый посмотрел на друга. Он любил этого человека, знал, что Буржуй далеко не глуп. Но иной раз тот проявлял поразительную туповатость. В самых простых вопросах.

— Да откуда я знал, что так получится! Олег — парень хороший, но психованный. Я для него же старался. Не дай Бог стрельнул бы в меня или еще в кого-нибудь...

— Ага, особенно если еще кто-нибудь тебя волнует. Были бы у него боевые заряды — не лежал бы сейчас с разбитой головой.

— Да хватит, Буржуй. И без тебя тошно! Будто я сам не понимаю...

— Зачем же я тебе понадобился?

Нет, с этим Буржуем нет никакого сладу! Толстый даже отодвинулся, чтобы получше в глаза ему заглянуть — не шутит ли...   

— Как зачем? Душу облегчить, непонятно, что ли?

— Нашел исповедника. Что делать собираешься? Толстый тяжело вздохнул.

— Да я вот думал, думал... И ничего умнее не придумал, чем прийти к Олежке и все ему выложить.

— Действительно, умнее не придумаешь, — с иронией проговорил Буржуй. — Ты что, рехнулся?

— А что, молчать в тряпочку? Я и так места себе не нахожу. Без вины виноватый...

— Да уж и впрямь — без вины... В чужом оружии копаться не надо!

— Олежка мне не чужой, можно сказать... — В глазах Толстого зажглась вдруг привычная лукавая искорка, но через секунду он опять сник. — А вообще-то, конечно, ситуация хреновая...

— Ну хочешь, я сам все ему расскажу, — не слишком искренне предложил Буржуй.

— Ну уж нет, спасибочки. Это уже вообще будет на уровне песочника. Ладно, решил! Сегодня вечером заеду к нему и все выложу. А там видно будет...

Вечером того же дня Толстый остановил свой автомобиль у панельного дома на Оболони. Здесь снимал квартиру Олег Пожарский.

Чтобы не ехать с тяжелыми думами наедине через весь город и для моральной поддержки Толстый прихватил с собой Веру. Поддержку, правда, она оказывала своеобразную:

— Ты не передумал? Может, лучше не надо? Или потом?

— Когда потом? Лет через восемь? Да нет: решил каяться — нужно каяться. Он меня может ненавидеть, твой муча-чо, но я западлом перед ним быть не желаю.

— И все равно — глупо, — продолжала оказывать Вера моральную поддержку. — Если человек чего не знает, то, значит, ничего и нет...

Толстый внимательно посмотрел на подругу.

— Хорошая позиция. Сама изобрела или кто-то научил?

— На опыте убедилась. Правда.

— В классической философии, любимчик, это называется субъективный идеализм.

— Вот видишь! Наука подтверждает.

— Наука, она много чего подтверждает. Да только я в себе всякие подлые секреты долго носить не умею. Есть у меня такой недостаток. Чуть ли не единственный.

— Но от Буржуя же ты что-то скрываешь... Лицо Толстого напряглось.

— Это не то, — проговорил он совершенно серьезным голосом. — Это совсем другое. И вообще помалкивай об этом!.. — Он чуть расслабился. — Ладно, дай мне там в бардачке «спикере». Укушу для храбрости.

Доза «для храбрости» оказалась в полбатончика. Пережевывая ее, Толстый исчез в подъезде. Вера включила музыку и поудобнее устроилась на сиденье. Она не видела, как из бежевой «девятки», которая подъехала к дому почти одновременно с их машиной и остановилась метрах в шестидесяти, там, куда не достигал свет фонарей, выползли бывший ее работодатель и четверо его дружков. Артур выглядел скверно. Рука у него была загипсована и висела на перевязи. Голова напоминала кочан капусты — так много на ней было наверчено бинтов. К тому же сутенер опирался на палку.

— Ну что, сделаем девочку? — с гаденькой улыбочкой обратился к нему один из дружков.

— Нет, Гоша, не сейчас.

— А чего? — вмешался еще один из компании. — Давай получим кайф. Или, думаешь, не успеем? Качок быстро вернется?

— Не в этом дело, красавцы, — осклабился Артур. — Мелочей больше не будет. Я придумал кое-что поизящней. И намного страшней. — Он хищно облизал губы.
ГЛАВА 26

С утра в офис Буржуя снова нагрянула милиция — нужно было снять отпечатки пальцев у всех без исключения сотрудников, чтобы сравнить их с теми, которые уже отобрали в помещении.

Шел первый день совместной операции с Робертом Фоли, и забот было невпроворот. А эксперты не поспешали, тянули резину, и Буржуй бесился, но поделать ничего не мог.

Простенькое дело отобрало два драгоценных часа, и только после ухода криминалистов работа потихоньку стала набирать обороты. После обеда она уже велась в нужном темпе. Амина и Кулик охрипшими голосами кричали что-то по-английски в телефонные трубки, просматривали банковские факсы, переругивались, составляя проекты договоров. Взмыленный Буржуй без пиджака и в галстуке, узел которого болтался ниже второй пуговицы, таскал из лазерного принтера еще горячие листы и с лихорадочной скоростью их просматривал. Пожарский колдовал за компьютером, носилась как угорелая Оксана, и даже Толстый, которому в холле поставили два телефона, отвечал на звонки и записывал информацию.

В один из самых напряженных моментов в кабинет Буржуя вошел Толстый. За спиной у него маячил Борихин.

— Буржуй, извини, — сказал слегка смущенный охранник-телефонист, — не впустить гражданина я не смог. Он показывал гербовые корочки и пугал меня каторгой.

— О Господи, — простонал Буржуй, когда оторвал голову от бумаг и увидел следователя. — Будет этому конец или нет?! С утра два часа, сейчас... Я могу поработать в собственном офисе? Или туг теперь будет филиал ДОПРа?! Идиотизм какой-то!

— Вы на меня не орите, Коваленко, я не ваша секретарша, — рявкнул Борихин. — А вы, пожалуйста, оставьте нас одних, — обратился он к Толстому.

Охранник вопросительно посмотрел на Буржуя. Тот беспомощно пожал плечами, и Толстый вышел.

— Если не хотите разговаривать здесь, — продолжал следователь, — а это ваше право, поедем в мой, как вы говорите; офис. Там, правда, обстановка попроще, зато ничто не отвлекает.

— Ради Бога, что вам еще нужно? Я подписал десяток идиотских протоколов, дал отпечатки пальцев, Чего еще не хватает? Анализа кала? Мочи на сахар? Поймите, у меня очень ответственный момент в работе. Правда.

Борихин был неумолим:

— Или вы ответите на мои вопросы, или я сейчас выпишу повестку, и мы поедем в милицию.

— Нет, это безумие какое-то. Мало того что меня чуть не ограбили...

— Да при чем здесь ограбление! — оборвал Буржуя следователь. — Им занимаются совсем другие люди. Вы, может быть, забыли, Коваленко, так я вам напомню... Я веду дело об убийстве, в котором вы замешаны.

— Выбирайте слова, — потребовал Буржуй и припугнул: — Или мне снова звонить Варламову?

— Дался вам этот Варламов. У вас курить можно? — Не дожидаясь ответа, Борихин закурил. — Послушайте, Коваленко, давайте нормально поговорим.

— Давайте. Только не сейчас. Я вот смотрю на вас, а думаю совершенно о другом...

— О больших деньгах, — ехидно подсказал Борихин.

— Да, именно так, — ничуть не смутился Буржуй. — Выпишите мне повестку на вечер, я обязательно приду. Честное слово.

— Вы кем себя считаете, Коваленко? — начал заводиться следователь. — Премьер-министром? Центром Вселенной? Вы всерьез думаете, что я из-за вас буду до ночи сидеть на работе?

Буржуй в ответ голос повышать не стал, он просто нажал кнопку селектора:

— Оксана, соедини меня с Варламовым. Срочно. Лучше сразу звони на мобильный.

— Я вижу, Коваленко, с вами нельзя говорить по-хорошему, — Борихин чуть умерил пыл.

— С вами — тоже, — огрызнулся Буржуй.

— Ладно. — Следователь выразительно вздохнул. — Можете не беспокоить своего Плевако. Сэкономьте деньги. У меня к вам только один вопрос: вам звонил Андрей Ермоленко?

— Кто? Какой еще Ермоленко?

— Брат убитой Тамары.

— А, этот... Нет, не звонил. А чего ему мне звонить. Я с ним вообще не знаком, я вам уже говорил.

— Послушайте, Коваленко, вы же не совершали убийства? Так что ж вы дурака валяете! Путаете следствие, скры-

ваете что-то, Варламовым своим прикрываетесь, чтоб ему пусто было...

— Ох... — измученно выдохнул Буржуй. — Господин следователь...

— Послушайте, называйте меня по имени-отчеству: Игорь Борисович. Какой я господин! Это вы господин, а я на зарплату живу.

— Игорь Борисович, скажите, чего вы от меня добиваетесь? Что я должен сделать, чтобы вы оставили меня в покое?

— Рассказать все, что знаете. Это, между прочим, ваш гражданский долг. Можете спросить у Варламова. И вообще, Владимир Владимирович, я вас не понимаю. В этом деле все далеко не просто. И вы в нем завязаны на все сто, даже если не совершали убийства... Так давайте не будем играть в сыщики-разбойники, сядем и поговорим обо всем серьезно и откровенно.

— Знаете, не для того я плачу Варламову большие деньги, чтобы говорить с вами откровенно. Вы меня за мальчика не держите, ладно? Откровенные разговоры с милицией дорого обходятся. Извините, мне нужно работать. Правда.

— Хорошо. А если я вам скажу, что Тамару Ермоленко убили для того, чтобы она не рассказала вам что-то очень важное?

Буржуй мгновенно насторожился:

— И вы знаете что?

Следователь не мог не заметить этой молниеносной реакции Буржуя. Глядя ему прямо в глаза, он с нажимом проговорил:

— Пока не знаю. И с такими сознательными свидетелями, как вы, могу никогда не узнать.

— Послушайте, господин... Игорь Борисович. Я понимаю, вы не можете сидеть на работе до ночи. Но почему бы вам не прийти ко мне в гости? Вечером. Или это запрещено уставом? Выпьем коньяку, вы зададите свои вопросы. Правда... Я сейчас действительно не могу сосредоточиться.

— А этот Варламов, он третьим будет? — не удержался от ехидства Борихин.

— Зачем вы так? Я же сказал — в гости. Вот моя карточка, я сейчас напишу домашний телефон и адрес.

— Вы, Коваленко, сами мальчиком прикидываетесь, — с суровым укором в голосе проговорил следователь. — Неужели вы не понимаете, что у меня с первой минуты есть ваш адрес, адрес вашей подруги и все другие интересующие меня адреса... Ладно, покупайте коньяк.

По гулкой лестнице старого дома следователь Борихин поднимался тяжелыми шагами и с тяжелым чувством. Из головы не шел разговор с Коваленко. Он уже почти не сомневался в том, что не Буржуй убил Тамару, как не сомневался и в том, что весь узел этого дела завязан именно на Коваленко. Этот ушлый сирота-миллионер явно что-то знал. Сегодняшняя его странная реакция в ответ на совсем простое предположение только лишний раз убедила в этом следователя.

Но это могло подождать до вечера. Глядишь, за коньячком Коваленко и разговорится наконец. Гораздо больше волновало Борихина то, что с позавчерашнего дня не давал о себе знать Андрей. В тот день, когда парень исчез из его кабинета, Борихин звонил ему несколько раз, а потом заступил на дежурство, и его затопила обычная следовательская текучка. Сейчас Борихина мучили дурные предчувствия.

Он стоял у двери _в квартиру Андрея и нажимал на звонок. В ответ откуда-то из глубины помещения доносилось глухое треньканье. И больше ничего. Он выждал несколько минут, прислушиваясь, потом позвонил в соседнюю дверь. Тоже никакого отклика. Но когда Борихин совсем уж было собрался уходить, щелкнул замок, и на пороге третьей, последней на площадке квартиры появилась пожилая, но явно молодящаяся дама удивительно маленького роста. Она встряхнула крашеными буклями и приветствовала незнакомца любезной улыбкой:

— Может быть, я могу быть вам полезна, молодой человек?

Борихин замялся ненадолго, но потом решил: старушки такого типа обычно очень любопытны и очень наблюдательны, так что — чем черт не шутит...

— Да, — отозвался он на вопрос дамы с буклями. — Скажите, пожалуйста, ваш сосед, Андрей Ермоленко...

— Прошу вас, заходите, — перебила его та. — Согласитесь, разговаривать на лестничной площадке — явный моветон.

Борихин даже попятился, поскольку понимал, чем это грозит.

— Видите ли, я спешу, — невольно подчиняясь ее изысканному стилю, пояснил он.

— Но признайтесь, не настолько, чтобы не выпить чашечку кофе. Не смущайтесь, прошу вас, — и миниатюрная дама гостеприимно отступила в глубину прихожей.

Движение было настолько засасывающим, что Борихина словно течением втянуло в распахнутую дверь. Он только и успел сказать на пороге:

— Я из уголовного розыска. Следователь по особо важным делам Борихин. Игорь Борисович.

Но даму этот грозный титул, похоже, не особо впечатлил.

— Людмила Станиславовна, — представилась она. — Прошу в комнату... Бенкендорф.

— Что Бенкендорф? — затравленно спросил Борихин.

— Бенкендорф — это моя фамилия. Людмила Станиславовна Бенкендорф. Если желаете курить табак — вот пепельница. Кофе будет через минуту, — и она выплыла на кухню.

Борихин стал осматриваться. Квартира напоминала антикварную лавку: немыслимой старости мебель, какие-то ширмочки, зеркала, пыльный бархат. И повсюду — пожелтевшие фотографии в рамках, на которых изображен был один и тот же мальчик. Он являл себя, будучи в пионерском галстуке, в матросском костюмчике, в старомодном пальто и даже почему-то в залихватского вида казачьей папахе. В следователе взыграло любопытство. Он стал гадать, кем же приходится хозяйке дома этот отрок. Его умозаключения прервала вошедшая с подносом хозяйка. Она разлила исходивший паром напиток и подождала, пока гость пригубит.

— Вам нравится кофе? — учтиво спросила она.

— Да, очень вкусно, — несколько скованно, а потому суховато ответил Борихин, хотя напиток и вправду был изумительно вкусен.

— Вас удивила моя фамилия... — Она выставила вперед крохотную ладошку. — Не возражайте, я заметила. А между тем я — прямая родственница Бенкендорфа, начальника Третьего отделения Канцелярии Его Императорского Величества. И представьте, горжусь этим. Дворянин, благороднейший человек... Недобросовестные литераторы хором обвиняют его в том, что он якобы травил Пушкина, чуть ли не способствовал его гибели. Какой нонсенс! Надеюсь, вы не верите в это? Просто он служил по жандармской линии...

— Я понимаю. Я и сам служу по этой линии... — Борихин больше всего боялся, что разговор уйдет сейчас в эти литературно-генеалогические дебри, и резко перешел к делу: — Скажите, Людмила Станиславовна, ваш сосед, Андрей Ермоленко... Из двадцать четвертой квартиры... Вы его давно видели?

— Вы говорите о брате бедной Тамары? Какая у нее нелепая и трагическая судьба... Впрочем, ничего удивительного... Сердце у Борихина екнуло в предчувствии.

— Минутку, минутку. То есть как это в гибели молодой здоровой женщины для вас нет ничего удивительного?

— Я имею в виду наш дом, господин следователь по особо важным делам. Вы не могли не почувствовать, что от него веет холодом и безысходностью. Дом, где разбиваются сердца. Вы наверняка заметили, что у каждого дома, как у человека, есть своя душа...

Борихин мысленно чертыхнулся. Опять чушь какая-то... Он снова резко перевел разговор в нужную ему колею, стараясь, впрочем, чтобы это не выглядело чересчур грубо:

— Людмила Станиславовна, я ограничен во времени. Потрудитесь вспомнить, когда вы в последний раз видели Андрея Ермоленко.

— Да как же! — после недолгих раздумий воскликнула дама. — Это было позавчера. Собственно говоря, я не видела Андрея, но слышала его голос.

— Голос?

— Да. Сначала я услышала голос второго человека. Он разговаривал с Андреем через дверь... Следователь подался вперед.

— Второго человека? Как он выглядел?

— Да я и не видела его вовсе. Просто слышала голос на лестнице. Потом Андрей открыл дверь, они перемолвились парой слов и голоса стихли. Очевидно, они вошли в квартиру... Игорь Борисович, дорогой мой, мне бы очень не хоте-

лось, чтобы вы превратно поняли мой интерес. Я не шпионю за людьми, поверьте. Так получилось...

— Жаль, что не шпионите, — пробормотал себе под нос Борихин и решительно встал. — Спасибо вам огромное, Людмила Станиславовна. Я должен бежать.

Уже когда он выходил из комнаты, взгляд его снова упал на старые фотографии, и любопытство взяло верх:

— Извините за бестактность. На этих фотографиях — ваш сын?

— Увы... — Дама вздохнула аффектированно. — Мое одиночество безысходное, чем вы думаете, дорогой мой... На этих фотографиях — всех без исключения — я сама.

— Вы? — поразился Борихин.

— Да, я, — подтвердила дама. — Я ведь травестийная актриса, господин следователь по особо важным делам. В прошлом, конечно. Ах, моя жизнь в театре... Это заслуживает отдельной повести, но только она, пожалуй, так никогда и не будет написана. А жаль. Даже то, как мне приходилось отстаивать собственную фамилию, само по себе стоит отдельного сюжета.

— Фамилию? Почему?

— Ну как же... Представьте себе: в роли Павлика Морозова — Бенкендорф.

Напряжение в работе спало только к вечеру. К этому времени в офисе все с ног валились от усталости. Под занавес решено было устроить совместное кофепитие. Буржуй самолично отправился пригласить на мероприятие Олега Пожарского. И вела его отнюдь не только благородная забота шефа о своем подчиненном. Хоть весь день Буржуй и был загружен работой сверх всякой меры, но о вчерашнем разговоре с Толстым не забывал. А тот держался с крайне загадочным видом и играл в несознанку.

— Заканчивай, Олег, — сказал Буржуй, войдя в компьютерную. — На сегодня все. Пора пить кофе. Фирма угощает, — а после некоторой паузы добавил: — Слушай, Олег, я у тебя спросить хотел...

— Что, Владимир Владимирович?

— Опять Владимирович!

— Ой, извините... Извини... Никак не могу привыкнуть. Что спросить?

— Тебе Толстый ничего не говорил?

— А, вот вы о чем... Говорил, говорил... Приехал ко мне на ночь глядя и очень трогательно каялся. Наверное, ждал, что я заплачу от умиления и упаду ему на грудь.

— Зря ты так. Он себе места не находил.

— Бедненький...

— Перестань, Олег! Не забывай, что он мой друг. На земле таких чистых людей, как Толстый, вообще единицы остались!

— Скажи, Буржуй... — Пожарский поколебался секунду, но потом решился: — Тебе никогда не говорили, что ты идеализируешь людей?

— Да вы, наверное, сговорились! — рассердился Буржуй. — Мне последнее время все об этом чуть ли не хором говорят! Будто я дурачок какой-то. Ты, Олежка, конечно, умный парень, но только не учи меня в людях разбираться, ладно? У меня в этом деле такой опыт, какой тебе не дай Бог иметь! Понятно?

— Понятно... — Пожарский уже и не рад был, что затронул эту тему.

— И не обижайся. — Буржуй смягчился. — Просто Толстый мне не чужой. И я за него в любой ситуации ручаюсь, как за самого себя.

В комнату заглянула Амина:

— Мальчики, кофе остывает, коллектив ждет.

— Мы готовы, — направился к двери Буржуй. — Идем, Олежка.

Пожарский поглядел в спину Буржуя с таким выражением на лице, словно хотел остановить его и что-то сказать, но не решился, и молча отправился следом.

Через минуту сплоченный коллектив, расслабляясь после титанической работы, пил кофе. Куда-то запропал только Олег Кулик...

Он был совсем близко — в двадцати метрах от входа в офис. То и дело беспокойно оглядываясь по сторонам, вел разговор с уличного таксофона:

— Хватит. Я вас не боюсь. Я очень хорошо знаю, чего вы сами боитесь... Я не нарушаю договоренности. Просто я хорошо умею считать. И это окончательная цена. По сравнению с вашими доходами это не много, но мне хватит... Если вы не согласны, говорите «нет» прямо сейчас, и Буржуй все будет знать уже через десять минут. Хорошо, но мой процент должен упасть на счет за три дня до конца проводки... Я не вам не верю, я никому не верю...

Буржуй, уже в халате, неприкаянно бродил по дому. На столе черствели холостяцкие бутерброды, стояла початая бутылка коньяка. Приглушенно бормотал что-то телевизор. Рыжий, задрав хвост, следовал за хозяином по пятам. Он всегда чувствовал настроение Буржуя, этот верный бессловесный Рыжий.

А настроение у Буржуя было не из лучших. После выматывающей душу работы он ощущал потребность провести вечер в компании не одного только кота. Однако Амина, которую Буржуй соблазнял ужином в ресторане, отказалась, сославшись на очень важную встречу с подругой, хотя и обещала приехать позже. И даже Толстый — тоже друг называется — не согласился заскочить в «Круглую башню» на пивко. Дела у него, видишь ли. Вот и пришлось Буржую сумерничать в обществе Рыжего и томиться в ожидании.

Зазвонил телефон. Буржуй с надеждой поднял трубку. Но это был Олег Пожарский. И требовал он ни много ни мало, а чтобы Буржуй немедленно явился в офис, поскольку у него, Пожарского, есть к Буржую неотложный разговор, к которому он готовился весь день, да так и не начал, потому как ситуация была не та... Никакие уговоры и увещевания на мальчишку не действовали. Он настаивал на встрече, и не у Буржуя в доме, а именно в офисе. Бред!

Через полчаса раздраженный Буржуй, отключив сигнализацию, входил в компьютерную, за ним — потиравший озябшие руки Пожарский. Разговор он начал издалека:

— Ответь мне, ты считаешь, что я способен на низость?

— Слушай, Олег, давай без предисловий, — рубанул Буржуй. — Я голодный, злой. Амина не застанет меня дома — будет волноваться.

— Я не просто так спрашиваю. Если ты допускаешь, что я могу быть подонком, все теряет смысл...

— Олег, если бы я считал тебя подонком, ты бы здесь не работал.

— Ладно. — Пожарский включил компьютер. — Мое дело рассказать, а ты решай сам. Помнишь, я ввел пароль для входа в компьютер?

— Ну конечно, помню. Как бы я им пользовался в твое отсутствие? «Буржуй».

— Это я тебе сказал «Буржуй», а Оксане — «Оксана», Кулику — «Кулик». В общем, каждый думает, что пароль — его собственное имя.

— А для чего эти фокусы? — удивился Коваленко.

— Для простоты. Каждый раз компьютер фиксировал, кто входит в него и в какое время. Ты же помнишь мои опасения?..

— Ну...

— Смотри сам. — Пожарский нажал на клавишу и на дисплее появилась таблица входа в компьютер.

— Ну и что? Вот с утра — Кулик, Кулик, Амина, Буржуй, Амина, Буржуй... — Коваленко вдруг напрягся. — Толстый?! Подожди, что — Толстый входил в компьютер?

— Ты посмотри на время.

— 23:48. Бред какой-то.

— Сейчас я промотаю последнюю неделю. — Пожарский снова нажал на клавишу.

— Толстый, 0 часов 14 минут. Толстый, 1 час 2 минуты, — начал читать Буржуй, но продолжать не стал: имя Толстого мелькало довольно часто и входил он в компьютер исключительно в ночное время. — Подожди, подожди, это что же получается?

— По ночам Толстый входил в компьютер. — Пожарский подтолкнул Буржуя к выводу, который тому и без него был ясен. — Довольно часто. Почти каждую ночь, когда здесь не было меня.

0

14

ГЛАВА 27

Гинеколог Зина — а именно к ней и спешила Амина на «очень важную встречу» — как раз выпроваживала последних посетителей, весьма странную парочку: очень светлую беременную блондинку и ее мужа, черного, как вакса, негра. Претензии у парочки тоже были странными: определить сканированием цвет кожи будущего ребенка. У мужа, оказывается, имелся дядя — миллиардер с расистскими замашками. И этот милый дядя обещал сделать будущего отпрыска расово-смешанной пары своим наследником. Но при условии, что наследник будет не светлее кожей, чем сам завещатель. Вот парочка и требовала, чтобы Зина сказала, какой масти у них появится дитя, а также повлияла на плод с целью максимального очернения.

— Как это, повлиять?! — устало боролась Зина. — Ну что мне вам сказать — чернила пейте? Грызите уголь? Не будьте же вы ребенком, в конце концов! Только Господу Богу известно, какого цвета младенец у вас родится...

Амина наблюдала, как Зина выпроваживает странную парочку, с трудом подавляя смех. Попутно она подметила в подруге и кое-какие перемены: та стала не такой дерганой, в движениях ее появилась некая даже вальяжность, а в глазах — чуть ли не умиротворенность.

— Ну, как живется-можется? — поинтересовалась Зина, избавившись наконец от беспокойной пациентки и ее благоверного.

— Да все так же живется, — отозвалась Амина. — Это у тебя, по-моему, произошли перемены. Сережка твой, что ли, вернулся?

— Как же, вернулся... Наверное, уже и забыл, как я выгляжу.

— Понятно. А кто тогда у тебя появился?

— Ну и ушлая ты, Амина! Ничего не скроешь.

— Ушлая, не ушлая, а если у женщины появился мужчина, это и без перископа видно.

— Ну, мужчина — это слишком громко сказано. Такой же бюджетник, как и я. Анестезиолог из второго отделения. Но все-таки мужик есть мужик. Ну что, подруга, ты во мне уже покопалась, теперь моя очередь. Раздевайся, я сейчас дверь закрою... Ну-с, а мы, мамаша, какого ребеночка желаем -посветлей или посмуглей, вылитого Чингисхана?

— Ты не очень-то веселись на эту тему, ладно, Зинуля?

Пораженная реакцией подруги, Зинуля оставила свой игривый тон, внимательно на нее посмотрела и спросила серьезно:

— Что это с тобой? Что-то случилось?

— Ничего не случилось. И не знаю, случится ли. Я не уверена, что буду рожать.

Зина как стояла, так и плюхнулась на сутул, всплеснув руками:

— Ну ты даешь... Знаешь, Амина, я все-таки какой-никакой, а врач. И как врач тебе говорю: не играй с огнем. Сроки прерывания — это не условность, а мера безопасности.

— Да ладно тебе, — отмахнулась Амина.

— Ничего не ладно. — Голос у Зины построжал, стал наставительным, докторским: — Это не шутки. Не одна дурочка под ножом калекой осталась. Если не хуже...

— Слушай, Зинаида, брось каркать, — озлилась Ами ча.

— Я не каркаю, милая моя. Я говорю ответственно, как врач пациенту. — И, поменяв тон с докторского на человеческий, Зинуля жадно полюбопытствовала: — А что случилось-то? Он воспринял как личную драму? Или сомневается в том, что это, так сказать, его рук дело? То есть не рук, конечно...

— Зин, ты же знаешь, я не люблю обсуждать такие вещи.

— Ну конечно. Как всегда... Из меня все вытянула, а сама: не люблю обсуждать. Ладно, скрытная подружка, что там у тебя произошло с возлюбленным — это твое дело. А вот твой организм — дело общее. Оголяй плоть... — И Зина направилась к умывальнику, бурча по дороге: — Опять руки из-за тебя мыть. И так кожа, как оберточная бумага...

— Слушай, Зин, а сколько у меня времени? — прервала Амина эти неискренние изъявления недовольства.

— Нет у тебя времени, дорогуша. Это я тебе и до осмотра могу сказать. И если хочешь мудрый бытовой совет...

— Нет, — снова не дослушала Амина, — вот чего я точно не хочу, так это мудрых бытовых советов.

— Значит, уже решила? И что, будешь рожать или нет? Амина встала и начала раздеваться.

— Ладно, давай заглянем мне в душу...

Буржуй сидел и смотрел в пространство, потрясенный увиденным на дисплее. Пауза длилась так долго, что Пожарский почувствовал себя неловко и заговорил:

— В общем-то ход был простой, как мычание... Буржуй довольно грубо оборвал его:

— Олег, помолчи... Пожалуйста... И выключи этот ящик проклятый!

Оскорбленный в лучших чувствах, Пожарский нажал кнопку.

— А чего вы... — начал он с вызовом, — чего ты на меня кричишь? По-моему, ты сам говорил...

— Да я не кричу. Извини, Олежка. У меня как-то все в голове не укладывается. Ведь Толстый — он мой друг! Друг, понимаешь?!

— Понимаю.

— Слушай, а это не может быть ошибкой? Ну, сбоем каким-нибудь?

— Ну, если ты хочешь, чтобы я соврал для твоего успокоения...

— Понятно. Постой-постой... Но ведь кто угодно мог разгадать твою хитрость. Или просто услышать, как ты говорил всем разные пароли.

— Не кто угодно, а только кто-нибудь из наших. Кулик, Амина и Оксана. Ну и ты... Возможно только два варианта, Буржуй.

— Почему два?

— Потому что ключи от офиса были только у Толстого и у меня. Значит, либо он входил в компьютер по ночам, либо я из подлости хочу его подставить. Но это не так. Честное слово.

— Да хватит тебе, в самом деле. Я уже сказал: я тебя ни в чем не подозреваю. Но и Толстого не могу заподозрить. Переклинивает меня. Ничего не понимаю. Слушай, а можно узнать, какие он программы запрашивал?

— Нет. — Пожарский сожалеюще развел руками. — Я же сказал вам: это был так, простенький секрет. Это даже не программная защита, а скорее шутка.

Буржуй долго сидел, подперев голову рукой, и угрюмо о чем-то размышлял. Пожарский уже не лез к нему с разговорами, просто сидел рядом и исподтишка бросал на шефа сочувственные взгляды. Наконец Буржуй принял какое-то решение.

— Ладно, Олег, — проговорил он, — поезжай домой, отдыхай.

— Ты считаешь, мне не стоило...

— Нет, ты все правильно сделал. Спасибо.

— А что вы теперь будете делать? То есть ты...

— Извини, это мое дело.

Пожарский не стал обижаться. Ему только очень хотелось хоть чем-нибудь помочь Буржую и он спросил сочувственно:

— Хочешь, я останусь с тобой?

— Нет, Олежка, извини, нет. Мне вообще нужно побыть одному, собраться с мыслями.

— Послушай, Буржуй, ты только не думай, что мне эта ситуация доставляет удовольствие. Ну, что я злобствую. Это не так, понимаешь? Я, конечно, Толстого так ненавижу, что иногда убить его хочу. Правда. Но я никогда не думал, что он способен на подлость.

— А он на нее и не способен! Понял? Тут что-то не так. Пожарский был малым честным и неправду говорить не умел, хотя из сочувствия к Буржую попытался:

— Наверное, — произнес он, но голос его выдал. Буржуй уловил неискренность интонации, поднял на Пожарского глаза и натужно улыбнулся:

— Не наверное, а точно. Поезжай домой, Олег, все. До завтра. И никому ничего не говори. Я сам с этим разберусь.

— Я просто подумал: мы можем вместе проанализировать...

Буржуй сорвался:

— Не буду я с тобой вместе анализировать своего лучшего друга! Понял?!

— Понял. Не кричи. Так я и думал...

— Что ты думал?

— Что в любом случае крайним окажусь. — Пожарский встал. — Ну и ладно. Я решил все тебе рассказать — и рассказал. А теперь еду спать.

— Правильно. Поезжай, Олежка. И не обижайся, ладно? Ну конечно же, я психую...

— Я понимаю. До свидания.

— До свидания. У тебя деньги на такси есть?

— Я на метро доеду. Мне удобно. Все, пока.

А Веру в тот вечер развлекали звонками. Два телефонных диалога провела она с интервалом в несколько минут. Первым позвонил Буржуй:

— Привет, сестренка, это я.

— Привет-привет. Вот не думала тебя сегодня услышать.

— Почему это?

— Думала, спишь давно. Толстый пришел усталым, что с ним бывает крайне редко. Говорит, у вас на работе завал мешками.

— Это точно. А сам-то он дома?

— Нет. Отбыл.

— Как отбыл?

— Отдохнул часик, принял контрастный душ, съел два батончика и вышел в ночь.

— И не сказал, куда пошел?

— Нет. Он у нас мужчина самостоятельный.

— И часто это он у тебя гуляет по ночам? — Буржуй изо всех сил старался сохранять шутливый тон.

— Да случается. А что? Слушай, братишка, это очень трогательно, что ты обо мне волнуешься, но не переживай по поводу Толстого. Во-первых, даже его могучий организм имеет пределы прочности, а во-вторых, твоя юная сестра обладает чудовищной интуицией.

— И что же тебе подсказывает твоя чудовищная интуиция?

— Что если Толстый и уходит на ночь глядя, то он идет не развлекаться, а работать.

— Чем же это он занимается?

— А вот это уж я не знаю. Сам у него спроси.

— А тебя даже не интересует?

— Нет. У каждого в этой жизни свои задачи. Мужчины воюют, женщины плачут.

— Толстый был прав: ты — идеальная женщина.

— А он так говорил? — недоверчиво спросила Вера.

— Говорил. И неоднократно.

— Вот гад. Нет, чтобы хоть раз сказать это мне... Не успела Вера после этого разговора поджарить себе яичницу, как позвонила Амина.

— Привет, Верунчик.

— Привет. Сегодня что-то все обо мне вспомнили.

— Буржуй, случайно, не у тебя?

— Да он звонил мне минут десять назад, я же тебе говорю.

— Звонил? Откуда?

— Не знаю. Я думала, из дому.

— А что он хотел?

— Да ничего. Толстого разыскивал.

— А Толстый не у тебя?

— Нет. Заскочил после работы и ушел.

— Понятно. Наши мальчики после трудного дня все-таки отправились в «Круглую башню».

— Да нет, не думаю. Толстого уже давно нет.

— Странно. А где же Буржуй? Мобилку не взял, свет не выключил.

— Ничего, не переживай. Говорю же, десять минут назад он был жив и здоров.

— И зачем-то разыскивал Толстого...

— Да ладно тебе. У мальчишек тоже могут быть свои секреты, правда?

— Правда. Только если мы не последние дуры, мы должны быть в курсе их секретов.

Буржуй остановил машину и выключил огни. Окна квартиры Толстого светились, его «жигули» стояли около подъезда. Прежде чем подняться, Буржуй решил покурить: разговор у них, по всей видимости, будет непростым... Не успел Коваленко сделать и пару затяжек, как свет у Толстого вдруг погас. Сам толком не понимая почему, Буржуй поспешно загасил сигарету и юркнул в темную машину. Через несколько секунд из подъезда появился Толстый. И был он невиданно элегантен — в костюме, в шикарном драповом пальто. Втиснувшись в свою машину, Толстый отъехал, и Буржуй, держась по всем правилам слежки на некотором расстоянии, последовал за ним. «Жигули» нырнули в лабиринт гаражей. Буржуй остановился поодаль и стал ждать. Через пару минут ему пришлось зажмуриться и потрясти головой — уж не галлюцинации ли у него! Из ворот гаражного комплекса важно выползла красная «феррари», а за рулем этого чуда сидел не кто иной, как Толстый. За воротами «феррари», присев на задние колеса и взвизгнув резиной, так рванула с места, что подрас-терявшийся Буржуй смог догнать ее только через несколько кварталов, да'и то по счастливой случайности.

Сначала Толстый въехал в какой-то двор, остановился у одного из подъездов и посигналил. Из подъезда вышел мужчина средних лет, минуты две они с Толстым поговорили.

Мужчина был раза в полтора ниже своего собеседника и, когда пытался сказать ему что-то доверительное, смешно поднимался на носки и теребил того за лацкан пальто. Толстый передал мужчине пакетик. Со своего места Буржуй так и не смог бы разглядеть, что это такое, если бы не неловкость незнакомца. Тот уронил пакетик, его содержимое рассыпалось по асфальту, и одна из вещичек отлетела под яркий луч света, падавший из окон первого этажа. Это была компьютерная дискета.

Выехав из двора, Толстый не останавливал машину, пока не подъехал к парковке у ночного клуба. Заперев дверцы машины и любовно погладив ее по крылу, гигант направился ко входу и исчез внутри. Буржуй колебался недолго. Он оставил машину в каком-то темном закутке, тоже вошел в клуб и успел увидеть, как Толстый подошел к одному из столиков и поздоровался с тремя мужчинами кавказской наружности, которые при его появлении уважительно встали.

Уже одно то, что Буржуй вошел в зал не снимая пальто, привлекло внимание персонала, а когда он уселся за первый попавшийся столик, чтобы не попасться на глаза Толстому, который оглядывал помещение, к Буржую немедленно подошел охранник.

— Извините, разденьтесь в гардеробе, пожалуйста. И этот столик занят. Вам предложат свободный в другом конце зала.

— Подождите. Я слежу за своей женой. Она здесь с другим. В общем, некрасивая ситуация...

— Извините, где ваша жена?

— Вон та высокая брюнетка в белом. Видите?

— Вы уйдете по-хорошему или вас выбросить? Я советую по-хорошему, иначе может быть больно... — беззлобно произнес охранник.

— А в чем дело?

— Дело в том, что девочку зовут Алиса. Она профессионалка и работает здесь каждый вечер. Она такая же твоя жена, как моя бабушка. Еще вопросы есть?

Бросив последний взгляд на столик, за которым сидел Толстый с кавказцами, и убедившись в том, что они продолжают что-то оживленно обсуждать, Буржуй встал и направился к выходу. Охранник сопровождал его до самой двери.

Из окна «вольво» хорошо было видно «феррари» на парковке. Буржуй откинулся на спинку сиденья и приготовился

ждать. Голову терзала сумятица мыслей. Он попытался привести их в порядок, но мысли разбегались, и ни одну из них так и не удалось додумать до конца.

Толстый пробыл в клубе недолго, не больше часа. Кавказцы, оживленные и чем-то, по всей видимости, очень довольные, провожали его до самой машины. Толстый лихим разворотом вывел «феррари» с парковки и понесся по затихающему городу. Через десять минут он притормозил у двери их офиса, отпер ее и вошел в помещение. Буржуй, остановивший «вольво» в пятидесяти метрах, изо всех сил саданул кулаком по ободу руля и приник разгоряченной головой к его прохладному пластику.

Войдя вслед за Толстым в офис, Буржуй ни секунды не сомневался в том, куда следует идти. И не ошибся. В компьютерной горел свет, широкая спина Толстого заслоняла светящийся дисплей, а пальцы его на удивление бойко бегали по клавиатуре.

— Ну здравствуй, друг...

Толстый от неожиданности вскочил.

— Буржуй? Ты что? Ты как?..

Буржуй долго молча смотрел на Толстого, потом отвел глаза и глухо заговорил:

— Я с детства знал, что мир — говно. И люди — говно. Но в последнее время что-то стал сомневаться... Так мне и надо...

Толстый после первых чисто рефлекторных вопросов так и не произнес ни слова. Он стоял и глядел на невесть как появившегося в офисе Буржуя со странной смесью смущения и непонимания на лице. Буржуй сделал шаг вперед и еще раз в упор взглянул на Толстого горящими глазами:

— За сколько ты продал меня, Толстый? Гигант нанес удар резко и неожиданно. Буржуй, круша мебель, отлетел в угол и погрузился в беспамятство.

В стоявшей на самом краю села хате Стефы, сельской ворожки, пряно пахло какими-то травами и царил полумрак. Стефа никогда не пользовалась электричеством, и дом ее освещал каганец или свечи.

Сейчас на столе, колеблясь от сквозняков, горела свеча. В трубе завывал ветер, за столом сидела гадалка, а перед ней стояла баба Катя, прижав к груди, как икону, большую фотографию Буржуя.

— Да что мне фотография, — говорила бабе Кате Стефа. — Ты сорочку его мне принеси...

— Сорочки нет. Я футболку принесла. Он, как в субботу приезжал, забыл...

Ветер хлопнул форточкой. Свеча погасла. Стефа нашарила спички и снова зажгла огарок.

— Садись, Катерина. Сюда садись. И футболку давай. Ты яйцо принесла?

— Принесла. Свеженькое, как ты велела.

— Давай сюда.

Ветер за окнами то стихал, жалобно поскуливая, то разражался неистовым воем. Стефа, закатив глаза и что-то нашептывая, принялась катать по футболке принесенное яйцо. Лоб ее покрылся испариной, она дрожала. Баба Катя сидела молча и завороженно наблюдала за ведуньей.

Выкатав яйцо, Стефа с заклинанием разбила его в приготовленную миску. Из скорлупы вылилась зловонная черная жижа со сгустком крови. Стефа подняла на бабу Катю страшные глаза.

— Что? Стефа, Стефанька... — запричитала та. — А? Ну, не мотай душу!

— Говорю тебе — смерть рядом с ним бродит, а сейчас и вовсе близко подошла...

— Как это?

— А так. Словно стоит он рядом с ней, своей смертуш-кой...

Баба Катя заплакала и перекрестилась: — Господь Вседержитель!.. Убереги внучека моего!.. Не оставь его, Господи Исусе!..

И снова ветер ворвался в хату, смахнул со стола фотографию Буржуя и задул свечу.
ГЛАВА 28

Дорога домой показалась Пожарскому непривычно короткой: он попросту ее не заметил. Олег спускался по эскалатору, садился в поезд и выходил на своей станции, подчиняясь единственно многодневной привычке. Все это не мешало ему еще и еще раз прокручивать в мыслях только что состоявшийся разговор с Буржуем.

Его мало заботило, виноват на самом деле Толстый или нет. Для него это был достаточно абстрактный вопрос: он, Пожарский, предоставил в распоряжение Буржуя неоспоримые факты, а выводы тот должен был сделать сам. Стоило или не стоило ставить начальника перед этими фактами — эту проблему он решил для себя однозначно, результатом чего и был разговор в компьютерной.

Теперь Пожарский самозабвенно копался в своей душе, анализировал пристрастно не чистоту своих намерений — она была ему ясна, — а чистоту своих ощущений: нет ли в них злорадства по отношению к удачливому сопернику, которого он, как ни крути, все же подставил, хотя и не мог поступить иначе.

И еще Олега очень волновало, достаточно ли хорошо понял это Буржуй — то, что иначе он, Пожарский, поступить никак не мог. Буржуя Олег безгранично уважал и мнением его чрезвычайно дорожил.

Занятый этими мыслями, Пожарский не заметил, как со скамейки у его подъезда поднялся человек и встал у него на дороге. Взгляд Олег поднял только тогда, когда едва не натолкнулся на препятствие, которым оказался странный тип с рыбьими глазами. Голова типа была перебинтована, рука висела на перевязи, а одет он был в чрезмерно элегантное пальто, которое нелепо контрастировало с его видом партизана, чудом оставшегося в живых после многодневных боев с эсэсовцами.

— Ну вы и гуляете, юноша, — начал незнакомец. — Пока дождешься, окоченеешь.

Тон с ходу был взят чрезвычайно свойский, если не сказать развязный, чего самолюбивый Олег не любил до крайности. Позади хлопнула дверца автомобиля. Олег оглянулся. Из бежевой «девятки» вышли трое парней и, нагловато лы-бясь, стали приближаться.

— Эй, ребята, — еще больше насторожился Олег, — Вообще-то на улице темновато. Вы меня не спутали с тем, кто вам нужен?

— Да нет, Олег, ничего мы не спутали. — Перебинтованный, видимо, заметил реакцию Пожарского и поэтому добавил: — Ты подожди напрягаться, разговор у нас будет дружеский.

— Вообще-то друзей у меня немного. Я их всех в лицо знаю.

Пожарскому было неприятно, что этому типу, которого он первый раз в жизни видит, известно, как его зовут.

— Да ладно тебе. Говорю — не напрягайся. Меня зовут Артур. Давай присядем на минутку. Слушай, что это у тебя с лицом?

Олег едва не расхохотался. Вот уж действительно странный парень. Интересно, он сам-то давно в зеркало на себя глядел?

— Да так, ерунда, заживает уже... — сказал Пожарский по поводу своих ран и тут же перешел к разговору по существу: — Послушай, Артур, я не знаю, кто ты, и вообще устал как собака... Так что давай короче, ладно?

— Ладно. У нас, Олег, есть общие знакомые. И общие враги. Я, Олег, хороший знакомый Веры. Просто знакомый, ничего больше... И меня тоже бесит это животное, которое с ней сейчас.

— Это ты о Толстом?

— Да. О нем.

— Постой-постой, я что-то не пойму. А тебе-то что до Толстого? Если ты для Веры просто знакомый, как ты говоришь.

— Ну... В общем, у меня с ним свои счеты.

— Так. Ну а при чем здесь тогда Вера?

— Да в общем-то ни при чем. Если не считать того, что этот накачанный ублюдок издевается над ней как хочет.

— Брось, Артур. Хотел бы я, чтобы это было правдой... Как бы там ни было, Вера с Толстым по своей воле и вообще... Знаешь, я не буду об этом говорить. Не хочу. Тем более я тебя в первый раз вижу...

— А это не важно.

— Для кого не важно?

— Ни для кого. Я тебе в друзья не набиваюсь. Нам обоим это ни к чему. Но вот в Азии существует такое понятие — «враг врага». Так это прямо о нас сказано. Этот самый Толстый для меня — личный враг. А для тебя?

— Черт его знает. — Пожарский криво улыбнулся. — Что он мне не друг — это точно.

— Вот видишь, — обрадовался Артур. — Значит, есть у нас о чем поговорить! Мы с тобой этого Толстого наказать должны! И так, чтобы он, сука, кровью мочился!

Дружки Артура, стоявшие рядом со скамейкой, одобрительно загыгыкали. Пожарский резко выдохнул. Он принял решение.

— Подожди, Артур. Подожди. Я хоть и тупой от усталости, а, кажется, понял... Ты хочешь, чтобы мы с тобой вдвоем отомстили Толстому, так?

— Отомстили — это мягко сказано. Я его уничтожу, падлу.

— Я так понял, у тебя с ним старые счеты. Какие — мне все равно, я даже не спрашиваю. Разбирайся с ним сам, если хочешь. А подличать против Толстого я не буду. И так уже...

— Что — и так уже? — живо заинтересовался Артур.

— Да нет, ничего, это дела служебные... Понимаешь: Толстый, какой бы он ни был, по-моему, не подонок, камней за пазухой не держит. А кроме того, ты вот говорил: враг врага... А он еще друг моего друга. Вернее, шефа. Так что — нет, Артур, ищи себе другого союзника.

Артур поднялся со скамейки.

— Да... Правильно Вера говорила, что ты еще сопляк.

— Что-что? — Пожарский вскочил с места и схватил Артура за отвороты пальто. — А ну повтори...

Артур скорчил брезгливую мину. Осторожно, чтобы не пострадала загипсованная конечность, он стряхнул руки Пожарского с пальто. Отступил на шаг и процедил:

— Ты ручонками не размахивай, мальчик. Если ни на что не способен, так сиди и не дергайся. Дай большим решать вопросы. А предупредишь Толстого — я тебя, гада, живым в землю зарою, понял?

— Что-то ты тон резко сменил, дружок, — насмешливо произнес Пожарский. — Хотел меня подставить? А сам со стороны понаблюдать от большой смелости? Кто ты вообще такой? Мне Вера о тебе ничего не говорила.

— Конечно, не говорила. Еще бы! Щадила мальчика... — Артур издевательски ухмыльнулся и сделал паузу, явно предвкушая удовольствие от того, что собирался сказать: — Я подкладывал эту неблагодарную шлюшку под мужиков! Всех цветов и размеров! И получал за это деньги, понятно? Надо быть таким щенком, как ты, чтобы поехать мозгами на проститутке. На профессиональной шлюхе!

Артуровы дружки не успели даже рты закрыть, которые разинули, разразившись дебильным смехом, как сам Артур согнулся пополам от удара в солнечное сплетение. Бил Пожарский грамотно, но до настоящего профессионализма его действиям не хватило самой малости — жестокости. Он пощадил забинтованную голову противника.

Через минуту Олег лежал на асфальте, а вся орава, включая и быстро оправившегося Артура, била его ногами, стараясь попасть в лицо. Им жалость была незнакома.

Следователь Борихин в очередной раз набрал номер Андрея и долго прислушивался к длинным гудкам в трубке. Сердито пошевелив бровями, он швырнул трубку на место с таким видом, будто именно она обманула его надежды. После минутной паузы рука его снова потянулась к телефону, но он тут же ее отдернул. Потом, словно устыдившись собственного малодушия, очень решительно придвинул к себе аппарат и быстро набрал другой номер, состроив при этом страдальческую гримасу. На том конце провода отозвались сразу же.

— Добрый вечер, Людмила Станиславовна, — сказал в трубку капитан. — Извините, пожалуйста, за поздний звонок. Это следователь Борихин... Ах, узнали... Да, еще на службе... Да, и не говорите... Людмила Ста... — Не в силах грубить старушке, следователь только страдальчески насупился. — Да... Да... Да... — повторил он несколько раз, тупо глядя в потолок. А потом быстро-быстро заговорил, стараясь, чтобы между его словами невозможно было вклиниться: — Людмила Станиславовна, дорогая, извините, ради Бога, я вас вот по какому поводу побеспокоил: скажите, пожалуйста, сосед ваш, Андрей, не появлялся, вы его, случайно, не видели? — и, отвернув голову от микрофона, он жадно заглотнул воздух. — Понятно... Нет, что вы, не беспокойтесь, не нужно. Что толку звонить в дверь, если по телефону никто не отвечает. Еще раз извините за беспокойство. Спокойной ночи.

Борихин поспешно повесил трубку, закурил и принялся нервно барабанить пальцами по столу, принимая, по всей видимости, какое-то решение.

Левая половина лица у Буржуя прямо на глазах окрашивалась в багрово-сизые тона спелой сливы. Щеку разнесло, и опухоль продолжала разрастаться с катастрофической быстротой, приподнимая уголок рта в насмешливо-издевательской ухмылке. А поскольку на правой, непострадавшей, половине физиономии застыла виноватая гримаса, общая картина наверняка задела бы за живое любого постановщика фильмов ужасов.

Буржуй сидел за столиком в ночном баре «Круглая башня» и, едва ворочая языком то ли по причине челюстно-ли-цевой травмы, то ли из-за количества выпитого, ныл:

— Да ладно тебе, Толстый, ну хватит уже... Устроившись напротив, Толстый взирал на виноватого Буржуя с прокурорским видом и напирал:

— Ни хрена не хватит... Гад ты, Буржуй... Как ты мог!.. Убил бы тебя...

Судя по дикции Толстого, приятели действительно уже изрядно набрались. Буржуй потрогал заплывшую половину лица и проговорил жалобно:

— И так чуть не убил, придурок здоровый. Надо удары рассчитывать...

— Скажи спасибо, что легко отделался. Как ты мог так подумать?! — Снова войдя в раж, Толстый ухватил Буржуя за лацкан пиджака и затряс. — Как, я спрашиваю?!

— А... что... я... должен... был... подумать?.. Что? Слова из Буржуя вываливались порциями, поскольку голова у него болталась, как у марионетки.

К их столику подбежал встревоженный охранник:

— Извините, у вас все нормально?

Толстый отпустил Буржуя, аккуратно разгладил лацканы пиджака и с достоинством повернулся к охраннику.

— У нас все хорошо. Спасибо, что спросил, — с видом подгулявшего ковбоя сообщил он. — А теперь иди, не стой над телом. И скажи, пусть нам принесут две текилы.

Охранник, не обративший ни малейшего внимания на шикарные ковбойские ухватки Толстого, еще раз проговорил, глядя прямо в глаза Буржую:

— Извините, я обратился к вам. Все в порядке или вам нужна помощь?

— Да нет, все нормально, — заверил Буржуй, стараясь получше артикулировать гласные. — Пусть нам принесут два... — он наморщил лоб и беспомощно пощелкал пальцами, потом безнадежно махнул рукой и кивнул на Толстого, — ...того, что он сказал.

Когда охранник, несколько успокоенный, отошел, Буржуй снова обратил к другу изуродованное лицо:

— Что ты орешь на меня... Я же не знал...

— А что ты вообще обо мне знал?! Толстый тягает железяки и любит шоколад. Так? Друг, называется... Тебе и в голову не приходило, что я о чем-то мечтаю, к чему-то стремлюсь... Когда мне было работать с компьютером, если он весь день занят? — И, тяжело вздохнув, Толстый добавил: — А современный бизнес без подсчетов и анализа — авантюра, не мне тебе рассказывать.

Официант принес заказ, друзья отпили по глотку.

— Ну так и не ори теперь! Ты мне хоть слово сказал о том, что хочешь начать свой бизнес? Хоть полслова? — и Буржуй передразнил Толстого, достигнув большого сходства с оригиналом: — Друг, называется...

— Ага. И ты бы мне подарил мою мечту. В коробочке, перевязанной розовой ленточкой. А я хочу все сам! Понял? Я хочу знать, что я могу, на что способен. — Толстый помолчал, потом добавил уже совершенно другим тоном: — Кроме того, я как раз собирался сказать. Правда, Буржуй... Но тут началась работа по Фоли, я и подумал: ладно, потом расскажу, чего я сейчас буду лезть.

— Вот и не напирай на меня. Сам виноват... Сначала Олеж-ка с этим своим секретом. Или как его? Паролем.

— Ну это он как раз молодец, — одобрил Пожарского Толстый. — Здорово придумано! Прищучил меня, как пацана. Хитрый, гаденыш. Умница.

— Вот, — гнул Буржуй свою линию. — Потом твои долба-ные метаморфозы. Шикарная тачка, костюм... Да я тебя вообще раньше ни разу в костюме не видел.

— Да у меня его и не было раньше никогда. — Толстый опустил глаза и немножко полюбовался собой, потом признался: — Я до сих пор как в зеркало гляну — шарахаюсь.

— И кавказцы эти, как назло... — продолжал перечислять Буржуй улики.

— Это не кавказцы, это арабы. Вернее, американцы... арабского происхождения. Ушлые ребята сверх всякой меры. Жулики редкие. Мои соучредители.

— Слушай, Толстый, а откуда у тебя такая тачка шикарная? Это просто кайф!

— Друг один дал на время. Вернее, подруга.

— Ничего себе! Крутая подруга. Второй такой тачки в Киеве нет.

— Это точно. Текилу еще будешь?

— Ик! Буду. А ты мне покататься дашь?

— Только не сегодня. Эй, дружок! — крикнул Толстый официанту. — Еще две текилы, — и снова повернулся к Буржую: — Сегодня ты пьяный.

— Ты трезвый, да? — иронично спросил Буржуй.

— Сегодня не дам, — отрезал Толстый. — Сам поведу. С ветерком.

Официант принес заказ. Друзья приняли еще по сто.

— Жалко, да? — изнывал от обиды Буржуй. — Говно ты...

— Сам говно! Помолчал бы. Я тебя еще не простил, между прочим...

— А куда ты денешься? Простишь... — Буржуй оттолкнул от себя стакан. — Слушай, из чего они это делают?

— Из этого... как его... — Толстый выразительно растопырил пальцы и повертел кистью. — Из кактуса.

— Иди ты!

Огромный дог выскочил из парадного и задрал ногу над столбиком скамейки. Справившись с неотложными делами, собака бодро помчалась к кустам обнюхивать метки, оставленные соседскими псами. Процесс изучения пахучих посланий шел своим чередом, но вдруг псина тревожно гавкнула два раза, задрала голову и взвыла.

Вышедший из подъезда хозяин собаки кинулся к догу:

— Что такое, Джесси? Что там такое?

Собака стояла над чьим-то телом. Видны были только ноги, торс скрывался в кустах. Хозяин собаки присел на корточки и осторожно подергал за штанину:

— Эй, дружок, не спи — замерзнешь. Лето уже прошло.

Лежавший слабо застонал. Решившись, хозяин дога оттащил тело от кустов, перевернул на спину. И вскрикнул, узнав соседа по площадке:

— Олег? Боже, что это с тобой, Олежка? Ну-ка, давай...

Он подхватил стонавшего Пожарского под мышки, подтащил к скамейке и усадил. Покачал головой, как следует разглядев лицо Олега:

— У-у... Здорово они тебя... Кто это был? Ты их знаешь? -Пожарский в ответ только головой отрицательно помотал. -Тебе, дружок, в больницу надо. Может, ментов вызвать? Ты их в лицо запомнил?

— Нет... Не надо ничего... — сквозь стон проговорил Пожарский. — Помогите мне, пожалуйста, до квартиры...

— А там что? Ляжешь и умрешь? Может, «скорую» все-таки?

— Нет... Не нужно...

— Ну как знаешь. На ногах стоять сможешь? — И, положив руку Олега себе на плечо, сосед поднял его со скамейки и медленно повел к подъезду, заметив по дороге: — Хорошо еще, что лифты работают...

Звонок в доме Буржуя залился непрерывным будоражащим звоном. Амина, которая уже давно не находила себе места, бросилась в прихожую.

— Кто там?

— Я, попова свинья, — с пьяным юмором ответил за дверью Буржуй и счастливо рассмеялся, чрезвычайно довольный своим остроумием.

Амина открыла дверь. В прихожую ввалились абсолютно пьяный Буржуй и очень пьяный Толстый.

— Вечер добрый, хозяюшка... — Толстый благодушно таращил глаза. — Вот, мужика вашего доставили... Будьте благополучны...

— Ага, — Амина сложила руки на груди. — Господин президент собственной персоной. И с охраной. Надеюсь, мальчики, «Круглая башня» осталась круглой после вашего ухода?

Толстый умильно сложил губы трубочкой:

— Обижаете, мадам. Мы были украшением зала.

— Не сомневаюсь. Я бы тебе сказала, Буржуй, какая ты сволочь, что заставил меня волноваться, но ты сейчас все равно не поймешь.

— Да, — согласился удивительно покладистый Буржуй, держась за стену, — не пойму... Мне плохо... — И вдруг лицо его расплылось в блаженной пьяной ухмылке. — Слушай,

Амин, какая у Толстого тачка! Рехнуться можно! Ему одна подруга дала поездить!

— И он, конечно, не утерпел и похвастался тебе, — Амина бросила на Толстого грозный взгляд. Тот сделал невинные глазки.

— Я бы тоже не утерпел, — честно признался Буржуй. — Тачка — что-то с чем-то. Полный аллее.

Только сейчас Амина заметила, как красиво у Буржуя, который наконец перестал поддерживать стену и повернулся к возлюбленной нужной стороной, светится багрянцем щека.

— А тебя продолжают уродовать, любимый...

— Да... Продолжают... — со вздохом согласился Буржуй и потыкал пальцем в Толстого. — Это вот он.

— Толстый, ты что, рехнулся? — строго спросила Амина. Толстый потупил взор:

— Я случайно...

— Ладно, мальчики мои, — решила Амина. — Допрос с пристрастием будет завтра. После работы, которую, кстати, никто не отменял, — она строго поглядела на Буржуя: — И даже не думай объявлять выходной, не тот период.

— Период, — хриплым эхом отозвался Буржуй.

— Так. Ну, тело в надежных руках... Я поехал... — И Толстый, покачиваясь, направился к двери.

— А ну стой, Толстый! Он поехал!.. — Амина ухватила гиганта за рукав.

— А что? Я в порядке... — Язык у Толстого заплетался все сильнее. — Аллее капут... То есть аллее гут!

— Вот именно — капут. То, что вы доехали сюда, это, конечно, чудо. Но чудеса пачками не случаются. Все, дорогуши, время позднее. В гомосексуализме вас заподозрить трудно, так что двигайте вдвоем в душ. Я пока постелю вторую постель. Для себя.

— Буржуй, я так понимаю, тебе отказано в ласке... — тупо улыбаясь, позлорадствовал Толстый.

— Живу без ласки, боль свою затая... — завел дурным голосом Буржуй. — Всегда быть в маске... — Тут он закашлялся. — Ой, мне сейчас плохо будет... Эта самая... из кактусов...

— Текила, — любезно подсказал Толстый.

— Она назад просится, — и Буржуй исчез в ванной.

— Смотри, чтобы он себе в душе голову не разбил, — сказала Амина Толстому. — И давай ключи.

На всякий случай Толстый решил прикинуться дурачком.

— Какие ключи? — сделал он большие глаза.

— От шикарной тачки. Я ее хоть припаркую нормально и дверь закрою. А то смотри: твоя подруга будет очень недовольна.

Одетый в джинсы и куртку-хаки, с рюкзаком за плечами Андрей, бодро насвистывая, поднимался по лестнице своего подъезда. Он открыл дверь, включил тусклую, забранную пыльным плафоном лампочку в прихожей, швырнул рюкзак в угол и направился в гостиную. Сделав несколько шагов, он вдруг остановился как вкопанный, обливаясь холодным потом: из глубины комнаты, ясно видная на фоне подсвеченного уличным фонарем окна, на него надвигалась черная тень.

— А-а-а!!! А-а! — душераздирающим голосом завопил Андрей и бросился вон из комнаты, но споткнулся о стул, упал и, прикрывая голову рукой, стал отползать в угол. Тень подходила все ближе и ближе.

0

15

ГЛАВА 29

— Да тихо ты! Не ори, как беременная баба! Это я! — шикнула тень.

— Кто — я? — не своим от страха голосом выдавил из себя Андрей и снова взвизгнул, когда тень попыталась сделать еще шаг вперед.

— Борихин, Игорь Борисович. Да успокойся ты наконец! Соседи, наверное, уже в милицию звонят! — Следователь щелкнул выключателем, вспыхнул свет. — Н-да, нервы у тебя... Нужно бром пить. Говорят, помогает. Поднимайся...

Борихин подал Андрею руку. Тот автоматически ухватился за нее, но, как только оказался на ногах, со злобой вырвал свою кисть из руки следователя и снова заорал:

— Вы идиот! Дегенерат! — Пережитый только что ужас выливался у него в приступе истерики.

— Ладно, не хами... — виновато-примирительным тоном произнес Борихин. — Откуда я знал, что у тебя психика, как у старой девы? Я вообще тебя не ожидал увидеть.

— А кого?! Кого вы ожидали увидеть в моей квартире?! Как вы вообще сюда вломились?! — все еще продолжал кричать Андрей.

Борихин присел на стул и закурил.

— Никуда я не вламывался, — после нескольких затяжек пояснил он. — Ключи Тамары были у наших экспертов. Вот я их и взял.

— У вас есть ордер? — еще дрожащим голосом, но очень категорично потребовал парень.

— Перестань, Андрей, — устало огрызнулся Борихин. — Я, между прочим, с утра на ногах, и здесь я только для того, чтобы тебя, малолетнего идиота, спасти.

— Интересно вы людей спасаете, — уже не слишком сердито проворчал Андрей. — Я чуть не рехнулся от ужаса... А... От чего спасти? От кого?

— Знал бы от кого — не сидел бы здесь. Но после твоей самодеятельности с этим телефонным шантажом... Кроме того, ты сбежал. Что мне было думать?

Андрей тоже наконец решился сесть.

— Никуда я не сбежал. Вы мне сами говорили: надо спрятаться. Я у друга на даче был.

— Мог бы сообщить, между прочим. Ладно, сделай мне кофе, если не жалко. Я пойду соседей успокою, а то после твоих воплей они черт знает что подумают.

— А вы... Вы что, теперь будете у меня жить?

— Размечтался...

— Ну, я имел в виду: засаду устроите? Борихин встал.

— Вари кофе. Сейчас решим. Я, честно говоря, боялся, что ты уже давно на дне озера.

— Какого озера?

— Какого-нибудь. Озер под Киевом много. Но поскольку ты живой, хоть и нервный, план действий меняется...

Новенькое, с иголочки, утро, освеженное хрустящим инеем, принесло в дом Буржуя похмельный синдром. Правда, подарок этот достался только одному человеку — самому хозяину. «Счастливец» сидел по-турецки на кровати и, постанывая, пил принесенную Аминой воду с растворенным в ней шипучим аспирином. Щека у него раздулась до невероятных

размеров и красками соперничала с заглядывавшей в окно зарей.

Толстый, бодро покряхтывая, уже чуть ли не в сотый раз отжимался в упоре лежа и в таком темпе, который вызывал у Буржуя головокружение и тошноту.

— Слушай, Толстый, хватит... — наконец не выдержал он. — На это смотреть невыносимо. С похмелья — такое зверство... — Его передернуло от отвращения, и он поспешно допил свой аспирин. — Фу, мерзость... Толстый, ну правда, хватит. Иди кофе выпей.

Толстый закончил упражнение и встал.

— Кофе — после контрастного душа! — объявил он. — Ждите меня через десять минут бодрым и жизнелюбивым!

— Контрастный — это как? — Буржуй проявил слабый интерес. — То горячий, то ледяной? Ты фашист, Толстый! — упрекнул он друга. — Разве можно так над человеком издеваться?

Амина отобрала у него пустой стакан.

— Звони бабе Кате, клубный завсегдатай. И выдумай причину поуважительней.

— Я попозже, ладно? — простонал Буржуй. — Что-то ничего в голову не лезет. И вообще говорить трудно.

— Только не забудь. Она вчера волновалась очень. Ей во-рожка разных страстей наговорила.

— Что? Какая еще в задницу ворожка?

— Как ты с похмелья элегантно выражаешься, любимый... Не знаю, что за ворожка. Какая-то из местных. Ясно, что не Ванга. Но баба Катя все равно волнуется.

На пороге, сияющий чистотой и бодростью после душа, появился Толстый.

— Ну что, шоколад в доме есть?

— Ой, Толстый, ты знаешь, наверное, нет, — повинилась Амина. — Мы же тебя не ждали...

— Бедно живете, ребята. А еще капиталисты!

Баба Катя расхаживала по дому и наводила порядок по мелочам: там пыль смахнет, тут салфетку поправит. Одновременно она вела по телефону беседу:

— Ну слава тебе, Господи! А я уж было перепугалась... Что говоришь, внучек? А, с партнерами... Понятно... К нам тоже, бывает, партнеры приезжают из соседнего колхоза...

И завсегда так напьются буря ковки — три дня никто встать не может... Еще, бывает, побьются под конец... Так что понимаю. Как Костя? Слушай, он молодец у тебя! Вот голова! Такое тут напридумал!.. Он у нас теперь хвигура!.. Его каждая свинья знает!.. Нааадил тут такую ворожбу — аж из Рубежов-ки люди приходят! И ничего ему не будет, потому что диплом имеет! Говорила я Верке — учиться надо! Когда у человека диплом — ему все можно! Сначала, правда, боялись его — Потылычиха, змея, постаралась... А потом ничего — пошли люди добрые... Теперь с утра идут, очередь занимают. В комнату, зверски зевая, вошел психиатр.

— О, вот и он, проснулся! — сообщила баба Катя в трубку и протянула ее доктору. — Костик, иди с Вовчиком поговори...

Доктор, все так же отчаянно зевая, взял трубку и вышел из комнаты.

— Доброе утро, Володя... Да, представляете, я наконец отвертелся от трудодней... Да, начал зарабатывать профессией... Да, наверное, я первый сельский психоаналитик в нашей стране... Вы себе не представляете! Казалось бы, здоровая крестьянская среда, а психика у людей ни к черту! Сплошные рефлексии, акцентуация, немотивированные реакции... Нет, никакого медикаментозного лечения! Только анализ! Слово, так сказать. Ну, иногда простенькие сеансы гипноза... Помогает — не то слово! Вот где я нужен! Здесь люди, по-моему, доброго слова не слышали года с двадцатого... Нет, что вы! Денег я не беру, денег у населения мало. Несут натурпродукт. Но баба Катя довольна... Да, так-то вот... Да, до встречи! Амине огромный привет! До свидания.

Баба Катя с некоторой даже робостью вошла в комнату доктора. С тех пор как он стал проявлять свои таланты, отношение ее к нему со снисходительно-покровительственного доброжелательства сменилось на доброжелательство уважительно-трепетное. Баба Катя чтила образованность.

— Костик, там это... Люди уже... — доложила она.

— Что? Так рано? Я же говорил: прием сегодня с десяти!

Константин тоже вполне уловил произошедшую перемену, и в голосе его стали иной раз проскальзывать начальственные интонации.  — Ничего-ничего... Они подождут...

— Да? — смилостивился строгий доктор. — Ну ладно...

— Ты это, завтрак будешь? Тут доктор и вовсе оживился:

— Вы спрашиваете!.. Завтрак — это святое!

— Уй, — поморщился Буржуй, взглянув на лицо Пожарского, которого они с Аминой встретили у входа в офис, — и заживает же у тебя плохо... Вчера вроде получше выглядело. Вспухло, что ли?

— Ага. Вспухло... — Пожарскому вообще-то не до улыбок было, но он не смог удержаться при взгляде на щеку Буржуя. Высказался он, однако, дипломатично, щадя авторитет начальства: — У вас, я вижу, тоже...

Итоги обмена впечатлениями подвела Амина:

— Да, мальчики, вы у нас не взрослеете. Не офис, а лазарет какой-то...

Все вместе они прошли в приемную, где как раз зазвонил телефон. Амина сняла трубку.

— Олежка, ты сейчас зайди ко мне, ладно? — быстро шепнул Пожарскому Буржуй. — Или нет, я сам к тебе загляну.

— Да, здравствуйте, Йозеф! — кричала тем временем в трубку Амина. — Йозеф, говорите медленнее, пожалуйста... Что?.. Я не поняла... Не поняла!.. По-русски попробуйте... Ну ладно, вышлите факс, мы переводчика найдем... Да. Нау. Сейчас... О'кей. — Она положила трубку и повернулась к Буржую и еще не ушедшему к себе Пожарскому: — Что-то очень важное хочет не то сказать, не то спросить. Двинуться можно.

— Двести долларов к зарплате тому, кто выучит чешский! — на весь офис прокричал Буржуй и, скривившись, схватился за распухшую щеку. — Потому что ни английского, ни русского мы от этого Швейка не дождемся, я чувствую, — добавил он уже тихо.

Когда через несколько минут Буржуй заглянул к Пожарскому, тот уже с пулеметной скоростью что-то выщелкивал на клавиатуре.

— Я чего зашел, Олежка... В общем, чтоб ты знал: Толстый вне подозрений. Это он самообразованием по ночам занимается.

— Втихаря? — изумился Олег.

— А это его дело. Когда хочет, тогда и занимается. В общем, закрыта эта тема, понял?

— Понял.

— На меня тоже словно затмение какое-то нашло! Это ж надо — Толстого подозревать! Идиот!..

— А кстати, где он сам? Мне с ним поговорить нужно.

— Да не нужно, Олег, все нормально, — неправильно понял намерения Пожарского Буржуй. — Толстый на тебя не сердится. Даже хвалил за хитрость. Так что считай, вопрос закрыт. Было — умерло. О'кей?

— О'кей. Но Толстый все-таки приедет?

— Да приедет, приедет... Домой заскочил переодеться.

Через полчаса, когда Пожарский выглянул в приемную, чтобы попросить у Оксаны чашечку кофе, его встретило ставшее уже привычным приветствие:

— У-у... Что ж ты, Олежка, пятак совсем не бережешь? Он же у тебя не казенный.

— Вспухло... Заживает плохо...

— Ага, — покивал головой Толстый. — Кому-нибудь другому расскажи. Вот Оксанке, например. Она девушка наивная — может, и поверит.

— Мне с тобой поговорить надо. Толстый игриво хмыкнул:

— Что, новый пистолет купил?

— Я серьезно.

— Да? Ну тогда выкладывай...

А между тем рабочий день в офисе Буржуя стал как две капли воды напоминать предыдущий. Разрывались телефоны, выплевывали целые рулоны бумаги факсы, жужжали принтеры, весь коллектив в поте лица зарабатывал невидимые, но реальные деньги.

Ближе к концу суматошного дня руководящее ядро собралось в комнате у Кулика. Буржуй с удовольствием озирал горы обработанных документов и от души нахваливал Кулика, который самолично, по большей части, и сворОтил эти горы. Кулик встречал все комплименты кривоватой ухмылкой да скромными ссылками на коллективный характер трудовых свершений.

— Нет, в этой сделке по Фоли ты — герой, — поддержала похвалы Буржуя Амина.

— Рад стараться, — хмыкнул Кулик.

— Может, поужинаем втроем? А то ты, Олежка, совсем никакой. Просидел день на кофе и сигаретах. — Амина вопросительно посмотрела на руководство: — Буржуй?

— Конечно, о чем разговор, — немного смущенно проговорил тот. — Поужинайте, ребята. Только я сейчас в Москву хочу улететь. Только что Штоколов звонил, пообщаться надо.

— Меня с собой взять не хочешь? — осторожно поинтересовалась Амина.

— Никаких буржуазных удовольствий не запланировано. Первым же рейсом — назад.

— Олег, — повернулась Амина к Кулику, — теперь я уж точно тебя приглашаю. Должна же я отомстить Буржую.

— Спасибо, Амин, я домой, — отказался действительно измотанный донельзя Кулик. — Правда... Все в тумане. В комнату просунулась голова Толстого:

— Буржуй, я так понял — на сегодня все?

— Ну да. А что?

— Да мне в одно место подъехать нужно. Закроешь сам?

— Пусть Олежка Пожарский закроет. Он все равно задерживается почти всегда.

— Да нет. Тут такое дело... Мы с ним вместе едем.

— Вместе? — взволновалась Амина. — Надеюсь, у вас не дуэль намечается?

— Как можно, мадам. Мы товарищи по работе. Кроме того, дуэли под вечер — моветон.

— Слава Богу... Я уже не могу видеть незаживающих разбитых физиономий.

— На войне — как на войне, красивая женщина. Шрамы красят мужчину в сексуальном аспекте. Значит, мы уехали? И не дождавшаяся ответа голова скрылась за дверью.

— Кто там? — спросил Артур, когда в дверь позвонили.

— Из жилкомитета... Вы это... Долго еще будете людям спать не давать, товарищ жилец?

С приятным предчувствием того, как он пошлет сейчас этого жлоба подальше, Артур широко распахнул дверь. И обмер от ужаса. Оцепенение, правда, очень скоро прошло, и он попытался захлопнуть дверь, но Толстый одной рукой без всякого усилия придержал ее. Пожарский, воспользовавшись моментом, оттолкнул Артура, и оба посетителя проникли в квартиру. Дверь захлопнулась.

— Жилтоварищество нашего дома, — продолжал дурачиться Толстый, — единогласно приговорило вас, товарищ Артур, к высшей мере наказания. К казни через нехорошую смерть. Так что вы, товарищ жилец, можно сказать, больше не жилец...

У Пожарского настроение было далеко не такое шутливое.

— Давно не виделись, сволочь! — со злобой процедил он и что есть силы двинул Артура в челюсть.

Тот полетел через всю прихожую, разбил затылком зеркало и сполз на пол. Но тут же вскочил и мгновенно исчез в комнате.

— Нет-нет-нет, — Толстый с неожиданной для его комплекции легкостью бросился за ним вслед.

В комнате он оказался в самое время: Артур доставал из-под подушки незастеленной кровати свой пистолет. Без всякого усилия, но так, что Артур завопил от боли, Толстый отобрал оружие и перебросил его появившемуся в комнате Пожарскому:

— Держи, Олег, это тебе. Взамен отобранного. Что с бою взято, то свято.

Пожарский спрятал пистолет и попросил:

— Отпусти его. Я хочу с ним разобраться. Один на один.

— Э нет. С благородными играми покончено. — Толстый бросил Артура на постель лицом вниз и, безжалостно заломив ему руки за спину, скрутил их поясом от его же собственного цветастого халатика. — Артур — человек низкий и хорошего к себе отношения не ценит. Говорила мне умная женщина, что его нужно сразу убить, — нет, не поверил. Вечно меня моя доброта подводит... Сейчас мы его легонько помучаем и убьем.

— Я друзей жду, — гундосил уткнувшийся носом в подушку Артур. — Они сейчас приедут! Они вас... Да они из вас кишки повыпускают...

Толстый подмигнул Пожарскому:

— Олежек, поищи там на кухне ножик пострашнее. Лучше такой, знаешь, пилочкой... — И очень ласково поинтересовался у Артура: — Ты, солдатик, какого вероисповедания?

— Пилочки нет, все простые, — доложил из кухни Олег.

— Ну неси простой. Только побольше. Зачем, чтоб человек долго мучился?.. О, отлично, давай сюда. Этот подойдет.

— Послушай, нет! Не надо! Я сделаю все, что скажешь. Я уеду навсегда, правда! А-а-а! — завопил наконец Артур.

Толстый прижал его голову к подушке и заглушил крик. В это время под окнами прозвучал сигнал автомобиля. Пожарский осторожно выглянул.

— Это они. Что будем делать?

— Как что? Поздороваемся. — Толстый подтащил Артура к окну и выглянул с восьмого этажа. — Эй, мальчики, вы к Артуру? — Дружки Артура изумленно задрали головы. — Он сейчас выйдет.

Ухватив Артура за ворот халата, Толстый одной рукой совершенно свободно перевалил его через подоконник. От ужаса Артур потерял голос и только скулил чуть слышно. Подержав его так десяток секунд, Толстый втащил полумертвое от страха тело в комнату и швырнул его на пол. Сам же снова выглянул из окна:

— Не, ребята, Артур не выйдет, он, оказывается, еще ботанику не выучил... — Дружки сутенера в полной прострации пялились на окно. — Но вы не уходите. Сейчас я с товарищем спущусь. В футбол поиграем. Нас двое, вас — четверо, все честно... — Но, не дожидаясь выхода соперника на поле, четверка запрыгнула в машину и рванула с места так, что только шины по асфальту зашуршали. — О, уехали, — расстроился Толстый. — Наверное, в футбол плохо играют... Ну вот, Артур, пора умирать...

К этому времени утративший всякое мужество Артур стоял на коленях и плакал навзрыд.

— Дай мне уехать... Умоляю... Ради Бога... Хочешь — все деньги возьми...

— Нет, извини... Я бы взял денег, да, понимаешь, сутенерские бабки счастья не приносят, а я человек суеверный...

— Не убива-а-ай, — хныкал Артур. — Не убива-а-ай меня! Я исчезну... Я уеду...

— А куда ж ты хочешь уехать, друг любезный? — словно уж и заколебался Толстый.

— Далеко. В Россию. В Саратов, к маме.

— Не пойдет, близко.

— Уеду куда скажешь, — поспешно заверил Артур. -Можно к тетке, во Владивосток...

— Это уже реальнее.

— Я ему не верю, Толстый, — сказал Пожарский.

— Вот. И Вера тебе не верит. Лишен ты народного доверия, Артуро...

Артур в отчаянии рухнул ничком на пол и заколотил кулаками по паркету.

— Ну что же мне делать?! Я уеду, уеду! Не убивайте...

— Нет, ну вот что делать? — задумчиво проговорил Толстый, изображая голосом мучительные сомнения. — Что делать, я вас спрашиваю?.. Эх, моя доброта меня погубит. Ладно. Верю в последний раз, понял? — И, обращаясь к Пожарскому, попросил: — Олежка, будь другом, я там в прихожей одну коробочку оставил. Принеси... — Потом он снова повернулся к Артуру: — Ну, родной, ложись на кроватку и оголяй попку. Должна же у тебя остаться память о нашей встрече...

— Нет! Зачем? Не надо, пожалуйста, — в ужасе запричитал Артур.

— Какой ты извращенный, Артуро. Ей-богу. Ты совсем не то подумал. — Толстый забрал у Пожарского коробочку. — Ты потерпи, Артуро. Будет немножко больно, зато будешь меня вспоминать до конца дней... Правда...

Жуткий, нечеловеческий вопль Артура разнесся по всему многоквартирному дому.
ГЛАВА 30

Обычно Амина принимала решения быстро и бесповоротно. Это далось ей лишь после долгих колебаний и сомнений. Только что она повесила трубку. Разговор с Зинаидой был коротким: условились только о времени операции и о месте встречи. Разговаривать на сопутствующие темы Амина не имела ни малейшего желания.

Постепенно ее охватывало отвратительное спокойствие. Спокойствие решительного человека, который сделал непростой и окончательный выбор, однако так до конца и не уверен в его правильности.

Амина снова взяла телефонную трубку и набрала номер Веры. Одиночество сегодня казалось совершенно непереносимым, а дом без Буржуя был пугающе пустым. Вера — не Зинаида, она не станет ныть по поводу и без повода и не попытается влезть в душу. С Верой можно просто посидеть за бокалом вина и поболтать о разных незатейливых женских разностях. Как раз то, что сейчас и нужно.

Вера охотно согласилась заскочить на бокальчик вина. Повесив трубку, Амина опять погрузилась в свои мысли. Она никак не могла сама себе честно ответить, почему не решилась рассказать Буржую о своей беременности, хотя и собиралась много раз. Всякая логика тут была бессильна. А вот чувства подсказывали Амине: это каким-то образом связано с тем, что она так и не смогла рассказать Буржую всю правду о себе. Наверное, правда просто не умеет быть частичной.

На колени к ней вспрыгнул Рыжий, посмотрел в глаза, словно спрашивая разрешения, и уютно свернулся клубочком. Только он успел пригреться, как в дверь позвонили. Амина подхватила кота и пошла открывать.

На пороге стоял смутно знакомый человек с усталым помятым лицом и выразительно нахмуренными бровями. Ами: на напрягла память.

— Извините. Мне нужен Владимир Владимирович Коваленко. Я...

— Я помню. — Амина действительно вспомнила следователя. — Игорь... Борисович, по-моему. Заходите, пожалуйста.

— Я, наверное, не вовремя...

— Не страшно, просто я подружку жду. Если бы вы позвонили...

— Да я мимо проезжал...

— Дело а. том, что Владимира Владимировича нет. Он в Москве.

— Как это в Москве? — совершенно опешил Борихин.

— Да очень просто. А что вас удивляет? Я же сказала — в Москве, а не на Северном полюсе.

— Вы что, издеваетесь?! Он под подпиской о невыезде! Какая к черту Москва! Он в Чернигов съездить не имеет права! За нарушение подписки, между прочим, предусмотрена уголовная ответственность! Статья!

— Да успокойтесь, господин следователь...

Амина спустила на пол кота, который рвался на свободу.

— Что вы меня успокаиваете! — бушевал между тем Борихин. — Я-то спокоен! Вы теперь волнуйтесь! Я его посажу, вашего Коваленко, и никакой Варламов не спасет! Издевательство какое-то... — пожаловался он себе.

Рыжий тем временем подобрался к ногам шумливого человека и обнюхал его ботинки. Потом спокойно потерся о ногу, словно успокаивал.

— Никуда вы его не посадите, — примирительным тоном произнесла Амина.

Как ни странно, ее слова немного усмирили следователя, и он спросил уже почти спокойно:

— Да? Это почему же?

— Мало ли что скажет глупая женщина!

— Не очень-то вы похожи на глупую женщину.

— Спасибо. Хотите кофе?

— Вообще-то хочу. Но пить не стану.

— Сердитесь?

— Это мягко сказано. Это черт знает что! Вы, вся ваша компания, живете, словно законы не для вас писаны!

— Да нет же! Просто у большого бизнеса свои законы. И они требуют, чтобы Буржуй, чтобы Владимир Коваленко был сейчас в Москве. Не волнуйтесь, никуда он не денется. Я тут тоже лицо заинтересованное... Проходите, господин следователь, я очень хорошо готовлю кофе, правда...

Видимо, тут Амина совершила вторую ошибку. Борихин был человеком одной темы, и этой темой были законы, но совсем не большого бизнеса. Их-то как раз следователь в глубине души презирал. Он уже зашевелил сердито бровями, готовясь разразиться очередной резкой тирадой, но тут в дверь нетерпеливо зазвонили. Амина открыла и пропустила в дом Веру с большим пакетом в руках.

— Ой! Добрый день. Меня зовут Вера. Она окинула незнакомца бесцеремонно-оценивающим взглядом.

— Борихин, — сухо представился следователь. Амина уточнила:

— Это Игорь Борисович, следователь по особо важным делам.

— Потрясающе! — восхитилась Вера. — А пистолет у вас есть?

— Вера, перестань... — шепнула Амина.

— Нормальные ты девичники устраиваешь, подруга. Приезжай, мол, посидим, поболтаем...

— Игорь Борисович на минуту заехал. Даже от кофе отказывается.

— Да? А как насчет мартини? Я купила мартини, креветок, коробку «Птичьего молока». Уй, вкуснятина! Любите мартини, господин следователь?

— Не знаю, не пробовал, — хмуро ответил Борихин.

— Вы это серьезно? — Потрясенная Вера во все глаза уставилась на взрослого дядю, который никогда не пробовал мартини. — Все, никаких вариантов! — Она всучила Амине свой пакет, с лишенной комплексов непосредственностью схватила Борихина за руку и потащила за собой в гостиную, приговаривая на ходу: — Проходите, господин следователь, проходите! — У двери в комнату Вера успела еще оглянуться на смеющуюся Амину и заявить: — Молодец, Амина, здорово придумано! Так нашим мальчикам и надо! Пусть не бросают нас одних. Ужин с офицером — это намного лучше, чем девичник!

Ошеломленный этим напором, Борихин безропотно проследовал в буржуйскую обитель.

— Следующий!

Доктор Костя в белом халате сидел с важным видом в гостиной бабы Катиного дома и готовился принять очередного пациента.

Баба Катя засеменила к двери в прихожую, выглянула и объявила:

— Так, чья очередь?

На пороге возникла тетка того неопределенного возраста, в котором пребывает большинство сельских женщин лет с тридцати и до пятидесяти.

Тетка робко жалась к двери, не решаясь пройти в комнату, и теребила в руках торбу, под рядном которой явно угадывалась куриная тушка, а неявно — какой-то еще провиант.

— Да вы не бойтесь, нема чего... Проходите... — Баба Катя подтолкнула посетительницу.

— Тут я это... — начала посетительница и, не договорив, выставила перед собой истерзанную торбу.

— Сестра, примите у больной гонорар! — властным тоном распорядился Константин.

Очень довольная своим новым титулом, баба Катя забрала у тетки торбу и удалилась, успев напоследок шепнуть пациентке:

— Он добрый, добрый... Это с виду только...

Однако, несмотря на это напутствие, доктору пришлось изрядно потрудиться, прежде чем тетка решилась заговорить:

— Я это... Петро, муж мой... Ой, не могу, стыдобушка.

— Ну, спокойнее, спокойнее... Что Петро? Густо покрасневшая тетка привстала, нагнулась к психиатру и что-то зашептала ему на ухо.

— И что, совсем? — вскинул брови доктор. Посетительница быстро-быстро закивала головой.

— А когда, так сказать, в последний раз?

— На Великдень, — выдавила из себя тетка и покраснела еще гуще.

— М-да-а... — глубокомысленно протянул доктор. — Видите ли, уважаемая, психика мужчин очень остро реагирует на стрессы...

— Какие там стрэсы! — зачастила вдруг пациентка. — Опое-ля работы напьется с Ленькой Спириденком как свинья — от и все стрэсы! А потом — «спать хочу... не лезь — прибью». Я уж и у Стефы была, сорочку его приносила — ничего...

— Конечно же, «ничого», — снисходительно улыбнулся доктор. — Знаете, ненаучные методы, не имеющие под собой медицинской основы...

Он не закончил фразу, откинулся на спинку стула и задумчиво уставился в потолок, размышляя, как применить научные и имеющие под собой медицинскую основу методы в данном и конкретном случае.

Пугающе красивая машина Амины произвела на Зинулю убийственное впечатление. А равнодушное сообщение подруги, что это подарок мужчины, и вовсе доконал ее.

Зинуля обошла автомобиль, любуясь им, и вынесла свой вердикт:

— Наглая ты баба, Амина. Все принимаешь как должное. Избаловали тебя мужики. А тут хватаешься за всякую мелочевку, лишь бы хоть что-то в жизни произошло...

— Поехали, Зинаида. Отомстишь мне в операционной.

— Дура ты. Не шути такими вещами. Мстить тебе я, конечно, не буду, но несправедливо все это... Как эта прелесть называется?

— «Феррари».

— «Феррари», — мечтательно повторила Зина. — Звучит, как песня... Отголосок другой жизни... Дура ты, подружка!

Ты такому мужику не хочешь пацана родить? Да я б ему тройню!..

Амина поморщилась.

— Ладно, хватит, Зинуль. Тем более, это совсем другой, как ты выражаешься, мужик.

— Значит, еще и другой есть? Нет, ненавижу тебя, Амина. Не хочу, а все равно ненавижу. — Зина уселась рядом с Ами-ной и резко захлопнула дверцу. — Ладно, поехали, я покажу дорогу.

— Да ты что! Я не заблужусь. Сколько раз ездили...

— Да нет, не в клинику. Клиника подождет. Сидеть в такой машине и не прокатиться — глупо!

— Зинуль, давай в следующий раз, а? Хочу покончить с этим скорее, правда...

— Потерпишь! Должны же и у меня в жизни быть хоть какие-то радости! Мне Сережка должен два тома «Медицинской энциклопедии» отдать. Вот я за ней и подъеду на «фер-рари»! Цвета крови! Да с твоей мобилкой в кармане. Может, его малолетке хоть немного кровь попорчу... Давай, газуй, подружка. Сразим моего бывшего, а потом — в «Бастион», кофе пить!

— Какой еще кофе?

— «Де Миланджо», с пенкой. Там всегда крутых мужиков полно. Подкатим на «феррари», пусть хвосты подожмут и поглазеют! А насчет операции не переживай — сделаем в лучшем виде. Считай, что культурная программа — это мой гонорар!

Пожарский встал из-за стола, с хрустом потянулся и вышел в приемную. Оксаны на месте не было. Он взял из шкафчика чистую чашку и подошел к кофеварке. Столик с ней стоял рядом с дверью куликовского кабинета. За дверью зазвонил телефон, Кулик, видимо, снял трубку и вдруг заговорил на языке, которого Пожарский не понимал, но, чго странно, и не узнавал. Он прислушался. Язык был явно славянским — немного забавным, чуть детским, с мягкими округлыми интонациями. По-польски Пожарский чуть говорил, болгарский легко узнавал, в школе год ходил на факультатив по сербскому. Значит, либо словенский, либо словацкий, либо чешский. Почти наверняка — чешский.

Разговор в кабинете закончился, и, словно почувствовав что-то, Кулик выглянул из кабинета. Но Пожарский уже стоял с невозмутимым видом в другом конце приемной и сыпал в чашку сахар.

— Ты?.. Ты что здесь делаешь? — взволнованно спросил Кулик.

— Кофе готовлю, — спокойно ответил Пожарский. — Тебе налить?

— Нет, Олежка, спасибо, — расслабился Кулик. — А вообще-то налей, что-то я подустал сегодня...

Шел проливной дождь. Странно, как еще самолеты в аэропорту садились и взлетали. У трапа готовившейся ко взлету машины мокла толпа пассажиров: начиналась проверка билетов.

«Мерседес» московских партнеров Буржуя подвез его к самому трапу. В салоне было сухо и тепло, и выходить в непогоду не хотелось, но Буржуй пожал Штоколову руку, сказав на прощание:

— Ну, счастливо, Семен Петрович. Документы высылаю сегодня же, как только до офиса доберусь. Штоколов задержал руку Буржуя в своей.

— Да не спеши ты! Успеешь. Пока все поднимутся, вымокнешь до нитки. Посиди...

Буржуй взглянул в окно на пассажиров.

— Да нет, пойду. Штоколов мудро улыбнулся.

— Вот это по-нашему: в говне по колено, лишь бы вместе с массами.

— Да нет, я просто... — смутился Буржуй от того, как легко раскусил его партнер.

— Ладно тебе. Просто он... Мне, если хочешь знать, самому того... немного неловко бывает. Но — работаю над собой!.. — Он снова улыбнулся и подмигнул: — Ну, давай. Иди в народ.

— Счастливо!

Буржуй вышел из машины и с легким атташе-кейсом в руке направился к хвосту очереди, зябко подняв по дороге воротник пальто. Молодая женщина с хнычущим ребенком на руках и двумя сумками у ног всем корпусом подалась ему навстречу.

— Ой, вы мне не поможете? Пожалуйста.

А женщина уже протягивала ему ребенка.

— Помогите, пожалуйста. Умаялась я с ним. Как бы не застудить...

— Да-да, конечно.

Слегка оторопевший Буржуй поставил свой кейс на мокрый гудрон и послушно принял ребенка. Тот, оказавшись у незнакомого дяди на руках, тотчас же перестал хныкать и доверчиво прижался к груди. Буржуй несмело улыбнулся мальцу и постарался прикрыть его от дождя полой пальто. Довольная мамаша засуетилась у своей клади.

В салоне полупустого самолета, где пассажиры рассаживались как Бог на душу положит, Буржуй невольно сел рядом с женщиной, но та свое чадо забирать не спешила. Более того, как только они поднялись в воздух, она, отвернувшись к окну, задремала. Мальчонка поелозил немного у Буржуя на руках, зачем-то пощупал крошечными, в перетяжках, ручонками Буржуя нос, попытался исследовать таким же манером и глаз, а когда не удалось, не расстроился и, видимо, удовлетворенный результатами осмотра, тоже прикорнул.

Буржуй, надо сказать, не слишком-то и огорчился наглым поведением мамаши. Прижимая к себе мирно сопевшего младенца, он испытывал какое-то новое, неиспытанное им раньше чувство. Он даже определить его для себя толком не мог. Просто чуть щемило в груди, да доставляла почти физическое наслаждение сладкая тяжесть обмякшего во сне тельца.

Минут через десять мамаша заворочалась и проснулась.

— Ой, вы простите меня ради Бога. Замучила вас совсем. Давайте я его заберу.

— Да нет, я не устал, — отказался Буржуй.

— Беда мне с ним. Только у мужчины на руках спокойным становится. Вот увидите: сейчас возьму его — плакать начнет.

— А что ж вы с таким малышом — и в дорогу?

— Так мы к папке летали. Он у нас в строительной бригаде, они тут дома по спецзаказам строят. А дите ж увидеть хочет, оно свое, родное. Вот мы и летаем.

Буржую были теперь вполне понятны чувства незнакомого «папки».

Мать протянула к проснувшемуся сыну руки.

— Ну, иди ко мне, иди к мамке. Ребенок тут же недовольно закряхтел.

— Не надо, давайте вы поспите, а я его еще подержу.

— А не умаялись?

Буржуй посмотрел на мальчонку, который зажал в кулачке его палец и пытался определить, одинаково ли свободно он гнется во все стороны. И улыбнулся.

— Нет, что вы...

— Ой, я и не знаю... Спасибо вам огромное.

Она откинулась на спинку кресла и мгновенно заснула.

— Что-то мне, Амина, твое состояние не нравится...

— Не нравится ей... — Амина только что погасила сигарету, сняла с пояса мобильный телефон и начала раздеваться. — Можно подумать, я собираюсь что-то хорошее сделать. Слушай, у тебя коньяк есть?

— Есть. Но тебе нельзя перед наркозом. А чего это тебя выпить потянуло? Боишься? Говорю же: больно не будет.

— Я ничего не боюсь, — без всякой рисовки сказала Амина.

— А чего же ты?

— Да ничего. Это я так, сдуру. На душе как-то тревожно... Когда Амина уже стояла в длинной рубашке и бахилах, санитарка подкатила к ней операционную тележку.

— Ложитесь, пожалуйста...

— Зачем это? Я сама прекрасно дойду.

— Ложись-ложись, мать, — сказала Зина. — Тут все по фирме! Это тебе не районный абортарий!

Амина покорно легла. Тележка покатилась к двери. В шкафу зазвонил мобильный телефон.

— Все. Никаких звонков. Не отвлекайся, — сказала Зина.

— Черт! Может, что-то важное... — Амина приподнялась.

— Лежи, я тебе подам. — Зина принесла телефон.

— Алло! — сказала Амина в трубку.

Разговаривать лежа да еще и на ходу — тележку уже покатили в операционную — было очень неудобно, но слышимость была прекрасной — громкой и четкой.

— Любимая... — прозвучало в трубке.

— Кто это?

— Любимая моя девочка, роди мне ребенка. Пожалуйста...

— Что ты говоришь, Буржуй? Где ты?

— Я в аэропорту. Я хочу, чтобы ты родила мне сына. Именно ты... Я очень, очень люблю тебя.

— Что с тобой случилось, Буржуй? У тебя такой голос...

— Я очень хочу увидеть тебя... Скажи, ты согласна?.. Амина села на тележке, которую уже ввозили в операционную.

— Согласна на что?

— Согласна родить мне сына? Ответь мне... Пожалуйста...

Амина вскочила с тележки. С грохотом опрокинулась кювета с жуткого вида хирургическими инструментами, и они рассыпались по кафельному полу... Амина кричала в трубку:

— Да, любимый мой, да! Я рожу тебе сына! Я люблю тебя, люблю!

Изумленные хирурги замерли, не понимая, что происходит, и только Зинаида, все знающая, все понимающая невезучая Зинаида, тихо плакала в углу, размазывая по щекам слезы.

Амина, похожая на привидение в своей длинной белой сорочке, стояла посреди сверкавшей стерильной чистотой операционной и прижимала к груди телефонную трубку.

0

16

ГЛАВА 31

Буржуй млел от горячей душистой воды и от счастья и неустанно, в который уже раз за сегодня, повторял все те же слова:

— Я люблю тебя...

Амина в махровом халате сидела на краю заполненной пеной ванны, и, похоже, странное пристрастие Буржуя к одному и тому же словосочетанию нисколько ее не раздражало, а сами слова абсолютно не приедались.

— И я люблю тебя, мой Буржуй. Господи, почему ты не поехал в Москву раньше?! Не знаю, что с тобой там случилось, любимый, но ты вернулся совсем другим... Было' опасно?

— С чего ты взяла? — Вода в ванне всколыхнулась.

— Просто жажда ребенка у мужчин, по-моему, проявляется главным образом в миг смертельной опасности...

— Любимая, пожалуйста, не будь такой безжалостно-логичной. Ладно? Я просто очень, очень люблю тебя. И хочу, чтобы ты родила мне сына.

— Не боишься, что он будет похож на ордынца? Азиатские гены очень живучи...

— Это будет очень красивый ордынец. — Буржуй поцеловал мокрыми губами ладонь девушки. — Похожий на тебя...

Но тут зазвонил телефон. Амина запахнула халат, поцеловала Буржуя, подала ему трубку и вышла из ванной.

— Что, хорошо тебе, да? — нахально поинтересовались из трубки.

— Кто это? — раздраженно спросил Буржуй.

— Это твой верный друг. Эх... — прочувственно вздохнула трубка и запела: — Любовь и верность навсегда меня поймали в сети...

— Привет, Толстый, — рассмеялся Буржуй. — Могу спорить, что ты не на работе.

— Нет. И не пойду, хоть увольняй! — решительно заявил Толстый, а в утешение одарил Буржуя кое-какими надеждами: — Завтра, может, еще и созрею. Но сегодня — ни за какие коврижки!

— Увольнять пока не буду, — принял благородное решение Буржуй. — Я и сам, честно говоря, хиляю и представляешь: мне даже не стыдно!

— А вот это плохо, — пожурил босса Толстый. — Я — ладно, я человек маленький, но ты обязан работать! Ты же источник нашего благополучия! Так что, дружище, какие планы на завтра? Надеюсь, серые трудовые будни?

— На завтра — да. Но сегодня мы гуляем! В «Гагарин-клубе». Или в «Дилових зустричах».

— Ой, только не в «Зустричах». Там резвиться неприлично, а я сегодня как раз в форме!..

Когда Буржуй вылез наконец из ванны, на столе его ждал завтрак или, скорее, обед. Проведший бурную ночь в собственной спальне, Буржуй радостно улыбнулся.

— Дай мне коньяку, любимая женщина, — потребовал он. — Как все вкусно!

— Ты будешь пить коньяк? — удивилась Амина. — Днем?

— Да, буду. А потом мы с тобой будем пить шампанское и заниматься любовью, — заявил Буржуй. — Даже днем. А вечером поедем в «Гагарин-клуб» танцевать, пить и смеяться...

А главное: я всем объявлю, что люблю тебя и прошу стать моей женой!

— А ты не хочешь прорепетировать, пока мы наедине? -Амина подняла на него внимательные глаза.

— Не хочу. Пусть все будет красиво и торжественно!

— А не боишься, что я откажу?

— Боюсь. Но стараюсь не подать виду...

Кулик с радиотелефоном в руке выглянул в приемную из своего кабинета, убедился, что в ней никого нет, плотно прикрыл дверь и, понизив голос, продолжил разговор:

— Я не паникую. Я совершенно серьезно говорю: без этих данных ничего не получится... Да, катастрофа, но я что могу сделать?.. Нет, прямо спросить не могу... Он мне верит, верит. Но, если я спрошу об этом, все равно это будет странно. И подозрительно... А это не моя часть дела! Где хотите, там и доставайте... Все, я говорю из офиса, нас могут услышать... Да, тогда сбоев уже не будет. Я обещаю.

— Добрый день, Игорь Борисович!

Андрей Ермоленко вошел в кабинет следователя и остановился на пороге. Борихин сидел за столом и что-то писал, прикусывая в паузах ручку.

— А, привет. — Он на секунду оторвался от бумаг и снова опустил голову. — Садись, я сейчас...

Андрей послушно подошел к столу и присел на табурет.

— А что случилось-то? Зачем вызывали?

— Да ничего не случилось. — Следователь поставил точку и, сделав четкий росчерк, отложил в сторону бумаги. — Слушай, твой друг, который с дачей, он как — выручит тебя еще раз?

— Не знаю. Наверное. А в чем дело?

— Да понимаешь, мне уехать надо. В Херсонскую область, по одному старому делу. На пару дней.

— Ну и что?

— А то, что неспокойно мне тебя оставлять, вот что...

— Да что вы, — обиделся Андрей. — Я же не ребенок, Игорь Борисович.

Борихин внимательно посмотрел на парня. Глаза его невесело блеснули из-под выразительных бровей.

— В том-то и дело, что ребенок, Андрей. Не обижайся. А вот тот, кто твою сестру убил, — вот тот далеко не ребенок, это точно.

— Но я же сейчас ничего не делаю. Как вы сказали...

— Все равно уезжай на дачу, если можешь...

— Да не хочу я ни на какую дачу! — Андрей упрямо вздернул подбородок и скривился. — Там грязи по колено, уборная во дворе... Что я там делать буду?

— Спасать свою жизнь, — отрезал Борихин.

— Да перестаньте вы! — фыркнул Ермоленко. — Спасать жизнь... Если бы убийца был среди тех, кому я позвонил, он бы уже проявился. И вообще...

— Ладно, черт с тобой. Только сиди тихо и без всякой самодеятельности. Ты с картами точно завязал?

— Точно. Я же сказал. Видеть их не могу. Ни свои, ни Тамарины. Все собираюсь выбросить их все к чертовой мате-

— Ладно. Я скоро вернусь. Скорее всего в четверг. Сразу позвоню.

— О'кей...

— И смотри мне! О'кей... — передразнил Борихин, который терпеть не мог это дурацкое американское словечко.

В холле буржуйского офиса толпился весь личный состав фирмы плюс Вера. Не хватало только самого Буржуя. Народ, оживленный и элегантный, волновался в предвкушении праздника.

— Нет, ну это пытка какая-то! В «Гагарине» уже гульня вовсю! — переживал больше всех Толстый. — Где Буржуй?

— Я же тебе говорила: повез подарки бабе Кате в село, — успокаивала разворчавшегося здоровяка Амина.

— Да их уже в Калининград можно было отвезти и вернуться! Ездок! Послали бы меня, уже крабов давно бы ели.

Пожарский бродил по холлу с меланхоличным видом и то и дело скашивал глаза в сторону Веры. Но ближе чем на три шага к ней не подходил. Улучив момент, когда девушки не оказалось поблизости, Олег подобрался к Амине.

— Амина, мне нужно кое-что сказать вам.

— Мне?

— Да. Именно вам. Буржуй уже не поверит, решит, что я сумасшедший.

— Ну говори, я слушаю.

— Нет, давайте зайдем в мою комнату.

Никто из собравшихся не обратил внимания на то, с каким нервным напряжением смотрел им вслед Олег Кулик...

Амина внимательно выслушала Пожарского и стала медленно, задумчиво разминать сигарету. Она умела уважать в людях гордость и сейчас искала формулу ответа, который бы не задел самолюбивого парня. Однако думай не думай, а говорить приходилось вещи совершенно определенные:

— Ты очень хороший парень, Олег, но у тебя синдром Лаврентия Палыча.

— Какого Лаврентия Палыча?

— Берия. Страсть к выявлению скрытых врагов. Ты что, говоришь по-чешски?

— Нет, конечно. Но не спутаю его ни с английским, ни с немецким. Это был славянский язык.

— Перестань. Тебе просто послышалось. И правда — не . надо ничего говорить Буржую.

— Почему это?

Олег произнес это таким заносчивым тоном, что у Амины отпало всякое желание щадить его.

— Ну, во-первых, потому что это ерунда. Мне самой не нравится Кулик, если хочешь знать. Но он вне всяких подозрений. Он умница, профи. И честно работает один за всех -и за меня, и за Буржуя. А во-вторых, Толстого ты уже разоблачил...

— Значит, вы думаете, я вру?

Радостный гомон в холле, в котором особенно выделялся индейский клич Толстого, засвидетельствовал прибытие долгожданного начальства.

— Нет, Олежка. — Амине сейчас совсем не хотелось выяснять отношения. — Я думаю, нам пора отправляться весело проводить время.

Когда они вышли в холл, веселый и как никогда энергичный Буржуй объявил повестку дня:

— Господа! Не вижу повода не повеселиться. Все удовольствия — за счет устроителя, то есть фирмы!

— По-нашему — шара! — перевел на общепонятный язык Толстый. — Значит, я буду есть только крабов, устриц и шоколад! Ура! — И гигант буквально пустился вприсядку, рассмешив всех окружающих.

Разгоряченная вином и танцами компания с хохотом и шутками высыпала на улицу. Настроение не портил даже занудный дождик, который, казалось, для того и начался, чтобы освежить пылавшие лица.

— Толстый, лапочка, ты не перестаешь меня удивлять! Как ты танцуешь! — повисла на могучей шее возлюбленного Вера.

— Если человек талантлив, — скромно объяснил Толстый, — то он талантлив во всем!

И он очень быстро закружился на одном месте, да так, что висевшая у него на шее Вера взвизгнула от страха и восторга.

— Ой, как было здорово! Как здорово! Это просто сказка какая-то... — без умолку восторгалась Оксана.

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! — зафальшивил начисто лишенный слуха Буржуй. — А с тобой что, Олег? — обратился он к хмурому Кулику. — Не пьешь совсем, не танцуешь... Устал?

— Да нет, Буржуй, все нормально. Я не особенный любитель таких мест, ты же знаешь...

— А я любитель, — заявил завертевший Веру до умопомрачения Толстый. — Я бы здесь жил. Честно. Но не могу себе позволить: бедность... А чего мы ушли так рано?

— Рано? Ничего себе! — Пьяненькая Оксана покрутила пальцем у виска. — Завтра же на работу.

— Мы ушли рано, потому что сейчас едем ко мне. — Буржуй обнял Амину. — Вернее, к нам. Я так и не сказал вам самого главного: слишком шумное место... А дома есть свечи, шампанское... И есть новость... По машинам!

Когда через десять минут машины остановились у особняка Буржуя, хозяин от полноты чувств нажал на клаксон. Его поддержал в своей машине Толстый. Перекличку автомобильных гудков продолжил веселый гомон коллектива, когорый всей гурьбой устремился к дому.

— Хорошо быть буржуем и жить в замке, правда, Оксан-ка? — балагурил Толстый. — Замуж выходи только за буржуя, а не за пролетария вроде меня.

— Постараюсь, — пообещала Оксана.

— Амин, я ключи не могу найти... — рылся в карманах Буржуй.

— Я открою, любимый. — Амина подошла к двери и обнаружила вдруг, что она не заперта. — Буржуй...

— Что?.. — Тот подошел и включил лампу над крыльцом.

— И первым делом — в погреба! В погреба! — напирал сзади не на шутку разошедшийся Толстый.

— Тише, Толстый! — шикнул на него Буржуй.

— А в чем дело? Соседей не разбудим, их у тебя нет. Буржуям соседей не положено...

— Толстый, ты с оружием? — слишком спокойным голосом спросила Амина.

От этого голоса Толстый сразу протрезвел и посерьезнел.

— Сейчас. Всем стоять! — Он побежал к машине и мгновенно вернулся с пистолетом. — Все стали вдоль стены!

Очень осторожно Толстый приотворил дверь и, прикрываясь одной из створок, включил свет в прихожей. Пол в ней был усеян осколками разбитого стекла, со стен лоскутами свисали отодранные обои.

Толстый проскользнул внутрь дома и очень осмотрительно, держа наготове оружие, хотя и достаточно быстро, обошел все комнаты, и везде его встречала одна и та же картина -картина полнейшего разгрома.

Буржуй не стал дожидаться возвращения Толстого и вошел в холл, а оттуда рванулся прямиком в кабинет. Амина напрасно кричала ему в спину:

— Буржуй, не надо! Стой!

Спотыкаясь о разбитую мебель, он добрался до двери, рванул ее на себя и замер на пороге. Стол щерился неровным рядом выпотрошенных ящиков, тусклым бельмом глядел разбитый компьютерный дисплей, на полу валялись разбросанные документы, исчезла со своего места подставка с дискетами, на которых он'хранил первостепенной важности информацию. Но теперь уже совсем не это занимало Буржуя. Он стоял и неотрывно смотрел на оставленную, видимо, специально, включенной люстру. Под ней в проволочной петле болтался трупик несчастного кота Рыжего.
ГЛАВА 32

В ничем не приметном с виду кафе-баре, каких немало развелось в городе за последние годы, было для этого времени суток — а шла лишь первая половина буднего дня — непривычно многолюдно. У игровых автоматов, за бильярдом, у мишени для метания дротиков развлекали себя, как могли, крупные парни с вполне характерным обликом. За одним из столиков разместилась компания более интеллигентного вида. Здесь в центре событий и всеобщего внимания находился молодой мужчина с властными манерами и буржуазно-элегантной внешностью. Он распоряжался всем и вся, попивая из высокого стакана минеральную воду, в которую ухоженными руками в перстнях выдавливал сок из половинки лимона. На столике стоял портативный компьютер, лежали какие-то деловые бумаги. Тут шла работа.

Случайного посетителя могло бы удивить неурочное оживление в кафе, но такие сюда не заглядывали: ходили слухи, что заведение служит штаб-квартирой для группировки известного авторитета Реши. И судя по всему, слухи имели под собой основание, а, стало быть, властный тип за столиком и являлся этим самым Гешей.

У входа в кафе, бдительно охранявшегося здоровенным качком с перебитым носом, появился человек с угрюмым лицом и потухшими глазами. Одет он был в грубой вязки свитер, джинсы и длинную кожаную куртку, заляпанную грязью. В человеке этом с трудом узнавался обычно элегантный, любивший красивые вещи Буржуй. В руках он нес сверток, который формой напоминал запеленатого младенца. Буржуй именно как младенца его и держал. То был завернутый в махровое полотенце трупик Рыжего.

— Извините, у нас закрыто, — заступил дорогу Буржую швейцар.

— Что? — хрипло спросил Буржуй.

— Закрыто. Бар работает с пяти вечера.

— Мне нужен Геша. Он здесь?

— А он вас ждет?

— Нет, не ждет. — Буржуй в упор посмотрел на качка. — Но это не твое дело. Иди доложи.

— А что сказать Геннадию Петровичу? Кто вы?

— Скажи — старый друг.

Швейцар еще раз внимательно и не без сомнений оглядел Буржуя с головы до ног.

— Хорошо. Подождите здесь, — и он исчез в кафе.

В зале швейцар направился прямиком к любителю минералки.

— Извините, вас там человек спрашивает. Говорит — старый друг. Странный такой. Со свертком. Геша осклабился.

— Не иначе .как Ефим. Тот с перепугу все подарки носит, никак не успокоится. Он один?

— Один.

— Ну давай его сюда.

В зале появился Буржуй. С этим его свертком на руках и потерянными глазами он выглядел настолько дико, что все кафе замерло. К тому же он остановился перед столиком, да так и стоял, ни слова не говоря и глядя на Гешу.

— Ну, я Геша, — первым прервал тот молчание.

— Я знаю.

— И чего ты хочешь?

Буржуй негромко свистнул и снова замолчат. Присутствующие стали переглядываться.

— Ну, и что это значит? — невозмутимо поинтересовался авторитет.

— Если сам не помнишь, ничего не значит, Геша с определенным, однако не безмерным удивлением оглядел присутствующих и после этой паузы изрек свой приговор:

— Это шиз, видать. Дайте ему жрачки какой-нибудь и — в шею. — Он равнодушно отвернулся, готовый продолжить прерванный разговор, а попутно сделал выговор швейцару: -А ты не пускай кого ни попадя! Мальчик, что ли? Я работаю.

В мертвых глазах Буржуя зажегся волчий огонек:

— Засунь свою жрачку себе в задницу, Геша.

Он развернулся и зашагал к выходу. Пара крепких ребят бросилась ему наперерез. Геша остановил их одним взмахом руки.

— А ну стой! -- не повышая голоса проговорил авторитет в спину Буржую. Тот остановился и обернулся. — Ты зачем грубишь, если знаешь, кто я? Что, смерти ищешь? Мне нельзя грубить, дружок:

— Я бы тебе и по пятаку заехал, да руки заняты.

Геша внимательнее пригляделся к безумцу. Наконец в его глазах дрогнула живая искорка. И, неожиданно для всех, авторитет расплылся в улыбке, встал и, широко разведя руки, пошел навстречу Буржую.

— Э... Да я поверить не могу! Это ты, что ли? Братва, гадом буду! Это ж Вовчик Буржуй, кореш мой с малолетства. Вместе детдомовские сухарики ныкали. Ну здравствуй, Вовчик!

Геша обнял Буржуя, а тот, оберегая сверток с Рыжим, отвел его в сторону. Положив руку Буржую на плечо, Геша повел его к столу и усадил.

— Эй, девочки, Марина! Коньяку неси, закусочки! Гость у меня дорогой. — Геша повернулся к Буржую: — Ты извини, братан, видок у тебя... По телевизору ты франт — костюмчики, то-се... А я говорю — шиз! — Он обвел глазами своих, дружки засмеялись, поддержал их и сам Геша, только Буржуй сохранил мрачный вид. — Ты не думай, Вовчик, я слов не забываю, — отсмеявшись, сказал Геша. — Было, говорил: только свистни — и я твой! Правда, времени-то сколько прошло... Вспомнил, значит, про дружка? Не поверишь, братан, как я рад! Сколько в жизни всего было, а то, из детства, в душе осталось... Да ты чего сидишь-то, как неродной? Давай за встречу! И положи ты шмотки свои! Прижал, как ребенка!

— Нет у меня ребенка. Вот он был вместо него. — Буржуй положил сверток на стол и развернул его.

Разговоры вокруг стихли. Стало слышно, как работает телевизор.

— Та-ак... — протянул авторитет и прикрикнул на окружающих: — Ну, что уставились? Заняться нечем? Я сейчас найду! — Он снова взглянул на Буржуя: — Вижу, горе у тебя... Я ведь к тебе специально не лез, Буржуй. Ты чистый, порядочный, с тобой мусора за руку здороваются... Не хотел я тебе картину портить. К тому же знаю — с Борисом ты. Но за то, что в трудный час пришел и свистнул, — спасибо. Значит, не зачеркиваешь наше детство. Не скурвился... Может, поешь? Вид у тебя хреновый.

— Нет, не хочу. Не хочу есть. Коньяк выпью... Когда в бутылке стало проглядывать дно, подходил к концу и их разговор.

— Подожди, кореш, — волновался Геша. — Я одного не пойму: почему ты не хочешь, чтобы я сам вопрос решил? Тебе-то зачем пачкаться?

— Геша, я все сказал. А поможешь, не поможешь — дело твое.

— Завязывай, Буржуй, — обиделся авторитет. — Я свое слово сказал. Людей дам, стволы дам. Весь Киев на уши поставлю! Найдем мы этих гаденышей, не сомневайся.

— Спасибо. Найдешь — я должен буду.

— Ни хрена ты мне не должен. Не обижай. А этого ты куда? — Он показал глазами на сверток. — Хоронить?

— Нет. Он раньше их в землю не ляжет. Я поклялся.

— Так ведь... — Геша замялся. — Извини, Буржуй, он попахивать начнет. Ты бы его хоть в холодильник...

— А ты что их — полгода искать будешь?!

— Да ты не паникуй, друг. Чего на меня орешь-то?!

— Извини...

— Лады. А ты злой, Вовчик. Молодец! Я думал, ты другим стал.

— Я тоже думал, Геша. Но не дают мне стать добрей. Не дают...

Геша обнял Буржуя.

— И не дадут, братан. Мы с тобой, наверное, в следующей жизни добрыми станем.

Буржуй вышел из заведения в осеннюю киевскую слякоть. Прямо напротив кафе стоял огромный лимузин, который, лишь появился Буржуй, тут же замигал фарами. Тот, поглощенный своим горем, шел со свертком на руках и ни на что не обращал внимания. Тогда из лимузина посигналили. Буржуй поднял глаза. Этот лимузин он знал. Дверца перед ним открылась, и он оказался в тихом, кожано-душистом салоне «кадиллака».

— Не говори ничего, — сочувственно положил ему руку на плечо Борис. — Знаю, все знаю...

— Знаешь? Откуда знаешь?

— Эх, дорогой... Я в этом городе все знаю. Иначе не жил бы давно. Ты думаешь, возле Геши моих людей нет?.. Я понимаю: горе у тебя большое, но не обижаться все равно не могу. Что ты здесь делал? Ты что, забыл обо мне? Или мою дружбу в грош не ставишь?

— Да нет,. Борис. Я, наоборот, дружбу твою использовать и не хотел. Тут бизнес ни при чем. Это дело мое, личное. Кровное дело.

— А Геша — брат твой кровный, да?

— Почти. Мы с ним в одном приюте росли. Щенками еще спина к спине дрались. Это дорогого стоит.

— Да? Ну извини, я не знал. Но все равно: Геша — пацан, он никого не найдет.

— А ты? Найдешь?

— Обещаю. Плохо они умрут, эти подонки. Очень плохо.

— Найдешь — по гроб тебе должен буду. Только не трогай их. Они мои.

— Володя, дорогой. — Борис мягко коснулся его плеча. — Что ты говоришь такое? Ты же умный, ты деньги зарабатываешь. А мочить этих гадов — не царское дело. У каждого своя работа.

— Это не работа. Это мое дело. Не отдашь их мне — врагами станем.

— Ты это мне, мне говоришь?

— Да, Борис, тебе. Если я их не убью, мне и самому жить ни к чему. А мертвым и деньги не в радость... Борис долго изучающе смотрел на Буржуя.

— Значит, вот ты какой!

— Какой?

— Знаешь... Я все не мог понять, как ты большие деньги заработал...

— А теперь что — понимаешь?

— Да. Теперь, кажется, понимаю... Борис помолчал недолго, принимая окончательное решение. Потом сказал:

— Но только людей моих возьмешь. Иначе — обидишь. Геше твоему я сам все объясню. Понял?

— Понял. Спасибо, Борис. И Буржуй открыл дверцу.

До краев переполненная какой-то мрачной энергией, которая искала и не находила выхода, Амина вошла в кабинет Буржуя. В его кресле хмурой статуей сидел Толстый и чистил свой пистолет, разложив на полированной столешнице детали затвора и промасленные тряпки.

— Буржуя еще не было? — спросила у него Амина.

— Нет. Он звонил. Будет через час.

— Вопрос решен?

— Будет решен. Борис обещал.

— Значит, ждем здесь?

— Да. Мы-то ждем здесь. А ты, Амина, поедешь домой. Не для тебя эта ситауция.

Скулы Амины зарделись темным румянцем. Зло блеснули чуть раскосые глаза.

— Знаешь, Толстый, давай ты не будешь мне рассказывать, что и когда мне делать. Я все решаю сама.

Толстый отложил в сторону ручку, которую использовал вместо шомпола, и внимательно посмотрел на Амину:

— А давай ты со мной не будешь разговаривать, как с врагом!

—- О'кей. Только не забывай, что ты мне указаний не даешь. Понял? — В ее голосе прозвучали металлические нотки.

Толстый молча сгреб со стола в чистую тряпку детали пистолета и принадлежности и пошел к двери. Уже открыв створку, обернулся.

— Слушаю и повинуюсь, железная леди. Сделай милость, говори со мной только по служебной необходимости...

— Подожди, Толстый! Подожди... — опомнилась Амина. -Ты что, обиделся?

— Нет, я в полном восторге от того, что со мной разговаривают, как с лакеем.

— Извини. Не уходи, пожалуйста... Извини... Правда... -Толстый, поколебавшись секунду, вернулся. — Это я такая стерва, чтобы не раскиснуть. Посиди со мной. — Она нежно прикоснулась к его руке. — Не сердись.

— Ладно. Не буду, — проворчал гигант.

В полном молчании они коротали вдвоем непереносимые минуты ожидания. Зазвонил телефон. Амина схватила трубку.

— Алло! Это ты? Подожди минуту... — Она замялась. Толстый все понял без слов и встал. Заткнул собранный     I пистолет за пояс.         

— Ладно, пошел я на пост. Господи, до чего же на душе хреново... — Он вышел.

Амина быстро заговорила в трубку:

— Послушай, Кудла, ты не очень вовремя позвонил. Мягко говоря,,. Нет, ничего не случилось, просто работы полно...

Нет, увидеться не получится. Сегодня — точно... Важно? Работа — это тоже важно... Послушай, я же говорю — не получится!.. Да? — Она посмотрела на часы. — Ну ладно, давай встретимся. Но у меня будет не больше часа... Хорошо, мне тоже нужно тебе кое-что сказать...

Андрею хотелось плакать. Он давно собирался взяться за это дело, да все духу не хватало. Нужно было разобрать личные вещи Тамары, которые сразу после ее смерти он свалил в большую картонную коробку и засунул подальше в шкаф, чтобы не попадались на глаза.

И вот теперь он вывалил содержимое коробки на стол и принялся перебирать его. Дело продвигалось крайне медленно. Каждая мелочь — пачка старых фотографий, четки, нательный крестик, старомодная мамина брошь — вызывала такой поток болезненных воспоминаний, что слезы поневоле наворачивались на глаза. Андрей находил разрядку в том, что ожесточенно расправлялся с картами. Как и пообещал Бори-хину.

В коробке лежало множество колод. И обычные игральные карты, и маленькие пасьянсные, и гадальные карты Таро со зловещими рисунками. Когда предательский ком особенно близко подступал к горлу, Андрей хватал карты, рвал их, мял и бросал на пол. В руки ему попал лежавший отдельно от колоды джокер. Андрей совсем было собрался отправить и эту карту вслед за остальными, но вдруг заметил на ней какую-то карандашную надпись. Тамарин почерк. Пробежал глазами раз, другой и, словно не решаясь поверить самому себе, прочитал надпись вслух:

— «Сеанс на пятнадцатое. Насчет Буржуя. 240-64-88». — И, уставившись в пространство перед собой, он повторил: — Сеанс насчет Буржуя... Пятнадцатое...

В окна кабинета вползали сумерки. Буржуй и Толстый, не зажигая свет, сидели за столом друг напротив друга. Молчали. Между ними на столе лежал завернутый в полотенце Рыжий.

Толстый вяло зашуршал оберткой «сникерса», без всякого интереса повертел батончик в руках, снова сунул его в целлофан и отложил в сторону.

Зазвонил телефон. Буржуй схватил трубку.

— Алло!.. Да. Так... Понял... Я выезжаю... С загоревшимися глазами, злой и собранный, он сорвался со стула. Встал и Толстый.

— Есть? — только и спросил он.

— Да. Едем. Где Амина, черт возьми?

— Не знаю. Кто-то вызвал ее. Давно должна была вернуться.

Буржуй пошел по кабинетам распускать коллектив. Оксана засобиралась почти безропотно. Но Кулик уперся.

— Буржуй, ты извини... Я, конечно, все понимаю... Но в Нью-Йорке сейчас полдвенадцатого утра. Работа в разгаре... Должен же кто-то работать. Если мы ставим крест на операции с Фоли, тогда другое дело...

— Ни на чем мы не ставим крест.

— Тогда извини — работа есть работа. Я не могу просто так встать и уйти. Я и так один...

С такой логикой Буржуй не мог не согласиться:

— Да, Олежка, ты прав. Работай, сколько нужно. Офис закроешь сам. Мы уехали...

В компьютерной Пожарский поднял на Буржуя внимательные ждущие глаза. И когда тот попытался спровадить парня домой, он в запальчивости вскочил со стула.

— Погоди, Буржуй, это что значит: ты не берешь меня?

— Куда не беру? О чем ты, Олег?

— Ты сам знаешь куда. Или думаешь, я полный идиот?

— Олег, не время спорить. Поезжай домой. Все.

— Значит, мне снова звать тебя Владимиром Владимировичем и на вы?

— При чем здесь это?

— А при том! При том! — уже кричал Олег. — Или я твой друг, я в команде, или так — конторский мальчик на побегушках.

— Понимай как хочешь! — заиграл желваками Буржуй. — А сейчас иди домой!

Пожарский в бешенстве сорвал с кресла куртку:

— Пожалуйста, могу вообще здесь больше не появляться!

— Как хочешь!

— Он прав, Буржуй, — неожиданно подал голос стоявший в дверях Толстый. — Олежка должен быть с нами. Если хочет.

— Толстый, не сходи с ума! Я сказал — нет!

— Ты сам не сходи с ума! Поставь себя на его место... Буржуй раздумывал недолго. Молча отвернулся и уже на ходу бросил через плечо:

— Ладно. Пошли.

В компьютерную вбежала запыхавшаяся и явно чем-то взволнованная Амина.

— Слава Богу! Где ты была? — встретил ее Буржуй.

— Какая разница... Потом расскажу. Что — да?

—Да.

— Кто они?

— Не знаю. Сейчас все будет ясно.

— Кто они?

Над глухим переулком между двумя недостроенными заводскими корпусами сеял мелкий дождик. Несколько дюжих ребят сноровисто перетащили и бросили в багажник кова-ленковского «вольво» два стянутых веревками тела.

— Мразь. Шпана. Гастролеры ростовские. Мелкие воры, — ответил на вопрос Буржуя Борис.

Он стоял под большим зонтом, который держал над ним телохранитель, и с безразличным видом следил за работой своих людей. Буржуй стоял рядом и упорно мок под дождем.

— Мелкие? — недоверчиво переспросил он у Бориса. — Чего ж они не ложки-вилки воровали, а шмонали компьютер и бумаги?

— Сейчас спросим.

— Сам. Спасибо тебе, Борис.

— Сам ты будешь с банкирами по-швейцарски говорить... — Борис повернулся к своим людям. — Саня, Гурам... Поможете...

Машины рванули с места.

В глухом лесном овраге, заросшем ежевикой и боярышником, Толстый вывалил оба тела из багажника, склонился над ними, сорвал со ртов пластыри, разрезал ножом веревки. Лежавшие даже не сделали попытки подняться, только вывернули физиономии из грязи.

— Встать! Встать, сволочи!

Буржуй в бешенстве нанес несколько ударов носком ботинка, не разбирая, куда бьет. Хрипя от боли и скользя в грязи, оба типа встали на ноги и попятились назад, пока не уперлись в крутой склон оврага. Щурясь под ярким светом фар, бившим им прямо в лица, они всматривались в стоявших перед ними людей. Старший из пары, кавказец, большеносый, с глазами-маслинами, переминался с ноги на ногу. Тот, что помладше, тоже смуглокожий брюнет, хотя и с мягкими славянскими чертами лица, то и дело сплевывал в сторону.

Пожарский подался вперед, узнавая.

— Буржуй, это они. Точно.

— Хотел я тебя прибить, щенка... — злобно ощерился кавказец. — Пожалел...

Его подельник, не выдержав ненавидящего взгляда Буржуя, вдруг зашелся в блатной истерике:

— Ну что смотришь, фраер?! Что за цирк! Привез нас сюда. Крутой, твою мать... Перед бабой своей выделываешься?

Гурам без замаха, но очень сильно ударил его ногой по колену. Тот с воем рухнул на землю.

— Кто из вас убил Рыжего? — спросил Буржуй. Кавказец непонимающе посмотрел на него. Второй катался от боли по земле и голосил:

— Ой, мама!.. Ой, бля!.. Ты труп, фраер! Понял?.. Уй, бля!.. Убью тебя, суку!..

— Кто убил кота? — разделяя каждое слово, произнес Буржуй.

Саня, второй человек Бориса, демонстративно передернул затвор пистолета.

— Кота?.. — презрительно прохрипел поднимавшийся с земли второй. — Ну, я, — хмыкнул он.

— Олег, под сиденьем лопатка, принеси, — попросил Буржуй.

Пожарский побежал к машине и очень быстро вернулся с лопаткой. Буржуй бросил ее к ногам бандита. — Копай ему могилу, сука! Тот медлил.

— Быстро, тебе сказали! — рявкнул Гурам. — До утра дешь умирать, гнида!

Бандит опустился на колени и принялся лихорадочно пать.

— Глубже! Глубже рой, паскуда!

Но лопатка в дрожащих руках беспомощно тыкалась в землю, срезая только верхний слой. Буржуй оттолкнул бандита,

поднял отлетевшую в сторону лопатку и сам дорыл могилку. Потом сходил к «вольво» и вернулся с Рыжим на руках.

— Рыжий, если ты слышишь меня, смотри — это он тебя убил.

Буржуй опустился на колени и стал закапывать кота в мокрую землю. В этот момент Саня совершенно спокойно выстрелил бандиту в голову. Пожарский отпрянул и беспомощно заозирался по сторонам. Буржуй и Толстый переглянулись. Амина стояла спокойно.

— Эй ты! Какого черта! — набросился на стрелявшего Буржуй.

— Борис велел помочь, — невозмутимо ответил Саня и вытер ладонью мокрое от дождя лицо.

— Слушай, это... — заговорил смертельно испуганный кавказец. — Не убивай, а? Ты уже отомстил... А я... Я все расскажу. Нас наняли. Человек один нанял. Он тебя знает:.. Не убивай, прошу... Ты же хочешь знать, кто нам деньги платил? Я скажу... Все скажу... За жизнь скажу...

— Нет, не тот базар, — процедил Саня. — За легкую смерть все скажешь.

— На! — Кавказец сделал неприличный жест. — Вот я тебе скажу! Я жить хочу! Жить! А убьешь меня — ничего не узнаешь!

— Ну-ка, дружок, остынь, — велел Сане Толстый. — Пусть скажет. Говори, сволочь, — повернулся он к бандиту.

— А не убьете, нет? — рухнул на колени кавказец и пополз вперед. — Слово хоть дайте! Я все знаю. Я ему сам эти штуки для компьютера передал. И деньги я брал...

— Говори! — приказал Буржуй.

— Поклянись, что не убьешь!

— Говори! — Саня поднял пистолет.

— Стой! Я скажу... Я сейчас скажу...

И вдруг покорно ползавший по земле бандит вскочил на ноги. В свете фар в его занесенной вверх руке блеснула лопатка, которую он, видимо, нащупал, пока полз. В последней яростной попытке кавказец бросился на Буржуя. Толстый спокойно шагнул навстречу, но тут прогремели выстрелы -- один, другой, третий. Бандит выронил лопатку, упал на колени и, выпучив глаза, рухнул лицом в грязь.

— Тьфу, дура баба! — злобно и досадливо сплюнул Саня.

— Амина, зачем?!! — дико закричал Буржуй.

0

17

ГЛАВА 33

В ночном баре «Круглая башня» было пусто и тихо. Только за одним столиком сидела небольшая компания, но и оттуда не доносилось ни звука. И это уже начинало тревожить официанта: обычно так не молчат люди, поглотившие столько текилы. В бар приходят общаться. Молча напиваться можно и дома.

Толстый нарушил молчание не потому, что заметил подозрительные взгляды, которые бросал в их сторону официант. Просто он хорошо понимал, откуда она, эта давящая тишина, что нависла над их столиком.

— Какого черта! — начал он. — Мы сделали то, что должны были сделать. Вы все понимаете это не хуже меня. И если теперь у нас на душе, как в жопе, то вот так молчать — не лучший выход.

Заговорил Буржуй.

— Самое главное, — он обвел всех присутствующих взглядом, — мы должны забыть все это. Поняли? Забыть, словно этого никогда и не было. Навсегда.

— Забыть... — пробормотал Пожарский, который, единственный из всех, был крепко пьян.

— А ты не раскисай, Олег, — рявкнул на него Буржуй. -Я тебя силой за собой не тащил. Ты сам напросился. Так не веди себя теперь, как баба-истеричка! Или ты ждал, что это будет милое приключение?

— Да нет, ребята, все в порядке, правда... Конечно, все было страшней, чем я думал... Страшней и грубей... Я просто опьянел... Что за самогонка мерзостная! Меня сейчас вывернет...

— Одежка, давай-ка я отвезу тебя домой, — сказала Амина.

— Ты что это, красавица? Я сам отвезу. Пойдем, Олежка.

— Нет, Толстый, не тот случай... — с горечью вздохнула Амина. — Ты же отлично понимаешь, откуда это гробовое молчание. Вы все думаете о том, что если бы я не выстрелила...

— Да ты что, Амина! С чего это ты! — с несвойственной ему суетливостью принялся возражать Толстый.

— Перестань, Толстый, — с презрительным спокойствием проговорил Буржуй. — Она права. Я все время думаю только об этом.

— Вот видишь, Толстый. — Амина встала. — Твой друг не хочет кривить душой.

Пожарскому, которому по пьяной мнительности показалось, что черная кошка между его друзьями пробежала из-за него, решительно поднялся из-за стола.

— Из... извините... Я на метро доеду... — и тут же едва не упал, покачнувшись.

— До метро ты не дойдешь, Олег. И оно давно уже закрыто. Поехали. — Амина поддержала парня за локоть и повернулась к Буржую: — Я отвезу Олега и поеду домой. — Она достала из сумочки и протянула ему запасной ключ. — Держи, откроешь сам.

Буржуй даже рукой не пошевелил.

— Я поеду к себе.

— Ремонтники уже наверняка все разворотили. Так что придется тебе ночевать у меня. Впрочем, можешь ехать куда хочешь.

— Эй, любимые, у вас что, крыша поехала?! — попытался образумить их Толстый. — Вы разговариваете, как враги. Перестаньте!

— Поехали, Олег. Всем спокойной ночи. Амина положила на стол ключ, за которым Буржуй так и не протянул руку, и, поддерживая Олега, вышла из бара.

— Ты придурок, дружище, — с явным соболезнованием взглянул на Буржуя Толстый. — Извини, но ты полный придурок.

— Да, я придурок и убийца...

— По-моему, только что было решено все забыть. Так что закрой рот... Что с тобой? Ты это серьезно насчет Амины? Ты в чем ее обвиняешь? В том, что она хотела тебя спасти?

— Толстый, друг, ты только не ври ни мне, ни себе, ладно? Из-за всех.этих тайн я умру на десять лет раньше! Я от них с ума схожу! Я тебя — тебя!!! — подозревал. Понимаешь, до чего я дошел?! А сейчас мы могли узнать все! Понимаешь — все!!!

— Но эта падаль действительно на тебя бросилась. Чего это он решил перед смертью в героя поиграть?

— Перестань, Толстый. До него шагов пять было. Ты бы его вырубил, как подростка, с этой его лопаткой. Или хочешь сказать, это не так?

— Так, конечно. Я и готов был. Но Амина же все-таки баба, Буржуй, не забывай.

Буржуй рассмеялся невесело.

— Кто баба? Амина? Ну ты нашел слово... Да это мы с тобой бабы рядом с ней. А ты знаешь, как она стреляет? Нет? Я тебе расскажу. Она сама меня учила этому делу, так что я знаю. Она пятаки на лету сшибает! Она этому хачику могла не только в колено попасть, а в любой палец на любой ноге! Ясно?

— Ладно, остынь... — Толстый поднял стакан. —Давай за Рыжего. Если у котиков есть рай, он сейчас там... Они выпили. И помолчали.

— Я тебе вот что скажу, друг, — начал после паузы Толстый. — Обидишься ты на меня, друг, или нет — это уже дело второе... Я же помню, как у тебя с Аминой все начиналось... Ты меня тогда сразил! Да я бы к такой женщине на пушечный выстрел не подошел!

— Почему?

— А потому. Из чувства самосохранения. Вокруг бродят тысячи хороших простых девочек. Красивых, нежных и сексуально грамотных. Но нет — тебе этого было мало! Ты выбрал самую колоритную азиатку в Киеве — божественной красоты ведьму, к которой мужики даже клеиться не решались. Ордынку с бесовскими глазами. Которая откуда-то умеет сбивать выстрелами монетки. А теперь ты удивляешься...

— Толстый, ты же знаешь, любовь — такое дело...

— Ладно тебе! Любовь... Ты со своим долбаным сиротским комплексом просто хотел всех поразить. Это за версту видно было. Ты ею хвастался, как ручной пантерой...

— Я никогда не думал, что ты можешь быть безжалостным, Толстый...

— Извини. Я не безжалостный. Просто ты уже сделал одну глупость, когда связался с такой женщиной. Да еще и влюбился в нее! А теперь делаешь другую глупость: начинаешь бояться ее и подозревать.

— Я просто подумал: я же ничего не знаю об Амине! Правда, Толстый. Ну, почти ничего...

— Он подумал... — передразнил Толстый. — А чего ж ты раньше об этом не подумал? Я тебе одно скажу: Амина любит тебя. Иначе ее бы с тобой не было. Ей до фени и твои бабки, и все остальное... И еще одно: не пытайся копаться в ее прошлом. Не думай о нем — и все. Если сможешь...

— Почему?

— Здоровее будешь.

И Толстый одним глотком допил текилу.

— О чем это ты?

— А вот о чем. Смотри, Буржуй, и у тебя, и у меня судьбы не рафинад, верно?

—Ну?

— И за спиной — всякого полно. Так?

— Так.

— Кажется, после всего, что было, мы — крутяки. Шурупы, а не люди! Так вот, рядом с Аминой мы — мягкотелые беззащитные пацаны, я тебе серьезно говорю...

Андрей придвинул к себе телефон и долго сидел над ним в задумчивости. Курил. Пальцы правой руки непроизвольно, помимо его сознания, характерными картежницкими пассами вертели карту с написанным на ней номером: 240-64-88. Поймав себя на этом, Андрей сердито швырнул карту на стол. Решительно раздавил сигарету в пепельнице и набрал этот номер.

Когда после длинных гудков ответил незнакомый мужской голос, Андрей уже растерял большую часть своей решимости. Но все же заговорил.

— Алло, это Андрей... Тот самый. Андрей Ермоленко, брат Тамары... Той, которую ты убил, сволочь... Я уже не думаю, я знаю. И могу доказать... Хорошо, я подожду... Да, я не буду класть трубку...

Воспользовавшись паузой, Андрей снова закурил, хоть это и далось ему не без труда: дрожащие пальцы срывались с колесика зажигалки и огонь никак не высекался. Тягостно тянулись минуты молчания. В трубке не было слышно ни звука. И Андрей не выдержал.

—Алло... Алло!.. Почему ты молчишь?.. Алло!.. Отвечай мне, гад! Да не смей молчать!.. Что?.. Ты очень хитрый, но

Тамара отомстила тебе с того света. Карты убили ее, но они убьют и тебя. Вернее, тебя убью я сам!.. Что ты сказал, подонок? Деньги? И сколько же ты хочешь заплатить мне за смерть родной сестры?.. Я сам? Хорошо, я скажу, что я хочу. Я хочу затянуть петлю на твоей шее, поставить тебя на табурет и смотреть, как ты будешь ждать мучительной смерти! Убийца, подонок! Я наконец-то засну спокойно сегодня, потому чтоя теперь знаю точно, кто ты... Нет, мы не договоримся. Я хочу только одного: чтобы ты сдох. И чтобы мучился перед смертью. Мучился и вспоминал мою сестру, которую убил, ее лицо. Понял, гад?.. Нет, мы не встретимся с тобой. Вернее, встретимся, когда ты не будешь этого ожидать. Теперь живи и жди, когда я приду, чтобы убить тебя. Неприятно ждать смерти, да, сволочь?.. Заткнись! Таких денег нет на свете... Что?.. Нет, я не буду больше ждать, я уже все сказал... Ты никогда не найдешь меня. Это я найду тебя. Я знаю твой телефон -значит, узнаю и адрес. Ты покойник, убийца. Понял?! Ты -покойник!

Парень, прижимая плечом к уху трубку радиотелефона, ходил теперь по комнате, собирал вещи и бросал их в рюкзак. Потом стал одеваться — поспешно и неловко: мешал телефон. Разговор он не прекращал ни на секунду.

—- Я мог бы отдать тебя ментам, но у нас убийц не вешают. А ты будешь повешен, я клянусь тебе. Алло! Алло! Ты слышишь, мразь? Я повешу тебя! И это будет не убийство, а справедливая казнь...

В последний раз оглядев комнату, Андрей выключил свет и вышел в коридор. Трубку он нес с собой.

— Ты, наверное, уже собрался приехать ко мне, чтобы убить меня? Не старайся, меня здесь уже нет. Теперь я -охотник, а ты — добыча. Понял?

Он стал открывать замок.

— Готовься к смерти!

Андрей отключил телефон, положил его на полку, распахнул дверь и ступил за порог. Рюкзак выпал из его руки,

— Я готов. А ты? — прозвучал глухой голос.

Перед Андреем стояла огромная фигура в черной облегающей одежде и с мобильным телефоном в руке.

Андрей успел отступить в квартиру и попытался захлопнуть дверь, но человек в черном спокойно вставил в щель ногу в тяжелом армейском ботинке.

Буржуй открыл дверь и, не снимая забрызганной грязью куртки, прошел в комнату. Сидевшая в кресле Амина подняла ему навстречу лицо. Может быть, причиной тому мягкий свет торшера, но в лице этом не было сейчас и признака той огромной внутренней силы, которая и притягивала к себе, и пугала. Сейчас это лицо было спокойным и нежным, чуть усталым. Лицо обычной женщины, пусть и очень красивой.

— Здравствуй, любимый.

Амина подошла к Буржую и поцеловала его.

— Ты не спишь? — Голос его чуть дрогнул.

— Конечно, нет. Как я могла уснуть без тебя? Давай куртку... Хочешь кофе? Или сначала примешь ванну? Буржуй тяжело опустился в кресло.

— Нет, я выпью кофе. Слушай, Амина...

— Нет, это ты послушай, любимый... Я ошиблась. Просто ошиблась. Я даже сама не знала, какой я стала слабой и нервной дурой рядом с тобой. Ты так хотел этого, и у тебя получилось... Сама не знаю, что со мной случилось... В глазах потемнело... Правда... Прости меня...

Буржуй, пряча повлажневшие глаза, обнял ее.

— Это ты прости меня, девочка. Я не должен был, не смел ни в чем подозревать тебя. Извини...

— Я сейчас дам тебе кофе. — Амина попыталась мягко высвободиться из его рук.

— Черт с ним, с кофе, — он не отпускал ее. — Не уходи. Ты любишь меня?

— Очень-очень.

— Давай уедем отсюда.

—Куда?

— В наш дом.

— Ты с ума сошел. — Она улыбнулась и нежно погладила его по голове. — Там весь день работала бригада. Под ногами, наверное, скрипит цемент, лампочки выкручены, мебель сдвинута в кучу...

— Поехали куда угодно. В любую гостиницу. Я ненавижу эту квартиру. Ненавижу эту кровать, на которой ты отдавалась другим, эту мебель, которая все видела...

— Ну зачем ты дразнишь себя, любимый? Этого всего не было, не было... Правда... Ты мне веришь?

— Верю, верю, девочка моя. Но все равно ненавижу здесь все... Давай продадим эту квартиру. Прямо сейчас. Со всем, что в ней есть... И уедем. В гостиницу.

— Тогда отпусти меня. — Она высвободилась из его объятий. — Я оденусь.

— Не пугай меня. Ты не можешь быть такой послушной.

— Оказывается, могу. Я теперь не могу совсем другое, как выяснилось. Я не могу быть хладнокровной и спокойной. Я не могу быть такой, как прежде...

Не договорив, она поспешно вышла в соседнюю комнату. А там облегченно прислонилась к стене, прислушиваясь к тому, как отчаянно колотится ее обычно спокойное сердце.

Людмила Станиславовна Бенкендорф проснулась словно от толчка. Прислушалась. Почудилось это ей, или у соседа за стеной действительно кто-то крикнул?

Она неохотно — в комнате было холодно — высунула ноги из-под одеяла, нащупала ими шлепанцы, накинула халат и прошла к двери. Снова прислушалась — слух у нее был нестариковский, острый. Посмотрела в глазок — на площадке пусто. Поколебавшись с минуту, она поглубже запахнулась в халат и открыла дверь. Никого. Она улыбнулась сама себе. Ах, ну что за мнительность! Как, однако, повлияли на нее беседы с этим интересным хмурым мужчиной, следователем! И Людмила Станиславовна совсем было собралась идти досыпать, как дверь соседской квартиры вдруг распахнулась и на пороге совершенно бесшумно возникла высокая фигура в странной черной одежде.

На секунду глаза отставной актрисы и незнакомца встретились.

— Скажите, а... — начала она.

Но на совершенно спокойном лице человека в черном дрогнула крохотная жилочка, и это было так ужасно, что женщина быстро захлопнула дверь и принялась запирать ее на все замки.

Фигура на лестнице помедлила несколько секунд, как бы в раздумье, а потом неслышно заскользила по лестнице вниз.

Старая актриса долго стояла, прислонясь спиной к двери, чтобы унять бешено колотившееся сердце. Потом кинулась

к телефону и набрала номер Андрея. Гудки, гудки, гудки. Длинные и безнадежные.

Она снова подошла к двери. Было очень страшно. Но она вдруг вспомнила, скольких юных героев она сыграла на сцене, и это, как ни забавно, придало ей духу. Сначала глазок, потом маленькая щель в двери, оставленной на цепочке, наконец робкий шаг за порог и осторожное ожидание. Набравшись смелости, она подбежала к Андреевой двери и долго жала на звонок, а сама беспокойно оглядывалась на лестницу. У соседа никто не отозвался.

Крохотная дама вернулась к себе. Опять телефон. Номер Борихина. Длинные гудки. В конце концов после некоторого колебания она набрала «02».

— Алло, милиция? Извините, что беспокою вас в столь поздний час... Видите ли, мне необходимо срочно связаться со следователем Борихиным... Как не знаете? Игорь Борисович Борихин, следователь по особо важным делам... Поверьте, это крайне важно... Видите ли, я не могу с уверенностью утверждать, что что-то случилось... Кто говорит? Это Бенкендорф... Помилуйте, я не балуюсь, как вы изволили выразиться! У телефона Людмила Станиславовна Бенкендорф... Да, фамилия... Дело в том, что я только что видела на лестничной площадке мужчину... Я не занимаю линию! Как вы смеете грубить, молодой человек!.. — Трубка насмешливо запипика-ла. Актриса потрясение откинулась на спинку стула: — Возмутительно... Право, это же возмутительно!

В офисе Буржуя кипела работа. Все шло обыкновенно, словно и не было вчерашних драматических событий. Разве что Буржуй, несмотря на занятость, то и дело искал повод заскочить к Амине, чтобы переброситься с ней парой слов, просто прикоснуться к ее руке. Да и Амина чаще обычного забегала к начальству в кабинет.

Уже ближе к вечеру она принесла ему на подпись очередную пачку документов. Буржуй стал их просматривать. Амина встала у него за спиной и положила ладони на плечи.

— Устал, любимый?

— Не знаю. Наверное, устал немного...

— А я просто падаю. К тому же воспоминания о прошедшей ночи деморализуют...

— Да, это точно, — тут же разомлел Буржуй. — А ты помнишь, какая у них в гостинице кровать скрипучая?.. В кабинет без стука ворвался Толстый.

— Извини, Буржуй, там какой-то идиот прицепился ко мне насчет квартиры...

— Какой квартиры?

— А черт его знает. Я его хотел послать, но он говорит, что по объявлению...

— Это я продаю квартиру, — сказала Амина.

— Ты? — поразился Толстый. — Какую квартиру?

— Свою. Она не нравится моему любимому.

— Вот гады, буржуи... — возмутилась в Толстом пока еще пролетарская душа. — Подарили бы мне, бедолаге. А то терплю унижения, живу на шее у любимой...

— Я сейчас поговорю. — Буржуй вышел из кабинета.

— Слушай, это идея, Толстый, — задумчиво проговорила Амина. — Я подарю тебе эту квартиру. Как и велел твой друг -со всем содержимым.

— Ой, не шути так с бедняком, красивая женщина! -Толстый дурашливо схватился за сердце и закатил глаза.

— Я серьезно. Подарю. На свадьбу...

— А-а... — сокрушенно поскреб в затылке Толстый. -Так бы и сказала. Значит, не видать мне квартиры, как своих ушей.

В кабинет вернулся Буржуй.

— Так, — удовлетворенно потер он ладони. — Он завтра подъедет. Серьезный мужик. Из первого филиала банка «Аваль»... Фу... Что-то я тоже подустал. Сейчас Оксана кофе сделает.

— Пока ты там ходил, — поделился с ним своим горем Толстый, — я чуть эту квартиру в подарок не получил. Но -обломатась тема. Вот так всегда: кому все, а кому...

В кабинет, улыбаясь, вошла с подносом Оксана. Похоже, дела у нее на переменчивом личном фронте развивались в данный момент блестяще, поскольку весь день девушка пребывала в самом радужном настроении. Забрав опустевший поднос, она направилась к двери, а от полноты девичьих чувств стала напевать по дороге:

— Кожне дiвча — наче свiча...

Из чашки Буржуя на только что подписанные документы выплеснулся кофе
ГЛАВА 34

В считанные секунды кабинет Буржуя стал напоминать камеру для допросов следственного изолятора. Перепуганная Оксана была усажена в кресло, а вокруг нее сгрудились сам Буржуй, Амина и Толстый...

Стараясь сдерживаться, чтобы окончательно не сбить с толку затравленно озиравшуюся секретаршу, Буржуй подчеркнуто спокойно заговорил:

— Оксана. Я тебя прошу: соберись и вспомни, где ты слышала эти слова.

— Какие слова? — Девушка удивленно выпучила глаза.

— «Кожне д!вча — наче св!ча»... Не торопись, подумай хорошенько.

— Да что тут думать! — Оксана недоумевала. — Я помню...

— Ну и где же?

Говорил Буржуй все так же спокойно, но напряжение прорывалось в лихорадочном блеске глаз, в дрожании пальцев. Оксана, похоже, окончательно уверилась в том, что у ее шефа неполадки с психикой на почве переутомления и, ища поддержки, заглядывала в глаза Толстому и Амине. Но те тоже требовательно смотрели на нее.

— В театре, — подчиняясь этим взглядам, ответила на вопрос Оксана. — А что случилось, Владимир Владимирович?

— В каком театре? — не отставал от нее Буржуй.

— Во Франко... В Украинской драме... Я вчера с подружкой ходила. У нее билеты еще с прошлого четверга...

— Что за пьеса была, Оксанка? — гнул свое Буржуй.

— Это вообще-то не пьеса, а мюзикл. «Белая ворона». Про Жанну д'Арк.

— Ты что-то путаешь, Оксана. Я смотрел «Белую ворону» два раза. — Он взглянул на Амину. — Мы смотрели. Там нет таких слов.

— Погоди, Буржуй, — стала догадываться Амина. — Мы смотрели «Белую ворону» на русском... Оксанка, а в каком месте это звучит, ты не помнишь?

— Помню, конечно. Это сцена перед первой брачной ночью Жанны.

— Хэ! — обрадовался Толстый такому повороту сюжета. -А говорят: Орлеанская дева, Орлеанская дева... Вот тебе и дева!

— Хватит резвиться, Толстый, — довольно резко оборвал его Буржуй и после паузы произнес задумчиво: — Значит, театр... Театр...

— А что случилось в самом деле, Владимир Владимирович? Я ничего не понимаю, — недоумевала Оксана. — Амина Ренатовна?..

— Да ничего не случилось, Оксанка. Ты не волнуйся.

— Конечно, ничего не случилось, — поддержал Амину Толстый. — Бедный Губанов забрел в театр Франко, сцена, в которой Жанна теряет девственность, потрясла его нестойкую психику...

Услышав версию Толстого, Буржуй выразительно постучал себя кулаком по лбу.

— Вот черт! Конечно же. А я вдруг подумал... Значит, опять ничего! Представляете, сколько людей побывало на «Белой вороне»?

— Подождите, мальчики, подождите, — задумчиво протянула Амина. — А вы не думаете, что этот Губанов — актер? Я думаю, для хорошего актера сыграть сумасшедшего — не слишком трудная задача...

— Ну конечно же! — шлепнул ладонью по столу Буржуй. -Господи, как просто! Конечно же, актер! Так выглядеть мог или настоящий шизофреник, или хороший актер. Ты умница, Амина! Поехали, Толстый!

— Куда поехали? — Толстый готовно встал.

— В театр.

— В таком виде? Без смокинга? Без лакированных штиблет? Пистолет брать?

— Не надо. Думаю, ты и без пистолета справишься.

— Погоди, Буржуй, — остановила его Амина. — А ты не слишком торопишься? А если Толстый прав? Если действительно больной человек посмотрел пьесу...

— Нет, это актер! — убежденно произнес Буржуй. — Ты часто говоришь мне, Амина: «Я чувствую»... Так вот, сейчас я тоже чувствую!.. Это оно!

Амина посмотрела на часы.

— О'кей, Подвезете меня до центра?

И только направившись к двери, они вспомнили про Оксану, которая так и просидела все это время в кресле и лишь, приоткрыв рот, переводила взгляд с одного говорившего на другого.

— Оксанка, спасибо тебе, девочка, иди работай, — ласково сказал ей Буржуй.

— Пожалуйста. Я, правда, так и не поняла, что случилось...

Ее недоумение осталось при ней. За ушедшими хлопнула дверь. Оксана пожала плечами и вышла к себе в приемную.

Вскоре туда из своего кабинета выглянул бледный от усталости Кулик:

— Кофе свари мне, Оксана. Покрепче, без сахара. — И, прислушавшись к тишине в офисе, он спросил: — Я не понял: что, все опять куда-то рванули?

— Да, Олег Олегович. Они какого-то актера ловить поехали.

— Нормально. Меня уже даже не предупреждают. Я как проклятый один должен все делать... — Тут до его сознания дошла последняя фраза Оксаны, он побледнел еще сильнее: — Что? Какого актера?

— Ой, не знаю... Я последнее время вообще не понимаю, что происходит... Какого-то сумасшедшего он изображал...

— А в какой театр? — севшим голосом спросил Кулик.

— В Украинскую драму... Вам кофе со сливками, Олег Олегович?

— Что? — Кулик усиленно о чем-то размышляя и не сразу понял вопрос. — Нет, так... Черный. Занесешь мне в кабинет. И вообще: меня ни для кого нет. Мне нужно поработать...

— А девки тут у них классные! — восхитился Толстый.

И тут же укорил себя: — Эх, запустил я театральную жизнь. Нельзя так. В столице живем!

Спектакль уже начался, и в большом полукруглом холле театра Буржуй и Толстый были одни, если не считать интеллигентного облика дамы в униформе капельдинера.

— Ты не на девок смотри. — Буржую не понравилось пристрастие Толстого к слабому полу.

— А на кого? Шиза твоего я все равно в глаза не видел... О, Буржуй, это не он? Смотри, какая физиономия придурковатая!

— Ты что, прикидываешься, Толстый? — с подозрением посмотрел на друга Буржуй. — Это народный артист, звезда...

И, уже не обращая внимания на то, кем там любуется Толстый, Буржуй стал переходить от портрета к портрету, бормоча себе под нос:

— Неужели опять мимо?.. Не может быть... Я чувствую...

— Прошу прошения, я могу вам помочь? Буржуй даже вздрогнул. Он совсем не заметил, как к нему подошла интеллигентная капельдинерша.

— Ну... Мы разглядываем лица актеров, — пояснил он.

— Вы, случайно, не с киностудии?

Тут как тут подскочил Толстый и с ходу затараторил:

— Мы с телевидения. Я — режиссер-постановщик, а это. — он с легким пренебрежением махнул рукой в сторону Буржуя, — мой ассистент. Актриски у вас!..

— Вас интересуют женские типажи?

— Нет. — Буржуй бросил на Толстого укоризненный взгляд. — Как раз наоборот. Мужчины. Скажите, пожалуйста, тут фото всех актеров или только самых известных?

— Абсолютно всех, кто сейчас работает в театре, — торжественно уверила его капельдинерша.

— Спасибо, тогда мы еще посмотрим.

— Слушай, Буржуй, — эашептал ему на ухо Толстый. -Извини за неакадемическое выражение... Я бы отлил.

— Я бы тоже. А где?

— Не знаю. Интуиция подсказывает — там. А вернемся, продолжим отбор.

Они проследовали указанным Толстым курсом — верным, как оказалось. Но у самой двери в туалет Буржуй вдруг остановился как вкопанный. Толстый не успел затормозить и натолкнулся на него.

— Эй, ты чего?

— Это он. — Буржуй неотрывно глядел на один из портретов.

— Точно? — Толстый присмотрелся. — А ты не ошибаешься, дружище? Лицо как раз нормальное. Тут есть почище... И молодой совсем.

— Говорю тебе, это он. Только выбритый и выглядит моложе. Я знал... Я чувствовал... — Он обернулся к стоявшей неподалеку даме в униформе. — Я прошу прощения...

— Слушаю вас, — подошла дама.

— Вы знаете этого актера?

— Как же я могу не знать! — слегка оскорбилась дама. — Это Алексей Бодулович! Необычайно одаренный молодой человек!..

— Вы не подскажете, где его можно найти?

— Что значит — найти? Он сейчас на сцене.

— На сцене?!

После этой реплики Буржуя друзья переглянулись и один за другим шмыгнули в туалет.

Шокированная дама подняла брови и одним словом вынесла приговор:

— Телевидение...

Оказавшись в торжественном сумраке зала, Буржуй и Толстый никак не могли вникнуть в то, что происходило на сцене. На фоне абсолютно черного задника шло мрачное малопонятное действо. Звучали обрывки авангардной музыки, метались тени, произносились невнятные фразы.

— Буржуй, — громким шепотом потребовал объяснений Толстый, — что это за смуротень собачья? Какой-то утренник в дурдоме...

— Что-то авангардное, по-моему, — решил Буржуй.

— Да уж конечно, не «Тарас Бульба». А где наш клиент?

— Откуда я знаю! Ни черта же не видно...

Отчаявшись приобщиться к высокому искусству, Толстый зашуршал оберткой «сникерса». Спектакль тем временем продолжался. На сцене происходили изменения. На фоне черных теней выросли две фигуры в белом — главный герой и героиня. Они вышли к рампе, повели не прерывая патетически-заумный диалог.

— Это он! Он! — Буржуй стал возбужденно пихать Толстого локтем.

— Угу... — Толстый невозмутимо жевал свой «сникерс». -Тот самый, что возле клозета висит. Любимей публики.

На сцене снова звучали диссонирующие аккорды. К паре в белом приближались черные тени, изгибаясь в странном танце. Герои приступил к монологу- Героиня замерла, обняв его ноги.

— Какое хмельное зелье я мог бы сварить из одуванчиков смерти, если был бы жив! — выдохнул герой. — Зелье мудрости и величия! Зелье цвета расплавленного золота! — Он сделал выразительный жест в зал. — Каждый из вас отдал бы полжизни за глоток этого напитка! Но вино вечной любви зреет в погребах смерти...

— Ё-мое... — довольно громко выразил свое восхищение драматургией Толстый. — Страсти-мордасти...

Из глубины сцены к героям двинулась фигура в черном с маской на лице. Буржуй чуть напрягся, но фигура выглядела абсолютно органичной частью спектакля.

— Дай мне глоток! — потребовала у героя героиня.

— Зачем тебе вино, настоянное на твоих же слезах? Оно лишь состарит тебя, ничего не дав взамен... — Герой поднял кубок. Фигура в черном уже стояла у него за спиной. — Я пью за твою молодость, Ингрид, за те, другие одуванчики, которые вырастут в мае на старом лугу!

Герой поднес кубок к губам и запрокинул голову. В этот момент фигура в черном нанесла ему удар в спину. Актер сыграл смерть гениально: глаза у него вылезли из орбит, он захрипел, из его вскинутых рук вывалился кубок. Героиня истошно завопила, а фигура в черном, широко раскинув руки, демонически захохотала. Грянула финальным аккордом музыка. Зал взорвался аплодисментами. Черная фигура растворилась в темноте. Актер как-то слишком натурально упал, и по его спине в белом одеянии стало расползаться алое пятно. Актриса теперь визжала не переставая. По залу прокатился гул, вспыхнул свет. Над распростертым телом товарища сгрудились занятые в спектакле актеры.

Буржуй и Толстый вскочили со своих мест и, не сговариваясь, побежали к сцене. Они поднялись на нее, протолкались сквозь плотную толпу артистов и подошли к Бодуловичу. С первого взгляда стало понятно: актер мертв.

Баба Катя не выдержала и приникла ухом к двери. Да и кто выдержал бы на ее месте: в гостиной вели беседу психиатр Костя и ворожка Стефа, которая сама пожаловала к доктору.

За дверью ничего не было слышно, и баба Катя, перекрестившись, тихо удалилась.

— Вы, уважаемая, никак понять меня не хотите, — внушал между тем Стефе доктор. — Я ж вам не конкурент. То, что я делаю, — не ворожба... или как это там...

— Я знаю, что ты делаешь, сынку, — спокойно сказала Стефа.

— Ну, положим, знать вы-не можете...

— Говорю же — знаю. Ты пять лет за партой сидел, как школяр, а тебе профессоры в очках лекции читали. А ты записывал. И думал: все, буду разумный, буду души людские излечивать...

— Вы, уважаемая Стефа, только не забывайте, что я после этого практиковал десять лет. Работал, в смысле... Людей лечил. Спасал, можно сказать...

— И что, много спас? Ты им уколы делал, как тебя учили. Тут много ума не надо...

— Вашим сельчанам я уколов не делаю, между прочим.

— Так тут еще проще. Они тебе душу открывали — им и легчало... Что, не так? Не знаю, как оно по-ученому зовется, только брехня это...

— Это вы мне говорите? — взвился доктор от такой наглости. — Я — врач-психотерапевт! А вы — сельская ворожка! Так кто из нас брешет?!

— Э, хлопче ты мой!.. Ты земли не чувствуешь... В кабинете душу людскую не поймешь... Меня всему мать научила, а ее — старая тетка, бабкина сестра, а ту — ее бабка. Это тебе не хвакультет. А ты знаешь, что будет, коли в Воробьиную ночь мяту замочить да под луну поставить? А как грешная душа свое зло серебру отдает? А как черный глаз отвести? Молчишь?..

— Знаете, Стефа, я вот что подумал... Чего нам... в общем, спорить? Пусть каждый остается при своем мнении... Давайте жить дружно.

— Значит, отказываешься?

— То есть? От чего отказываюсь? Стефа наклонилась к самому уху доктора. — Я вот чего хочу. Во мне прошлое живет... Мудрость земная, боль и чары души... Все, что знаю, расскажу тебе, мудрым и сильным сделаю. А ты, хлопче, уже запишешь, как там тебя учили. Пусть ворожба людям помогает. Тяжко мне все в себе носить. Грех это... Устала...

— Минутку, минутку. — Доктор едва не рассмеялся во-рожке в лиио. — Вы что же, предлагаете мне научное сотрудничество?! Нет, это потрясающе!

— А ты не смейся, не смейся, — спокойно проговорила Стефа. — Откажешься — до смерти жалеть будешь! Что во мне живет — в книжках не прочитаешь..

— Извините, уважаемая, мне обедать пора. Проголодался. Да и посетители ждут. А свои методы вы, знаете что, изложите собирателям фольклора. Это им будет очень интересно. Правда.

Голос Стефы обрел зловещие интонации,

— И про черного человека им рассказать? Доктор заметно вздрогнул:

— Какого черного человека?

— Того самого. Что напугал тебя до смерти. Что ночами к тебе приходит...

На доктора страшно было смотреть: толстые щеки задрожали, челюсть отвисла, глаза вылезли из орбит. Он едва прошелестел:

— Что... Откуда... Откуда вы... Старая ворожка зловеще усмехнулась.

— А ты смеялся над старой, хлопчик неразумный. Чужие души лечить хочешь, а свой страх не одолеешь... А я ведь больше тебя про твою душу ведаю. И не ты нужен черному человеку, а Володька Катькин... Я ей не сказала — пожалела старую...

Доктор немного оправился от потрясения. Но на лбу у него крупными каплями выступил пот:

— Я... я не пойму... расскажите мне... Откуда вы знаете? Стефа поглядела на него с ехидной хитрецой.

— Ты ж разумник. Ты книжки читал. Ты и скажи откуда.

Пронзив улицы города насквозь, милицейские «жигули» с включенными мигалкой и ревуном затормозили у старого дома. Из машины выскочил Борихин и понесся по лестнице вверх. Сунув под нос дежурившему у двери милиционеру свое удостоверение, следователь вбежал в квартиру Андрея.

В туалете выворачивало наизнанку молоденького милиционера. Навстречу Борихину вышел из комнаты знакомый эксперт.

— Привет, Игорь Борисович.

— Что, так страшно? — вместо ответного «здравствуй» спросил следователь и кивнул на несчастного парня в уборной.

— Да не то чтобы... — скривил губы старый эксперт. — Но с головой у этого типа не все хорошо... Ты когда приехал?

— Полчаса назад. Меня Костя на вокзале встретил.

— Значит, у начальства еще не был?

— Да что начальство. Мне этот парень и так до смерти сниться будет. Не уберег я его. Мог, а не уберег...

— Сниться он нам всем будет. Ну, ты готов?

— Да что ты со мной, как с девочкой, в самом деле. Идем.

В комнате за столом сидел Андрей с открытыми, но очень мертвыми глазами. В руке он держал развернутый веер из карт, а оскаленными в жуткой ухмылке зубами стискивал пиковую шестерку. Той же масти туз лежал перед ним на столе.

Борихин устало потер лицо обеими ладонями и отвернулся.

— Не знаешь, соседка дома? — спросил он у эксперта.

— Эта, в нафталине? Дома. Она, между прочим, о тебе спрашивала.

Людмила Станиславовна открыла очень быстро, словно ждала под дверью. На лице старой актрисы застыло выражение спокойной скорби, и это не имело ни малейшего отношения ни к одной из ее прежних ролей. Она провела следователя в комнату, усадила за стол и сама села напротив. Предложила кофе, но от кофе Борихин отказался и сразу перешел к делу.

— Значит, вы видели лицо убийцы, Людмила Станиславовна? Это так?

— Вы очень верно сказали, Игорь Борисович. Тогда, ночью, я не могла понять, что меня так испугало в этом лице. Вы помогли мне. Да, это было лицо убийцы.

— Сейчас мы поедем в отделение, — Борихин говорил отрывисто, чеканно. — В лабораторию. Вы поможете нам составить фоторобот.

— Знаете, мне бы очень хотелось помочь вам... Но я Видите ли, я забыла лицо того человека... Это, видимо, шок... Иногда мне кажется...

Лицо Борихина мгновенно налилось кровью, брови грозно зашевелились.

— Вы что, отказываетесь помочь следствию?

— Что вы, господин... Игорь Борисович. Напротив... Поверьте, я немолода и знаю себя... Мне нужно успокоиться, вот и все. И лицо убийцы вернется.

— Боюсь, у нас нет времени ждать, пока вы успокоитесь. Вы должны поехать в лабораторию.

— Вы напрасно так резки со мной. Я этого не заслужила. В голосе пожилой дамы было столько спокойного достоинства, что Борихин стушевался.

— Вы правы. Извините. Это я просто бешусь.

— Поверьте, придя в себя, я опишу вам преступника без всякой лаборатории,.. Боже мой, бедный мальчик.

— Постойте-постойте, — не понял следователь. — Как это — без лаборатории? На словах, что ли?

— Зачем же. Лица — как мелодии. Главное — вспомнить первые такты, остальное придет... Я нарисую портрет убийцы.

— То есть как нарисуете? — поразился Борихин.

— А что вас удивляет? В молодости я очень неплохо рисовала. Даже думала о карьере художницы. Но театр... Он не оставил места ничему. Ни-че-му!

— Ладно, Только я вас прошу, Людмила Станиславовна, не тяните с этим делом. То есть постарайтесь вспомнить поскорее.

— Конечно, конечно, дорогой мой господин следователь. Я понимаю. Я просто должна успокоиться.

На лице Борихина промелькнула какая-то мысль.

— А ну-ка постойте, — он шлепнул себя ладонью полбу, -как же я сразу не подумал... — Следователь полез в нагрудный карман и достал фотографию Буржуя. — Людмила Станиславовна, дорогая... Пожалуйста, посмотрите на это фото... — он протянул ей карточку.

Она долго и внимательно изучала ее, потом подняла глаза на Борихина и сказала спокойно и уверенно:

— Конечно. Я знаю этого человека.

0

18

ГЛАВА 35

— Нет, вы должны это сделать сами... Вы дали мне устные пароли, но есть одна проблема... Да, я этого не учел. Я не говорю по-немецки. Вообще. А Буржуй именно по-немецки говорил со Швейцарией... С этим проблем не будет. Поздно здесь никого не бывает... По-моему, все, кроме меня, — Кулик усмехнулся, — утратили интерес к большому бизнесу... Да, я позионю ближе к вечеру... А вчерашний вопрос?.. А можно узнать, как именно он решен?.. Ладно, черт с вами!.. Да? А что вы сделаете? Убьете МЕНЯ?.. То-то же. Все, до вечера...

Кулик положил трубку, достал из стола плоскую бутылочку коньяка и сделал большой тягучий глоток. Отдышавшись, ослабил узел галстука, спрятал бутылочку и склонился над бумагами.

И снова в кабинете Буржуя было пасмурно от сомнений, вопросов, оставшихся без ответов, и тревожного ожидания беды. Буржуй уже не в первый раз, но теперь со всеми мыслимыми и немыслимыми подробностями изложил Амине ход вчерашних событий в театре. Он цеплялся за каждую из этих подробностей, словно в одной из них и могла крыться разгадка той тайны, которая душила его.

Теперь он сидел, подперев кулаком щеку, и вслух рассуждал о том, кому и зачем могло это понадобиться — сводить его с ума. Амина посмотрела на него, как ласковая и любящая мать на свое неразумное чадо.

— Ты романтик, любимый. При чем здесь «сводить с ума»? Кто-то хочет уничтожить тебя. Кто-то сильный и безжалостный.

— Но кто? И зачем?

Буржуй и не ожидал ответа на эти навязшие в зубах вопросы, а потому перебросил все свое внимание на третьего участника грустных посиделок.

— А ты чего молчишь, Толстый? Ты вообще сегодня странный.

Великан действительно был сам не свой. Бледный, осунувшийся, он за все утро и двух слов не проронил.

— Да я сегодня того... — не очень охотно начал он.

— Что — того?

— Да сам не знаю. Сон плохой видел. Проснулся — аж трясло всего. Верку напугал. Говорить даже не хочется... Снилось мне кладбище. Будто зарывают в землю гроб, и я знаю, что это меня зарывают. А гроб — пустой... Такая вот чертовщина... Я даже взмок от ужаса.

— Поздравляю, дорогие, — сказала Амина. — Вместо того чтобы собраться, вы раскисли и запаниковали.

Вообще-то Буржуй уже почти привык, но в иные моменты его безумно раздражала эта покровительственно-снисходительная манера Амины говорить. Он резко повернулся к ней и сказал жестко:

— Да никто не паникует, Амина, перестань! Ты сама-то что предлагаешь?

— Да что угодно! — повысила голос Амина. — Хотя бы проанализировать все. Тупо. По-ментовски! Кто мог знать, что вы отправились в театр?

— Никто. Мы трое.

— Это тебе так кажется. Оксана наверняка все выболтала Олегам — и одному, и второму.

— И что?! Теперь я кого должен подозревать?! Кулика, который неделю не разгибается, проводя вместо меня сделку? Или Олежку, пацана, который вообще оказался здесь случайно? Может, допросим их? С кого начнем?

— Буржуй, ты говоришь, как истеричка!

— Ладно, — Толстый встал и направился к двери, — продолжайте семейную сцену без меня.

После его ухода в кабинете воцарилось тягостное молчание. Первой заговорила Амина.

— Ладно, не сердись. Извини меня, любимый, правда... Мне просто очень тяжело видеть тебя растерянным. Непривычно и тяжело.

— Мне тоже непривычно и тяжело, — с обидой ответил Буржуй.

— Может быть, пора обратиться к Борису?

— Да? — с усмешкой произнес Буржуй. — И что ему рассказать? О спиритическом сеансе? Об актере-шизофренике? Мистика не по его части, Амина. Борис — боец, реалист. Он посмеется надо мной — и все.

— Борис совсем не дурак, любимый. И по-моему, не станет смеяться над тобой.

В кабинет заглянул Толстый.

— По-моему, кто-то скучал по тупым ментовским методам? Накаркали, дамы-господа...

— Что там такое? — встревожился Буржуй.

— Господин следователь собственной персоной. Тот самый. Уже двери ломает.

— Интересно, что ему нужно? — подала голос Амина.

— Интересно? — с иронией хмыкнул Буржуй. — Сейчас узнаем. Давай его сюда, Толстый.

А Борихин действительно неистовствовал у входа. С перекошенным от злобы лицом он колотил кулаком по оконной раме так, что дребезжали и грозили вывалиться стекла.

То ли потому, что он рассказал свой кошмарный сон друзьям, то ли сам вид милицейского был сам по себе хорошим раздражителем, но к Толстому моментально вернулись его обычные дурашливые ухватки.

— Иду, иду... Сей момент, — прокричал он и, открыв дверь, отвесил Борихину низкий поклон: — Милости прошу, господин хороший...

— Ты мне покривляйся, качок! — дернул щекой следователь. — Я тебе жизнь украшу...

— Жизнь и так не изюм в шоколаде, барин... — кротко вздохнул Толстый.

— Почему не открывал?! — гаркнул на него Борихин. Толстый подобострастно вытянулся:

— Извиняйте, барин... Это... По малой нужде отлучился...

— Я сказал — хватит паясничать! Коваленко есть?

— Пожалуйте в залу, сударь, — в лакейском полупоклоне склонился Толстый.

Борихин зло шевельнул бровями, сжал губы в ниточку, но сдержался и быстрым шагом прошел в кабинет. С порога рыкнул, не поздоровавшись:

— Одевайтесь, Коваленко, поехали! Буржуй тяжело вздохнул.

— Я почему-то ничего другого от вас и не ждал. — Он нажал кнопку селектора. — Оксана, свяжись с Варламовым...

— Я сама свяжусь, — Амина встала и вышла.

— Давай, давай, — свирепел Борихин. — Варламова, Гольдштейна, Шапиро и Плевако... Кто там еще? Всю сборную по шахматам давай! А потом — ко мне! Под лампу! На привинченную табуретку!!! Понял?!

— А ты мне не тыкай, мусор! — с не меньшей злобой ответил ему Буржуй. — Понял?

— Что?!

— А то! Не.хами! Не то у меня настроение...

— Настроение, твою мать! — Борихин даже руки развел в яростном изумлении. — Вокруг него трупов, как в итальянском кино, а он тут девочку корчит! Говнюк!

Все накопившееся в Буржуе раздражение выплеснулось в приступе всепоглощающего гнева. Он выскочил из-за стола, пнув ногой попавшееся по дороге кресло, выпучил глаза и заорал:

— Сам ты говнюк! Ментяра вонючая!

— Ах ты, сука! — прошипел Борихин. — Да я тебя...

Обезумевший от ярости следователь бросился на Буржуя. Тот прыгнул ему навстречу. Они сцепились и повалились сначала на стол, сметая с него все, а потом и на пол, по которому и катались, хрипя от злости и стараясь лягнуть друг друга побольнее.

— Владимир Вла... Ой! Помогите!!!

Оксана, которая вошла в кабинет с рулонами факсов, отреагировала на увиденное единственным доступным ей способом. Противники опомнились, отпустили друг друга и тяжело поднялись с пола.

— Не кричи, Оксанка... Все в порядке... — почти виновато попросил перепуганную барышню Буржуй. — Ты пока иди, Оксан, иди.

Девушка попятилась и исчезла за дверью. Тяжело дышавшие мужчины опустились на стулья и, отводя друг от друга глаза, закурили.

— Я тебе пацана никогда не прощу, понял, Коваленко? — проронил следователь после молчания.

— Какого еще пацана? — поднял на него глаза Буржуй.

— Андрея Ермоленко...

— Анд... — задохнулся Буржуй. — Он что?.. Тоже?..

— Да! Да! Да!!! — опять завелся Борихин. — Думаешь, на понт беру? На, смотри! Может, интересно будет! — Он достал и швырнул через стол пачку фотографий. — Смотри, получи удовольствие!

Буржуй взглянул на два верхних снимка и отвел глаза.

— Какой ужас!..

— Ужас? Да? Смотри, какой ты нежный... — Злоба снова душила следователя. — А то, что все это из-за тебя, как тебе это? Нравится?

— Да почему из-за меня? — рефлективным движением Буржуй отодвинул от себя фотографии, словно отстраняясь от всего, что с ними связано.

— Да потому! Ты молчишь, скромник, а людей мочат, как тараканов!

— Не в чем мне признаваться. И про пацана этого, Андрея... Что б ты там ни думал, я про него только что узнал. Это не я...

— Ясное дело, что не ты... А то б я с гобой без всяких Варламовых поговорил...

— Да хватит тебе! Ну могу я, могу все тебе рассказать. Только ты решишь, что я свихнулся...

— Это мое дело, что я решу. В кабинет заглянула Амина:

— Буржуй, Варламов едет.

— Не надо пока. Верни его. Извинись там и все такое... Амина вздохнула обреченно и исчезла за дверью.

— Слушай, я бы кофе выпил, — вдруг попросил Бори-хин. — А то упаду сейчас...

Буржуй наклонился к селектору.

— Оксана, дай нам кофе. Побольше и покрепче. И меня ни для кого нет минут сорок...

Беседа, однако, затянулась на вдвое больший срок. Буржуй еще дважды требовал у Оксаны кофе. Когда он закончил свою исповедь, а Борихин задал все свои вопросы, в пепельнице возвышалась гора окурков, а сближающе-враждебное «ты» между ними снова перешло в вежливо-отстраненное «вы».

— Ну что, бред сумасшедшего, да? Такое в протокол не занесешь?.. — прервал Буржуй задумчивое молчание Бори-хина.

— Да ладно вам. Наши протоколы и не такое видели. Дело в другом... В вашем рассказе шелухи много. Ведьм, гаданий. Это все почистить надо, как луковицу. Пока одна суть не останется. А суть — она у преступлений всегда проста. Деньги, женщины, месть, политика. Деньги чаще всего...

— Но вы мне хоть верите?

— Черт его знает. А что мне еще остается?

— Ну, и какие будут выводы?

— Какие там выводы! — буркнул следователь. — Вывалили на меня кучу фактов да еще со всякой бредятиной!.. Тут не одну ночь посидеть надо, все по полочкам разложить... — Он опять яростно задымил. — Ладно, может, все быстрей кончится. Людмила Станиславовна, соседка Андрея... Она, кстати, вас знает...

— Опять ловите? Я ее в глаза не видел! — стал отбиваться Буржуй.

— Да не дергайтесь, Коваленко! По телевизору она вас наблюдала. А вот убийцу видела, можно сказать, в упор... Но она женщина пожилая. Шок, сами понимаете... Не может вспомнить. Но обещала.

— Как это не может? Так помогите ей! Фотороботы там, все такое. У вас же есть техника...

— Я не хочу давить на Людмилу Станиславовну, — неуверенно проговорил Борихин. — Она — женщина старой формации... Обещала нарисовать портрет убийцы. Вспомнить, так сказать, с карандашом в руке... Кстати, я ей позвоню, ладно?

— Конечно! — Буржуй придвинул следователю телефон.

Людмила Станиславовна действительно сидела за листом бумаги большого формата, на котором проявился уже овал мужского лица, но черты его не были еще связаны между собой в некое целое, в портрет. Время от времени актриса подносила к бумаге стерженек сангины и нерешительно добавляла к рисунку штрих, а то и вовсе отдергивала карандаш. Вспоминать то страшное лицо ей было мучительно трудно. Поэтому, когда зазвонил телефон, она охотно оставила свое занятие.

— Алло!.. Добрый день, Игорь Борисович, как это любезно, что вы позвонили... Как раз этим и занимаюсь... Пока похвастаться нечем, дорогой мой... Что касается линии лба и формы подбородка — я почти уверена, но вот глаза...

Поглощенная разговором женщина даже при тонком своем слухе не различила на фоне уличного шума короткий скрежещущий звук в дверном замке. В прихожей за ее спиной возникла фигура в черном, спрятала отмычку в карман и замерла, прислушиваясь к разговору.

— Понимаете, господин следователь, — продолжала Людмила Станиславовна, — глаза у этого человека были совершенно необычными. Одновременно полными жизненной силы и совершенно безжизненными. Извините, я говорю путано... Нет, я вспомню. Я была права: в процессе работы вспоминается легче... Конечно, заезжайте... Как вам удобно, просто мне бы не хотелось занимать ваше время попусту... Да, до свидания, господин следователь.

Положив трубку, она снова вернулась к рисунку. Нанесла на бумагу несколько штрихов, недовольно поморщилась и снова стерла их.

— Нет, не то... Не то... — пробормотала она себе под нос и задумчиво подняла глаза.

Перед ней стоял человек в черном. Рука его потянулась к маске, и одним движением он сорвал ее. Теперь нарисовать его портрет было бы очень просто...

Толстый по-детски боялся всего, что связано с покойниками. Его бросало в дрожь при виде гроба, разрытой могилы, погребальной процессии. Поэтому он наотрез отказывался идти на похороны Андрея, и Буржую с Аминой стоило огромных трудов уговорить его.

На кладбище гигант и вовсе раскис: он бледнел, покрывался испариной, натужно и неуместно шутил. Амине даже пришлось его пристыдить. Собственно, только она и сохраняла самообладание, потому что Буржуй тоже чувствовал себя не в своей тарелке.

Когда церемония наконец закончилась, решено было отправиться куда-нибудь, чтобы помянуть Андрея. Толстый, который давно только и мечтал, что о стаканчике чего-нибудь подкрепляющего, первым забрался в машину.

Но когда перед ним оказался наполненный стакан, он даже не прикоснулся к нему.

— Ты так хотел выпить, Толстый. Чего ж не пьешь? — поинтересовалась Амина.

— Нет желания, красивая женщина. Ты меня пристыдила, и я овладел собой...

На поясе у Буржуя зажурчал мобильный телефон. Он взял трубку.

— Алло... Да, Берусь, со мной... По-моему, в полном порядке,.. Домой? Сейчас спрошу... — Он оторвался от трубки. — Толстый, ты вообще домой собираешься?

— А возбуждающий ужин уже готов? — задал Толстый встречный вопрос.

— Он спрашивает насчет возбуждающего ужина, — передал Буржуй сестре претензии Толстого и улыбнулся, услышав ответ. — Так и скажу... О'кей. Пока, сестренка. — Он отключил телефон и сообщил другу: — Велено тебе передать дословно: если не явишься через полчаса, не получишь ни ужина, ни всего остального.

— Интересно, Толстый. — осведомилась Амина, — а что имеется в виду под всем остальным? А?

— Это моя маленькая интимная тайна! Ну. друзья, я убежал. Не могу расстраивать родную сестру начальника. Толстый пожал Буржую руку и улыбнулся Амине.

— Пока, хладнокровная красавица...

— Пока, напуганный великан, — улыбнулась она в ответ. — Береги себя.

Когда Толстый ушел. Буржуй допил оставленный тем нетронутый коктейль и взял Амину за руку.

— Слушай, Амина, после сделки с Робертом мы будем очень богаты...

— Подожди, Буржуй! Ты что, рехнулся?! Сделка еще не проведена, а ты...

— Да перестань, любимая. Не притворяйся. Ты же совсем не суеверна... Если мы заработаем эти деньги, мы сможем жить так, как захотим.

— Ну и что?

— А как мы захотим?.. Понимаешь, я вдруг почувствовал... По-моему, я не Буржуй. В смысле — не бизнесмен. Я начинаю чувствовать, что делать деньги из денег — не то, ради чего я появился на свет.

— И все эти годы...

— Да. И все эти годы я словно хотел что-то кому-то доказать...

— Но у тебя потрясающе получалось!

— Получалось. Но, может быть, у меня получится в этой жизни что-то другое?

На звонок в дверь никто не ответил. Ведь только двадцать минут прошло, как он с ней разговаривал, подумал про себя следователь, куда ж она успела уйти, наверняка увлеклась и попросту не слышит. Он постучал и подал голос: «Людмила Станиславовна!» Снова постучал и снова крикнул: «Это Борихин, Людмила Ста...» Дверь под его ударами подалась и, скрипнув, открылась.

Он мгновенно насторожился и вытащил из наплечной кобуры пистолет. Заглянул во мрак прихожей. Никого. Из-под двери, ведущей в комнату, пробивался лучик света. Борихин осторожно, стараясь не скрипнуть паркетом, прошел через прихожую и остановился. Потом резко толкнул ногой дверь и выставил перед собой оружие. Дуло уставилось прямо в лицо мирно сидевшей за столом старой актрисы. Держа в руке карандаш, она чуть склонилась над листом бумаги и сосредоточенно-спокойно вглядывалась в рисунок, видимо, припоминая какую-то деталь. Борихин облегченно перевел дыхание и, осознав, насколько нелепо он выглядит здесь со своим пистолетом, поспешно сунул его в кобуру.

— Извините, Людмила Станиславовна, — смущенно сказал он. — Напугал вас, да? Вы дверь не закрыли.

Актриса промолчала. Только теперь Борихин обратил внимание на то, что одета она почему-то в мальчишеский матросский костюмчик, похожий на тот, в котором она была изображена на одной из фотографий, висевших на стенах.

— Людмила Станиславовна...

Он подошел поближе и прикоснулся к ее плечу. И тотчас же иллюзия сосредоточенной работы над рисунком распалась — голова актрисы с глухим стуком упала на стол. Борихин мгновенно все понял. Несколько секунд он простоял над крохотным телом, стискивая зубы, чтобы сдержать крик. Потом осторожно приподнял голову с трогательными буклями и достал из-под нее рисунок.

Примитивный человечек на нем — подражание детской руке — с квадратным телом, круглой головой и злым оскалом держал флажок, на котором печатными буквами было выведено: «УРА!»

После кладбищенского кошмара Толстый понемногу приходил в себя. В машине было тепло, играла мягкая музыка, а для полного успокоения он прописал себе «сникерс».

Машина пролетела мимо их офиса. Что-то в нем показалось Толстому странным. Но только отъехав с километр, он сообразил что: в окнах горел свет. Возвращаться очень не хотелось. Какого черта! Ну почему обязательно воры?! Разве не мог допоздна засидеться Пожарский? Или Кулик? Да просто кто-то забыл выключить освещение! Но, заскрипев зубами от досады. Толстый развернул машину.

Входная дверь была открыта. Осторожно пробравшись к своему столу. Толстый достал пистолет и тихо перевел затвор. Потом начал обход. Приемная — пусто. Компьютерная — пусто. Кабинет Амины — пусто. Кабинет Буржуя...

— Фу... — облегченно выдохнул Толстый. — А я думал — и вправду воры забрались. — Он засунул пистолет за поясной ремень. — Кстати, а что ты здесь делае...

Окончание фразы заглушил грохот четырех пистолетных выстрелов.
ГЛАВА 36

Фигуры Буржуя и Амины на фоне забеленного окна больничного коридора казались плоскими силуэтами, вырезанными из черной бумаги. Плоскими были и их голоса, раздавленные гулкой тишиной раннего утра.

— Поверить не могу... Толстый... Это же Толстый, понимаешь? Толстый, который еше вчера шутил, жрал «сникер-сы», мог поднять пианино...

— Да, это страшно, — как-то слишком отстранение сказала Амина. — Лучше бы он умер.

— Врач даже не стал врать. Это навсегда. — Буржуй помолчал. — Как ты думаешь, он слышит нас?

— Да. В таком состоянии люди все видят и все понимают.

— Знаешь, я все не могу понять, как себя вести. Улыбаться не могу и скорбно стоять над ним — тоже. Если бы Толстый хотя бы мог говорить...

— Если бы Толстый мог говорить, мы бы знали...

— Да. Мы бы знали... — эхом отозвался Буржуй и с остервенением вдавил окурок прямо в стекло окна.

Шаги в конце коридора заставили их обернуться. К ним приближались баба Катя и доктор Костя.

— Вовчик, внучек мой... Ой, лихо... Ой, лихо, — завсхли-пывала баба Катя, уткнувшись Буржую в лацкан. Доктор стоял рядом и хмуро сочувственно кивал.

— Кто вам сказал, бабуня? — Буржуй погладил старушку по спине.

— Вера звонила. Она тут?

—Тут.

Буржуй взял бабу Катю под руку и повел к палате. Оглянулся на доктора:

— Вы зайдете, Костя?

— Конечно, — просто ответил тот.

В палате, заставленной пугающим количеством медицинской аппаратуры, лежал весь в датчиках, под капельницей, совершенно неподвижный Толстый. Глаза его были открыты, и он смотрел прямо перед собой ничего не выражавшим взглядом. Рядом с кроватью стояла на коленях Вера, уткнув заплаканное лицо в огромную ладонь великана. Увидев бабушку, девушка бросилась к ней, обняла и снова горько заплакала.

— Дитятко мое бедолашное... — жалобно запричитала бабка, — серденько мое... Как же это? Что ж за нелюди такие? Ой, лихо...

С подносом в руках, на котором дребезжал целый арсенал ампул, склянок и баночек, в палату вошла медсестра и сразу же противным голосом принялась наводить порядок.

— Так, пожалуйста, вышли все... Давайте, товарищи...

Ловко поменяв капельницу, сестра принялась считывать и записывать показания приборов. Посетители потянулись к выходу. У постели Толстого задержалась только Амина.

— Девушка, я, кажется, ясно сказала... — напомнила о себе сестра.

— Сейчас, я на секунду...

Амина низко склонилась над парализованным:

— Я не верю, что ты не встанешь, Толстый. Я тебя знаю. Ты всем назло встанешь. Но если нет... Ты не бойся, я помогу тебе умереть. Буржуй не сможет, ты же понимаешь. А я смогу. Потому что я тоже очень люблю тебя, Толстый. Ты не будешь лежать здесь и гадить под себя, я обещаю. Ты или встанешь или умрешь...

— Так, вы мне мешаете! — как гвоздем по стеклу провела сестра. — Неужели непонятно?

Амина молча выскользнула из палаты.

В коридоре обнаружилось, что куда-то исчез доктор Костя. Отыскать его помешал звонок на мобильный телефон. Буржуй ответил:

— Алло...

— Алло, это Борихин. Вы меня извините, я, конечно, все понимаю... Но я сейчас у вас в офисе, и вы мне нужны. Эксперты уже закончили.

— Есть что-нибудь?

— Что-нибудь всегда есть. Там видно будет. Так вы едете?

— Да, сейчас еду.

Доктор Костя обнаружился только тогда, когда Амина и Буржуй уже сели в машину. Чуть запыхавшийся, он подбежал к «вольво».

— Куда вы пропали, Костя? — спросил его Буржуй.

— Побеседовал с лечащим врачом. В общем, если вы не спешите, могу вам кое-что предложить.

— Вообще-то спешу. Следователь звонил. Может, поедете с нами, поговорим по дороге?

Доктор с готовностью плюхнулся на заднее сиденье.

— Видите ли, — начал он, когда машина тронулась. — Я не хочу ложно вас обнадеживать. Это вдвойне больно, я понимаю. Но здесь, в Киеве, есть человек... Даже не знаю, как его назвать. Он не врач. У него был фельдшерский диплом, но и его, по-моему, отобрали... Так вот, он разработал и яростно отстаивал свою собственную методику реабилитации парализованной ткани. Пару лет назад о нем много говорили, даже писали. В основном в разоблачительном плане. Но он не сдался.

— А он хоть кого-то вылечил, этот ваш фельдшер? — скептично поинтересовалась Амина.

— В том-то и дело, что вылечил. Но, понимаете, не кого-нибудь, а собственную жену. Она была в кабине оборвавшегося лифта, ей тоже вынесли приговор: полная неподвижность.

— А за что у него диплом отобрали? — спросил Буржуй.

— Ну, методика у него, мягко говоря, малонаучная. Теоретической основы — никакой. Электрошок в сочетании с внутримышечными инъекциями. Честно говоря, гестаповским застенком отдает. Да и человек он, если честно, крайне неприятный. Хам, самодур, драться любит...

— Но жену-то он все-таки вылечил?

— Вроде да. Но жена — такое дело. Она ради мужа что угодно расскажет. А он работал с ней полгода без свидетелей, без ассистентов, без видеосъемки. Даже записей не вел. Просто предъявил ее, совершенно дееспособную: вот, мол, мой метод работает. И все дела.

— А как его зовут?

— Вы только не смейтесь. Его зовут Говнюков Яков Петрович. Такая вот фамилия. Причем он упорно отказывается ее менять. Говорит: придет день — и моим именем будут называть улицы и научные заведения. Такой вот кадр.

— А откуда вы так хорошо его знаете? — спросила Амина.

— Очень просто. Он был у меня на экспертизе. Абсолютно психически нормальный человек. Хотя и мерзкий сверх всякой меры. И хам редкий.

— А вы, вы-то сами верите в его метод? — спросил Буржуй.

— Еще несколько месяцев назад я бы, пожалуй, сказал — не верю, а сейчас... Видите ли, Володя, может быть, и не время об этом говорить, но вы, именно вы, круто изменили мою жизнь. Я ведь не вернусь в клинику...

— В каком смысле? — на секунду оторвал глаза от дороги Буржуй.

— В прямом. Буду работать вместе с народной целитель-ницей Стефанией Самборской. Она права: со всеми своими продвинутыми научными познаниями я не стою и сотой доли народной мудрости. Назовите ее магией, колдовством — как угодно... Ладно, извините за треп, вам не до этого... Так вы пойдете к Говнюкову?

— Я не только к вашему Говнюкову, я к якутскому шаману пойду, если будет хоть какой-то шанс поднять Толстого, — категорично заверил доктора Буржуй. — У вас есть его адрес?

Дверь Пожарскому открыла красивая и не совсем одетая девушка. Оттолкнув ее, испуганно ойкнувшую, он бросился в комнату. Артур, лежавший в кровати на животе, не успел даже приподняться, как Олег подскочил к нему и ткнул стволом в лицо — да так, что разбил в кровь.

— Что, гнида, не успел сбежать?! Не успел?! — в бешенстве орал Пожарский. — Как тебя убить, подонок?! Как, чтобы больней всего было?!

С перепугу у Артура перехватило дыхание и первые секунды он молчал, разевая рот, как выброшенная на берег рыба. Но потом его голос перекрыл исступленные крики Олега:

— А-а!.. Не надо! Не надо! Я улечу!.. Я просто не успел! У меня уже билеты есть!.. Олег, не надо...

— Ты, сутенер, уже никуда не улетишь... — совершенно вдруг спокойно проговорил Пожарский, и это было пострашнее криков. — Надо было тебе и меня вместе с Толстым... Тогда бы у тебя был шанс. А так — нет, вдвоем нам не жить.

Артур уж и кричать не мог, только таращил глаза и дрожал всем телом. Девушка, уже несколько минут стоявшая в дверном проеме комнаты и не без удовольствия наблюдавшая за этой сценой, поняла, что пора вмешаться.

— Отпусти его, Олежка, — сказала она. — Ты ведь Олег, да? Мне про тебя Вера рассказывала... Она мне уже звонила. Он тут ни при чем. — Она кивнула на Артура. — Правда. Я с этим засранцем четыре дня безвылазно сижу. Примочки ему на задницу ставлю.

Пожарский испытующе посмотрел ей в глаза. И поверил. Но сразу расслабиться не смог и потому снова рявкнул на Артура:

— А почему ты еще в Киеве, гнида?! Тебе что было сказано?!

— Да жопа у меня огнем горит, вот почему!!! Я вообще сидеть не могу, а до Владивостока лететь шестнадцать часов с посадкой...

Артур немного успокоился, размазал ладонью по лицу кровь, смешанную со слезами, и перевел непонимающий взгляд с Олега на девушку.

Та сочла нужным пояснить:

— Я тебе не говорила. Мне звонила Вера. В ее друга стреляли.

— Это не я... — снова насмерть перепугался сутенер. — Клянусь, Олежка... Клянусь...

— Пошел ты со своими клятвами! Если он не вылезет, я тебя все равно пристрелю.

— Да меня-то за что? — вскинулся Артур.

— Просто так. Чтобы не слишком радовался.

По комнатам офиса бродил помятый Кулик и время от времени прикладывался к бутылке коньяка, которую таскал за собой повсюду. Оксана плакала навзрыд, уронив голову на стол. В кабинете Буржуя при открытой двери сидел Борихин и наблюдал за всем этим с обычным своим угрюмым видом.

Войдя в холл, Буржуй невольно бросил взгляд на стол, за которым обычно сидел Толстый, и тут же отвернулся.

— О... Это вы... — пьяным бормотанием встретил вошедших Кулик. — Сейчас у вас спросят, где вы были вчера вечером... У вас есть алиби, господа миллионеры?.. У меня — нет...

— Привет, Олег, — сказал ему Буржуй. — Напрасно ты напился. Лучше сходил бы к Толстому... Глаза у Кулика забегали.

— Нет... Я не могу...

— Нужно, Олег. Это не кто-нибудь, это — Толстый...

— Да? — Кулик снова приложился к бутылке. — А ты уверен, что он вообще понимает, кто к нему пришел? Или, может, мы все для него на одно лицо?

— Заткнись, Олег, — жестко одернула Кулика Амина.

— Зачем ты так набрался, Олежка? — укоризненно проговорил Буржуй.

— 3...зачем? Хороший вопрос... Причин... несколько... Во-первых, я закончил проводку денег... Да!.. Ты сказочно богат, мой добрый начальник!.. Добавь мне двадцатку к получке, а? При моем малом росте нужно мно-о-ого денег, чтобы нравиться красивым длинноногим девочкам... О чем мы говорили? А, да... Почему я напился... Потому, босс, что я только что закончил блестящую финансовую операцию... Потому что в этой комнате Толстому выпустили кишки... Потому что я — слабая мелкая сука... Потому что жизнь — говно собачье! Вот почему...

И Кулик начал рыдать, конвульсивно всхлипывая и размазывая по лицу слезы. Его тут же поддержала Оксана, которая к тому времени немного успокоилась.

— У него истерика... — брезгливо проговорила Амина. Окончательно потерявший терпение следователь вышел из кабинета.

— Добрый день. Скажите, Коваленко, где мы можем спокойно поговорить?

— Позвольте, друзья...

Стоявший до этого в сторонке доктор, отстранив и Буржуя, и Амину, и следователя, подошел к Кулику. Заглянув в глаза заходившемуся в рыданиях коротышке, психиатр отвесил ему внезапно две такие оплеухи, что у того голова закачалась, как у китайского болванчика. Рыдания мгновенно стихли.

— Вот это правильно, — одобрительно разгладил брови Борихин. — Давно пора. Баба.

— Н...не надо... — Глаза у Кулика стали осмысленными. — Все, Буржуй, я хочу уйти... Мне плохо...

— Амина отвезет тебя.

— Нет... Госпоже я противен... Она у нас не боится крови... Даже наоборот...

— Хватит, Олег. Ты пьян. Поезжай домой, — и Буржуй жестом пригласил Борихина к себе в кабинет.

— Буржуй... — На лице Кулика блуждала странная улыбка.

— Что, Олег? — обернулся тот.

— А ты не хочешь поздравить меня?

— Поздравляю, Олег, — терпеливо проговорил Буржуй.

— А я поздравляю тебя... — Улыбка Кулика превращалась в жутковатый оскал. — Поздравляю тебя!

И он забился в новом приступе истерики. На этот раз Кулик хохотал.

После бесконечных процедур, перевязок, манипуляций, консилиумов медики оставили Толстого в покое. Он все так же, неподвижной глыбой, лежал и немигающими глазами глядел в потолок. В палате с ним была только Вера. Она нагнулась к нему, поцеловала и зашептала горячо:

— Любимый мой, любимый, единственный... Ты же слышишь меня, я знаю, что слышишь... Тебе сейчас трудно, я знаю. Мысли дурацкие в голову лезут... А я не хочу, чтобы тебе было плохо. Я очень, очень люблю тебя... Ты — главное, что случилось в моей дурацкой жизни. Ты — счастье мое... Любой — сильный, слабый, веселый, грустный... Ты же веришь мне? Веришь, да? Так вот, я знаю, я чувствую, что ты встанешь. И снова будешь самым сильным. Ты ведь у меня самый сильный, любимый... Но даже если все останется так, как есть, я все равно буду самой счастливой женщиной на свете, потому что у меня есть ты. Я никогда — слышишь, никогда! — больше не буду ничьей, только твоей... Если тебя не вылечат, я стану монахиней. Я решила. И буду каждый день с тобой — с утра до ночи. И тебе совсем не будет скучно... Я люблю, люблю, люблю тебя... Ты — моя жизнь, и другой не будет...

Вера спрятала лицо у Толстого на груди, и потому не видела, как по его абсолютно неподвижному лицу скатилась крупная слеза.

— Вот так вот, господа мои... Убийство на убийстве... А это значит — преступник приблизился к своей цели. Теперь он ни перед чем не остановится...

Борихин заканчивал свой рассказ о последних событиях, который прерывал только язвительными выпадами в адрес «группы буржуазных свидетелей, все время врущих и недоговаривающих». Амина и Буржуй сидели напротив следователя, а доктор Костя пристроился в уголке.

— Послушайте, — сказала Амина, — я так поняла, что рисунок убийца все-таки оставил. Так? Почему вы нам его не показываете?

— Ах, рису-у-унок... — протянул Борихин и вынул из папки листок. — Да ради Бога... Любуйтесь... Если опознаете убийцу, сообщите мне, пожалуйста.

Амина оторвала глаза от рисунка и взглянула на Бори-хина:

— Это что, шутка?

— Шутка, — согласился следователь. — Только не моя, а убийцы. Этот рисунок я вынул из рук мертвой Людмилы Станиславовны. Не мертвой — убитой. Так точнее...

Доктор тихонько выбрался из своего угла, подошел к столу и принялся с любопытством разглядывать рисунок.

— Ну-ка, позвольте-позвольте... — подал он голос. — Хм... Интересно... Очень интересно... Скажите, пожалуйста, с него можно снять копию?

— Хотите обогатить коллекцию дурдома? — ехидно поинтересовался Борихин.

Ему уже представили Костю. А о роли того в событиях он знал еще из исповеди Буржуя.

— Вы напрасно иронизируете, любезный, — с достоинством ответил Костя. — Такие рисунки говорят об авторе больше, чем может подумать человек непосвященный. Гораздо больше...

— И что, есть какие-нибудь соображения? — вмиг стал серьезным следователь.

— Представьте, есть. И довольно определенные.

— А именно?

— Извините, пока воздержусь. Не люблю приблизительности в анализе. Кроме того, хочу поговорить с коллегами. Которые, так сказать, специализируются...

— Ну-ну, поговорите с коллегами... — И следователь повернулся к Буржую. — А вам вот что скажу: напрягитесь. Я почти уверен, что вы знаете убийцу. Так или иначе.

— С чего вы взяли? Что значит — знаю?

— Убийца явно ненавидит вас. А к незнакомым людям редко испытывают настоящую ненависть. Это привилегия друзей и знакомых.

Из-за железной, коричневой от ржавчины двери в полуподвал, которую Буржуй после долгих поисков обнаружил в самом углу запущенного двора, доносились какие-то странные отрывистые удары и отчаянный собачий визг. Немного поколебавшись. Буржуй постучал. Сначала вежливо — костяшками пальцев, потом кулаком. Никто не открывал. Не стихали и жутковатые звуки. Буржуй повернулся к двери спиной и заколотил в нее каблуком. Дверь неожиданно и с силой распахнулась и так наподдала Буржуя в зад, что он отлетел на несколько метров и едва не зарылся носом в груду битого кирпича.

На пороге стоял человек. В грязной одежде и резиновом фартуке, с космами свалявшихся немытых волос на полулысой голове, с небритой агрессивной физиономией, он очень смахивал на сильно поддающего грузчика овощного магазина.

— Ну что ты колотишь, козлина?! Тебе по голове постучать? Я могу... — бросил он вместо приветствия.

— Мне нужен Яков Петрович Говнюков, — объяснил ему Буржуй.

— Я занят, — отрезал человек и вознамерился снова исчезнуть в своей берлоге.

— Подождите, — успел крикнуть ему в спину Буржуй. — Мне нужна ваша помощь. Тот обернулся.

— Еще раз стукнешь — я тебе морду в кашу разобью, понял? Вот тогда тебе нужна будет помощь, — и дверь захлопнулась.

Рассвирепевший Буржуй подхватил с кучи обломок кирпича и затарабанил им о железо. Дверь снова отворилась. Возникший на пороге с людоедской улыбочкой на губах Говнюков без лишних слов бросился в драку. От неожиданности Буржуй пропустил первый удар, но второй сумел блокировать, а потом и сам ударил нападавшего в живот и в челюсть. Хрипя от злости, он подмял Говнюкова под себя.

— Что ж ты делаешь, сука?! Ты же врач!

— Что? Кто врач? — криво улыбнулся Говнюков. — Это ты сам выдумал, или тебе кто-то подсказал?.. Ладно, слезь с меня.

Буржуй слез. Говнюков поднялся, отряхнулся и преспокойно пошел к двери. И только на пороге бросил через плечо: ,

— Давай, заходи... Буржуй вошел.

— И дверь закрой! — рявкнул на него хозяин. — Ты что, твою мать, в метро родился? Сядь вон там на табурет и засохни пока.

Буржуй уселся на колченогий табурет и стал осматриваться. Из мебели в мрачном сыром помещении, видимо, бывшей котельной, имелась только грязная лежанка да пара облупленных шкафов. В центре подвала стояло пугающего вида приспособление, очень напоминавшее пыточный стол, — с привязными ремнями, зажимами и тисочками. К столу от электрощитка бежала пуповина перепутанных кабелей. На столе слабо поскуливала распятая между всеми этими зажимами дворняга, облепленная электроклеммами.

Говнюков подошел к собаке и сделал ей укол. Потом стал включать и выключать привинченный к столу рубильник. Электроразряды подбрасывали собаку на столе, она пронзительно визжала. Запахло озоном и паленой шерстью.

— Ты что делаешь?! — заорал на Говнюкова Буржуй. — Ей же больно!

— А ты добренький, да? — Бывший фельдшер в последний раз щелкнул рубильником. — Так добей ее из жалости, гуманист хренов. Ей и так кранты. Ее хозяин-алкаш с четвертого этажа сбросил... Что, хочешь добить?.. Вот и не гундось... Она у меня через две недели бегать будет.

— Вы... уверены?

— И ты не сомневайся, умник. Мы, дворняги, народ живучий.

Неожиданно бережно, почти нежно, он стал освобождать дворнягу от ремней, зажимов и клемм. Потом осторожно поднял ее на руки и перенес на кучу тряпья, валявшегося на лежанке.

— Слушай, там вода в кружке, — почти мирно обратился он к Буржую. — Воткни кипятильник. Чаю хочу.

Через пять минут оба они сидели на табуретах и потягивали крепкий чай из грязных мятых металлических кружек.

— Хэх... — выдохнул Говнюков. — Какие вы, богатень-кие, шелковые становитесь, когда вас припечет. Надо же... А когда я у вас в приемных часами сидел, слушал, как вы мазут на сахар меняете, я для вас кто был? Никто. Говно последнее. А я не говно, я — Говнюков. Я могу то, чего на планете Земля никто не может.

— Ну, у меня вы не были, — заметил Буржуй.

— Ты, другие... Один хрен! Все вы одинаковые. Твой друг лежит колодой — вот ты и щедрый...

— Я слышал, вы вылечили свою жену... — повел Буржуй разговор в нужную ему сторону. Говнюков хрипло хохотнул.

— Да, вылечил на свою голову. Она мне рога и наставила. И ушла к другому мужику. А я живи теперь в полном сраче... Сам понимаешь, мне не до этой фигни. Я великое делаю...

— Если поставите моего друга на ноги, я построю вам клинику.

— Ишь ты! — зло восхитился Говнюков. — Клинику, твою мать! А бабок хватит?

— Хватит.

— Смотри... Обманешь — башку отобью... Ладно, кантуй сюда своего кореша.

— Сюда? — не поверил своим ушам Буржуй. — Я думал, мы к нему в палату все привезем...

— Э нет, парализованных на свете много, а Яков Говнюков — один. Аппаратура у меня хлипкая, но другой нет. Я ею рисковать не собираюсь. И потом эти, академики-лауреаты, в момент мусоров вызовут... Козлы драные.

— Ты где так долго? Я уже волновалась... — встретила Амина Буржуя на пороге его свежеотремонтированного дома.

— Толстого перевозил... Врачи взбеленились — чуть не до драки... Ребята Бориса помогли...

Амина поцеловала любимого и отправилась готовить ему кофе. Буржуй пошел переодеваться. Зазвонил телефон. Коваленко со вздохом поднял трубку.

— Алло... Кто это?

— Еще один маленький человек на этой большой злой земле.

Пьяный голос Кулика напоминал одновременно и плач и смех.

— Олежка, ты что, не тормознулся? Хватит, в самом деле. Завтра нам в милицию, ты не забыл?

— Завтра? Кто говорит про завтра? Ты думаешь, у тебя есть завтра, мой бедный Володенька?

— С каких это пор ты зовешь меня Володенькой? — строго бросил Буржуй.

— С тех самых, как ты перестал быть Буржуем... — глупо хихикнул Кулик.

— Послушай, Олежка...

— Нет, это ты, ты меня послушай. Серьезно. Самая большая беда маленьких людей — это то, что они стараются стать большими. И думают, что у них получится... Нет, Володенька... Мы оба с тобой малыши... Только я явный, а ты — скрытый...

— Олег, ты пьян...

— Конечно. Иначе я бы никогда не смог... Я ведь прощаюсь с тобой, Буржуй... Как все глупо... Ты только не думай, что это я Толстого... Правда, не думай...

— Ты что, рехнулся, Олег?! Перестань!

— Это не я... Не я... Но жить с этим я не смогу... Уже не смог, вернее... Я для этого слишком маленький... Но ты еще меньше, Буржуй... — Кулик разразился захлебывающимся торопливым хихиканьем и зачастил в трубку: — Буржуй, я ведь тебя уничтожил, а оказалось — мне это ни к чему... Давайте все умрем, а, Буржуй? Все маленькие люди мира. Это будет справедливо. Он, этот мир, для больших! Вот они порезвятся без нас!.. Знаешь, Володя, у нас с тобой одна ошибка. Общая. Мы почему-то решили, что деньги могут сделать нас больше, чем мы есть. Ты, наверное, и сейчас так думаешь, мой маленький Буржуй с волевым лицом, сирота казанская... А я уже все понял... Мне все ясно с этим миром... Прощай, Буржуй... Встретимся в аду...

Голос Кулика слабел, словно удалялся куда-то.

— Олег! Олежка! Ты слышишь меня?! — встревоженно закричал в трубку Буржуй. — Не молчи. Ты дома? Я сейчас приеду!

На другом конце провода, в своей квартире, одетый в деловой костюм и при галстуке, Кулик лежал в наполненной багрово-мутной водой ванне. В одной руке со вскрытыми венами он держал почти допитую бутылку коньяка, в другой — трубку телефона.

— Нет, Буржуй, не стоит... По сути, я уже мертвый... А ты — уже нищий...

И, запрокинув голову, Кулик захохотал. Трубка вывалилась из его руки и исчезла в быстро терявшей прозрачность воде.

0

19

ГЛАВА 37

Растерянной Золушкой, у которой украли хрустальный башмачок, бродил по своему офису знатный бизнесмен Владимир Владимирович Коваленко. Он то подбрасывал ногами смятые банковские авизо, которые пожухлой листвой устилали пол и все продолжали поступать из факсов, и при этом хохотал, как безумный. То бросался в кресло, сжимал голову руками и мучительно стонал.

— Ой, как просто, как же просто меня кинули... Просто до гениальности... — твердил Буржуй. — Самые умные люди на земле — менты. Мы о них анекдоты рассказываем, а они четко знают, что почем. Родня, мистика, смерти... Бред собачий... Это все деньги, деньги, деньги. А я — тупой сентиментальный детдомовский выродок... Засранец...

Амина, как всегда собранная и сдержанная, молча наблюдала за тем, как Буржуй прощается со своим богатством. Наконец она не выдержала.

— Давай позвоним Шульцу.

— Давай, — рассмеялся он с веселостью отчаяния. — Поблагодарим за европейскую четкость. Я даже не сомневаюсь, что он все выполнил правильно и в срок. И мои деньги... мои бывшие деньги испарились.

И Буржуй в приступе бессильной ярости заметался по кабинету, переворачивая мебель и круша аппаратуру. Амина подскочила к нему, обняла. Его трясло.

— Ну что ты, любимый. Не пугай меня. Перестань! — уговаривала она его. — Ты же Буржуй... Будь самим собой. Он снова рухнул в кресло.

— Я больше не Буржуй, любимая...     

— Перестань! Вспомни, каким ты был, когда мы встретились! Ты говорил: деньги — это поле для игры. Отыгрываться еще интересней. Это твои слова, Буржуй... Ты ездил на побитой «девятке», спал по пять часов в сутки, все время улыбался. И старые бобры вылазили из «мерседесов», чтобы первыми с тобой поздороваться. Ты обожал борьбу. Таким я тебя любила...

— Брось, Амина, Не обманывай ни себя, ни меня. Тот мальчишка, которого ты еще застала, — он играл ва-банк. Он путешествовал налегке... А сейчас... Нет, я могу ездить на побитой «девятке», курить «Приму», носить джинсы. Могу спать по пять часов в сутки и даже улыбаться при этом...

— Так в чем же дело?

Буржуй задумался. Трудно было объяснить даже Амине, которая все понимает, то, что он осознал только сейчас. Тогда голодный и злой мальчишка гнался за абстракцией, за мечтой, за иллюзией, какой было для него богатство. Мечты осуществились и принесли с собой ощущение собственной значимости и практически безграничных возможностей. Он привык к этому. И вот теперь все рухнуло. Осталась пустота...

— Дело в том, любимая, что деньги перестали быть для меня просто игрой... Только через деньги я делал все, что делал в этом мире. Деньги — это независимость, это твоя защищенность, это свобода Веры, новая хата бабы Кати! Деньги — это бандитская дружба Бориса! Даже шанс спасти Толстого — это деньги! Кто станет возиться с другом нищего? Все, что я делал для людей, — это только то, что покупается за деньги... Покупалось... Ты очень трогательно и по-женски пытаешься возродить во мне веру в себя. Не надо... Ничего не получится.

— И ты даже не отомстишь? Ты же понимаешь, что Кулик работал против тебя не один. Он — пешка, маленький неврастеник. Тот, кто украл твои деньги и убил... почти убил Толстого, жив и празднует... Ты что, не отомстишь?

Буржуй молчал и прятал глаза.

— Ой, доброе утро, — в кабинет вошла Оксана. — А я решила прийти пораньше... - Она замолчала, с удивлением разглядывая следы буйства Буржуя. — Убрать немного... — совсем растерянно закончила девушка.

— Убери, девочка, убери. Только знай, что зарплаты я тебе уже не заплачу...

— Правда? Почему?

— Он шутит, Оксана, — вмешалась Амина. — Позвони Шульцу. Прямо сейчас, ладно?

— И спроси его на пражском диалекте, не видел ли он два с половиной миллиона ворованных денег... — наигранно хохотнул Буржуй.

— Вообще-то я могу... — чуть покраснев, сказала Оксана.

— Что можешь?

— Я начала учить чешский... Вы же тогда говорили, Владимир Владимирович, про надбавку, помните?

Юмор ситуации впечатлил Буржуя. Он расхохотался по-настоящему. И долго не мог остановиться. Оксана, удивленно косясь на него, подошла к телефону, набрала Прагу и немного неуверенно, но заговорила по-чешски. Повесив трубку, она сообщила:

— Йозефа Шульца нет. Он взял отпуск на два дня и куда-то улетел.

— Шульц улетел на Багамы, — высказал предположение Буржуй, когда Оксана ушла. — А что — имеет право! Он славно поработал и славно отдохнет!.. О Господи...

Он блаженно потянулся, встал и надел пальто.

— Что ты решил, Буржуй? — спросила Амина.

— Подожди, любимая, подожди...

— По-моему, тебе некогда ждать.

— Моя сильная женщина... — грустно улыбнулся он. — У меня отняли десять лет... Дай мне хотя бы несколько часов. И, беззаботно насвистывая, он вышел из кабинета.,

— У-у... Бугаина здоровая! На тебя не напасешься...

Недовольно ворча, Яков Петрович Говнюков вытащил из вены Толстого иглу здоровенного шприца и взялся за рубильник. С видимым удовольствием он замкнул сеть. Могучее тело, привязанное к столу ремнями, забилось в жестоких конвульсиях. Вера, тихо сидевшая в углу на табурете, чтобы, не закричать от ужаса, зажала ладонью рот.

— Есть контакт! — с садистским удовлетворением приговаривал Говнюков, дергая рубильник. — И еще разок! И еще! И еще!

— Ты же убьешь его, придурок! А ну хватит! Я тебе говорю, козел!

Вера, не вынеся зрелища, подскочила к Якову и схватила его за руки. Тот развернулся и, высвободившись, сильно ударил ее по лицу.

— Ты, сцикуха долбаная! А ну пошла вон! Живо, курва! За руки она меня хватает! Ты что обещала, а? Сидеть, как мышка!

— Я не дам тебе его убить! Ты сумасшедший!

— Да что его убивать-то? Он и так лежит труп трупом Разве что пердит изредка...

— Сволочь! Ненавижу тебя!.. — кричала Вера.   

Говнюков презрительно сплюнул ей под ноги.

— Да иди ты в жопу! Я ее мужика на ноги ставлю, а она гавкает, сучка малолетняя...

— Если он встанет на ноги, он тебе мозги выбьет! — посулила ему Вера.

— За тебя, что ли? — пренебрежительно скривился Яков. — Ишь ты, цаца! Сокровище сопливое! Да он мне руки целовать будет, ваш парнишка. Нет у него шансов, кроме Якова Петровича Говнюкона! Поняла?.. Ладно, иди отсюда, малая. Задолбала ты меня...

И столько убежденности было в его голосе — в себе, в своем методе, в исходе лечения, что Вера мгновенно остыла.

— А... а можно я останусь? — уже робко спросила она.

— Нельзя, — отрезал Говнюков. — Ты себя ни хрена вести не умеешь!

— Я... я больше не буду... — чуть ли не со слезами пообещала она.

— Э-э, не-не... Слышали уже... Вали по-хорошему.

— Ну пожалуйста. Я тихо... Тихо-тихо... Скажите, а вы... правда поможете ему? Он встанет?

Непризнанный гений подошел к неподвижно лежавшему на столе телу, ласково-небрежно похлопал его, как жеребца, по бедру, и проговорил самоуверенно:

— Встанет! Еще как истанет! Куда он, засранец, денется!

Буржуй остановил «вольно» у соснового леса в километре от Волчанки, вышел ич машины и побрел к опушке, ссутулившись и глубоко засунув руки в карманы.

Ветер, налетавший порывами и легко забиравшийся под тонкое сукно щегольского пальто, в лесу поутих. Только верхушкам сосен он не давал покоя, и деревья раскачивались и жалобно стонали, словно плакальщицы на похоронах.

Буржуй выбрал местечко посуше и уселся прямо на землю, прислонившись спиной к шершавому стволу. Нашарил в кармане пачку «Мальборо» и чиркнул зажигалкой. Вкус первой затяжки напомнил ему об обязательстве перейти на «Приму», и он невесело усмехнулся.

Задумался он так глубоко, что вздрогнул, когда перед ним появилась, словно из-под земли выросла, пожилая женщина в теплом платке и с ясеневой клюкой в руках.,

— Не бойся, сынку... — мягко проговорила она.

— Я не боюсь. Добрый день.

— Добрый день. А я тебя знаю. Ты — Катерины Останней внук. Вовчик... Довезешь меня, старую, до хаты? Устала — ноги не идут...

— Довезу, довезу, тетенька. Хотел посидеть тут... — Буржуй сделал попытку встать.

— А ты посиди, посиди, — остановила его женщина. — И я с тобой передохну. — Она присела рядом.

— Земля холодная. Простудитесь, — предупредил ее Буржуй.

— Верно. Холодная... Завтра первого снегу ждет... Но земля — не камень. Она живая. Изнутри теплая. Не застудит...

— А откуда вы знаете про снег? — стало любопытно Буржую.

— Как не знать? Знаю... Я много чего знаю, сынку... И про тебя тоже...

— А... кто вы?

— Люди Стефою кличут. Для тебя буду тетка Стефания.

— А, так вы — ворожка. То есть... — замялся он.

— Ничего, сынку, я не обижаюсь. Ворожка и есть...

— Просто... — улыбнулся Буржуй. — Лес, ворожка... Может, скажете, тетка Стефания, что меня дальше ждет?

— А ты не смейся. Могу и сказать. Тебе легко правду говорить. У тебя на душе светло.

— Ага, светло... — с горечью проговорил Буржуй. — Светлее не бывает.

— Ты верь мне. Сейчас тебе трудно — земля из-под ног бежит. Это минется, сынку. Ты добро сеял — оно к тебе и

возвернется. Только не беги все время. Не поспешай. Ты уже не хлопчик.

— Хлопчик, тетка Стефа. Пацан. Снова пацан...

— Это ты про деньги? Тю... Грошей у тебя еще много будет. У тебя деньги всегда будут. Потому как ты на них умеешь добро покупать...

— А говорят — счастья не купишь...

— Себе не купишь, это верно. А вот другим... Думаешь, ты старой Катерине хату купил и телевизор закордонный? Ты ей счастье купил. Она, бедолашная, всю жизнь его ждала. Аж помолодела старая. На крыльях летает. Вот и выходит, что от денег твоих людям лучше на свете жить. Деньги — они все грешные, потому и должны добро творить, вину искупать... Не забывай землю родную. Не чужая она тебе. Вона — как тяжко, сам к ней идешь, к живому дереву притулиться. Все деньги под себя не возьмешь, Вовчик... Тем более душа у тебя живая, болючая... Так купи свету белому малость добра...

Ворожка говорила ровно, спокойно и очень тихо, но было в речи ее что-то гипнотизирующее, и Буржуй слушал ее, как завороженный. Но на последних словах он усмехнулся невесело.

— Я б купил, тетенька, да не за что. Голый я. Все загубил.

— Ничего ты не загубил. Все твои деньги близко возле тебя ходят. Вспомнишь слова мои, когда все возвернется...

— Ой, тетка Стефа...

— Что, не веришь мне?

— Не знаю... Хочу верить. Только откуда вы знать можете? Ворожка улыбнулась.

— А откуда я знаю, что завтра первый снег ляжет?

В приемной Буржуя было тихо и пусто. И доктор Костя остановился в растерянности на пороге, не решаясь пройти прямо в кабинет. Но как раз в этот момент из кабинета вышла Оксана с охапкой бумажного мусора в руках.

— Здравствуйте. А Владимир Владимирович уехал, — сообщила она доктору.

— С грозным хамоватым следователем?

На голос Константина выглянула из своей комнаты Амина.

— Здравствуйте, Костя, заходите ко мне. Буржуй уехал не в милицию. Так что хамоватый следователь, наверное, снова бесится. А чего это вы о нем вспомнили?

— А я был с утра у своих коллег, носил им копию этого проклятого рисунка, — объяснил доктор.

Амина пропустила Константина вперед и, входя за ним к себе в кабинет, попросила Оксану заварить кофе.

— А кофе нет, — объявила та. — И печенья тоже. Только сока немного. Может, я схожу куплю?

— Сходи, Оксанка.

Оказавшись в теплом кабинете, доктор растер озябшие ладони и полез в карман своего клоунского пальто, откуда извлек копию рисунка, оставленного убийцей рядом с телом старой актрисы, и листки со своими записями. Расправив рисунок и разложив на столе записи, психиатр приготовился говорить.

В эту самую минуту в приемную и ворвался — легок на помине — «грозный и хамоватый» Борихин. Он действительно был очень зол и зашагал прямо к кабинету Буржуя, но на полдороге уловил из-за приоткрытой двери в комнату Амины слова доктора:

— ...Человек сам не подозревает, как много он сообщает о себе миру, беря в руки карандаш или кисть.

Следователь подошел к двери вплотную и стал с интересом прислушиваться.

— К сожалению, он не оставляет своего имени или фамилии, не так ли? — возразила доктору Амина. — И даже отпечатков пальцев.

— Вы очень умная женщина, Амина. А говорите прямо как следователь.

На этих словах доктора занесенная для стука рука Бори-хина почему-то опустилась. Но слушать он продолжал.

— Извините, доктор, — произнесла в комнате Амина. — Это от горечи, от бессильной злости. Что нам толку знать, что убийца предпочитает блондинок, склонен к импульсивным поступкам и плохо спит по ночам? Разве это поможет нам найти его и уничтожить?

— Не знаю, не знаю... Во всяком случае, портрет получился небезынтересный. И он совсем не сходится с вашими предположениями насчет блондинок и прочего.

— Да? — довольно равнодушно отозвалась Амина и добавила скорее из вежливости: — Любопытно будет послушать...

— Так-с, — зашуршал листками доктор. — Автор этого рисунка — натура сильная, но противоречивая...

Амина невольно улыбнулась.

— Извините, Костя, половина гороскопов начинается именно с этой фразы...

— Значит, подозреваемых уже вдвое меньше. — Доктор бросил на собеседницу осуждающий взгляд — несерьезность какая! — и снова уткнулся в свои записи. — Так вот... Это человек очень сильный и внутренне и физически. Железная логика мышления сочетается в нем с маниакальной, неадекватной романтизацией действительности. Это уже тревожный симптом, можно сказать — диагноз... У этого человека глубокое врожденное чувство прекрасного и гипертрофированная, выработанная самостоятельно жажда самосовершенствования. Ему свойственно искреннее чувство превосходства над миром. Кроме того, он явно страдает комплексом совершенства...

— Каким комплексом?

Доктор так и не поднял глаз от записей, иначе заметил бы, что реакция Амины на его рассказ была теперь острой, особой, вибрирующей.

— Ну, его очень травмирует любое отклонение от придуманного им идеала, — стал он отвечать на вопрос. — Он не прощает ни себе, ни другим ни малейшей слабости. Жалость и сострадание — понятия для него не только пустые, но и вызывающие отвращение... Кстати, о дамах. Ему почти наверняка нравятся «фам фаталь», роковые женщины авантюрно-романтического склада... В общем, этакий Заратустра, для которого мир — скучная шахматная доска, заполненная немощными пешками...

Услышав не то какое-то восклицание, не то подавленный вздох, Костя поднял глаза на Амину и забеспокоился.

— Вы побледнели, Амина. Вам плохо?

— Нет-нет, все нормально, доктор...

Но психиатр уже начал кое-что подозревать.

— Что, вы узнали кого-то по моему описанию?

— Да нет же. Конечно, нет. — Выражение ее лица разительно не соответствовало словам и, понимая это, она добавила: — Просто я устала очень, в последнее время работы было невпроворот.

С сомнением покачав головой, доктор решил все же вопросов больше не задавать и встал.

— Ладно, извините, что отвлек вас от работы, Амина.

— Ничего, — рассеянно ответила та. Она уже явно погрузилась в какие-то свои размышления. — Если хотите, зайдите позже, Костя. Может быть, Буржуй вернется...

— Да, обязательно... Спасибо. — И доктор пошел к двери.

Борихин, который весь разговор простоял под дверью, собрался было ретироваться, но тут, как назло, кто-то вошел с улицы в холл, и пути к отступлению были отрезаны. Не найдя лучшего выхода, он нырнул под стол Оксаны, но в спешке свалил с него металлический стаканчик для карандашей, который дребезжа закатился под шкаф.

Провожавшая доктора до порога Амина заинтересовалась причиной шума и выглянула в приемную:

— Что там такое?

На выручку следователю невольно пришла Оксана, которая явилась с покупками и уронила банку с кофе.

— А-а, это ты, Оксана, — успокоилась Амина. Доктор поднял банку и, отказавшись от предложенного девушкой угощения, откланялся.

Странная бледность Амины была подмечена и Оксаной.

— Что-то случилось, Амина Ренатовна? — спросила секретарша.

— Нет, Оксанка. Все в порядке. Слушай, я хотела, чтобы ты отвезла бумаги Сорокину в «Экспобанк».

— Что, прямо сейчас?

— Да, это срочно. Съезди, пожалуйста.

Так Борихин был спасен еще от одной опасности — до смерти перепугать Оксану, выбираясь на четвереньках из-под ее стола. Он дождался момента, когда Амина зашла в свой кабинет, и пулей вылетел из офиса.

— Проголодался, внучек... Ешь на здоровьечко... — Баба Катя с умилением взирала на Буржуя, который, несмотря на всю горечь потерь, аппетита не утратил и борщ уминал за обе щеки. — И самогоночки еще выпей. — Она подлила в стакан. — Коли холодно, самогонка добряче идет! Как там наш Толстый, га?

— Лечат, бабуня. — Буржуй влил в себя вонючую мутную жидкость и даже не поморщился.

— Это добре. Да он выдюжает!.. Такой богатырь хлопец! А как ты, Вовчик? Притомился?

— Притомился, бабусь. И деньги у меня украли...

— Вот гадство! — всплеснула баба Катя руками. — И что, много украли?

— Все, — просто ответил Буржуй.

— Надо ж... — расстроилась бабка. — Чтоб им руки поот-сыхали, падлюкам! Но ты не переживай, внучек! Деньги — такое дело... Да и мы подсобим. — Под «мы» старушка разумела себя и Костика, которого уже воспринимала как родного. — Хозяйство-то — ого-го! И куры есть, и свинина. Картошка в этом году уродила! Не переживай, мы ж родня! Не пропадем! Я от еще и пенсию получила. Могу отдать. Когда у тебя получка? А там еще заработаешь...

Растроганный Буржуй притянул к себе бабу Катю и обнял ее нежно и смешно, по-детски.

— Что, Вовчик? — не поняла его порыва баба Катя.

— Ничего, бабуня. Ничего, родная... До получки хватит. А там еще заработаем...

И Буржуй улыбнулся. И почувствовал такую радостную легкость и свободу, какой не чувствовал много-много лет, а может быть — вообще никогда.

Амина набрала номер.

— Алло... Это я, любимый. Где ты?.. Поцелуй от меня бабушку... Нет, ничего не случилось. Просто я хочу сказать, что я очень, очень, очень люблю тебя. Ради этого стоило жить на свете. Я очень счастливая женщина. Буржуй... Я очень перед тобой виновата... Нет, ты не подумай, я никогда не делала тебе зла. Просто я запуталась в призраках прошлого. Знаешь, говорят, у старых грехов длинные тени... Нет, любимый, не надо приезжать. Меня здесь не будет. Я сделаю то, что должна сделать. Сама... Не кричи, мой родной, я все равно не послушаю тебя... Пожалуйста, не кричи, мой любимый, мой единственный, мой Буржуй... Нет, мы увидимся позже. Если увидимся... Не бойся за меня... Я очень люблю тебя, Буржуй. Прости меня...

Амина положила трубку, достала из стола пистолет, умело выщелкнула из рукоятки обойму и, проверив ее, снова вставила. Окинув офис взглядом — так смотрят, когда прощаются с чем-то, — она вышла на улицу, села в машину и резко рванула с места. Борихин, хмуро сидевший в своих потрепанных, непонятного цвета «жигулях», поехал за ней.                                                                                                                           

— Скажи, ты спасешь его? — в который уже раз спросила Вера.

— Ну, задолбала... — не слишком злобно ответил подобревший к концу рабочего дня целитель. — Сказал же — спасу. Яков Говнюков трепаться не привык! Так-то... Что любишь его?

— Очень. Больше жизни...

Яков шмыгнул носом.

— Надо же! Даже завидно. А я, как рогоносцем стал, так для меня все бабы — бляДи и сволочи! Моя-то меня бросила...        — Значит, не любила. Когда любят, не бросают.

— Да ладно! Шлюха она была, вот и все...

— Ну и что? Я тоже шлюха была, а вот — полюбила...

— Ну ты даешь! — восхитился такой прямотой целитель. Эта девушка вообще начинала нравиться бывшему фельдшеру. Он даже чувствовал к ней что-то вроде уважения. А Яков Петрович Говнюков такие чувства испытывал к очень немногим людям.                                                 

— Ладно, — сказал он. — Жрать хочется — кишки марш играют! Тут, за углом, есть кафешка недорогая. Сосиски в тесте, то-се. Пошли шиканем. Твой братаня деньжат подкинул.

— Нет, я его не оставлю. Не хочу, чтобы он здесь лежал один. Ты мне принеси поесть, ладно? Эту самую сосиску в тесте...                           

— Да кончай выпендриваться. Я уже задолбался жрать один, как волчина... Что же я, за весь день компании не заслужил? Давай посидим, пообщаемся, то-се, е-мое... А за красавца своего не переживай. Кому он на хрен нужен. Никуда не денется...

— А это недалеко? — пришлось сдаться Вере.

— Во человек! Говорю же — рядом. Давай, дернули...

К дому Кудлы Амина подъехала, когда сумерки стали переходить в ночь. У двери она вынула пистолет и неслышно передернула затвор. На всякий случай слегка нажала на дверь, и та подалась. Это не удивило Амину: Кудла, она-то уж знала, не ведал, что такое страх, и пренебрегал запорами. Однако это означало и то, что хозяин наверняка дома и, значит, следует быть предельно осторожной.

В зале все выглядело так, словно здесь ждали гостей: на столике стояла бутылка вина, рядом — два бокала, горели свечи, в камине уютно потрескивали поленья. Амина замерла на пороге и прислушалась. Но не слух подсказал ей, что она проиграла, а осязание: к шее прикоснулось холодное лезвие.

— Извини меня, Амина, — прозвучал за спиной голос Кудлы. — Я же не могу допустить, чтобы ты так просто меня убила. Особенно сейчас, когда игра еще не сделана.

Он вынул из ее руки пистолет и засунул его себе за пояс.

В грязной и сырой конуре Говнюкова привязанное к столу неподвижное тело Толстого выглядело еще более беспомощным, чем на больничной койке. За крошечным, под самым потолком, окошком заунывно жаловался на что-то ветер, в жестяную мойку мерно падали капли, по едва освещенному раскачивающейся лампочкой подвалу бродили тени.

Скрипнула железная дверь. На пороге возникла еще одна тень — не такая бесплотная, как остальные. Черный силуэт стал медленно приближаться к Толстому. Тот лежал и смотрел на ночного гостя ничего не выражающими глазами.
ГЛАВА 38

Тень вплотную приблизилась к столу, наклонилась над неподвижным телом, отбросила с головы капюшон. Потом поправила одеяло, которым Толстый был укрыт и заговорила.

— Привет, Толстый, дружище. Что это тебя бросили одного в этой пещере?.. Говорят, этот садист тебя вылечит, правда... Я хотел тебя сегодня порадовать — сказать, что отомстил за тебя. Я думал, что это Артур, педик напомаженный... Но это не он, верно? Ты знаешь, что не он. Но не переживай: тот, кто тебя грохнул, тоже не уйдет. Знаешь, я стащил твой пистолет. Тот, большой, из нижнего ящика. Раньше, чем менты добрались... Не сердишься? Я тебе вот что скажу. Я кое-что придумал. Прежде чем встанешь, у тебя начнут шевелиться пальцы. Пусть немного, хоть чуть-чуть... Так вот, я сделаю такой прибор — я уже начат... По дисплею медленно бегут буквы. Когда видишь нужную — напрягаешь пальцы немножко: датчик чувствительный... Буква фиксируется. Понял? Так ты сможешь говорить с нами. Скажешь мне, кто это был, и он не уйдет, сволочь... Пока ты встанешь, его уже черви съедят. Я хочу это сделать для тебя. Мы же друзья, правда?

И еще: ты за Веру волнуешься, я понимаю. Не переживай, друг. Пока я жив, с ней все будет в порядке. Обещаю. Так что лечись спокойно. Ты — отличный мужик, Толстый. Спасибо тебе за все... Я верю, что ты встанешь и будешь такой же, как прежде. Мы все верим. Так что не лажанись, не подведи нас. Понял?.. Ну ладно, я пойду. Но буду приходить к тебе, если хочешь, каждый день. После работы. А когда ты жрать сможешь, куплю тебе ящик «сникерса». Даже если доктор не разрешит. Все, пошел. Не залеживайся, друг, вставай скорей...

Пожарский стиснул неподвижную ладонь Толстого и вышел в холодный осенний вечер.

— Проходи, Амина, садись... — Кудла махнул рукой в сторону стола с канделябрами и бутылкой вина. Амина не сдвинулась с места.

— Я не хочу садиться в твоем доме. Я пришла убить тебя.

— Я знаю. Но не будем же мы разговаривать стоя.

— Мы вообще не будем разговаривать. Я, по-моему, все сказала тебе во время последней встречи...

Амина ясно вспомнила эту встречу. Кудла тогда позвонил ей в офис и потребовал личного разговора. Ей пришлось поехать, потому что он сослался на проблемы, возникшие в их общих с Буржуем делах. Но проблемы оказались пустяковыми, их можно было решить за две минуты по телефону. А суть разговора свелась к одному: Кудла собирался покинуть страну и был уверен, что место Амины рядом с ним. Он не уговаривал. Он просто еще раз хотел напомнить: она, А.мина, принадлежит его миру и рано или поздно будет вместе с ним...

Она тогда не колебалась, но разговор вывел ее из себя больше, чем ей того хотелось бы. Может быть, из-за него у нее и сдали нервы в глухом лесном овраге, и она стала стрелять...

Четыре дня прошло, всего четыре дня. Просто не верится... А сколько зла успел сотворить этот человек с глазами цвета воды! Россыпь смертей: актер, Андрей, его старая соседка, Кулик. И Толстый... То, что он сделал с Толстым, — хуже смерти...

— Ты сказала, что мы больше не увидимся никогда в жизни, — заговорил Кудла., обрывая ее мысли. — И все же — ты здесь... — Он усмехнулся.

— Я здесь, потому что тебя нужно остановить, Кудла. Это перестало быть игрой. Ты — убийца.

— От тебя ли я это слышу, любимая?.. Извини — Амина... Ты не забыла трех хулиганов на ночном юрмальском пляже?

— Это были подонки, которые напали на нас...

— Какая разница? Это были те, кто отважился встать на нашем пути.

— Тогда наш путь вел в ночной ресторан «Кобург». А на каком пути ты убил Толстого, мальчишку Андрея, старую актрису? На пути к деньгам Буржуя? Ты что, разучился делать деньги и теперь можешь только воровать их?

Кудла молча подошел к столу, приподнял с него за горлышко пыльную бутылку зеленого стекла и посмотрел сквозь нее на огонь камина.

— Ты слишком искренне хочешь уязвить меня, Амина. Ты же понимаешь, что я легко мог сделать эти деньги. Сотней способов...

С великим тщанием, почти благоговейно он принялся откупоривать бутылку. Потом осторожно, чтобы не взболтать осадок, разлил вино в хрустальные бокалы, и оно вспыхнуло в них багряным пламенем. Один бокал Кудла протянул Амине:

— Выпей вина. Все-таки ты моя гостья. Бокал Амина взяла, но пить вино не стала.

— У него цвет крови, — проговорила она, глядя не на напиток, а Кудле в глаза.

Тот спокойно улыбнулся ей и задумчиво произнес:

— Цвет крови, цвет граната, цвет рубина. Я люблю этот цвет... Этому бордо полвека, оно наполнено мудростью и силой... За тебя, Амина!

Он чуть поднял бокал и пригубил вино.

— Это вино тоже куплено на ворованные деньги?

Кудла ответил не сразу. Он сделал еще глоток, прислушался к своим ощущениям и полюбовался переливами искр в бокале. Потом сказал:

— Ворованных денег на свете не бывает, потому что деньги не принадлежат никому. Они постоянно меняют хозяев, стараясь найти самого достойного...

— Слова, красивые слова... — Голос Амины чуть дрогнул. — А ты — вор и жестокий убийца. Если ты не убьешь меня, я отомщу тебе за Толстого, клянусь...

— Какая разница — толстый, тонкий... — Кудла поморщился. — «Весь мир — театр, а люди в нем — актеры»... Это слишком красиво и хорошо, чтобы быть правдой. К сожалению, мир — не театр, а кукольный театр. — Он тяжело вздохнул. — Господи, что же делать настоящему большому человеку, если он заблудился среди тряпичных кукол? Только дергать за нитки, чтобы не сойти с ума от скуки...

— Это были не куклы, а живые люди. В равнодушном голосе Кудлы вдруг прозвучали нотки гнева и презрения.

— Кто? Кто, Амина?! Кого ты называешь людьми? Доморощенную ведьму Тамару в кухне с немытой посудой и тараканами? Злобного гнома Кулика, которому я подарил несколько недель счастья? Он чувствовал себя большим, злым, коварным и покончил с собой, когда понял, что так и остался лилипутом... Кого еще ты-причислила к людям, щедрая Амина? Педераста-актера, который за всю жизнь сыграл одну талантливую роль — ту. которую я ему написал? Чахоточного парнишку-картежника, для которого смерть была лучшим выходом? Бабушку-мальчика, вынутую из нафталина?

— Ты забываешь о Толстом.

— Толстый... Толстый просто не вовремя появился на сцене... Ему не повезло...

— А Косте — наоборот, повезло?

— Какому еще Косте? — не понял Кудла.

— Врачу-психиатру, при котором ты вырезал глаза рыбкам.

— А, этот... Удивительно шустрый толстяк... Ты бы видела, как он бежал...

— Меня ты тоже причислил к куклам, да? Ведь и я была игрушкой в твоих руках. Я подозревала тебя, Кудла, подозре-

вала... Но ты сумел убедить меня, что ты тот, прежний поднебесный Кудла... А ты оказался обычным вором.

В сонных глазах Кудлы на мгновение вспыхнуло что-то, напоминающее чувство. И в голосе уже не было прежнего отстраненного спокойствия.

— Ты сама сделала себя куклой, Амина. Сама. При помощи этого недоноска Буржуя. И это — главная моя злость. Я бы позволил сироте играться в монетки, как он любит, но он убил тебя. Уничтожил, превратил в такую же букашку, как он сам. И этому прощения нет...

— Так что же это, обычная мужская ревность?

— М-м... — У Кудлы словно оскомина появилась от благородного бордо. — Меня тошнит, даже когда я просто говорю о Буржуе... Пойми, Амина, я ревную тебя не к нему, а к миру таких вот буржуев — дерганых, мелочных, недалеких... Ты должна быть не с ними, а рядом со мной...

— Я ничего не должна, — отрезала Амина.

— Ты должна не мне, а себе самой. Ты такой родилась...

— Значит, ты убил всех этих людей из-за меня? И их кровь на мне?..

Она посмотрела на бокал, который так и держала в руках, на густую темно-красную жидкость в нем и с отвращением выплеснула содержимое бокала в камин. Кудла лениво проводил вино взглядом, посмотрел, как притухшие на секунду уголья снова наливаются багрянцем, и заговорил — терпеливо, со скукой, как объясняют урок туповатому ученику.

— Я просто написал пьесу. Дешевенькую, с тупой мистикой и налетом тайны. Я заставил нескольких кукол исполнить ее. И не ошибся: дурачок Буржуй чуть не сошел с ума, породнился с чужими сельскими тетками, наделал глупостей и теперь играет ту роль, которую я оставил ему, — роль нищего неудачника...

— А ты стал богаче на несколько миллионов...

— Да. Но главное не это. Последние несколько месяцев я почти не скучал. Мне будет не хватать этого водевиля. Впрочем, я все равно уезжаю...

— Я не дам тебе уехать, Кудла. — Амина чуть подалось вперед. — Я убью тебя.

Блеклые глаза Кудлы тут же зафиксировали это движение Амины, подметили, как напряглись ее мышцы, но он не про-

явил ни малейшего беспокойства. Только улыбнулся снисходительно.

— Ты уже не можешь этого сделать. Прежней Амины нет, а та, что стоит передо мной, мало на что способна... Разве что быть подружкой-утешительницей бывшего Буржуя...

На скате крыши над застекленным фонарем, устроенным для освещения зала-мастерской, вдруг что-то завозилось, заскреблось, словно на кровлю внезапно спустилась огромная стая ворон. Раздался чей-то сдавленный вопль. С жалобным звоном фонарь лопнул, и на пол между Кудлой и Аминой рухнул капитан Борихин, сопровождаемый целым дождем осколков и обломками переплета. Оглушенный падением с четырехметровой высоты, следователь несколько секунд пролежал неподвижно, а потом, кряхтя и морщась от боли, стал медленно подниматься.

Кудла воспринял появление нового действующего лица с невозмутимым спокойствием. Только прокомментировал его иронично:

— Какая элегантность! С ума сойти... С той же неуклюжестью, что и вставал, Борихин выхватил пистолет и нацелил его на хозяина дома.

— Руки! — охрипшим от волнения голосом прокричал капитан. — Руки вверх, сволочь!..

Кудла неторопливо подлил себе в бокал багрового вина. Выпил глоток. Потом перевел взгляд на Борихина.

— Я не предлагаю вам вина, любезный. Вы вломились в мой дом без приглашения.

— Убейте его, Борихин! — крикнула Амина. — Ну, убейте же! У него пистолет! Чего вы ждете?!

Одним прыжком она подскочила к следователю и попыталась вырвать у него пистолет, но тот оттолкнул ее и снова навел ствол на Кудлу.

— Оружие на пол! — злобно гаркнул капитан. — Медленно, чтобы я видел...

Кудла присел на край стола и снова отхлебнул вина.

— Посмотри на этого клоуна, Амина, — спокойно проговорил он. — Его ты называешь человеком?.. Кстати, какая низость. Я думал, ты и вправду хотела убить меня, а ты привела с собой это чучело...

— Убью!.. — чуть ли не истерично проорал Борихин, взводя курок.

Кудла сделал еще один глоток. Игра явно доставляла ему удовольствие. Он поддразнил капитана:

— В моем гороскопе ничего не сказано о том, что меня застрелит тупой киевский мент...

— Ты в него давно не заглядывал... Живо! Достань пистолет двумя пальцами и положи на пол...

Кудла взглянул на Амину и заговорил с ней так, словно обращался к союзнице, будто и не она минуту назад требовала у следователя убить его.

— Этот дурачок даже не понимает, что я мог всадить в него всю обойму, пока он летел вниз, трепыхаясь, как старый петух... Господи, какая скука...

Он вытащил из-за спины отобранный у Амины пистолет и небрежно швырнул его на стол.

— Я сказал — на пол! — ощерился Борихин.

— Убейте его прямо сейчас! — умоляла следователя Амина. — Чего вы ждете? Пока он вас прикончит? Вы не знаете его...

— Ничего... — Борихин уже оправился после падения и чувствовал себя вполне уверенно. — Не таких бобров брать приходилось... — Он снова прикрикнул на Кудлу: — На колени! Руки за голову!

Тот преспокойно повернулся к следователю спиной и подошел к огромному — в полстены — зеркалу. Сказал, оглянувшись через плечо:

— Ты не просто дурак, сыщик. Ты еще л упрямый дурак. Почему ты не послушал умную женщину?

Зеркало внезапно ушло вбок, открыв за собой темный проход. Шаг — и Кудла исчез в нем.

— Стоять!

За отчаянным криком Борихина последовал выстрел в воздух, и лишь после него следователь бросился за Кудлой. Секунду подумав, Амина побежала за ними. В проходе было настолько темно, что после первого же шага Борихин остановился и стал чиркать зажигалкой. Но тут зеркало плавно встало на место, вспыхнул свет. Амина и следователь обнаружили, что стоят в небольшой комнате с затхлым воздухом. Зеркало с их стороны выглядело прозрачной панелью. За ней появился Кудла все с тем же бокалом в руке, из которого он даже вина не расплескал.

Взбешенный следователь что есть силы ударил по стеклу кулаком, но только зашипел от боли да затряс кистью. Он заколотил по нему каблуком, но стекло даже не дрожало. Тогда Борихин отскочил на два шага и несколько раз выстрелил в панель. Пули, срикошетив, взвизгнули и оставили на стекле лишь небольшие щербинки с сеткой тоненьких трещин.

Там, по другую сторону стеклянной брони, Кудла-разглядывал себя в зеркале. Он заговорил, и каждое его слово было ясно слышно в зазеркальной комнате.

— Скука... Какая скука... На что бы я ни смотрел в этом мире, я вижу лишь себя... Одностороннее зеркало... Его изобрел такой же одинокий человек, как и я...

Не помня себя от ярости, Борихин пальнул в панель еще несколько раз, рискуя нарваться на собственную пулю. Потом истерично заколотил в стекло стволом. Амина поморщилась.

— Перестаньте, капитан. Умейте проигрывать.

Борихин обессиленно сполз по стене на пол и прохрипел:

— Я еще не проиграл... Все равно не уйдет...

— Спектакль окончен... Жаль... — сказал за панелью Кудла и прикоснулся к зеркалу ободком бокала. — Прощай, лучшая женщина на земле... Ты — единственное, чего мне будет не хватать...

— Снег... Значит, все-таки выпал первый снег...

Буржуй сидел на подоконнике в своем кабинете и смотрел за окно на безупречно чистое снежное покрывало, укутавшее прошлой ночью землю. От этой белизны в комнате было очень светло, а на душе у Буржуя — спокойно и чуть торжественно.

— При чем тут снег? — спросила стоявшая за спиной у Буржуя Амина. — Скажи, ты простишь меня?

— Что? — не понял Буржуй, мысли которого были сейчас очень далеки от каких-либо обид.

— Простишь ли ты меня когда-нибудь, любимый?

— Мне нечего прощать тебе, Амина.

— Есть. Мне следовало сказать тебе о Кудле.

— Да, следовало. Ты просто щадила меня. Кто сказал тебе, любимая, что я такой слабый?

— Прости меня. Я действительно щадила тебя, вернее, думала, что щажу. А вышло еще больней...

— Ерунда. Ты была права тогда — помнишь, во время нашего разговора? Я размяк, скис. Я стал толстым и.пугливым. И жизнь катилась как-то сама собой, по инерции. А теперь... Теперь у меня есть все: любимая, которую нужно спасти, враг, которого нужно уничтбжить... Кроме того, у меня есть долги и злость... Полный комплект для продолжения жизни!

— Неполный. Неполный, любимый. Через пять с половиной месяцев родится твой ребенок...

Несколько секунд Буржуй непонимающе смотрел на Амину. Потом ошалело рванул галстук, подскочил к окну, толкнул фрамугу, чтобы глотнуть морозного воздуха. И наконец подхватил Амину на руки и закружил по комнате. Амина всхлипывала не то от слез, не то от смеха, а Буржуй орал во всю глотку:

— Любимая, любимая... Пять с половиной месяцев... Нормально... Мне хватит...

— Хватит для чего?

Он очень бережно опустил Амину на пол и пояснил:

— Раскрутиться. Мой ребенок появится на свет не нищим.

— Вот теперь я узнаю тебя, Буржуй... — счастливо заулыбалась она.

В дверь заглянул Пожарский.

— Извините... Буржуй, мы уже припухли! Сколько можно ждать!

Через минуту за большим столом в кабинете Буржуя собрался весь наличный состав коллектива — Амина, Пожарский и Оксана, — а сам руководитель держал перед ними речь.

— Ну что, ребята, не будем ходить вокруг да около... Я — нищий. И даже не на нуле, а в глубоком минусе. Вот так... Того Буржуя, у которого вы работали, больше нет в природе. Вместо него теперь я — злой, нищий и молодой... Все начинаю сначала... Понятно? Если я и буду платить первые месяцы, то очень мало — так, на кофе и сигареты... А теперь решайте. Если вы встанете и уйдете, я вас пойму... Олежка, ты меня хорошо понял?

— У меня что, вид дегенерата? — оскорбился "князь". — Ты очень ясно все изложил.

— Ну и что? — поинтересовался Буржуй.

— Что — что? Я все жду. когда ты закончишь патетику и мы начнем работать. Меня всегда доставало, что я на готовенькое явился...

— С тобой понятно... Оксанка?

— Вы такое скажете, Владимир Владимирович. Куда я от вас денусь?

— Тогда хватит резину тянуть, — подвел Буржуй итог переклички. — Я гут кое-что набросал с утра... Сделай нам кофе покрепче, девочка, — обратился он к Оксане, а остальных призвал: — А вы давайте поближе и вникайте...

Амина и Пожарский придвинулись к нему и приготовились слушать, но тут из приемной вернулась Оксана. Глаза у нее были совершенно очумелыми.

— Там... Владимир Владимирович, там... — никак не могла она выговорить.

— Что там? Привидение? — пошутил Буржуй.

— Нет... Там... Господин Шульц...

— Кто?! — неспетым трио воскликнул коллектив.

Вслед за Оксаной в кабинет вошел высокий господин в строгом однобортном пальто и в узкополой тирольской шляпе с перышком. Поблескивая очками на вытянутом благообразном лице типичного среднеевропейца, он начал церемонно жать всем по очереди руки и представляться;

— Добрый день! Шульц... Шульц Йозеф, пани... Шульц Йозеф.

— Э-э... — подрастерявшийся Буржуй быстро пришел в себя. — Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. Оксанка, переводи же.

Оксана, немного робея, но довольно бойко заговорила по-чешски. Шульц сказал: «Декуи», расстегнул пальто, сел, поместил на столе перед собой свою шляпу и, любовно поправив перышко на ней, зачастил на родном языке.

Буржуй напряженно вслушивался в его речь, улавливал отдельные слова, но общего смысла постичь не мог, как ни старался.

— Ну что же ты не переводишь, Оксанка? — требовательно взглянул он на девушку.

— Я... растерялась немного... В общем, так... Господин Шульц очень извиняется, говорит, что, может быть, совер-

шил ошибку, но темп и характер проводки денег показались ему... ну, не знаю... подозрительными...

— Предчувствия его не обманули... — криво улыбнулся Пожарский.

— Подожди, Олег, — оборвал его весь как-то подобравшийся Буржуй. — И что? — схватил он за руку Оксану.

— И он... Он перевел первые триста восемьдесят тысяч долларов, а остальные позволил себе задержать у себя на счету... Но господин Шульц не претендует на дополнительные проценты, он просто хотел убедиться, что не допущена ошибка...

Побледневший Буржуй стал медленно подниматься из-за стола.

— Подожди... Подожди, девочка... — мгновенно охрипшим голосом проговорил он. — Ты уверена, что все правильно поняла?

Шульц усердно закивал, так что очки чуть с носа не свалились.

— Ано. То е справне, пан Коваленко, — и перевел сам себя: — Усе верно.

Издав победный вопль, Буржуй обрушил оба кулака на стол. Испугавшийся за судьбу своей шляпы чех схватил ее со стола и прижал к груди.

Подхватив Шульца под руки с обеих сторон, Буржуй и Амина волокли его прямо по снежной целине. Чех еще сопротивлялся, но уже слабо. Он только растерянно оглядывался по сторонам да пытался что-то объяснить, обращаясь то к одному, то к другому своему конвоиру. При ходьбе он смешно задирал ноги в неприспособленных для мокрых сугробов туфлях.

Радостно-возбужденный Буржуй размахивал бутылкой шампанского, зажатой в свободной руке.

— Йозеф, ты — гений! — кричал он. — А мы над тобой смеялись... Европа есть Европа!

Оксана, следовавшая за троицей, сказала нагруженному еще двумя бутылками Пожарскому:

— Да, Олежка, снова тебе не суждено стоять у истоков.

— Ничего. Зарплата тоже вещь хорошая, — утешил ее и себя Олег.

— Ё-мое! — возмутился Говнюков, когда вся компания ввалилась к нему в берлогу. — Сколько вас еще припрется?! Я ж тут работаю, а не ерундой занимаюсь!

Рядом с неподвижным Толстым действительно уже сидели Вера, баба Катя и доктор Костя.

Буржуй облапил Говнюкова — Яков Петрович казался ему сейчас милейшим человеком — и улыбнулся ему дружелюбно:

— Ничего, старик, мы ненадолго... — Потом он склонился над Толстым. — Привет, друг. Мы сейчас будем пить шампанское. Чтобы ты завидовал и старался побыстрее встать... Как он, Яков Петрович? — снова обратился он к целителю.

— Есть контакт! — самодовольно улыбнулся тот. — Процесс пошел! Теперь все — дело техники.

— Он пошевелился? — изумился и обрадовался Буржуй.

— Еще как, сукин он сын!

— И что — сказал что-нибудь?

— Нет. Пока нет. У него другой орган первым заработал!

— Какой орган?

— Гы-гы... — разлыбился Говнюков. — При бабах и сказать неловко...

Расхохотавшаяся Амина ласково потрепала Толстого по плечу.

— Толстый, Толстый... Ты бы хоть от людей скрывал свою сущность.

Счастье переполняло Буржуя.

— Олежка, открывай шампанское... Яков Петрович, держите стакан... Баба Катя...

— Ой, сынку, я не буду, — засмущалась та.

Как и все сельские жители, баба Катя относилась к шампанскому с некоторым подозрением. Но стакан она все же взяла.

Завредничал и Говнюков.

— Завозили со своим шампанским! Тут же лечение, бляха-муха... — Однако в конце концов он снизошел: — Ладно, давай по чуть-чуть.

Хлопнула пробка. Пенистый напиток полился в стаканы. Но выпить его не дал мобильный телефон, который зазвонил у Буржуя на поясе.

— Алло! — весело сказал Буржуй в трубку.

И стал медленно подниматься. Глядя на то, как сползла с его лица улыбка, как оно вмиг сжалось, как зло блеснули его глаза, все замерли со стаканами в руках.

Совсем на другом конце земного шара, где бетонные фри-веи петляют среди апельсиновых рощ, полицейский оператор, сидя в оборудованном пеленгационными устройствами фургоне, записывал телефонный разговор. Вращались бобины огромного стационарного магнитофона, динамики четко повторяли каждое слово непонятной офицеру речи:

— Привет, Буржуй. Как дела?

— Привет. Обнаружил недостачу?

— А-а, ты об этом? Какие мелочи... Это подарок для меня, Буржуй, большой подарок. Игра продолжается, а это главное... У нас тут цветут апельсины. А у вас?

— У нас выпал первый снег.

— Символично. Значит, все сначала, да, Буржуй?

— Да, Кудла, все сначала...

— Теперь мне будет особенно интересно пустить тебя по миру, дружище. Так что мы еще пересечемся...

— Не сомневайся. У меня перед тобой накопилось долгов... А ты меня знаешь — я всегда плачу по счетам...

— Конечно. А я — никогда.

— В этот раз заплатишь...

— Деньги — единственное твое оружие, Буржуй. О'кей, сразимся на нем, сирота.

— Как скажешь... Кстати, я в кругу семьи, тебе привет от всех наших. А ты, конечно, один?

— Конечно, Буржуй, конечно. Тот путешествует быстрее, кто путешествует один.

— Я найду тебя, Кудла.

— Жду не дождусь. Земля не такая уж большая, к тому же — круглая.

— В этот раз война будет не на жизнь, а на смерть.

— Я люблю войну. Все, Буржуй, до встречи. Береги себя!

— Пошел к черту!

В ответ раздался сатанинский смех, и динамики передали гудки отбоя.

В фургоне, помимо оператора, сидели трое. Только один из них, в штатском, понимал смысл разговора. Двое других, в форме, с равнодушным профессионализмом следили за показаниями приборов, определявших, из какой точки велся разговор.

Человек в штатском поднял на одного из офицеров глаза.

— Игорь, есть! — по-английски ответил тот на вопрос.

— Пусть постоянно засекает! — на жестком, как картон, английском, распорядился Борихин, — Скажи, пусть засекает номер!.

Злой, измятый после перелета, он, как борзая, жил погоней, схваткой и, казалось, даже забыл, что находится на другом полушарии. Только, взмокнув, снял и сунул под сиденье киевский еще, утепленный плащ бурого цвета.

— Засекайте номер и пеленгуйте его каждый раз, когда он выйдет на связь, — продублировал оператору распоряжение Борихина первый офицер.

— Игорь, Стив, поехали! — поторопил их обоих второй.

Все трое выбрались из фургона, и через минуту, включив мигалку, уже мчались к тому месту, откуда велся телефонный разговор,

— Считай, мы уже взяли его! — сказал Борихину сидевший за рулем коп — большой, рыжий и дружелюбный. — Пусть только выйдет на связь еще раз.

Его напарник включил рацию и заговорил в микрофон:

— Внимание! Передаю приметы преступника. Мужчина, белый. Рост шесть футов два дюйма. Волосы светлые, глаза светлые, лицо бритое, вытянутое...

А всего лишь в паре миль от полицейской машины, по шоссе, прижавшемуся к самой кромке вечного океана, летел черный автомобиль с откидным верхом. Вел его мужчина в белом костюме. В распахнутом вороте рубахи на смуглой груди поблескивала массивная золотая цепь. Черные как смоль волосы его теребил теплый встречный ветер, пахнущий морем и тропической зеленью. Мужчина широко размахнулся и, не повернуп головы, забросил далеко в океан мобильный телефон. В его сонных глазах на мгновение появилось что-то очень напоминавшее насмешку.

Буржуй простоял некоторое время молча, слушая короткие гудки, одолевая кипевшую в нем ярость. Потом отложил в сторону телефон и поднял стакан с выдыхавшимся шампанским. Обвел взглядом напряженные лица окружавших его людей. И снова широко улыбнулся.

— Знаете что... За вас. За всех вас. За тех, кого я люблю и кто любит меня. За вас, за мою семью...

Стаканы ударились друг о друга. Все разом заговорили, засмеялись. И никто не увидел, как у лежавшего на столе Толстого чуть дрогнули губы в едва заметной улыбке.

Над Киевом шел снег. Снежинка за снежинкой он ложился на землю и превращал ее, грязную и грешную, в новый, чуть нереальный мир, который пронзал сердце радостью открытия, прикосновения к чему-то чистому, нетронутому, по-детски доверчивому.

Шел над городом снег,

Шел над городом снег,

Словно сдался в химчистку

Стареющий век...

Эти строки родились в голове психиатра Кости, но он не произнес их вслух, просто запомнил и лишь вечером, дома, набросал на полях потертой общей тетради, той самой, на пожелтевших страницах которой он писал невероятную и запутанную повесть о взрослом сироте по кличке Буржуй.

КОНЕЦ

Отредактировано Mityanik (03.10.2015 16:52)

0