www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



АНЖЕЛИКА И ЕЕ ЛЮБОВЬ

Сообщений 21 страница 40 из 49

21

Глава 20

И вот теперь, вдали от всего того, что составляло их прошлое, «Голдсборо» снова свел их вместе и увлекал навстречу неизвестности. Теперь он был всего лишь Рескатором, корсаром, просоленным морскими ветрами, закаленным жизнью, полной опасных приключений, битв, интриг, ненависти людей, которые борются друг с другом то огнем и мечом, то прибегая к иному оружию – золоту или серебру. И Анжелика тоже стала другой, непохожей на ту женщину, которая некогда заставила его страдать. Неужели же и теперь, когда они оба так изменились, он снова начнет терзаться тоской и сожалениями, от которых, как ему казалось, он давно излечился?
Досадуя на себя, он вошел в каюту и принялся ожесточенно мерить ее шагами.
Возле одного из сундуков он остановился, открыл его и, развернув аккуратно свернутые куски материи: фетра и шелка – вынул из этой обертки гитару. Купленная в Кремоне, в те времена, когда он еще надеялся, что голос к нему вернется, она, как и он, чаще всего молчала. Иногда он перебирал ее струны, развлекая случайных подруг, но, не сопровождаемая пением, игра на гитаре доставляла ему только разочарование. Он не утратил своего прежнего мастерства и играл не просто умело, а удивительно легко, непринужденно, завораживая слушателей. Но рано или поздно всегда наступала минута, когда, увлеченный музыкой, он чувствовал, как его легкие наполняются воздухом и в нем на крыльях поэзии поднималось властное желание петь.
На этот раз он снова попытался. Но, услышав свой сорванный голос – хриплый, непослушный, ломающий мелодию – замолчал и тряхнул головой: «Какое ребячество!». Да, человек никогда не смирится с потерями. Чем дольше он живет, тем больше хочется ему все сохранить, все объять. Но разве закон жизни не гласит, что, обретая одно, теряешь другое? Можно ли познать радость любви, не пожертвовав свободой сердца?
Движимый внезапным предчувствием, он пересек каюту и распахнул дверь, ведущую на балкон.
Она стояла там, призрак другой, давно исчезнувшей женщины, и ее выступающее из ночной тьмы белое неподвижное лицо было очень похоже на то, которое он только что вспоминал – и в то же время было иным.
Его охватило глупое смущение при мысли о том, что она слышала, как он только что тщился петь. Он разозлился и оттого заговорил особенно нелюбезно.
– Что вы здесь делаете? Неужели вы не можете соблюдать установленный на судне порядок? Пассажирам разрешено выходить на палубу только в строго определенные часы. Одна вы позволяете себе расхаживать, когда заблагорассудится. По какому праву?
Ошеломленная этим выговором, Анжелика прикусила губы. Сейчас, подходя к апартаментам мужа, она была потрясена, услышав звуки гитары. Но ее привели сюда иные заботы.
Стараясь сохранить спокойствие, она сказала:
– У меня были серьезные основания нарушить судовой распорядок, сударь. Я хотела спросить вас об Абдулле, вашем слуге. Он у вас?
– Абдулла? А почему вы спрашиваете?
Он повернул голову, ища глазами силуэт мавра в джеллабе, но Абдуллы нигде не было видно.
Анжелика заметила его жест, полный удивления и досады, и с тревогой спросила:
– Так его здесь нет?
– Нет… Но в чем дело? Что случилось?
– Исчезла одна из девушек.., и я боюсь за нее.., из за этого мавра.

0

22

Глава 21

Все началось с того, что к Анжелике подошли Северина и Рашель, старшая дочь адвоката Каррера.
– Госпожа Анжелика, пропала Бертиль.
Она не сразу поняла о чем речь. Рашель рассказала ей, что, когда им пришло время вернуться на орудийную палубу, Бертиль решила остаться наверху.
– Зачем?
– Ох, она как будто в уме тронулась, – ответила Рашель. – Говорила, что ей невмоготу толкаться внизу, в этом тесном хлеву, и хочется немного побыть одной. В Ла Рошели у нее была своя собственная комната, так что вы понимаете… – заключила Рашель со смесью восхищения и зависти.
– Но с тех пор прошло уже больше двух часов, а она так и не вернулась, – подхватила встревоженная Северина. – А что, если ее смыло волной?
Анжелика встала и пошла искать госпожу Мерсело. Та сидела в своем углу вместе с двумя соседками и вязала. Гугенотские женщины уже обжили свои закутки на нижней палубе и взяли за обыкновение ходить друг к дружке в гости.
Госпожа Мерсело выслушала Анжелику с удивлением. Она думала, что Бертиль у подружки. Тут же все пассажиры были подняты на ноги и стало очевидно – девушки нигде нет.
Мэтр Мерсело в ярости кинулся на верхнюю палубу. В последние дни девчонка совсем от рук отбилась и стала позволять себе слишком много! Сейчас он ее проучит, чтоб поняла: дочь должна слушаться родителей на всех земных широтах и при любых обстоятельствах.
Однако скоро он вернулся очень встревоженный. Бертиль нигде не было. На этом проклятом корабле так темно, что хоть глаз выколи, сказал он, а матросы, к которым он обращался с вопросами, только тупо таращились на него
– сущие скоты!
– Госпожа Анжелика, не могли бы вы мне помочь? Вы знаете язык этих людей. Надо, чтоб они помогли искать ее. Может быть, Бертиль упала в какой нибудь люк или сломала ногу.
– Море неспокойно, – сказал Каррер. – Девушку могло смыть за борт, как недавно смыло Онорину.
– О, Господи! – выдохнула госпожа Мерсело и рухнула на колени.
Всеобщее нервное возбуждение наконец прорвалось наружу. В свете ламп лица пассажиров выглядели мертвенно бледными, осунувшимися. Шла уже третья неделя тяжелого плавания, моральный дух ослабел, и стоило чему нибудь случиться с одним, как от внешнего спокойствия остальных не оставалось и следа.
У Анжелики не было ни малейшей охоты идти за Мерсело на верхнюю палубу. Бертиль, взбалмошная, как и все девушки ее возраста, наверняка сидит сейчас в каком нибудь темном закутке и предается грезам, даже не догадываясь, что о ней беспокоятся. Что ж, в конце концов, ее желание побыть одной вполне объяснимо. Этого хотелось бы каждому. Но, смутно чувствуя за собой какую то вину, Анжелика решила все же выйти наверх и попросила Абигель присмотреть за Онориной, пока ее не будет.
На палубе она присоединилась к Мерсело, Берну и Маниго. Трое гугенотов спорили с боцманом, который гневными жестами показывал им, что они должны немедля убраться восвояси. Не желая слушать никаких объяснений, он сделал знак матросам, и те схватили протестантов под мышки.
– Не трогайте меня, бандиты, – взревел Маниго, – а то уложу вас всех на месте!
Он был вдвое сильнее смуглых мальтийцев, которым было приказано его урезонить, но у тех за поясами имелись ножи – и они не замедлили их выхватить. Неразбериху усугубляло еще и то, что вся эта сцена происходила при очень скудном освещении.
И снова, как уже бывало прежде, кровопролитие предотвратил миротворец Никола Перро. Анжелика объяснила ему, что случилось. Он перевел ее слова несговорчивому Эриксону, но тот продолжал твердить, что у него есть приказ: после наступления темноты на палубе не должно быть ни одного пассажира. Однако поняв, что одна из пассажирок исчезла, он озадаченно покачал головой.
Время от времени Мерсело кричал, сложив руки рупором: «Бертиль, где ты?» В ответ слышались только свист ветра и неумолчный скрип корабля, раскачивающегося на черных волнах.
Голос Мерсело то и дело прерывался.
В конце концов Эриксон разрешил отцу пропавшей девушки остаться на палубе. Остальные, сказал он, должны вернуться вниз. Они подчинились, после чего дверь на нижнюю палубу была тут же накрепко заперта.
Анжелика осталась с Никола Перро.
– Я боюсь, – призналась она ему вполголоса. – И сказать по правде, море пугает меня куда меньше, чем ваши матросы. А что, если кто нибудь из них, увидев одинокую девушку, уволок ее куда нибудь, чтобы над ней надругаться?
Канадец обратился по английски к боцману. Тот что то недовольно проворчал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, затем удалился, бросив несколько слов через плечо.
– Он сказал, что сделает перекличку всего экипажа, от марсовых до тех, кто сейчас отдыхает в трюме. А мы тем временем обшарим палубу.
Никола Перро раздобыл три фонаря. Он, Анжелика и Мерсело осмотрели каждую бухту снастей, канадец не поленился заглянуть даже в спасательные лодки: шлюпку и каик.
Наконец все трое подошли ко входу в расположенный под ютом кубрик. Из за двери раздался голос боцмана:
– Все матросы на месте. Отсутствующих нет.
Экипаж ужинал при тусклом свете масляных ламп. Наполняющий кубрик дым от матросских трубок был так густ, что хоть ножом режь. В нос ударял крепкий запах табака и алкоголя. Увидев обращенные в его сторону обветренные лица и горящие темные глаза, мэтр Мерсело ясно понял, что море – не единственная опасность, которая могла угрожать Бертиль.
– Вы думаете, кто то из этих молодчиков мог покуситься на честь моей дочери? – шепотом спросил он Анжелику, побелев как полотно.
– Во всяком случае не те, что здесь.
Но воображение бумажного фабриканта уже разыгралось.
– Это еще ничего не доказывает. Совершив злодеяние, ее могли задушить и бросить в море.
На его висках выступил пот.
– Прошу вас, не тревожьтесь, – уговаривала его Анжелика. – Эриксон дает людей, чтобы обыскать корабль сверху донизу. – Не успела она произнести эти слова, как у нее мелькнула мысль о мавре Абдулле.
Уверенная в правильности своей догадки, она, не раздумывая, взбежала на ют.
На всегдашнем его посту – у двери хозяина – мавра не оказалось.
Анжелика застыла перед дверью капитанских апартаментов, моля про себя: «Господи, не дай этому случиться. Это было бы слишком ужасно для всех нас».
Из за застекленной двери слышались звуки гитары. Потом дверь вдруг открылась – на пороге стоял Жоффрей де Пейрак, суровый и безжалостный.
Он повел себя так странно, что, говоря ему об Абдулле, Анжелика ожидала, что сейчас он опять вспылит.
Однако он, напротив, быстро обрел свое обычное самообладание. Мгновение – и перед Анжеликой снова стоял хладнокровный капитан, внимательный и бдительный.
Он взглянул на то место, где обыкновенно находился Абдулла. За те годы, что они плавали вместе, мавританский раб ни разу не оставил поста без приказа. Граф де Пейрак нахмурился:
– Черт возьми! Мне следовало за ним присматривать. Идемте!
Он зашел в каюту и взял потайной фонарь.
Жоффрей де Пейрак сошел на палубу, «главную улицу» «Голдсборо». Он сам отодвинул задвижки, запиравшие крышку люка, и начал спускаться по трапу, помогая себе только одной рукой, поскольку в другой держал фонарь. Анжелика была настолько взвинчена, что последовала за ним, не задумываясь и не замечая крутизны трапа. Вслед за ней спускался Никола Перро, а за ним с грехом пополам лез Мерсело.
Несчастный бумагопромышленник был вне себя от тревоги за дочь и даже не сознавал, что проделывает такие упражнения, от которых уже много лет как отвык.
Они спускались все ниже и ниже. Анжелика и представить себе не могла, что у кораблей могут быть такие глубокие трюмы. От резкого солоноватого запаха и сырости у нее перехватывало горло.
Наконец они остановились перед входом в узкий, темный коридор. Жоффрей де Пейрак прикрыл рукой стекло фонаря, чтобы притушить его свет – и тогда в дальнем конце прохода Анжелика различила другой свет, красноватый, словно он исходил из за какой то алой завесы.
– Он там? – шепотом спросил Никола Перро.
Жоффрей де Пейрак кивнул. Мэтр Мерсело с трудом полз по последнему трапу, поддерживаемый молчаливым индейцем, который, точно тень, скользнул в трюм вслед за своим хозяином.
Граф протянул фонарь канадцу, сделав ему знак посветить Мерсело. Потом он крадучись двинулся по коридору – быстро и совершенно бесшумно. И в этой тишине, которую нарушал только глухой, словно бы далекий шум моря, Анжелике вдруг почудился иной звук – что то вроде странного, на двух нотах речитатива; он то поднимался до хриплого крика, то опускался до шепота. Нет, то не был обман чувств. По мере того, как они приближались к источнику красного света, монотонное заклинание становилось все громче, звучало все явственнее, заполняя собой узкое, темное пространство между скользкими стенами коридора, словно в некоем неотвязном кошмарном сне.
Странное завывание звучало то грубо и властно, будто чего то требуя, то замирало, становилось тихим и протяжным, исполненным какой то жалобной и вместе с тем грозной нежности. Анжелике это напомнило любовные призывы африканских хищников, которые она слышала по ночам в горах Риф.
Ей стало жутко, она почувствовала, как волосы у нее на голове встают дыбом и, не отдавая себе в том отчета, судорожно вцепилась в руку мужа. Он взялся за дырявую красную занавеску и отдернул ее.
Зрелище, открывшееся их глазам, было ужасно – и в то же время так невыразимо прекрасно, что даже Жоффрей де Пейрак на мгновение застыл, словно не решаясь вмешаться.
Эта нора во чреве корабля, эта убогая каморка, освещенная неверным, колеблющимся светом серебряного ночника, была логовом мавра Абдуллы.
Здесь он хранил свои сокровища, трофеи, накопленные за те годы, что он проплавал по морям. Кожаные сундучки, набитые безделушками, ковры, подушки, обтянутые посекшимся шелком, бутылки и стаканы из дешевого толстого стекла, синего, красного или черного, покрытые расписной глазурью старинные блюда, похожие на узорные вышивки. Из опрокинувшегося набок мешка из козлиной шкуры на ковер высыпались золотые украшения и драгоценные камни. На стене висели связки полусгнившей от сырости индийской конопли, предназначенной для набивания трубки кальяна, медные части которого тускло блестели в полумраке. Резкий, почти непереносимый запах мускуса смешивался со свежим ароматом мяты и крепким запахом морской соли, которая разъедала и портила сокровища, собранные здесь сыном марокканской пустыни.
Среди этого беспорядка, сочетающего в себе пышность и убожество, в обмороке лежала Бертиль.
Ее белокурые волосы рассыпались по ковру вперемешку с выпавшими из мешка драгоценностями; бессильно раскинутые руки походили на два поникших белых стебелька.
Абдулла не снял с нее одежду. Он оголил только ее ноги, и они ясно выделялись в сумраке, отливающие перламутром, такие стройные и изящные, что казалось – они принадлежат некоему сказочному существу, прекрасной нимфе, изваянной из алебастра рукою божества.
Склонившись над этой хрупкой красотой, мавр, тяжело дыша, издавал монотонные, тягучие звуки, будто читал что то нараспев.
Его тело, полностью обнаженное и похожее на великолепную бронзовую статую, дрожало, мышцы судорожно подергивались. Между его напряженными, упертыми в пол руками болтался висящий на шее маленький кожаный мешочек с амулетами. Эти могучие руки были словно две несокрушимые черные колонны, стоящие на страже захваченной им добычи.
Он казался огромным, настоящим великаном, все мускулы его тела вздулись от сладострастия. При каждом движении на его мокрой от обильного пота спине словно извивались поблескивающие золотые змейки.
Губы мавра были полуоткрыты, колдовской речитатив становился все быстрее, настойчивее, истеричнее…
– Абдулла!
Дьявольское пение оборвалось.
Глухой голос господина вырвал одержимого из транса.
– Абдулла!
Мавр вздрогнул, как вздрагивает дерево от удара топора. И вдруг с ревом, с пеной у рта, с загоревшимися глазами вскочил и сорвал со стены кривую турецкую саблю.
Анжелика пронзительно закричала. Ей показалось, что сабля просвистела в дюйме от головы Жоффрея де Пейрака. Тот мгновенно пригнулся. Смертоносный клинок опять едва не поразил его, но он увернулся и крепко обхватил одержимого за туловище, говоря с ним по арабски и пытаясь образумить. Однако мавр, похоже, одолевал его. Исступление, порожденное не нашедшей утоления похотью, придало ему невероятную силу.
На помощь графу бросился Никола Перро, и в тесной каморке началась яростная борьба. Кто в ней победит, было неясно.
Кто то задел свисающую с потолка масляную лампу, она накренилась, и горячее масло вылилось прямо на плечо Абдуллы. Он завопил от боли – и вдруг опомнился.
Неистовая страсть, превратившая его в жреца, вершащего вечный обряд, отхлынула. Он снова был простым смертным, провинившимся слугой и растерянно оглядывался, вращая глазами. Вот тело его задрожало, и он медленно, словно придавленный тяжестью руки хозяина, опустился на колени. Еще миг – и он простерся ниц, уткнувшись лбом в скрещенные руки и заговорил, хрипло и скорбно, заранее признавая, что заслужил смерть.
Анжелика склонилась над Бертиль. Следов насилия не было – девушка просто лишилась чувств от страха. Может быть, мавр, со своей медвежьей силой немного придушил ее, когда, зажимая ей рот рукой, чтобы заглушить крики, тащил в самый нижний отсек корабля.
Анжелика приподняла Бертиль, слегка встряхнула и проворно поправила ее корсаж и юбку. Однако проделала она это все же недостаточно быстро, ибо мэтр Мерсело успел разглядеть, в каком беспорядке была одежда его дочери и сделал из этого соответствующий вывод.
– Какой ужас! Какой позор! – вскричал он. – Моя дочь, мое дитя! О, Господи!
Он упал перед Бертиль на колени, прижал ее к груди, в отчаянии повторяя ее имя, потом вскочил, бросился на распростертого мавра и принялся пинать его ногами. Тут ему в глаза бросилась валяющаяся на ковре сабля, и прежде чем кто либо понял, что у него на уме, он схватил ее и занес для удара.
Жоффрей де Пейрак еще раз остановил смертоносную сталь, успев в последнюю секунду перехватить руку Мерсело. Ему, Никола Перро и индейцу пришлось напрячь все силы, чтобы утихомирить оскорбленного отца. В конце концов Мерсело уронил саблю и перестал вырываться.
– Будь проклят тот день, когда мы ступили на этот корабль, – пробормотал он, глядя перед собой блуждающим взором. – Клянусь, я убью этого негодяя собственными руками!
– Я единственный после Бога хозяин на этом корабле, – сурово ответил Рескатор. – И я один имею право вершить здесь правосудие.
– Вас я тоже убью, – сказал мертвенно бледный Мерсело. – Теперь мы знаем, кто вы такой – бандит, гнусный торговец людьми. Вы не постесняетесь отдать наших жен и дочерей своей команде, а нас, уважаемых граждан Ла Рошели, продать как рабов. Но мы сорвем ваши планы…
В наступившей после этих слов гнетущей тишине стало слышно, как тяжело он дышит. Жоффрей де Пейрак по прежнему стоял между разъяренным гугенотом и распростертым на полу стонущим мавром. Внезапно он улыбнулся своей странной, кривой улыбкой, которая искажала его изрезанное шрамами лицо и придавала ему вид прямо таки устрашающий.
– Я понимаю ваши чувства, мэтр Мерсело, – сказал он спокойно. – И сожалею об этом инциденте…
– Для вас это просто инцидент! – задыхаясь от ярости, произнес бумагопромышленник. – Моя дочь обесчещена! Мою бедную девочку мучили и…
Он сгорбился и, закрыв лицо руками, всхлипнул.
– Мэтр Мерсело, умоляю, выслушайте нас, погодите отчаиваться, – сказала Анжелика. – Благодарение небу, мы пришли вовремя. Бертиль отделалась всего лишь испугом. И этот урок научит ее вести себя впредь более благоразумно.
Но Мерсело, казалось, не слышал обращенных к нему слов. Никола Перро и индеец продолжали держать его и все не решались отпустить, боясь, как бы он опять не начал буйствовать. Наконец Бертиль пришла в себя, и он овладел собой.
– Отец! Отец! – закричала она.
Мерсело бросился к ней и начал ее успокаивать.
Возвращение Бертиль вызвало всеобщее возбуждение и растерянность.
Пока ее отец и индеец несли ее на руках, она то слабо стонала, точно умирающая, то начинала истерически кричать. Ее уложили на неудобное ложе из покрытой плащами соломы. Она отталкивала от себя мать, но непонятно почему цеплялась за Анжелику, и той пришлось сесть у ее изголовья и слушать сразу же посыпавшиеся вопросы, восклицания и рассказы о случившемся, уснащаемые самыми невероятными подробностями.
– Ваши предчувствия были верны, Маниго, – говорил раздавленный горем Мерсело. – И мое бедное дитя стало их первой жертвой…
– Предчувствия! – повторил за ним Маниго. – Вы хотите сказать: уверенность, мой бедный друг. То, что Ле Галль сумел узнать о замыслах этих преступников, не оставляет сомнений в том, каковы их истинные намерения. Все мы пленники, и участь наша будет ужасна…
Женщины заплакали. Бертиль завопила еще громче, отбиваясь от невидимого врага.
– Хватит доводить нас всех до истерики! – крикнула Анжелика.
Она схватила Мерсело за воротник и безо всякого почтения хорошенько его встряхнула.
– Сколько раз вам нужно повторять, что с Бертиль не случилось ничего страшного! Она так же невинна, как и в день своего рождения. Вам что, надо подробно растолковывать, как обстояло дело, когда мы пришли и вмешались, – раз уж вы, как видно, не способны понять с полуслова и успокоить вашу жену и дочь?
Мэтр Мерсело примолк. Когда Анжелика сильно гневалась, в ней появлялось что то такое, от чего мужчины робели вступать с нею в спор. Вместо Мерсело заговорил адвокат Каррер.
– Вы сами признаете, что вмешались как раз вовремя, – заметил он с усмешкой. Иными словами, вмешайся вы чуть позднее, и бедное дитя…
– «Бедное дитя» сделало все, чтобы навлечь на себя эту неприятность.., и она это прекрасно знает, – сказала Анжелика, посмотрев на вошедшую в роль жертвы Бертиль. Та вдруг перестала рыдать и заметно смутилась.
– Уж не хотите ли вы обвинить мою дочь в том, что она поощряла гнусные поползновения этого мавра? – ощетинилась госпожа Мерсело.
– Вот именно. Я даже сделала Бертиль выговор. Ее подружки были рядом и могут подтвердить.
– Это правда, – робко сказала Рашель.
– Ах, конечно, ведь у вас так хорошо получается учить нравственности других.
Сказано это было самым ядовитым тоном, но Анжелика решила не отвечать тем же. Надо быть снисходительной – ведь этим людям есть от чего потерять голову.
– Совершенно верно. Только имея жизненный опыт, можно правильно судить, прилично или неприлично ведет себя девушка. У вас нет оснований обвинять всю команду и капитана в том, что они замыслили дурное.
В толпе гугенотов раздался ропот. К Анжелике, тяжело ступая, подошел Маниго.
– Кого вы защищаете, госпожа Анжелика? – спросил он холодно. – Шайку бандитов, сборище гнусных распутников? Или – того хуже – их капитана? Этого подозрительного субъекта, которому вы нас предали?
Анжелика не верила своим ушам. Он что, с ума сошел? Лица стоящих рядом с ним мужчин выражали такую же суровость и непримиримость. В тусклом свете фонарей была особенно заметна каменная неподвижность их взглядов под насупленными бровями, взглядов непреклонных судей, требующих ее, Анжелику, к ответу. Она поискала глазами Берна и увидела, что он тоже стоит в толпе и смотрит на нее так же холодно и недоверчиво, как и остальные.
Анжелика раздраженно передернула плечами. От вынужденного безделья и бесконечного пережевывания своих опасений и обид эти люди принялись за поиск врагов. Наверное, им очень не хватает папистов – некого стало проклинать.
– Я никого на защищаю. Я просто разъясняю вам истинное положение вещей – вот и все. Если бы Бертиль вела себя подобным образом в каком нибудь порту, с ней могло бы случиться то же самое. Она поступила неблагоразумно, а вы, ее родители, плохо за ней смотрели. Что же касается обвинения в предательстве, которое вы бросаете мне…
Она больше не могла сдерживаться.
– Вы уже забыли, почему бежали из Ла Рошели? И почему вы здесь? Неужели вы так ничего и не поняли? Вы же были обречены.., все!
И она с пятого на десятое рассказала им, какого страха ей пришлось натерпеться, когда ее допрашивали Бомье и Дегре. Полицейским было все известно! Для гугенотов уже были приготовлены места в королевских тюрьмах и на галерах. И ничто бы их не спасло.
– ..Если вас предали, продали ваши братья, нечего валить вину на тех, кто вам помог. Я вас не предавала.., наоборот, мне пришлось умолять капитана «Голдсборо» взять вас на борт. Плавать по морю вам не в новинку, и вы можете оценить, что это значило: взять целых пятьдесят пассажиров на судно, которое не было для этого приспособлено. Матросы с первого дня довольствуются сухарями и солониной, а из свежей провизии готовят еду для ваших детей.
– А что они готовят для наших женщин? – усмехнулся адвокат.
– И что готовится урвать для себя сам капитан? – наддал Маниго. – Неужели вы, госпожа Анжелика, так наивны, что полагаете, будто он оказал нам эту услугу даром?
– Конечно, нет. Но переговоры об оплате – это уже ваше дело.
– Что? Вести переговоры с пиратом?
– Вы обязаны ему жизнью, разве этого мало?
– Полно, вы преувеличиваете!
– Нет. И вы сами это прекрасно знаете, господин Маниго. Не вам ли приснилось, что вас душит змея и что у этой змеи голова господина Тома, вашего компаньона? Но теперь, избегнув величайшей опасности, вы не желаете чувствовать себя обязанным этим чужим для вас людям, которые были так добры, что спасли вас, – подумать только! – вас, самого уважаемого буржуа Ла Рошели, вас, кого столь многие боялись! И почему вам так не хочется признать, что вы обязаны капитану? Да просто потому, что он не такой как вы, потому что он на вас не похож… Милосердный самаритянин пришел вам на помощь, перевязал ваши раны, но для вас, непогрешимых левитов, он все равно остается иноплеменником, чужаком. В самом деле, чего хорошего можно ждать из Самарии?..note 19. Задохнувшись, она замолчала и с высокомерным видом отвернулась.
«Если бы они узнали, какие узы связывают меня с ним, они бы меня, наверное, убили. Я бы утратила даже остатки их доверия».
Однако, несмотря ни на что, ее слова поколебали протестантов. Значит, она еще имеет на них какое то влияние, хотя они и не вполне ей доверяют. Ее охватило восторженное возбуждение – ведь она борется за него, защищает его. Она сразу же встала на его сторону, хотя он ее и презирает, и, если ему будет грозить опасность, она сделает все, чтобы ее отвести. Одно по крайней мере ободряло ее: женщины в этом споре не участвовали. Конечно, им трудно было сделать выбор. Их мир рухнул слишком внезапно, и они еще не оправились от растерянности и не могли решить, какие опасности менее ужасны: те, что остались в прошлом, или те, что подстерегают в будущем.
– И все же очевидно, – пробурчал Маниго, нарушая тягостное молчание, – что намерения монсеньора Рескатора относительно нас как нельзя более подозрительны. На этом настаивают и Ле Галль, и Бреаж, и Шарон… Работая вместе с экипажем, они слышали кое какие намеки, не оставляющие сомнений в том, что нас везут вовсе не на острова Вест Индии. Об этом никогда и речи не шло.
– Может быть, нас везут в Китай, – предположил Альбер Парри, – некоторые члены экипажа, похоже, подозревают, что Рескатор открыл северный путь в легендарный Катайnote 20, тот самый пролив, который тщетно искали мореплаватели и конкистадоры…
Гугеноты в страхе переглянулись. Значит, впереди у них новые беды! И неоткуда ждать помощи – затерянные в океане, они могут полагаться только на себя.
В наступившей тишине вновь послышался плач Бертиль, и внимание пассажиров обратилось к ней.
– Моя дочь будет отомщена, – сказал Мерсело. – Если мы не сумеем постоять за себя и преступление мавра останется безнаказанным…
Внезапно он умолк, заметив предостерегающий знак Маниго. Мужчины начали обсуждать что то вполголоса и говорили долго. Анжелика ясно видела: положение очень серьезно. И чувствовала себя виноватой.
Опустив глаза, она увидела встревоженные личики детей, и у нее защемило сердце. Некоторые из них, напуганные смятением и растерянностью взрослых, сгрудились вместе, как птенцы в гнезде, и старшие обняли младших. Анжелика опустилась рядом с ними на колени, прижала к себе Онорину, укрыла ее своим плащом и, стараясь отвлечь малышей от их страхов, начала рассказывать им про кашалотов. Ведь матросы обещали, что скоро они их увидят.
В конце концов, ей пришлось напомнить потерявшим голову матерям, что время уже позднее и пора готовить детей ко сну. Мало помалу порядок восстановился.
Бертиль призналась, что, кроме жуткого страха, испытанного, когда ее схватили могучие лапищи мавра, она не помнит ничего. Сейчас, сообщила она, у нее ничего не болит. От всей этой истории в памяти осталось только какое то смутное чувство сожаления.
Пастор Бокер держался в стороне, Абигель была рядом с ним.
Уложив Онорину, Анжелика подошла к ним.
– Ах, пастор, – устало проговорила она, – скажите, что обо всем этом думаете вы? Почему к выпавшим на нашу долю испытаниям добавляются еще и эти
– подозрения и раздор? Прошу вас, поговорите с ними.
Старый пастор был как всегда спокоен.
– Мы очутились в центре вихря, – сказал он. – Я слушаю, но отовсюду слышатся одни лишь нелепицы. Что пользы от моих увещеваний? Против разыгравшихся страстей слова бессильны. В жизни каждого человека рано или поздно настает день, когда лучшее в нем вступает в борьбу с худшим за власть над его сердцем. Для некоторых этот день настал… Я могу только молиться, ожидая исхода этого противоборства между Добром и Злом. Оно началось не сегодня.
«Из всех нас один лишь пастор нисколько не изменился, – подумала Анжелика. – Только еще больше похудел и поседел от тягот пути».
– Велика ваша мудрость, пастор, – сказала она.
– Я много лет провел в тюрьме, – со вздохом ответил старик.
Если бы он был пастырем ее веры, она могла бы ему исповедоваться и, положившись на священную тайну исповеди, рассказать наконец всю правду и попросить совета. Но даже эта духовная помощь была для нее недоступна.
Анжелика повернулась к Абигель – на ее лице было написано то же спокойное терпение, что и на лице ее отца.
– Абигель, что же с нами будет? Куда заведет нас эта разгорающаяся ненависть?
– Ненависть часто порождена страданием, – тихо, отозвалась дочь пастора Бокера.
Ее взгляд, отражающий безропотную покорность судьбе, был устремлен за спину Анжелики. Там, на фоне освещающих нижнюю палубу фонарей, чернела массивная фигура Габриэля Берна.
Анжелике не хотелось с ним общаться. Однако он последовал за ней и, не слушая возражений, вынудил ее пройти с ним в дальний темный угол. Здесь, на отшибе, он мог наконец поговорить с ней, что в этой беспрестанной толчее удавалось ему нечасто.
– Не пытайтесь исчезнуть, госпожа Анжелика. Вы все время меня избегаете. Дни идут, а я для вас словно не существую!..
Это была правда.
Каждый день, просыпаясь, Анжелика чувствовала, что все ее помыслы стремятся к тому, кого она любит, кого любила всегда, с кем наперекор всему связана вечными узами. В ее сердце уже не могло быть места для другого мужчины, для каких бы то ни было нежных чувств к этому другому, и она, почти не отдавая себе в том отчета, предоставила Абигель печься о здоровье мэтра Берна, чьи раны так беспокоили ее в начале пути.
Теперь он, как видно, вполне поправился, поскольку был на ногах и в его движениях не замечалось ни малейшей скованности.
Он крепко сжал ее руки выше локтей, и она увидела, как блестят его глаза, хотя из за темноты не могла разглядеть его лица. Только необычный лихорадочный взгляд отличал нынешнего мэтра Берна от человека, подле которого она так мирно жила в Ла Рошели. Однако и этого было достаточно, чтобы при каждом его приближении она испытывала неловкость. К тому же ее немного мучила совесть.
– Выслушайте меня, госпожа Анжелика, – сдержанно начал Берн. – Вы должны сделать выбор! Кто не с нами, тот против нас. С кем вы?
Ответ последовал незамедлительно.
– Я с людьми здравомыслящими и против дураков.
– Ваше салонное остроумие здесь неуместно, и вы отлично это знаете сами. Что до меня, то мне сейчас вовсе не до смеха, и я попросил бы вас отвечать без шуток.
И он так стиснул пальцами ее руки, что она едва не вскрикнула. Определенно, он полностью оправился от ран. К нему вернулась вся его прежняя сила.
– Я не шучу, мэтр Берн. Я вижу, что вы все готовы поддаться слепой панике, которая может толкнуть вас на поступки, достойные сожаления. Поэтому я на стороне тех, кто, сознавая, что нам предстоят немалые трудности, тем не менее продолжает с уверенностью смотреть в будущее и не сходит с ума, нагоняя страх на наших детей.
– А если в один прекрасный день мы обнаружим, что обмануты, будет уже слишком поздно сожалеть о нашей наивности. Разве вам известны намерения этого пиратского главаря, который взял над вами такую власть? Он рассказал вам о них хоть что нибудь? Я в этом сильно сомневаюсь. Какую сделку вы с ним заключили?
Он почти тряс ее, но она была до того встревожена, что не замечала этого.
«В самом деле, что я о нем знаю? – думала она. – Он и для меня незнакомец. Слишком много лет отделяет того человека, которого я, как мне тогда казалось, знала, от того, которому мы вверили себя сейчас. Его репутация на Средиземном море скорее внушала страх, чем располагала к доверию… Король посылал против него свои галеры. Неужели он и вправду стал человеком без совести, отягощенным преступлениями и злодействами?»
Но вслух она не сказала ни слова.
– Почему он отказывается поговорить с нами? – не унимался Берн. – Почему пренебрегает нашими требованиями? Вы ему верите? Но вы ведь не можете поручиться, что он не замышляет дурного!
– Он согласился взять вас на свой корабль, когда ваши жизни были в опасности – этого достаточно!
– Я вижу, что вы не перестанете его защищать, даже если он продаст нас в рабство, – зло проворчал Берн. – Какими чарами он околдовал вас, что вы так изменились? Какие узы, какие воспоминания связывают вас с этим человеком и превращают вас в его послушную марионетку – вас, являвшую собой образец честности.., когда мы были.., в Ла Рошели.
Стоило прозвучать этому последнему слову – «Ла Рошель» – ив памяти обоих ожили те ушедшие мирные дни, когда в тишине и покое дома Бернов Анжелика, словно раненая волчица, зализывала свои раны. Должно быть, мэтру Габриэлю эти сладкие, неизгладимые воспоминания сейчас разрывают сердце…
Она жила с ним под одной крышей, но тогда он еще не понимал, что в ней, в ее лучезарной улыбке заключены все радости земли. Радости, о которых он ничего не знал, или скорее, – поправил он себя, – не желал знать. Он оттеснил все это в самые дальние глубины сердца, слишком уверенного в своей неуязвимости и желающего видеть в женских чарах только опасную ловушку, а в самой женщине – преступную искусительницу Еву. Недоверие, осторожность, легкое презрение – вот из чего всегда слагалось его отношение к женщинам. Но теперь он прозрел – ибо похититель отнял у него его сокровище, в сравнении с которым все потерянные им богатства не стоили ничего. Каждый день их кошмарного путешествия приносил ему невыносимые мучения. Он ненавидел этого человека, загадочного и необычайно обаятельного, которому достаточно было появиться, чтобы покрытые белыми чепчиками женские головки все как одна повернулись к нему, точно нацелившаяся на косяк рыбы стая чаек. «У женщин нет души, – негодуя, твердил себе Берн, – даже у самых лучших, даже у нее». Он сжимал Анжелику в объятиях, не обращая внимания на ее попытки высвободиться, ярость удесятеряла его силы, а желание настолько затуманило рассудок, что он даже не слышал, что она говорит ему, тщетно пытаясь оттолкнуть его от себя. Наконец до его сознания дошло слово «скандал».
– Перестаньте! Неужели вам мало одного скандала за вечер? – умоляла Анжелика. – Ради всего святого, мэтр Берн, опомнитесь… Будьте сильным. Возьмите себя в руки. Вспомните, что за вами идет вся община, что вы отец семейства…
Но он понимал только одно – что она не дает ему свои губы, хотя в темноте могла бы и не упрямиться.
– Почему вы так яростно защищаетесь? – прошипел он. – Ведь вы обещали выйти за меня замуж.
– Нет, нет. Вы меня не правильно поняли. Это невозможно. Этого никогда не будет. Теперь я принадлежу только ему. Ему…
Его руки разжались и повисли, словно она нанесла ему смертельную рану.
– Когда нибудь я вам все объясню, – продолжала Анжелика, желая хоть немного смягчить жестокий удар. – Вы поймете, что узы, связывающие меня с ним, таковы, что их нельзя порвать…
– Вы дрянь!
Его дыхание обжигало ее лицо. Они шептались, не смея повысить голос.
– Зачем вы сотворили все это зло? Все это зло?
– Какое зло? – спросила она, подавляя рыдания. – Я стремилась спасти вас, рискуя собственной жизнью.
– Это еще хуже.
Словно проклиная кого то, он поднял сжатую в кулак руку. Он и сам не знал, что хочет этим выразить. Она причинила ему зло уже тем, что так красива, тем, что она именно такая, какая есть, готовая жертвовать собой ради других, и наконец тем, что, приоткрыв перед ним врата рая и поманив надеждой на обладание ею, на то, что он сможет назвать ее своей женой, она вдруг жестоко от него отдалилась.
Анжелика лежала с открытыми глазами на своем ложе. Разговоры вокруг нее постепенно затихли. Наверху горела одна единственная свеча в фонаре, тускло освещая поддерживающие потолок толстые бимсы с вделанными в них железными кольцами и крюками.
«Я должна непременно объяснить мэтру Берну, какие узы связывают меня с Жоффреем де Пейраком. Он человек честный и уважает таинство брака. Узнав правду, он смирится и отступит, а продолжая воображать, будто я стала жертвой авантюриста, может пуститься на любые крайности, лишь бы вырвать меня из его лап».
Сегодня вечером она не открылась ему только потому, что боялась нарушить волю того, кого наперекор всему продолжала считать своим мужем. Ведь он сказал ей: «Не говорите им ничего».
И она ни за что на свете не осмелилась бы ослушаться этого приказа, произнесенного чужим ей голосом, от звуков которого ее пробирала дрожь.
«Не говорите им ничего… Они могут вообразить, будто вы моя сообщница…» И хотя она сама все время уверяла протестантов, что их подозрения беспочвенны, она не могла не задумываться над тревожным смыслом этих слов…
«А что если он и впрямь обманул нас… Что если его замыслы преступны.., и ему теперь никого не жаль: ни меня, ни других…»
Время идет, а в их отношениях по прежнему нет ни проблеска, наоборот, мрак сгущается.
«О, как он пугает меня! И как притягивает!»
Она закрыла глаза и, запрокинув голову, будто в порыве страсти, прислонилась затылком к твердому дереву. За тонкой деревянной преградой неумолчно и равнодушно шумело море.
«Море… Море, несущее нас на своих волнах – послушай нас.., и соедини нас снова…»
Ни за какие сокровища она не пожелала бы оказаться сейчас в каком нибудь другом месте. Жалела ли она о том, что она уже не юная графиня де Пейрак, которая жила когда то в замке, окруженная роскошью и почитанием? Нет, нисколько! Она предпочитала свое настоящее, предпочитала быть здесь, на неизвестно откуда взявшемся и неведомо куда плывущем корабле, ибо в этом кошмаре таилось что то чудесное. То, что с нею происходило, было одновременно ужасно и радостно, и душа ее разрывалась между страхом и ликованием. Наперекор всем сомнениям и тревогам она продолжала надеяться, что любовь все же восторжествует – такая прекрасная, непохожая на то, что она испытывала раньше, что ради нее стоит претерпеть все нынешние муки.
Во сне темное и неясное прояснялось, и Анжелика начинала видеть ту связь вещей, которая в пору бодрствования оставалась от нее сокрыта.
Этот корабль несет в себе не только ненависть, но и любовь. Анжелике снилось, что она куда то мчится, карабкается по бесконечным отвесным трапам, раскачивающимся в ночной тьме. Какая то нечеловеческая сила влекла ее наверх, туда, где был он. Но тут ее вдруг подхватывала огромная волна и швыряла в глубокий трюм, где тьма была еще непрогляднее. Она снова лезла вверх, изо всех сил вцеплялась в бесчисленные деревянные ступеньки, и к терзающему ее страху примешивалось острое чувство утраты – ей казалось, что она потеряла что то очень дорогое, единственное, что могло бы ее спасти.
Это было мучительно: рев бури, кромешная чернота зияющих под ногами трюмов и царящей вверху ночи непрестанная качка, то и дело сбрасывающая ее вниз и главное – невыносимое чувство, что в этой тьме она тщетно ищет какое то волшебное слово, которое даст ей разгадку сна и поможет из него вырваться.
Внезапно ее осенило: это волшебное слово – любовь! Любовь, очищенная от опутавших ее ядовитых растений, – гордыни и страха. Деревянные ступеньки трапов превращались под ее пальцами в твердые мужские плечи, за которые она в изнеможении цеплялась. Ноги ее ослабели. Теперь ее удерживали над пустотой только сильные руки, крепко, до боли, сжимавшие ее руки мужчины. И она прильнула к нему всем телом, точно гибкая лиана к могучему дереву. Ее жизнь ей уже не принадлежала. Его губы прижимались к ее губам, и она жадно пила его дыхание. Если бы не его поцелуй, она бы умерла. Все существо ее жаждало любви, которую дарил ей невидимый и неиссякаемый источник – его губы. Все ее страхи рассеялись, все прежние преграды пали, и ее тело, отдавшееся страсти, покорившееся властному поцелую любви, стало словно податливая водоросль, плывущая по волнам бесконечной тьмы. Ничего больше не существовало кроме горячего прикосновения его губ, которые она узнала.., да, узнала…
Анжелика проснулась вся в поту, задыхаясь, и, сев на своем ложе, приложила руку к груди, чтобы унять бешеный стук сердца. Она была потрясена
– во сне, где обнажается скрытое, где срываются все покровы, она смогла испытать сладострастие! Такого с ней не случалось уже очень давно.
Должно быть, это из за той сцены в трюме. Тягучие звуки первобытного, колдовского пения мавра, в упоении оттягивающего сладостный миг обладания, были повсюду, они смешивались с шумным дыханием моря и проникали даже в сны.
Все еще не владея собой, она взглянула вокруг и с ужасом увидела у своего изголовья стоящего на коленях мужчину. Габриэль Берн!
– Так это были вы, – пролепетала она. – Так это вы.., меня целовали?
– Целовал? – ошеломленно повторил он вполголоса и покачал головой.
– Я услышал, как вы стонете во сне, не мог заснуть – и вот, пришел…
Видел ли он тот экстаз, который она только что перехила во сне – или темнота все скрыла?
– Пустяки, это был просто сон.
Но Берн, не вставая с колен, придвинулся к ней еще ближе.
Все ее тело дышало жаром страсти, и Габриэля Берна, не помнящего себя от ревности и желания, неудержимо влек этот древний как мир зов.
Анжелику снова сжали мужские руки, но уже не во сне, и обнимал ее не он – рассудок ее уже довольно прояснился, чтобы осознать это. Она все еще горела, как в лихорадке, но мыслила ясно – и попыталась отвергнуть чуждые объятия.
– Нет, нет, – вымолвила она умоляюще.
Но она была не в силах двинуться: ее как будто парализовало. Она помнила, что мэтр Берн очень силен: ведь она сама видела, как он голыми руками задушил человека.
Надо позвать на помощь! Но у нее так перехватило горло, что из него не вышло ни единого звука. К тому же все происходящее было настолько ужасно и немыслимо, что она никак не могла поверить, что это не сон, а явь.
Она попыталась вырваться.
«Мы все сходим с ума на этом судне», – подумала она в отчаянии.
Ночь укрывала их от чужих взглядов, движения Берна были осторожны и бесшумны, но Анжелика чувствовала, что он с молчаливым упорством одолевает ее.
Она еще раз рванулась, ощутила на своей щеке прикосновение его ладони и, повернув голову, впилась в нее зубами. Он попытался отдернуть руку, а когда это ему не удалось, глухо зарычал:
– Бешеная сука!
Рот Анжелики наполнился кровью. Когда она наконец разжала челюсти, он скорчился от боли.
– Подите прочь, – выдохнула она. – Оставьте меня сейчас же… Как вы посмели? В двух шагах от детей!
Он исчез в темноте.
Спящая в своем гамаке Онорина перевернулась на другой бок. В заслонку порта тихо плеснула волна. Анжелика перевела дух. «В конце концов эта ночь пройдет, настанет новый день», – подумала она. Когда много горячих людей не по доброй воле оказываются вместе в тесной дубовой тюрьме под парусом, несущей их всех навстречу неизвестности, – столкновения неизбежны, и ничего тут не поделаешь. Разум Анжелики успокаивался быстрее, чем ее тело. Она все еще не остыла и не могла забыть, что, когда проснулась, ее разбирало желание.
Она ждала мужчину. Но не этого. Тот, кого она любила, был с нею разлучен, и во сне она протягивала к нему руки. «Прижми меня к себе… Спаси меня, ты же такой сильный… Почему я потеряла тебя? Если ты оттолкнешь меня, я умру!»
Она тихонько бормотала эти слова, наслаждаясь восхитительным жаром вновь обретенных желаний. Как могла она быть с ним такой холодной? Разве так ведет себя любящая женщина? Он тоже мог подумать, что она его больше не любит. Но во сне она узнала его губы.
Поцелуи Жоффрея! Как могла она их забыть? Она вспомнила, как была ошеломлена, когда он поцеловал ее впервые, и как погрузилась в незнакомое ей прежде блаженное беспамятство. Еще долго она, совсем юная в ту пору женщина, предпочитала это сладкое головокружение неге обладания. Лежа в его объятиях, сливаясь с ним в поцелуе, она испытывала блаженство полного растворения в любимом, это неизъяснимое блаженство, которое мужчина дарит любящей его женщине.
Позже ни одни мужские губы не могли доставить ей подобного наслаждения. Поцелуй был для нее чем то столь интимным, что ей казалось – она не вправе разделить его ни с кем, кроме Жоффрея. В крайнем случае она соглашалась принять его лишь как необходимое вступление к дальнейшему.
От поцелуев, которые срывали с ее уст, она спешила поскорее перейти к тому, что завершает любовный обряд, к утехам, в которых была горяча и искусна. Любовники приносили ей наслаждение, но ни один из их поцелуев она не могла бы вспомнить с удовольствием.
Всю жизнь, сама того почти не сознавая, она хранила память о тех ни с чем не сравнимых поцелуях, жадных, упоительных, которыми они, смеясь и никогда не пресыщаясь, обменивались в те далекие времена в Тулузе.., и которые сон, приоткрывающий многие завесы, чудесным образом вернул ей сейчас.

0

23

Глава 22

Серым утром, когда к потолку потянулся дым от погашенных свечей, он вдруг вошел в твиндек, как всегда в маске, мрачный и неприступный человек из железа.
Его внезапное появление встревожило пассажиров. Они едва очнулись от тяжелого сна и чувствовали себя измотанными от беспрестанной качки. Им было холодно. Замерзшие дети кашляли и клацали зубами.
Рескатор явился не один – его окружали вооруженные мушкетами матросы. Обведя эмигрантов взглядом, который казался еще более пронзительным из за того, что глаза смотрели из прорезей маски, он сказал:
– Прошу всех мужчин собраться и выйти на палубу.
– Что вам от нас надо? – спросил Маниго, застегивая помятый камзол.
– Сейчас узнаете. Соблаговолите собраться вон там.
Рескатор двинулся между рядами пушек, внимательно вглядываясь в расположившихся возле них женщин. Дойдя до Сары Маниго, он вдруг оставил обычное свое высокомерие и отвесил ей учтивый поклон.
– Вы, сударыня, также весьма меня обяжете, если соблаговолите пройти с нами. И вы тоже, сударыня, – добавил он, повернувшись к госпоже Мерсело.
Этот выбор и сопровождавшие его церемонии смутили даже самых смелых.
– Хорошо, я пойду, – решилась госпожа Маниго, запахивая на груди черную шаль. – Но мне хотелось бы знать, что за сюрприз вы нам приготовили.
– Должен подтвердить вашу догадку, сударыня: ничего приятного, и более всех этим удручен я сам. Тем не менее, ваше присутствие необходимо.
Еще он остановился около тетушки Анны и около Абигель, жестом приглашая их присоединиться к группе пассажиров мужчин, которые ждали в окружении вооруженных матросов.
Потом он подошел к онемевшей от страха Анжелике. На этот раз его поклон был еще ниже, а улыбка еще ироничнее.
– И вас, сударыня, я тоже покорнейше прошу последовать за мной.
– Что случилось?
– Пойдемте со мной, и ваше любопытство будет удовлетворено.
Анжелика повернулась к Онорине, чтобы взять ее на руки, но он встал между ними.
– Нет, на палубе не должно быть детей. Поверьте мне, это зрелище не для них.
Онорина заревела во весь голос. И тут случилось неожиданное. Рескатор сунул руку в кошель, висевший у него на поясе, достал оттуда сверкающий синий сапфир, крупный, как лесной орех, и протянул его девочке. Покоренная Онорина вмиг умолкла. Она схватила сапфир, и уже не замечала ничего вокруг.
– А вы, сударыня, – снова обратился он к Анжелике, – идите наверх и не думайте, что настал ваш последний час. Вы вернетесь к своей дочери очень скоро.
На палубе, на баке, собрался весь экипаж. Каждый был одет на свой вкус и среди многоцветья одежд четко выделялись яркие кушаки и головные платки южан и шерстяные шапки северян англосаксов, на многих из которых были также меховые безрукавки. Рядом с веснушчатыми, белобрысыми англичанами еще более темнокожими казались два негра и араб. Однако боцман и старшины всех команд марсовых были на сей раз одеты одинаково, в обшитые золотым галуном красные камзолы, и эта форма подчеркивала, что они тут начальники – унтер офицеры.
Меднокожий индеец, стоящий рядом с волосатым, бородатым Никола Перро, довершал эту пеструю картину человеческих рас, которой никто бы не отказал в живописности.
Анжелика никогда бы не подумала, что экипаж «Голдсборо» так многочислен. Чаще всего матросы были рассыпаны по реям и вантам, и она привыкла видеть на фоне неба только их силуэты, с обезьяньей ловкостью снующие в высоком лесу мачт, рей и парусов. Там, в своих владениях, они хохотали, перекликались друг с другом, пели, но все эти звуки проносились над головами пассажиров, не привлекая их внимания.
Спустившись с высот, матросы явно чувствовали себя не в своей тарелке на палубе, хотя она тоже качалась. Они утратили поражающую воображение акробатическую ловкость «тех, что на парусах» и сделались вдруг скованными и неуклюжими. Теперь стало заметно, что в их лицах есть нечто общее – выражение у всех было скорее строгое, чем веселое, глазам – и темным, и светлым – был присущ особый блеск, отличающий тех, кто привык настороженно вглядываться в горизонт в ожидании опасности, а надбровные дуги несколько выступали вперед, словно защищая глаза от яркого солнца.
Анжелика чувствовала, что ее спутницы так же неприятно поражены видом экипажа, как и она сама. Одно дело видеть весельчаков матросов, прогуливающихся по пристаням Ла Рошели, и совсем другое – увидать их посреди пустынных просторов океана, где они оторваны от всех земных радостей и потому становится очевидным то, чего не замечаешь на суше, – что эти мужчины намного суровее и жестче тех, кто каждый день встречается на улицах с женщинами и детьми, а вечерами греется у домашнего очага. Оказавшись с моряками лицом к лицу, гугенотки ощущали одновременно жалость и страх. Перед ними были люди иной, чем они, породы. Эти матросы почитали за ценность только свое морское ремесло, и все живущие на суше были для них совершенными чужаками.
Ветер развевал широкий плащ Рескатора. Он стоял немного впереди своих матросов, и Анжелика подумала, что он хозяин всех этих странных и чужих людей, что он сумел подчинить себе этих строптивых упрямцев и понять их сумрачные души, обитающие в топорно скроенных телах.
Какой же властью нужно обладать: над жизнью, над стихиями, над самим собой, чтобы внушить уважение этим сорвиголовам, этим заблудшим сердцам, этим дикарям, враждующим со всем светом?
Все молчали. Слышалась только могучая симфония ветра, играющего на струнах снастей. Матросы стояли, потупив глаза, словно окаменевшие от некоего общего тягостного чувства, причина которого была ведома им одним. В конце концов эта подавленность передалась и протестантам, сгрудившимся на другом краю палубы, около фальшборта.
Именно к ним повернулся Рескатор, когда наконец заговорил.
– Господин Мерсело, вчера вечером вы требовали наказать того, кто оскорбил вашу дочь. Вы будете удовлетворены. Правосудие свершилось.
Он показал рукой вверх, и все подняли головы. По толпе гугенотов пронесся ропот ужаса.
В тридцати футах над ними, на рее фок мачты тихо покачивалось тело повешенного. Это был мавр.
Абигель закрыла лицо руками. По знаку Рескатора матросы отпустили ручку ворота, веревка, на которой висел казненный, быстро размоталась, и он, упав на середину палубы, остался лежать там, неподвижный, бездыханный.
Из под распухших, слегка приоткрытых губ мавра Абдуллы блестели белые зубы. Таким же мертвым перламутровым блеском отсвечивали и белки его полузакрытых глаз. Расслабленное тело лежало в позе столь естественной, что казалось, будто он спит, однако его кожа уже приняла сероватый оттенок смерти. От вида этой нагой безжизненной плоти всех зрителей, стоящих на холодном утреннем ветру, пробирала дрожь.
Анжелика вновь увидела мысленным взором, как голый Абдулла простирается ниц у ног хозяина, сокрушенный сознанием своей вины, снова услышала его хриплый голос, бормочущий по арабски: «Я поднял на тебя руку, и твоя рука покарает меня. Хвала Аллаху!»
Два негра выступили вперед, торопливо и печально бормоча какую то молитву. Они подняли своего собрата, сняли с его шеи позорную петлю и понесли труп в сторону бушпритаnote 21. Шеренга матросов расступилась, пропуская их, и снова сомкнулась.
Рескатор продолжал смотреть на протестантов.
– А теперь я скажу вам одну вещь, которую вам надлежит запомнить раз и навсегда. Я приказал повесить этого человека не потому, что он посягнул на честь вашей дочери, господин Мерсело, а потому, что он ослушался меня. Когда вы, ваши жены и дети поднялись на борт моего корабля, я отдал экипажу строжайший приказ. Моим людям запрещалось приближаться к вашим женам и дочерям или оказывать им неуважение.., под страхом смерти. Пренебрегая этим запретом, Абдулла знал, чем рискует. И теперь он поплатился за неповиновение.
Рескатор подошел к гугенотам ближе, стал напротив Маниго и одного за другим оглядел Берна, Мерсело и пастора Бокера, которых остальные, по всей видимости, почитали за руководителей общины. Раздуваемые ветром полы его плаща разошлись в стороны, и ларошельцы увидели, как его руки в перчатках сжали рукоятки двух заткнутых за пояс пистолетов.
– Напоследок я хочу добавить еще кое что, – продолжал он тем же угрожающим тоном, – и крепко запомните это на будущее. Господа, все вы из Ла Рошели, и вам известны законы моря. Вы знаете, что на «Голдсборо» я единственный хозяин после Бога. Все, кто находится на корабле: офицеры, матросы, пассажиры – обязаны мне повиноваться. Я повесил этого мавра, моего верного слугу, потому что он нарушил мой приказ… И если когда нибудь мой приказ нарушите вы, знайте: я вздерну и вас…

0

24

Глава 23

Она смотрела на него жадно, неотрывно, она пожирала его глазами. Как он одинок!
Один на ветру. Вот так же стоял он тогда на крутом берегу под Ла Рошелью.
Так одиноки бывают те, кто не похожи на других.
И однако он нес это одиночество с той же непринужденной легкостью, с какой носил свой широкий черный плащ, тяжелые складки которого так красиво развевались на ветру.
Он вынес на своих сильных плечах все тяготы жизни и – богатый или бедный, могущественный или гонимый, здоровый или больной – никогда не сгибался и никому не жаловался. В этом проявлялось его благородство.
Он всегда, что бы с ним ни случилось, останется знатным сеньором.
Анжелике хотелось подбежать к нему, чтобы в его неиссякаемой силе найти опору для своей слабости – и в то же время она хотела прижать его к сердцу, чтобы он наконец отдохнул.
Свисток боцманской дудки разогнал экипаж по местам. Матросы рассеялись по мачтам и реям. С мостика на юте капитан Язон выкрикивал в медный рупор команды.
На реях развернулись паруса. Картина вновь оживала.
Протестанты молча покинули палубу. Анжелика осталась. Сейчас для нее существовали только она и он и Вокруг, куда ни глянь, – далекая линия горизонта.
Жоффрей де Пейрак повернулся и увидел ее.
– На море такая казнь в назидание другим, чтоб не забывали о дисциплине,
– обыденное происшествие. Тут не из за чего волноваться, сударыня. Вы плавали по Средиземному морю, побывали в руках пиратов и работорговцев, и вам все это должно быть известно.
– Да, конечно.
– Власть предполагает также и обязанности. Приучить экипаж к дисциплине и затем поддерживать ее – трудная задача.
– Я знаю и это.
И она с удивлением вспомнила, как командовала своими крестьянами, воюя с королем, и лично вела их в бой.
– Мавр тоже это знал, – проговорила она задумчиво. – Я поняла, что он сказал вам вчера вечером, когда мы застигли его на месте преступления.
Перед ее мысленным взором вдруг ожила вчерашняя сцена со всем ее бесстыдством, необычностью и жгучим сладострастием, и от смущения она густо покраснела.
Ей вспомнилось, как она невольно сжала руку мужчины, стоявшего тогда рядом с ней, – его руку. Ей казалось, что ее ладонь все еще ощущает то прикосновение, его мускулистую, твердую, как дерево, плоть под тканью камзола. Ее любимый…
Он здесь! Эти губы, о которых она столько грезила, – вот они, не прикрытые жесткой маской, такие же, как прежде, живые, теплые.
Ей больше не нужно гоняться за вечно ускользающим воспоминанием. Он здесь, он рядом!
А то, что их разделяет, – все это пустяки. Они исчезнут сами собой. И от сознания, что мечта, так долго жившая в ее душе, стала явью, все ее существо охватило ликование. Она стояла перед ним, не смея шевельнуться и не видя ничего, кроме него.
Сегодня вечером с другого конца корабля в море сбросят тело казненного.
Любовь.., смерть. Время продолжает ткать свое полотно, вплетать в нити судеб то, что творит жизнь, и то, что приближает ее конец.
– Я думаю, вам лучше вернуться к себе, – сказал наконец Жоффрей де Пейрак.
Она опустила глаза и склонила голову, показывая, что поняла и повинуется.
Конечно, между ними еще есть преграды. Но все это мелочи. Стены самые непреодолимые, из за которых она тщетно звала его, ломая руки, те стены, имя которым – разлука и смерть, уже рухнули.
Все остальное не имеет значения. Настанет день, когда их любовь возродится.
Госпожа Маниго вдруг повернулась к Бертиль и с размаху влепила ей пощечину.
– Грязная потаскушка! Теперь вы, наверное, удовлетворены? Ведь на вашей совести смерть человека!
Поднялся страшный шум. Несмотря на все свое уважение к супруге судовладельца, госпожа Мерсело вступилась за свое чадо:
– Вы всегда завидовали красоте моей дочери, ведь ваши то…
– Какой бы красоткой ни была ваша Бертиль, ей не следовало снимать корсаж и выставлять напоказ свои прелести перед негром. А вам словно и невдомек, что такие штучки до добра не доводят!
Их не без труда развели.
– Да успокойтесь вы, женщины! – рявкнул Маниго. – Вцепляясь друг другу в волосы, вы не поможете нам выбраться из этого осиного гнезда.
Повернувшись к своим друзьям, он добавил:
– Утром, когда он к нам заявился, я подумал, что он пронюхал про наши планы. Но, к счастью, пронесло.
– И все же он что то подозревает, – озабоченно пробормотал адвокат Каррер.
Они замолчали, так как в твиндек вошла Анжелика. Дверь за ней затворилась, и тотчас послышалось звяканье цепи, на которой крепился висячий замок.
– Не будем питать иллюзий, мы здесь не более, чем пленники! – заключил Маниго.
Габриэль Берн в этом разговоре не участвовал. Его задержали наверху два матроса, которым было приказано – со всей любезностью, однако всенепременно
– препроводить его к монсеньору Рескатору.
«Странно, – подумал Жоффрей де Пейрак. – Сейчас, когда я с ней разговаривал, она смотрела на меня так, словно она меня любят. Можно ли ошибиться, когда видишь такой взгляд?»
Он все еще размышлял об этом удивительном мгновении, таком мимолетном, что его даже взяло сомнение, – а было ли оно на самом деле, – когда дверь отворилась и вошел гугенот.
– Садитесь, сударь, – сказал Жоффрей де Пейрак, указывая на стоящее напротив кресло.
Габриэль Берн сел. Он сразу решил, что учтивость капитана не предвещает ему ничего хорошего, – и оказался прав.
После довольно долгого молчания, когда противники присматривались друг к другу, дуэль началась.
– Ну как ваши дела с женитьбой на госпоже Анжелике? Каковы успехи? – в глухом голосе Рескатора сквозило ехидство.
Берн даже бровью не повел. Жоффрей де Пейрак с досадой отметил про себя, что гугенот умеет владеть собой. «Эта туша и не думает уворачиваться от моих уколов, – подумал он. – И не собирается на них отвечать. Но как знать, не измотает ли он меня уже одним своим немалым весом и не заставит ли совершить какой нибудь промах».
Наконец Берн тряхнул головой.
– Я не считаю нужным обсуждать эту тему.
– А я считаю. Эта женщина меня интересует. И мне приятно говорить о ней.
– Вы тоже собираетесь сделать ей предложение? – на этот раз ехидство зазвучало в голосе Берна.
– Разумеется, нет! – смеясь, сказал Рескатор.
Смех собеседника был гугеноту непонятен, и в нем с новой силой вспыхнула ненависть. Но внешне он остался спокоен.
– Вероятно, вызывая меня к себе, вы, сударь, желали узнать, намерена ли госпожа Анжелика уступить вашим бесстыдным домогательствам и готова ли она вам в угоду поломать себе жизнь и разорвать свою дружбу со мной?
– Кое что из этого действительно входило в мои намерения. Итак, каков же будет ваш ответ?
– Я думаю, она слишком умна, чтобы попасться в ваши сети, – отвечал Берн с тем большей твердостью и горячностью, что сам он – увы! – отнюдь не был в этом уверен. – В моем доме она старалась забыть свою прежнюю бурную жизнь. Она не может отбросить все то, что нас связывает. Нашу дружбу, согласие, взаимопонимание… Я спас жизнь ее дочери.
– Ах, да! Я тоже. Выходит, мы с вами соперничаем уже не из за одной женщины, а из за двух.
– Девочка значит для нее очень много! – сказал Берн с такой угрозой в голосе, будто намеревался не на шутку устрашить противника. – Госпожа Анжелика никогда от нее не откажется! Ни для кого!
– Я знаю. Но у меня тут есть, чем завоевать расположение этой юной особы.
Откинув крышку ларца, он, как бы играя, пропустил между пальцами горсть драгоценных камешков.
– Насколько я понял, девочка неравнодушна к блеску драгоценностей.
Габриэль Берн сжал кулаки. Всякий раз, когда он оказывался с Рескатором лицом к лицу, ему начинало казаться, что перед ним не человек, а исчадие ада. Он возлагал на него вину за все то злое, что обнаружил недавно в себе самом, и за те муки, которые испытывал, когда вселившиеся в него демоны принимались его искушать. Воспоминание о том, что произошло между ним и Анжеликой минувшей ночью, преследовало и терзало его так неотступно, что на повешенного мавра он взирал с безучастием автомата.
– Как ваши раны? – сладким голосом спросил Жоффрей де Пейрак.
– Не беспокоят, – коротко ответил Берн.
– А эта? – продолжал злой демон, показывая на окровавленную тряпку, которой была обмотана рука торговца, пострадавшая от зубов Анжелики.
Берн побагровел и вскочил на ноги. Рескатор тоже встал.
– Укус женщины, – тихо промурлыкал он, – более ядовит для сердца, чем для тела.
Пейрак знал, что, разъяряя своего и без того униженного противника, совершает опасную ошибку. Он и так уже поступил опрометчиво, приказав привести Берна к себе в апартаменты, но нынче утром он обратил внимание на его перевязанную руку – и не устоял перед искушением проверить пришедшую на ум догадку. Она оказалась верной.
«Она его отвергла, – думал он с ликованием, – она его отвергла! Стало быть, он не ее любовник!» Однако за удовольствие узнать это ему наверняка придется дорого заплатить. Берн не забудет своего унижения, он станет мстить. В хитрых глазах торговца разгоралась непримиримая злоба.
– Позвольте спросить, монсеньор, какой же вы из всего этого сделали вывод?
– А такой, которого вы и сами не станете отрицать, мэтр Берн: госпожа Анжелика – женщина неприступная.
– И вы полагаете, что это дает вам основания торжествовать? Вы рискуете обмануться в своих надеждах. Я был бы весьма удивлен, если б она подарила вам то, в чем отказывает всем остальным мужчинам.
«Не в бровь, а в глаз» – подумал Жоффрей де Пейрак, вспоминая, как Анжелика противилась его объятиям.
Он изучающе взглянул в лицо ларошельца. Теперь оно снова было бесстрастно.
«Что он знает о ней такого, чего не знаю я?»
Берн почувствовал, что его враг в растерянности – и захотел развить успех. Он заговорил и поведал одну из тех страшных историй, на которые столь щедра была тогдашняя эпоха. Объятый пламенем замок, перебитые слуги, избитая, изнасилованная драгунами женщина, несущая на руках зарезанного ребенка. После той чудовищной ночи даже намек на мужскую любовь внушает ей ужас, ибо заставляет ее вновь переживать все те зверства и гнусности, которым она подверглась. Но это еще не самое худшее. Девочка, ее дочь, – плод того злодеяния. И она никогда не узнает, кто из тех грязных наемников был отцом ее ребенка.
– Откуда вы взяли эту небылицу? – резко спросил Рескатор.
– Из ее уст. Из ее собственных уст.
– Не может быть!
Берн вкушал сладость мести. Он чувствовал: его противник потрясен, хотя как будто и не выказывает признаков волнения.
– Вы говорите: королевские драгуны. Что за нелепые сплетни! Женщина ее звания, приятельница короля и всех знатных сеньоров королевства, не могла стать жертвой солдатни. Зачем солдатам было нападать на нее? Я знаю, что во Франции преследуют гугенотов, но она ведь не гугенотка.
– Она им помогала.
Торговец тяжело дышал, на лбу его выступили капельки пота.
– Она была той самой «мятежницей из Пуату», – прошептал он. – Я всегда это подозревал, а ваши слова уничтожают последние сомнения. Мы знали, что некая знатная дама, которая прежде была в фаворе при дворе, подняла своих крестьян против короля и подбила на бунт всю провинцию: и гугенотов, и католиков. Восстание продолжалось около трех лет, но в конце концов его подавили. Все Пуату было разорено, а та женщина исчезла. За ее голову назначили награду в пятьсот ливров.., я это хорошо помню. Теперь я уверен – это точно была она.
– Уйдите! – еле слышно проговорил Жоффрей де Пейрак.
Так вот как она провела эти пять лет, о которых он ничего не знал, полагая, что она либо умерла, либо смиренно возвратилась под крыло короля Франции.
Восстание против короля! Да она просто рехнулась! И вся эта немыслимая мерзость… Подумать только, ведь в Кандии она была у него в руках. И он мог бы избавить ее от этого…
В Кандии она еще была такой, какой он ее помнил, и он был взволнован до глубины души. Ах, какой это был удивительный миг, когда в батистане, в аукционном зале, он сквозь дым благовоний увидел ее и узнал.
Ему рассказал о ней один купец, когда он бросил якорь у острова Милос. По словам купца, в Кандии было объявлено, что на торгах в батистане будет выставлена бесподобная рабыня. А Рескатор слыл большим любителем такого «отборного товара». Говоря по правде, слава эта была несколько преувеличена, однако положение обязывало его отдавать дань восточной пышности, а значит – не пренебрегать женщинами.
Ему нравилось делать эффектные жесты, которые множили ходившие о нем легенды и обеспечивали ему глубокое и всевозрастающее уважение среди сластолюбивых жителей Востока. Было широко известно, что в выборе красавиц для любовных утех у него безукоризненный вкус. Ему нравился азарт торгов, нравилось под великолепной телесной оболочкой открывать в этих униженных женщинах робкий огонек души, видеть, как они оживают; еще он любил слушать рассказы этих черкешенок, московиток, гречанок, эфиопок: о детстве, о нищете.., все это позволяло ему отвлечься от его обычных трудных и опасных дел. В их объятиях он отдыхал, обретал мимолетное забвение, порой в наслаждениях, которые они ему дарили, даже была прелесть новизны. Они быстро привязывались к нему, становились беззаветно преданными. Прелестные, изящные игрушки, которыми он недолгое время развлекался, лаская их, узнавая их ближе, или красивые дикие животные, которых ему нравилось приручать. Однако, одержав победу, он быстро терял к ним интерес. Он познал слишком много женщин, чтобы хоть одна из них могла крепко привязать его к себе. Оставляя их, он делал все, чтобы дать им возможность начать жизнь заново: отправлял похищенную женщину на родину; бедной, привыкшей с детства зарабатывать продажной любовью, давал денег, чтобы отныне она была свободна в выборе пути; случалось ему и возвращать матерям отобранных детей… Но сколь многие из этих женщин молили его: «Не отсылай меня, ведь я не стесню тебя… Я занимаю так мало места… Больше я ни о чем не прошу».
Ему приходилось остерегаться всяких приворотных зелий, которые они пытались подсыпать ему в питье, разгадывать их коварные уловки. «Ты такой сильный, – стенали они в досаде, – ты все видишь, обо всем догадываешься. Это несправедливо. Я такая слабая… Я всего лишь женщина, которая хочет жить в твоей тени». Он смеялся, целовал красивые сочные губы – они значили для него не больше, чем наспех отведанный плод – и снова уходил в море.
Иногда слух о какой нибудь новой красавице возбуждал в нем любопытство и охоту купить ее.
Купец с Милоса, рассказывая ему о прекрасной зеленоглазой пленнице, так расхваливал «качество товара», что эти неумеренные восточные восторги его даже позабавили. Несравненная! Восхитительная! В торгах примет участие сам Шамиль бей, поставщик гарема турецкого султана – уже из за одного этого монсеньор Рескатор должен вступить в борьбу. Он не разочаруется… Да пусть судит сам! Он желает узнать ее национальность? Француженка – этим все сказано! Происхождение? О, оно у нее просто изумительное. Речь идет о настоящей придворной даме его величества Людовика XIV! Тем, кто заявил о своем участии в торгах, по секрету сообщили, что она даже была одной из фавориток короля Франции! Ее походка, манеры, речь неопровержимо все это подтверждают, а вдобавок к тому она еще и средоточие всех мыслимых прелестей: золотые волосы, светло зеленые, точно море, глаза, тело богини. Ее имя? В конце концов почему бы и не сказать, дабы развеять последние сомнения? Имя ее – маркиза дю Плесси Белльер. Говорят, Плесси Белльер – очень знатный род. Роша, консул Франции, который видел красавицу и говорил с нею, твердо за это ручается.
Он остолбенел. Убедившись после настойчивых расспросов, что его собеседник не сочиняет, он, бросив все дела, мгновенно снялся с якоря и помчался в Кандию. По дороге он узнал, при каких обстоятельствах эта молодая женщина попала в руки работорговцев. По одним рассказам выходило, что она направлялась в Кандию по делам, по другим – что она спешила туда для встречи с любовником. Французская галера, на которой она плыла, потерпела крушение, а потом ее захватил на одном маленьком суденышке разбойничавший в тех водах маркиз д'Эскренвиль. Какая же удача привалила этому мелкому пирату! Цена на торгах наверняка поднимется до головокружительных высот.
И все же, чтобы вполне поверить, ему надо было увидеть ее самому. Несмотря на все его хваленое хладнокровие, у него сохранилось лишь смутное воспоминание о том миге, когда он увидел, что это и впрямь она, и одновременно узнал, что ее вот вот продадут. Сейчас же, немедля, остановить торги, назвать такую сумму, чтобы покончить все разом! Тридцать пять тысяч пиастров! Чистое безумие…
И затем, тут же – прикрыть ее, отгородить от чужих взглядов.
Только тогда он почувствовал, что она в самом деле рядом, коснулся ее – живой, реальной. И с первого же взгляда ему стало ясно, что силы ее на исходе, что угрозы и жестокое обращение этих негодяев, торговцев человеческим телом, довели ее почти до помешательства – словом, что она ничем не отличается от тех несчастных, дрожащих, сломленных женщин, которых он подбирал на рынках Средиземноморья. Она смотрела на него безумным блуждающим взглядом и не узнавала… Тогда он решил пока не снимать маску, а сначала увести ее подальше от этого сборища, от всех этих жадных, любопытных глаз. Он увезет ее в свой дворец, окружит заботой, успокоит. А потом, когда она отдохнет и проснется, он будет у ее изголовья.
Увы, его романтические планы были расстроены самой Анжеликой. Мог ли он вообразить, что женщина, настолько измученная, вконец изнемогшая, найдет в себе силы ускользнуть от него, едва выйдя из батистана? У нее были сообщники, которые устроили в порту грандиозный пожар. О том, что она сбежала, он узнал лишь позднее, когда от кандийского порта остались только дымящиеся руины. С берега видели парусную лодку с беглыми рабами – они воспользовались суматохой, вызванной пожаром, и, никем не преследуемые, скрылись. Она была среди них! Тысяча чертей! Его охватила дикая ярость – такая же, как и сегодня. Поистине, он мог бы с полным правом сказать, что обязан Анжелике не только самыми жестокими в своей жизни страданиями, но также и самыми свирепыми вспышками гнева.
Как и тогда, в Кандии, он начал с ожесточением клясть свою участь. Она от него убежала, и пяти прошедших с тех пор лет оказалось достаточно, чтобы он потерял ее навсегда! Правда, судьба опять привела ее к нему, но лишь после того, как превратила в совсем иную женщину, в которой уже стерлось все то, что в свое время дал ей он.
Как узнать нежного эльфа из болот Пуату или даже трогательную рабыню из Кандии в этой суровой амазонке, самая речь которой стала ему непонятна? В ней пылает какой то странный внутренний огонь, природу которого он никак не может постичь.
Он снова спрашивал себя, почему она так страстно желала спасти этих «своих» протестантов, почему с таким жаром просила за них, когда вдруг явилась к нему в тот первый вечер, растрепанная, упрямая, промокшая до нитки?
И при этом она вовсе не походила на несчастную жертву, сокрушенную жизнью. Будучи такою, она по крайней мере могла бы внушить ему жалость. Он бы понял, что только страх попасть в руки слуг короля – если правда, что за ее голову назначена награда, – заставил ее броситься к его ногам, чтобы молить его спасти жизнь ей и ее дочери.
Он бы принял ее куда лучше, предстань она перед ним малодушной, дрожащей от страха, низко павшей – только не такой, как сейчас: незнакомкой, в которой не осталось ничего от ее прошлого. Низко павшей… Но ведь она и в самом деле пала – ниже некуда. Женщина, которая столько лет шаталась Бог знает где, равнодушная к судьбе своих сыновей, и которую он нашел с внебрачным ребенком на руках, рожденным от неизвестного отца.
Итак, ей было недостаточно этой ее безумной одиссеи на Средиземном море, в которую она ринулась ради встречи с любовником. Всякий раз, когда он появлялся, чтобы вытащить ее из очередной переделки, она исхитрялась сбежать от него, очертя голову – и только для того, чтобы ввергнуть себя в еще большие опасности: Меццо Мортеnote 22, Мулей Исмаил, побег из гарема в дикие горы Риф.., можно подумать, что ей доставляет удовольствие коллекционировать самые жуткие авантюры. Безрассудство, граничащее с глупостью. Увы, надо примириться с очевидностью – Анжелика глупа, как и большинство женщин. Казалось бы: вышла невредимой из всех передряг – вот тут бы и угомониться. Так нет же – бросилась поднимать восстание против короля Франции! Что за бес в нее вселился? Какой дух разрушения? Разве женщине, матери, подобает вести в бой войска? Неужели нельзя было тихо сидеть за прялкой в своем замке, вместо того чтобы лезть на рожон, отдавая себя на поругание солдатне? Или даже, на худой конец, продолжить свои амурные похождения в Версале, при дворе короля?
Никогда нельзя позволять женщинам самим управлять своей жизнью. Анжелика, к несчастью, не обладает той похвальной мусульманской добродетелью, которую он научился уважать – умением отдаваться иногда на волю судьбы и не противиться непобедимым силам Вселенной. Нет, Анжелике нужно самой направлять ход событий, предвидеть их и изменять по своему усмотрению. Вот он, ее главный изъян. Она чересчур умна для женщины!
Дойдя до этой мысли, Жоффрей де Пейрак обхватил голову руками и сказал себе, что ничего, абсолютно ничего не понимает ни вообще в женщинах, ни в своей собственной жене.
Великий учитель искусства любви Ле Шаплен, к чьему знаменитому трактату так любили обращаться трубадуры Лангедока, все же не сумел дать в нем ответы на все вопросы, ибо и он недостаточно знал жизнь. Вот и граф де Пейрак, хотя и перечитал горы книг, изучил философские доктрины и проделал за свою жизнь бесчисленное множество научных экспериментов, все таки не смог постичь всего. Сердце человеческое – что не бывший в деле воск, каким бы всезнающим этот человек себя ни воображал…
Он осознал, что за последние несколько минут обвинил свою жену и в том, что она глупа, и в том, что чересчур умна, и в том, что она отдалась королю Франции, и в том, что боролась против него, и в том, что она постыдно слаба душой, и в том, что чрезмерно сильна и деятельна, – и вынужден был признать, что весь его картезианский рационализм, который ему так нравилось считать своей жизненной философией, в конечном счете оказался бессилен и что он со всем своим здравым мужским умом не способен разобраться в себе самом.
Он не чувствовал ничего, кроме ярости и горя.
Вопреки всякой логике то насилие, которому ее подвергли, представлялось ему наихудшим из предательств, ибо громче всего в нем говорили сейчас ревность и первобытный инстинкт собственника. Его возмущенное сердце кричало: «Неужели ты не могла жить так, чтобы сохранить себя для меня?!»
Если уж сам он был повержен судьбой и не мог ее защитить, пусть бы, по крайней мере, вела себя осмотрительно, а не рвалась навстречу опасностям.
Только сегодня он сполна изведал всю горечь своего поражения. Vae victisnote 23.
И ему впервые стало понятно, почему некоторые дикие африканские племена нарочно обезображивают своих женщин, заставляя их подвешивать к губам тяжелые медные диски, – потому что тогда победителям, которые этих женщин уведут, достанутся только гадкие уродины…
Анжелика слишком красива, слишком обольстительна. И она становится еще опаснее, когда не стремится обольщать, и сила ее взгляда, голоса, жестов просто изливается сама собой, как вода в роднике.
Самое опасное кокетство, ибо против него нет оружия!..
– Извините меня, монсеньор…
Перед ним стоял его друг, капитан Язон.
– Я постучал несколько раз, решил, что вас нет и вошел…
– Да, я вас слушаю.
Как бы ни был велик охвативший его гнев, Рескатор, этот безупречный капитан, никогда не позволял себе его выказывать. Те, кто его очень хорошо знали, могли догадаться о его внутреннем напряжении только по его взгляду – обычно веселый или пылкий, он вдруг менялся, становясь грозным и застывшим.
Язон уловил перемену в настроении хозяина. Что ж, причины на то есть, подумал он, и их даже слишком много. Все на корабле идет не так! Того и гляди, где нибудь рванет – и ничего уже тут не попишешь. Пусть бы лучше это случилось поскорее – тогда все же наступит хоть какая то ясность, и дело можно будет поправить, прежде чем все окончательно рухнет.
Второй капитан угрюмо показал рукой на громадный узел, который сопровождавшие его матросы положили на пол, после чего сразу же ушли.
Из старого, вытканного из верблюжьей шерсти одеяла на ковер вывалилась невероятная смесь самых разнообразных предметов. Необработанные алмазы с тусклым смолистым блеском и рядом – дешевые стеклянные пробки от графинов, примитивные золотые украшения, издающий зловоние бурдюк из козлиной шкуры с остатками пресной, давно протухшей воды, замусоленный, слипшийся от сырости Коран, к которому был привязан амулет.
Жоффрей де Пейрак нагнулся, поднял кожаный мешочек с амулетом и открыл его. В нем было немного мускуса из Мекки и сплетенный из шерсти жирафа браслет с двумя брелками – зубами рогатой гадюки.
– Я помню тот день, когда Абдулла убил эту гадюку. Она ползла ко мне… – задумчиво проговорил он. – И вот что я подумал…
– Да, да, конечно, – вдруг перебил хозяина Язон, пренебрегая морскими обычаями и дисциплиной. – Я велю повесить амулет ему на грудь и зашить тело в самую красивую джеллабу.
– Вечером, когда стемнеет, его опустят в море. Хотя душа Абдуллы была бы куда счастливее, если бы его предали земле…
– Оно, конечно, верно, но даже и такие похороны – все же какое никакое утешение для его собратьев мусульман. Они то думают, что раз мы его повесили, то, значит, и с мертвым поступим, как с подохшей собакой.
Жоффрей де Пейрак пристально взглянул на своего помощника. Изрытое оспой лицо, угрюмо сжатые губы. Глаза холодные и непроницаемые, точно два агата. С этим коренастым неразговорчивым человеком он проплавал вместе десять лет…
– Экипаж ропщет, – сказал Язон. – О, конечно, смута идет не столько от старых матросов, что плавали с нами еще на Востоке, сколько от новичков, особенно от тех, которых нам пришлось нанять в Канаде и Испании, чтобы укомплектовать команду. Сейчас у нас почти шестьдесят человек. И держать в руках такой сброд ох, как трудно. Тем более, что они хотят непременно дознаться, каковы ваши планы. Еще они жалуются, что стоянка в Кадисе была намного короче, чем им обещали, и что они так и не получили своей доли испанского золота, которое наши ныряльщики мальтийцы подняли со дна у берегов Панамы… И наконец, они заявляют, что вы запрещаете им попытать счастья у плывущих на корабле женщин, зато сами прибрали к рукам самую красивую…
Этот последний тяжкий упрек, произнесенный особенно мрачно и серьезно, заставил хозяина «Голдсборо» рассмеяться.
– Потому что она и впрямь самая красивая, не правда ли, Язон?..
Он знал, что этот смех окончательно выведет из себя его помощника, которого ничто на свете не могло развеселить.
– Так она самая красивая? – насмешливо повторил он.
– Не знаю, черт ее дери! – в ярости рыкнул Язон. – Я знаю только одно: на корабле творятся дурные дела, а вы ничего не замечаете, потому что одержимы этой женщиной.
Граф де Пейрак вздрогнул и, оборвав смех, нахмурился.
– Одержим? Разве вы, Язон, когда нибудь видели, чтобы я терял голову из за женщины?
– Из за какой нибудь другой – нет, не видел. Но из за этой – да! Разве мало глупостей вы натворили из за нее в Кандии, да и потом тоже? Сколько бессмысленных хлопот, чтобы заполучить ее обратно! И сколько выгодных сделок вы провалили только потому, что любой ценой хотели отыскать ее и не желали думать ни о чем другом!
– Но согласитесь, что это вполне естественно – попытаться вернуть рабыню, которая обошлась тебе в тридцать пять тысяч пиастров.
– Нет, тут дело было в другом, – стоял на своем Язон. – В чем то таком, о чем вы мне никогда не рассказывали. Ну да все равно! Это дело прошлое. Я думал, что она сгинула безвозвратно, навсегда, умерла и давно сгнила в земле. И вдруг на тебе – объявилась опять!
– Язон, вы неисправимый женоненавистник. Только потому, что шлюха, на которой вы имели глупость жениться, отправила вас на галеры, чтобы спокойно крутить амуры со своим любовником, вы возненавидели весь без исключения женский род и из за этого упустили немало удовольствий. Сколько несчастных мужей, прикованных к унылым мегерам, позавидовали бы вашей новообретенной свободе, а вы ею так плохо пользуетесь!
Язон даже не улыбнулся.
– Есть женщины, которые впускают в человека такой яд, что ему уже вовек не излечиться. Да и сами вы, монсеньор, – разве вы вполне уверены, что неуязвимы для этой напасти и связанных с нею страданий? Ваша рабыня из Кандии внушает мне страх… Вот так.
– Однако ее нынешний облик должен бы вас успокоить. Сам я был очень удивлен и даже, не скрою, слегка разочарован, когда увидел ее в чепце добропорядочной мещанки.
Язон зло затряс головой.
– Еще одна ловушка, монсеньор! По мне, так уж лучше откровенно бесстыжая голая одалиска, чем эти клятые притворщицы, которые прикрывают себя с головы до пяток, но взглядом сулят райское блаженство. У тех яд простой, бесхитростный, зато у этих – до того изощренный и тонкий, что его и не распознать, сколько ни остерегайся. Во всем мире не сыскать более гибельной отравы!
Жоффрей де Пейрак слушал его, задумчиво поглаживая подбородок.
– Странно, Язон, – пробормотал он, – очень странно! Я считал, что она не интересует меня больше.., совсем не интересует…
– Увы, если б так! – мрачно сказал Язон. – Но до этого, как видно, далеко.
Жоффрей де Пейрак взял его под руку, чтобы вывести на балкон.
– Идемте… «Сокровища» моего бедного Абдуллы наполнили смрадом всю каюту.
Он в глубокой задумчивости смотрел на небо – сейчас оно было окрашено в теплые, нежно оранжевые тона, хотя цвет моря по прежнему оставался серо зеленым, холодным.
– Мы приближаемся к концу пути, Язон. Постарайтесь успокоить людей. Скажите им, что испанское золото все еще на борту. Как только мы пристанем к берегу, то есть уже через несколько дней, я прикажу выдать им задаток в счет доходов от будущих продаж.
– В том, что им заплатят, они не сомневаются, ведь вы честно платили им всегда. Но им кажется, что на этот раз вся их работа ушла псу под хвост. Они спрашивают, почему мы, все бросив, помчались в Ла Рошель? И для чего взяли на борт этих людей, из за которых приходится терпеть столько неудобств и лишений? Притом со всей этой компании не получишь ни гроша: у них же всего добра – одна рубашка на теле!
Жоффрей де Пейрак продолжал молчать, и Язон сказал с сокрушенным видом:
– Вы, должно быть, считаете меня бестактным, монсеньор? И даете понять, что нам не следует лезть в ваши дела? Но ведь именно это нас и беспокоит! И команда, и я чувствуем, что вы перестали о нас думать, что ваши мысли заняты другим… Матросы к этому очень чувствительны. Вы же знаете, монсеньор, в таких вещах моряки всех рас и народов одинаковы. Они верят в приметы, и невидимое значит для них куда больше, чем то, что можно рассмотреть и пощупать… Они твердят, что теперь им уже не найти у вас защиты.
Губы Рескатора тронула улыбка.
– Вот начнется буря, тогда они увидят, могу я их защитить или нет.
– Я знаю… Вы еще с нами. Но матросы чувствуют, что ненадолго.
Язон повел подбородком в сторону бака:
– Допустим, что вы взяли на борт этих людей, чтобы заселить ими земли, которые вы купили в Мэне. Но какое отношение это имеет к нам, экипажу «Голдсборо»?
Граф де Пейрак положил руку на плечо друга. Его взгляд по прежнему блуждал где то около горизонта, но пальцы крепко сжали массивное плечо помощника. Вот опора, на которую он всегда мог положиться во время их бесконечных плаваний…
– Язон, дорогой мой товарищ, когда мы с вами встретились, я уже прожил первую половину своей жизни и вступил во вторую. Вы знаете обо мне далеко не все, и я тоже не воображаю, будто знаю все о вас. Так вот, друг мой, с тех пор, как я живу на свете, моей душой, сменяя друг друга, владеют две страсти. Меня попеременно влекут то сокровища земли, то вечное очарование моря.
– А красотки?
– Слухи о моих победах несколько преувеличены. Скажем так: при случае красотки служат добавлением и к одному, и к другому. Земля и море, Язон, два удивительных существа. Две требовательные владычицы. Когда я слишком долго отдаюсь одной, другая протестует и властно зовет меня к себе. Вот уже более десяти лет, с тех пор, как турецкий султан поручил мне монополизировать торговлю серебром, я не покидаю корабельной палубы. Вы одолжили мне ваш голос, чтобы я мог подчинять своей воле капризные стихии, и во всех водах – от Средиземного моря до Атлантического океана, от полярных льдов до карибской лазури – мы пережили вместе немало увлекательнейших приключений…
– А сейчас вами опять овладело желание проникнуть в недра земли?
– Вот именно!
Этот короткий ответ прозвучал, словно удар тяжелого молота, вгоняющего гвоздь.
Язон поник головой.
Сейчас он услышал именно то, что боялся услышать. Его сильные, поросшие рыжими волосами руки судорожно стиснули позолоченные перила.
Жоффрей де Пейрак еще крепче сжал его плечо.
– Я оставлю вам корабль, Язон.
Тот отрицательно мотнул головой.
– Это все равно уже будет не то… Чтобы по настоящему жить, мне нужна ваша дружба. Меня всегда поражали ваш пыл, ваша жизнерадостность. Они нужны мне, как воздух.
– Ну полно! Неужели вы так сентиментальны, вы, старый морской сухарь? Посмотрите вокруг! Ведь вам остается море.
Но Язон продолжал стоять, потупив глаза, и даже не взглянул на волнующийся, темно зеленый простор.
– Вам этого не понять, монсеньор. Вы весь – точно огонь. А во мне огня нет – только лед.
– Так разбейте ваш лед!
– Слишком поздно.
Язон тяжело вздохнул.
– Мне надо было давным давно попросить, чтобы вы открыли мне ваш секрет: как вам удается каждый раз глядеть на мир новыми глазами?
– Но никаких секретов здесь нет, – сказал Жоффрей де Пейрак, – или, во всяком случае, они у всех разные. У каждого свои. Что же вам сказать? Всегда будьте готовы начать все сначала… Гоните прочь представление о том, что жизнь у вас только одна… И верьте, что жизней много…

0

25

Глава 24

Оно все тянулось и тянулось, это нескончаемое плавание, и, когда холодным, седым утром пассажиры выходили на палубу, их взору всегда открывалось одно и то же: бескрайняя морская гладь. Только теперь море сменило наряд и выглядело, словно тихое озеро, чью поверхность нарушает лишь едва заметная рябь. Хотя все паруса были подняты, судно почти не двигалось, так что пассажирам на нижней палубе один раз даже показалось, что оно стало на якорь. Тотчас зазвучали голоса, полные надежды: «Мы уже приплыли?»
– Молите Бога, чтобы это было не так! – вскричал Маниго. – Мы еще слишком далеко от южных широт, так что это не может быть Санто Доминго! Если мы и впрямь достигли земли, то это может означать только одно: перед нами пустынные берега Новой Шотландии, и никто не знает, что нас здесь ждет!
Когда они вышли на палубу и увидели вокруг все тот же угрюмый простор, то испытали сразу и облегчение, и разочарование. Все паруса обвисли, и картину оживляли только усердные матросы, пытающиеся развернуть самые верхние полотнища, чтобы поймать почти неуловимое дыхание ветра.
Многим тут же пришла в голову мысль о мертвом штиле, которого так боятся моряки. Погода стояла сравнительно теплая, дню, казалось, не будет конца. И когда вечером, во время очередной прогулки, пассажиры вновь увидели плачевное состояние парусов, висящих без жизненными складками, несмотря на все старания экипажа, послышалось немало тяжких вздохов. Женни, старшая дочь Маниго, ожидавшая ребенка, заплакала навзрыд.
– Если этот корабль не сдвинется с места, я сойду с ума! Пусть он причалит к берегу, пусть причалит где угодно, только бы это плавание наконец закончилось!
Она бросилась к Анжелике и молящим голосом пролепетала:
– Скажите мне.., скажите, что мы скоро приплывем. Анжелика проводила Женни до ее убогого ложа и постаралась успокоить. Все молодые женщины, девушки и дети питали к госпоже Анжелике полное доверие, и это ее немного тяготило, ибо она чувствовала, что оправдать его может далеко не всегда. Ведь не в ее власти повелевать ветрами и морем или определять судьбу «Голдсборо». Никогда еще будущее не казалось ей таким туманным. К тому же раньше она хотя бы могла разобраться, что нужно делать, теперь же это ей не удавалось. А между тем от нее все время ждут, чтобы она направляла события то туда, то сюда.
– Когда же мы сойдем на берег? – жалобно повторяла Женни, все никак не успокаиваясь.
– Я не могу вам этого сказать, дорогая.
– Ах, почему, почему мы не остались в Ла Рошели? Посмотрите на нашу нищету… Там у нас были такие чудесные простыни, их специально привезли из Голландии для моего приданого.
– Сейчас на ваших голландских простынях спят лошади королевских драгун. Я уже видела такое в жилищах гугенотов в Пуату. Драгуны моют им копыта вином из ваших погребов, а бока обтирают вашими драгоценными брабантскими кружевами. Ваш ребенок был обречен родиться в тюрьме, к тому же его бы тотчас у вас отобрали. Зато теперь он родится свободным. Но за все надо бороться и за все надо платить!..
– Да, я знаю, – вздохнула Женни, с трудом сдерживая слезы, – но мне бы так хотелось опять ступить на твердую землю… От этой непрестанной качки я делаюсь совсем больной. И потом, на этом корабле творится что то неладное. Я чувствую – в конце концов здесь прольется кровь. А вдруг среди убитых будет и мой муж? Ох, горе, горе!
– Вы бредите, Женни. Откуда такие опасения?
Лицо Женни вдруг исказил страх, и она встревоженно огляделась вокруг, не переставая цепляться за Анжелику.
– Госпожа Анжелика, – прошептала она, – вы знакомы с Рескатором, и.., вы ведь позаботитесь о нас, правда? Вы сделаете так, чтобы здесь не стряслось ничего ужасного!..
– Но чего вы боитесь? – растерянно спросила Анжелика.
В это мгновение на ее плечо легла чья то рука; она обернулась и увидела тетушку Анну. Та знаками поманила ее за собой.
– Пойдемте со мной, дорогая, – сказала старая дева. – Я, кажется, поняла, что тревожит Женни.
Анжелика последовала за ней в дальний конец орудийной палубы. Тетушка Габриэля Берна толкнула трухлявую дверь, из за которой в начале их путешествия слышалось блеяние коз и хрюканье свиней. И коз, и свиней давным давно съели, но в клетушке все еще сохранялся запах стойла, напоминая о том времени, когда в судовом меню были молоко и свежее мясо.
Откинув наваленное в углу тряпье и несколько вязанок соломы, тетушка Анна показала Анжелике дюжину аккуратно сложенных мушкетов, мешочки с пулями и бочонок с порохом.
– Что вы об этом думаете?
– Это мушкеты…
Анжелика смотрела на оружие с нарастающей тревогой.
– Чьи они?
– Не знаю. Но думаю, это не место для хранения оружия на таком судне, как наше, где дисциплина, как мне кажется, соблюдается весьма строго.
Анжелика боялась понять, к чему она клонит.
– Меня беспокоит мой племянник, – продолжала между тем тетушка Анна, перейдя, по всей видимости, на другую тему. – Для вас, госпожа Анжелика, не секрет, что в последнее время его характер очень изменился. Но нельзя допустить, чтобы разочарование побудило его к безрассудству.
– Вы хотите сказать, что оружие здесь спрятал мэтр Берн? Но с какой целью? И как он смог его раздобыть?
– Этого я не знаю, – сказала старая дева, качая головой, – но на днях я слышала, как господин Маниго сказал: «Ограбить грабителя – не грех».
– Возможно ли? – прошептала Анжелика. – Неужели наши друзья замышляют что то дурное против человека, который их спас?
– Они подозревают, что он желает им зла.
– Подозревают? Не лучше ли сначала удостовериться?
– Они говорят, что тогда уже будет поздно.
– Но каковы их планы?
Ощущение, что за ними наблюдают, заставило их оборвать разговор. Словно по волшебству возникнув из темноты клетушки, за их спинами стояли два матроса и глядели на них с нескрываемым подозрением. Они с сердитым видом подошли к женщинам ближе, что то быстро говоря по испански. Анжелика достаточно знала этот язык, чтобы понять смысл сказанного.
Она тут же отступила, уводя с собой тетушку Анну и шепча ей на ухо:
– Они говорят, что это оружие их, и нам незачем сюда соваться, и еще говорят, что болтливым женщинам подрезают языки. – И с некоторым облегчением добавила:
– Вот видите! Ваши опасения не оправдались. Это оружие экипажа.
– Оружие экипажа не должно валяться под вязанками соломы! – не терпящим возражений тоном сказала тетушка Анна. – Я знаю, о чем говорю. Как никак, мои предки были корсарами. И потом, почему эти грубияны грозятся подрезать нам языки, если у самих у них чистая совесть? Послушайте, госпожа Анжелика, не могли бы вы при случае сказать монсеньеру Рескатору о том, что я вам сейчас показала?
– Вы думаете, я у него в такой милости, что осмелюсь пойти давать ему советы по поводу действий его команды? Представляю, какой он оказал бы мне прием! Он слишком преисполнен гордыни и высокомерия, чтобы выслушивать женщину, кто бы она ни была!
Анжелике вдруг стало очень горько. Всякий раз, когда к ней обращались, как к тайной советчице хозяина корабля, она с особой остротой осознавала, какой чужой и далекой стала она для того, с кем должна была бы делить все радости и печали.
– А я то думала… – задумчиво проговорила тетушка Анна. – Но все таки вас с этим человеком что то связывает. Ваше прошлое, не так ли?.. Между вами двумя есть какое то сходство. Знаете, как только я его увидала, то сразу поняла, что у моего бедного Габриэля больше нет ни единого шанса завоевать вас. Однако этот ваш капитан внушает нашим единоверцам страх и к тому же не дает себе ни малейшего труда его рассеять. Правда, я все равно ему доверяю. Странно, но я почему то твердо убеждена, что он человек мудрый и стремится к добру. И потом.., он большой ученый.
Ее щеки слегка порозовели, словно ей стало неловко за свой неуместный энтузиазм.
– Он дал мне почитать замечательные книги.
Она развернула широкий шелковый шарф, которым они были любовно обернуты, и показала Анжелике два тома в кожаных переплетах с красными обрезами.
– Это редчайшие издания! «Основы аналитической геометрии» Декарта и «Об обращении небесных сфер» Коперника. Во Франции я много лет мечтала их прочитать, но их нельзя было достать даже в Ла Рошели. И вдруг Рескатор вручает их мне посреди океана. Вот чудеса!
Тетушка Анна уселась на полу, подстелив под себя сложенный плащ, и прислонилась худой спиной к неровной переборке.
– Сегодня вечером я не пойду на прогулку. Мне надо поскорее дочитать эти трактаты. Он пообещал, что, когда я их прочту, он даст мне другие…
Анжелика поняла, что кроткая старая дева нечасто чувствовала себя такой счастливой.
«Жоффрей всегда умел очаровывать женщин, – подумала она. – В этом он ничуть не изменился».
Она также узнавала его удивительную способность выворачивать людей наизнанку: так, из спокойного, уравновешенного человека, каким прежде был мэтр Берн, он сделал буйствующего безумца, а такую мегеру, как госпожа Маниго, – превратил в женщину почти добродушную.
Все переменилось, все перевернулось вверх дном. На суше мужчины всегда были на стороне Анжелики, тогда как женщины чаще всего только терпели ее с кислой миной. Здесь же, наоборот, женщины искали ее общества, зато мужчины начали смотреть на нее как на врага. Древний, таившийся где то в глубине сердец инстинкт предупреждал их, что между ними и ею встал похититель – и что он, ко всему прочему, иной, чем они, породы. До чего же доведет их эта злоба, смешанная с недоверием и подозрениями, что их хотят каким то образом облапошить…
А маленькую Онорину распирала тайная гордость. Наконец то она нашла себе могучего покровителя, который будет защищать ее на этом гадком корабле, где ее все время валит на пол – у нее уже распух нос, а на лбу здоровенная шишка
– и где все все, даже мама, вдруг совсем о ней забыли.
Желая убежать из этого ненавистного мира, чье полное равнодушие к ней было даже ужаснее, чем злоба, она прыгнула в море, чтобы волны унесли ее в страну, где она найдет себе больших и сильных братьев и того, кто будет еще больше и сильнее, – своего отца.
Но море, которому она доверилась, тоже предало ее и нежданно провалилось под ее ногами.
Это море, которое несло на своих волнах и льды, и птиц, не захотело нести ее, Онорину. Птицы вдруг стали злыми и попытались выклевать ей глаза. Но тут из воды появился ее друг.., лицо у него колется, как спинка у ежика… Это был Колючий Каштан! Он прогнал злую морскую птицу, а ее взял на руки как раз тогда, когда противная соленая морская вода уже забралась ей в рот.
Потом Колючий Каштан отнес ее на корабль, где за ней весь вечер ухаживала мама. И теперь у нее есть друг – Колючий Каштан. У него черные вспухшие царапины там, где его поранила птица. Онорина легонько гладила их пальчиками. «Это чтоб ты скорее поправился», – говорила она.
Сицилиец был поражен, увидев у нее на шее маленькую оловянную иконку с изображением Божьей Матери.
– Per Santa Madona, е cattolica, ragazzina carina?..note 24 Клянусь Мадонной! Милая девочка, стало быть, ты католичка? (итал.).]. Онорина не поняла его слов, но это ее не заботило. Уже одного его приветливого тона было достаточно, чтобы наполнить ее душу блаженством.
– Ты мой отец? – спросила она с вдруг вспыхнувшей надеждой.
Сицилиец удивился, затем рассмеялся. Он замотал головой и что то быстро залопотал по итальянски, сопровождая речь выразительной мимикой, из которой Онорина поняла, что он не ее отец и очень об этом жалеет.
Оглядевшись вокруг, он достал из за пояса нож, сунул Другую руку за пазуху, извлек из под своей белой в красную полоску рубахи какой то маленький предмет и, разрезав шнурок, на котором тот держался, повесил его Онорине на шею. Все это показалось ей очень интересным. Потом, желая полюбоваться ею при более ярком освещении, матрос подтолкнул ее к тому месту, куда падали красные лучи заходящего солнца. И, по видимому, остался доволен. Он прошептал:
– Никому не говори, кто тьебе дать этто. Поклянись. Sputo! Sputo!note 25. Видя, что девочка его не понимает, он плюнул на палубу, жестом побуждая ее последовать его примеру, что она и проделала с величайшим восторгом. Но тут сицилиец увидел Анжелику, которая искала дочь, и, приложив палец к губам, удалился.
Онорина была счастлива вдвойне. Ведь у нее появился еще один друг, и ей снова начали делать подарки. Она порылась в кармашке своего фартучка и вынула блестящий камешек, который ей дал Черный человек. Однако, заметив приближающуюся Анжелику, тотчас упрямо сжала губки и засунула его обратно в карман. При этом она сделала вид, что совсем, ну совсем свою маму не видит.
Ее ярко рыжие волосы пламенели в последних лучах солнца, и на их огненном фоне Анжелика сразу же заметила на шее дочери цепочку из бледного низкопробного золота, на которой висела ладанка с реликвиями: кусочками креста Господня или какого нибудь палаческого орудия, использовавшегося для казни одного из святых мучеников. Анжелика была уверена, что это именно так, потому что из висящего на цепочке маленького мешочка выглядывали какие то склеенные щепки.
– Где ты нашла это украшение, Онорина?
– Мне его подарили.
– Кто?
– Не Черный человек.
– Но кто же?
– Не знаю.
Рядом с золотой цепочкой висел маленький оловянный образок, который надели на шейку девочки добрые монахини в приюте для подкидышей в Фонтене ле Конт. Анжелика так и не посмела его снять – он остался как напоминание о ее вине перед дочерью и как знак искупления.
– Не лги. Ведь не с неба же оно упало.
Онорина живо представила себе, как серая волна океана подымается до неба и отнимает у него этот медальон. И с уверенным видом ответила:
– С неба. Мой медальончик был в клюве у той птицы. Наверное, она его уронила, и он упал мне на шею.
Затем она плюнула на палубу и упрямо сказала:
– Per Santa Madona, честное слово!
Анжелика не знала, что ей делать: смеяться, сердиться или продолжать начатое дознание. А что если Онорина опять взялась за воровство?
Она обхватила дочь руками и изо всех сил прижала к себе. Неужели от нее ускользнет и это ее дитя?
– Я хочу найти моего отца, – сказала Онорина. – Он, наверное, очень добрый, а ты – злая презлая!
Анжелика вздохнула. Положительно, ни дочь, ни мух не хотят простить ей даже малейших проявлений слабости…
– Ну ладно, можешь оставить себе свои сокровища! – сказала она. – Вот видишь, не такая уж я и злая.
– Нет, ты очень, очень злая, – настаивала неумолимая Онорина. – Ты все время от меня убегаешь, а когда ты тут, убегает твоя голова, и я остаюсь одна. И тогда я думаю, что скоро умру, и мне делается скучно.
– Маленьким девочкам никогда не бывает скучно. Ведь жизнь такая чудесная. Смотри – уже и птица принесла тебе подарок.
Онорина фыркнула и уткнулась в плечо Анжелики. Как прекрасно, что у нее такая доверчивая мама!
И вообще сегодня вечером все идет очень здорово!
– А корабль стал хорошим. Он больше не качается.
– Верно.
Анжелика едва удержала вздох, бросив взгляд на непривычно гладкую, будто политую маслом, поверхность моря.
Наступал вечер, и ей подумалось, что таким, как сейчас, небо, должно быть, выглядело при сотворении мира: ласковое, густо оранжевое, похожее на сочную мякоть спелого плода, и вместе с тем тяжелое и холодное, словно таящее угрозу.
Между едва заметными, с красным и золотым отливом волнами, будто в мираже, появлялись и исчезали какие то странные черные и серые островки. Их непрерывное движение напоминало балет. «Я грежу», – подумала Анжелика, и ей захотелось протереть глаза.
С вантов послышался голос сицилийца:
– Эй, bambini!note 26 Кашалоты!
Дети, метавшие в самодельную мишень маленькие стрелки, разом бросились к фальшборту. Анжелику окружила радостно визжащая ватага. Старшие поднимали самых маленьких, чтобы они тоже могли полюбоваться зрелищем.
Так вот что она сейчас приняла за островки – кашалотов! Огромные лоснящиеся черные киты то всплывали, то вновь погружались в глубину, и сквозь прозрачную толщу воды их и без того гигантские тела казались еще больше.
Вот на поверхность эффектно вынырнула еще одна черная глыба с мощным выпуклым лбом, увенчанным бьющей вверх водяной струей, с могучим хвостом, прямым, как корабельный румпель.
– Это кит Ионы! – крикнул один из малышей, топая ногами. – Кит Ионы!
Его переполняла радость.
– Я хотела бы всегда жить на этом корабле! – сказала одна из девочек.
– А я хочу, чтоб мы никогда не приставали к берегу! – тут же добавила другая.
Анжелика, тоже увлекшаяся играми кашалотов, была ошеломлена.
– Так вы, стало быть, довольны, что находитесь здесь, на «Голдсборо»? – воскликнула она.
– Да, да! – хором закричали малыши.
– А вы? – спросила она детей постарше.
Северина, обычно такая замкнутая, выступила вперед.
– Да, здесь нам спокойно. Теперь мы уверены, что нас не отошлют в монастырь. И никто больше не пристает с этими католическими богословскими текстами, которые моя тетушка заставляла меня заучивать по многу страниц в день, когда я жила у нее на Сен Мартен де Ре. Здесь мы имеем право думать сами.
Анжелика вздохнула с облегчением. Северина, вечно озабоченная Северина, теперь почувствовала себя свободной. Тяжкий груз тревоги за себя и за близких наконец то спал с ее худеньких плеч и больше не давил на них, точно свинцовый плащ.
– И теперь мы не боимся, что попадем в тюрьму, – сказал Мартиал.
С самого начала плавания Анжелика не переставала удивляться неожиданной стойкости детей, всех детей. Они не стали ни злобными, ни плаксивыми, как того можно было бы опасаться, а если и заболевали, то у них хватало ума быстро выздоравливать. Зато родители не уставали хмуриться и жаловаться, что их чада сделались ужасно неугомонными и с ними нет никакого сладу. Да, черт возьми, дети, в отличие от взрослых, понимают, что спаслись от самого страшного. К тому же дома они никогда не пользовались такой свободой, как на этой тесной палубе. Не надо больше ходить в школу и корпеть над уроками или Библией.
– Если бы наши родители позволили нам немного полазать по вантам и поработать с парусами, было бы еще лучше, – заметил Мартиал.
– А меня один матрос научил вязать узлы, которых я раньше не знал, – сказал сын адвоката Каррера.
И все же старшие дети продолжали чего то опасаться. Северина вдруг спросила:
– Госпожа Анжелика, а правда, что монсеньор Рескатор желает нам зла?
– Я в это не верю.
Она положила руку на хрупкое плечо девочки. Северина смотрела на нее с безграничным доверием и надеждой. Как и в Ла Рошели, глядя на детей, Анжелика обретала ощущение вечности рода человеческого, и это примиряло ее с тем, что жизнь так быстротечна. Помогая этим детям выжить, она оправдывала собственное существование.
– Северина, разве вы не помните, что он и его люди спасли вас от королевских драгун, которые гнались за вами?
– Да, но наши отцы говорят, что не знают, куда он нас везет.
– Ваши отцы обеспокоены потому, что Рескатор и его матросы очень отличаются от нас. У них другой язык, другие обычаи. А когда люди так несхожи между собой, им иногда бывает трудно понять друг друга.
На это вдруг очень мудро ответил Мартиал:
– Но ведь страна, в которую мы плывем, тоже отличается от той, где мы жили раньше. И нам придется к ней привыкнуть. Ведь мы направляемся под иные небеса!
Маленький Жереми, которого Анжелика особенно любила, потому что он напоминал ей Шарля Анри, отбросил в сторону светлую прядку, закрывавшую его голубые глаза, и воскликнул:
– Нас везут к Земле Обетованной!
У Анжелики вдруг стало легче на сердце. Ибо среди битвы со стихиями и злыми человеческими страстями, словно ангельский хор, зазвучали голоса детей, повторяющие:
– Мы плывем к Земле Обетованной!
– Да, – твердо сказала Анжелика, – Вы правы, малыши!
И движением, ставшим уже для нее привычным, повернулась к корме и вздрогнула, потому что на мостике стоял ОН и ей показалось, что ОН смотрит в ее сторону.

0

26

Глава 25

Видя ее в окружении детей, которые что то оживленно ей говорили и которым она отвечала с улыбкой, он открывал для себя совсем незнакомую ему, новую женщину, и это повергало его в недоумение.
Коричневый плащ, спадающий с плеч длинными складками, делал Анжелику выше. Она сохранила гордую осанку даже в этих обносках, к которым он теперь наконец привык. Простота одежды лишь подчеркивала ее загадочность и благородство ее черт.
Она держала за руку свою маленькую рыжую дочку. Но он только что видел, как она страстно сжимала малышку в объятиях. Если это правда, что ребенок был зачат при трагических обстоятельствах и напоминает ей вовсе не о ночах любви, а только о пережитом ужасе, то откуда же берет она силы, чтобы улыбаться этой девочке и так горячо ее любить?
Берн сказал, что ее младшего сына зарезали у нее на глазах. Так вот что случилось с ребенком Плесси Белльера…
Почему она была откровенна с этим протестантом, но так ничего и не сказала ему, своему мужу? Почему не поспешила – как сделали бы на ее месте многие женщины – рассказать ему жалостную повесть о своих несчастьях, которые могли бы оправдать ее в его глазах?..
Из за стыдливости – стыдливости души и тела. Она не расскажет ему никогда. Ах, как же он злится на нее за это!
И не столько из за того, что она стала такой, какая есть, сколько из за того, что ее нынешний облик вылеплен другими и без его участия.
Он злился на нее – очень! – за ее спокойствие, за ее стойкость, за то, что, пережив тысячу опасностей и жесточайших невзгод, она посмела явить ему это нетронутое временем лицо, гладкое, как прекрасный песчаный берег, на который волны набегают снова и снова, но не могут оставить следа и притушить его ясный жемчужный блеск.
Неужели это та же самая женщина, которая дала отпор Мулею Исмаилу, выдержала пытки, голод, жажду?
А теперь он узнал про нее еще больше – что, встав во главе своих вилланов, она сражалась против короля! Что ее заклеймили королевской лилией… И вот она улыбается, окруженная стайкой детей, и вместе с ними любуется играми китов. «Посмею ли я сказать, что она не страдала?.. Нет… Но каким же словом можно охарактеризовать ее? Ее нельзя назвать низко павшей. Не назовешь ее и трусливой или равнодушной…»
Женщина благородной крови…
Нет, черт побери, он не может разобраться в этой незнакомке… Хоть его и называют магом, но здесь вся его хваленая проницательность оказалась бессильна. Как же подойти к ней теперь, чтобы снова завоевать ее сердце?
Фраза, которую в их недавнем разговоре бросил Язон, еще тогда открыла ему глаза на непоследовательность его чувств и поступков.
«Вы одержимы этой женщиной!»
Одержим. Отсюда следует, что она способна всецело завладеть мыслями мужчины, его душой. Ему пришлось признать, что, став менее броским и явным, очарование Анжелики от этого только усилилось. Оно не из тех, что выдыхаются, как плохие духи. И каким бы оно ни было по своей сути – дьявольским, плотским или мистическим – оно существовало, и он, господин де Пейрак, прозванный Рескатором, вопреки своей воле снова был им пленен. Он попал в ловушку из мучительных, неотвязных вопросов, на которые она одна могла бы дать ответ, и сгорал от желаний, утолить которые было под силу только ей.
Нелепо считать, будто знаешь о ком либо все, или отказывать кому либо в праве на собственный путь. Но те пути, которыми вдали от него прошла Анжелика, особенно в последние пять лет, были поистине достойны удивления.
Он представил себе, как она скачет во главе отряда своих крестьян, ведя их в бой. Представил, как она тащится из последних сил, словно подстреленная птица, пытаясь спастись от гонящихся за ней по пятам солдат короля… Здесь брала начало тайна, которую ему, возможно, ухе никогда не разгадать, и он, негодуя, сознавал, что и в этом превращении Анжелики сполна проявилось Вечно Женственное.
Ревность, которую он испытывал, когда видел, что она готова жертвовать собой ради своих друзей, когда узнал, что у нее есть дочь, и она любит ее с исступленной нежностью, когда смотрел, как она, взволнованная, стоит на коленях перед раненым Берном, ласково положив руку на его обнаженное плечо,
– ревность эта была более жгучей, чем если бы он застал ее бесстыдно предающейся разврату в объятиях любовника. Тогда он, по крайней мере, мог бы ее презирать и сказать себе, что знает ей истинную цену.
Из какого же нового теста она теперь сделана? Какая новая закваска придала ее зрелой красоте, еще ярче расцветшей под солнцем лета ее жизни, это необыкновенное теплое, ласковое сияние – так и хочется положить усталую голову ей на грудь и слушать ее голос, произносящий слова нежности и утешения.
Ему редко случалось ощущать в себе такую слабость… Почему же именно она, эта неистовая амазонка, эта заносчивая, скорая на язык женщина, чувственная и дерзкая, которая бесстыдно его обманывала, вызывает в нем такие чувства?
Когда солнце уже опускалось за горизонт, Жоффрей де Пейрак наконец нашел разгадку, которая, к его великому изумлению, смогла объяснить ему многие поступки Анжелики.
«Она великодушна», – сказал он себе.
Это было как чудесное откровение.
Наступала ночь. Дети уже не могли видеть ни китов, ни моря, и скоро стало слышно, как их резвые ножки топочут по ступенькам трапа, ведущего на нижнюю палубу.
Анжелика неподвижно стояла у фальшборта и смотрела вдаль.
Он был убежден, что сквозь сгущающийся сумрак она пытается увидеть его.
«Она великодушна. Она добра. Я расставлял ей западни, чтобы увидеть, какая она скверная, но она ни разу в них не попалась… Поэтому она и не упрекнула меня в том, что это я навлек на нее несчастья. И именно поэтому она готова скорее сносить мою несправедливость и упреки, чем бросить мне в лицо то страшное обвинение, которое она считает правдой, – что я, отец, виноват в смерти моего сына Кантора».

0

27

Глава 26

Он возвратился в каюту. Уединение, ночное безмолвие и такое редкое на море затишье располагали к воспоминаниям, и Жоффрей де Пейрак мысленно вновь пережил тот давний драматический эпизод у мыса Пассеро. Как бы все тогда удивились, если бы узнали, что сражение на море и разгром французской эскадры, так взволновавшие европейские дворы, были вызваны присутствием в свите адмирала де Вивонна маленького девятилетнего пажа!
Когда он встретился с эскадрой Вивонна у берегов Сицилии, его могущество уже было неоспоримо. Бывший увечный каторжник из марсельской тюрьмы повсюду имел союзников и сообщников.
Чтобы обеспечить себе такое положение, ему – хотя он не разбойничал, а торговал – пришлось оснастить свою шебеку как военный корабль. А битвы ему навязывали часто – не те, так другие. Он сильно потеснил нескольких пиратов и притом отнюдь не самых слабых, вплоть до коварного Меццо Морте, адмирала алжирского флота.
К своему большому сожалению, он был также принужден драться, когда на него нападали мальтийские рыцари, упорно продолжавшие считать Рескатора, этого корсара в маске, чье имя и происхождение были им неизвестны, обычным ренегатом, поступившим на службу к турецкому султану. Что ж, на первый взгляд казалось, что так оно и есть. В те времена не могло быть места среднему курсу между Крестом и Полумесяцем. Надо было принять сторону либо одного, либо другого. Однако Жоффрей де Пейрак все же нашел выход: он стал плавать под флагом, на котором не было ни Креста, ни Полумесяца, а была его личная эмблема: на красном поле – символический серебряный щит.
Он знал, что эскадра герцога де Вивонна вышла в море для карательной экспедиции и что одной из главных ее целей является он сам. Ибо его деятельность вызвала величайшее неудовольствие Людовика XIV, а также нанесла немалый урон некоторым богатым французским семействам, чьи доходы зиждились на продаже в страны Ближнего Востока промышленных товаров низкого качества, не имевших сбыта во Франции.
Он послал своих шпионов выведать все о предполагаемом маршруте королевской эскадры и численности экипажей ее кораблей. Еще он поручил им составить как можно более полный перечень имен тех, кто находится на французских галерах. Вот так, читая список членов свиты командующего эскадрой герцога де Вивонна, он вдруг увидел имя, заставившее его задуматься: Кантор де Моран, паж.
Кантор! Но ведь так зовут и его сына, родившегося после его мнимой казни. О том, что у него есть второй сын, он узнал из письма отца Антуана, которое получил в Кандии. До того в течение многих лет он иногда задавал себе вопрос: кто же тогда родился у Анжелики: мальчик или девочка?
То, конечно, была далеко не главная из осаждавших его забот. Итак, родился мальчик. Узнав эту новость, он не обратил на нее особого внимания, ибо был сражен наповал вестью о том, что его жена вторично вышла замуж.
Но теперь, когда перед его глазами нежданно предстало это имя, он задумался. Кантор де Моран… Речь могла идти о его «посмертном» сыне. Он приказал навести дополнительные справки, и последние сомнения развеялись. Ребенку было почти девять лет, и он был пасынком маршала дю Плесси Белльера.
До этого он собирался уклониться от встречи с эскадрой Вивонна. Зная заранее о воинственных намерениях французов, Рескатор почел за лучшее укрыться на время где нибудь за островами Крит и Родос и там переждать, покуда эскадра, устав от бесплодной погони за призраком, не прекратит патрулирование и не оставит его в покое.
Но присутствие в свите Вивонна маленького Кантора изменило все его планы. Море посылало ему сына. Каждый день, каждый час он сгорал от желания воочию увидеть это живое воплощение своего прошлого. Сын – его и Анжелики… Зачатый в одну из тех безумных и упоительных тулузских ночей, тоску о которых он так и не смог преодолеть.
Как раз незадолго до их отъезда в Сен Жан де Люз, где он был тайно арестован ищейками короля, эта новая крошечная жизнь зародилась в ней, начала расти в ее нежном, крепком, сладостном теле, воспоминания о котором не переставали преследовать его.
Увидеть этого сына, дитя их погубленной любви!
И главное – забрать его к себе!
Вся непреклонная воля Жоффрея де Пейрака сосредоточилась на этом – во что бы то ни стало вернуть себе своего сына. Он с горечью отметил про себя, что мальчику дали фамилию Моран, а не Пейрак, и что уважение ему оказывают не как сыну знатнейшего сеньора Аквитании, а всего лишь как пасынку маршала дю Плесси.
Рескатор немедля отдал приказ сняться с якоря и прибыл туда, где, как ему было известно, находилась эскадра. Он хотел вступить в переговоры, предложить обмен. Однако адмирал де Вивонн, узнав, что пират, которого ему было приказано пустить ко дну, возымел наглость явиться к нему сам, велел выбросить посланца за борт и тут же, без предупреждения, дать пушечный залп по пиратскому кораблю.
«Морской орел» получил пробоину ниже ватерлинии и едва не затонул. К тому же, ему пришлось принять бой. По счастью, тяжелые галеры маневрировали, как деревянные башмаки, набитые камнями. На одной из них находился Кантор; Жоффрей де Пейрак постарался отсечь ее от остальных, но в пылу боя галера получила непоправимые повреждения и начала уходить под воду. Обезумев от тревоги за сына, зная, как стремительно расстрелянный корабль может пойти ко дну, он послал на него самых преданных из своей личной стражи, чтобы любой ценой отыскать мальчика среди сгрудившихся на корме пассажиров, иные из которых уже бросались в воду.
Его принес к нему мавр Абдулла. Чистый детский голосок кричал ему: «Отец! Отец!» Жоффрей де Пейрак подумал, что грезит. Маленький мальчик на руках у великана Абдуллы, казалось, не испытывал ни малейшего страха ни перед смертью, от которой он только что спасся, ни перед темными лицами окруживших его людей в белых джеллабах, ни перед их огромными кривыми саблями.
Зелеными, как лесной источник, глазами он смотрел в закрытое маской лицо грозного высоченного пирата, к которому его принесли, и говорил ему «отец», словно естественнее этого не было ничего на свете, словно именно этого он и ждал.
Как было не ответить на этот зов?
– Сын мой!
Кантор, с его на редкость спокойным характером, совсем не стеснял его. Мальчик бы в восторге от того, что живет на море, вместе с отцом, которым он восхищается.
О своей прежней жизни он, похоже, ничуть не сожалел. Но Жоффрей де Пейрак быстро заметил, что его очаровательный, приветливый сын очень скрытен. А начинать расспросы самому ему не хотелось. Его удерживал страх. Какой? Страх узнать слишком много и больно разбередить свои плохо затянувшиеся раны.
Так оно и случилось. В первый же раз, когда Кантор заговорил о своей оставленной во Франции семье, он не без гордости заявил:
– Моя мать – любовница короля Франции. А если еще нет, то скоро ею станет. – И тут же простодушно добавил:
– Это естественно. Ведь она самая красивая дама королевства.
Получив этот неожиданный удар в спину, Жоффрей де Пейрак, окончательно решил дать ребенку вспоминать, что и когда ему захочется, и никогда не задавать наводящих вопросов.
Из собранных таким образом обрывков составился ряд любопытных картин, в которых проходили Анжелика в роскошных нарядах, Флоримон, смелый герой, маршал дю Плесси, холодный царедворец, к которому Кантор питал некоторую привязанность, а также король, королева и дофин – к этим троим он, как ни странно, относился покровительственно и немного их жалел.
Кантор помнил все платья, которые носила его мать, и подробно описывал и их, и драгоценности, которые она к ним надевала.
В рассказы маленького пажа то и дело вплетались мрачные истории об отравлениях, прелюбодеяниях, о преступлениях, совершенных в темных коридорах королевских дворцов, о гнусных извращениях и интригах, причем все это, похоже, ничуть его не волновало. Пажи познавали жизнь за шлейфами платьев придворных дам, которые они должны были носить, и их остерегались не больше, чем комнатных собачек.
Впрочем, Кантор не скрывал, что на море ему нравится куда больше, чем в Версале. Именно по этой причине он и решил покинуть Францию и отправиться к отцу. Флоримон тоже к ним приедет, только немного позже. А вот приезд Анжелики, похоже, казался ему маловероятным. Так в представлении Жоффрея де Пейрака создавался образ легкомысленной матери, равнодушной к своим сыновьям. Однажды вечером он все же решился задать сыну вопрос.
В этот день, во время боя с алжирским кораблем, посланным Меодо Морте, одним из злейших его врагов, Кантор был ранен в ногу осколком картечи и, сидя у его постели, отец мысленно упрекал себя в этом, хотя сам мальчуган сиял от гордости, ибо, как у всякого истого дворянина, страсть к войне была у него в крови.
И все же, не слишком ли он еще мал, чтобы вести эту суровую, взрослую жизнь, полную опасных приключений?
– Ты не скучаешь по своей матери, малыш?
Кантор посмотрел на него с удивлением. Затем лицо его помрачнело, и он заговорил о чем то, что он называл – граф де Пейрак так и не понял, почему – «шоколадные денечки».
– Вот в «шоколадные денечки», – говорил он, – мама часто сажала нас к себе на колени. Приносила нам пирожки. Пекла блинчики… По воскресеньям поваренок Давид Шайю брал меня на плечи, и мы шли в Сюрен, и там пили белое вино… То есть, конечно, не мы, потому что мы с Флоримоном были еще слишком малы, а мама и мэтр Буржю пили… Тогда нам было очень хорошо. Но потом, когда мы поселились в Отеле Ботрей, маме пришлось бывать при дворе и нам тоже… И тут уж ничего нельзя было поделать – «шоколадным денечкам» пришел конец…
Так граф де Пейрак узнал, что Анжелика жила в Отеле Ботрей, который он когда то построил для нее. Но как ей удалось снова завладеть им? Этого Кантор не знал.
Впрочем, в нынешней жизни у него было столько интересных занятий, что он не имел большой охоты к воспоминаниям.
Очень скоро Жоффрей де Пейрак с волнением обнаружил у сына врожденную способность к пению и музыке. Его собственный голос был сорван, мертв, но теперь он снова полюбил играть на гитаре. Он сочинял для Кантора баллады и сонеты, приобщал его к музыке Востока и Запада. Постепенно он пришел к решению отдать мальчика на несколько месяцев в итальянскую школу в Венеции или же в столице Сицилии, Палермо, чье островное положение делало этот город своего рода портом приписки для всех корсаров, порвавших со своими государствами.
Кантор был невежествен, как осленок. Он едва умел читать и писать и совсем плохо считал. Правда, жизнь при дворе, а потом на море, среди корсаров, сделала из него умелого фехтовальщика, научила управлять парусами, а при случае он мог выказать безупречную учтивость и щегольнуть изысканными манерами, но такой ученый человек, как его отец, конечно же, считал, что этого совершенно недостаточно.
Кантор вовсе не был ленив – напротив, он был очень любознателен. Однако учителя, занимавшиеся с ним до сих пор, не сумели пробудить в нем интереса к учению, вероятно, потому, что преподавали схоластично и сухо. Он без особого огорчения согласился поступить пансионером в школу иезуитов в Палермо, которую ученые отцы превратили в подлинный центр просвещения. На берегах Сицилии, острова, издревле пропитанного греческой цивилизацией, еще витал дух античной культуры, и можно было получить то блестящее классическое образование, которое в XVI веке сформировало так много людей, воистину достойных этого звания.
Была еще одна причина, побудившая Рескатора укрыть мальчика в безопасном месте и на время отдалить его от себя. Бесчисленные опасности, среди которых он жил, грозили и его сыну. Ему надо было переломить хребет своим основным противникам, а для этого он должен был предпринять против них ряд решительных кампаний, применяя как военную силу, так и дипломатические маневры. Ведь уже был один случай: как то раз, когда он стоял в тунисском порту, Кантора чуть было не похитили люди Меццо Морте, этого погрязшего в мужеложстве истязателя, полубезумного от мании величия. Пиратский адмирал не мог простить Рескатору, что тот подорвал его влияние на Средиземном море.
Если бы попытка Меццо Морте удалась, графу де Пейраку пришлось бы принять самые унизительные его условия. Он бы согласился на все, лишь бы целым и невредимым вернуть сына, которого горячо полюбил.
Кантор был ему очень близок своей любовью к музыке, однако завораживало его в сыне не это, а то, что ему самому было чуждо и что неодолимо напоминало Анжелику и ее предков из Пуату. Очень немногословный в отличие от жителей южной Франции, откуда был родом его отец, мальчик обладал ясным умом и умел быстро ориентироваться в обстановке. Однако в его зеленых глазах было что то непостижимо загадочное, что то от тайны древних друидических лесов, и никто не мог бы похвастаться, что знает его мысли или может предугадать его поступки.
Жоффрей де Пейрак особенно ценил в своем младшем сыне дар ясновидения, который позволял ему иногда предсказывать события задолго до того, как они совершались. Причем получалось это у него так легко и естественно, что можно было подумать, будто его кто то предупреждал. Возможно, Кантор не очень ясно отличал свои вещие сны от яви.
Не разрушит ли, не сгладит ли учение своеобразие его натуры? Нет, его охранят от этого музыка и тот особый дух, что царит в Палермо. К тому же, перед его глазами всегда будет красота моря, а рядом – верный Куасси Ба, которому отец поручил не спускать с него глаз.

0

28

Глава 27

То, что у Меццо Морте сорвалось с Кантором, удалось с Анжеликой. Алжирский адмирал похитил ее, когда она после своего бегства из Кандии покинула Мальту.
Известие о том, что его жена, неизвестно зачем объявившаяся на Средиземном море, попала в руки его злейшего врага, явилось для Жоффрея де Пейрака страшным ударом. Накануне до него дошло сообщение, что она на Мальте, и он, немного успокоившись, уже готовился отправиться на ее поиски.
Однако теперь ему пришлось явиться в Алжир и предстать перед Меццо Морте. Тот отлично понимал, что теперь Рескатор вынужден будет согласиться на любые его условия. Ренегат знал – откуда? – ту тайну, которую Жоффрей де Пейрак не доверил никому: что Анжелика была его христианской женой и что он пожертвует всем, лишь бы ее вернуть.
Требования алжирского адмирала были до того непомерны, что он раз двадцать готов был швырнуть ему в лицо свое презрение и отступиться. Ради женщины унижаться перед этим омерзительным мужланом! Но эта женщина была его жена, это была Анжелика. Он не мог отказаться, ведь тем самым он обрек бы ее на мучительную смерть. «Я пришлю тебе, мой дорогой, – говорил Меццо Морте, – один ее пальчик. Я пришлю тебе, мой драгоценный, локон ее волос… А в изящном ларчике – один ее зеленый глазик…»
Ничем не показывая своих истинных чувств, Жоффрей де Пейрак испробовал все хитрости, призвал на помощь весь свой актерский талант, пытаясь договориться с этим мерзавцем, но Меццо Морте был по происхождению итальянец и тоже умел искусно лавировать и притворяться.
Вместе со страхом за Анжелику росла и его злость на нее. Вот проклятое создание, ну почему ей не сидится на месте? Сбежав от него в Кандии, она тут же, сломя голову, понеслась куда то и так глупо попалась в ловушку, расставленную Меццо Морте. Да, свою способность к предвидению их младший сын унаследовал явно не от нее! Как могла она не узнать его в Кандии, не догадаться, что это он? Должно быть, ее мысли были слишком заняты кем то другим – любовником, из за которого она и пустилась в путь. И, продолжая упорно биться за ее спасение, он дал себе слово, что когда получит ее обратно, то обязательно вытрясет из нее душу!
Вот так. Ради нее он собирался во второй раз поломать себе жизнь. Меццо Морте стремился к безраздельному господству на Средиземном море. Рескатор должен исчезнуть, говорил он, и больше не возвращаться. А когда он уйдет, можно будет без помех взяться за старое: грабить, жечь, устраивать набеги на прибрежные селения и продавать рабов – самый выгодный и ходкий товар Mare Nostrumnote 27.
Жоффрей де Пейрак попытался сыграть на его алчности. Он предложил ренегату такие сделки, которые наверняка принесли бы ему в сто раз больше, чем все нападения его раисовnote 28 на военные или торговые корабли христиан. Но Меццо Морте нужно было другое. Он желал быть самым могущественным пиратом Средиземного моря, самым страшным, самым ненавистным для всех…
Перед этим полубезумием все доводы рассудка, все соображения выгоды теряли смысл.
Меццо Морте предусмотрел все, даже то, что прежде, чем связать себя клятвой, Рескатор может узнать, что он сделал с Анжеликой и где она находится. Так оно и случилось. Кто то проболтался, что пленница с зелеными глазами была подарена султану Мулею Исмаилу. «Он же твой лучший друг – разве тебе это не лестно? – ухмыльнулся ренегат. – Но берегись! Если ты покинешь Алжир, не дав мне слова, что больше не будешь мешать мне поступать, как я хочу, ты никогда уже не увидишь ее живой! Один из моих людей сумел затесаться в марокканский эскорт. Стоит мне подать ему знак – и он убьет ее той же ночью…»
В конце концов Жоффрей де Пейрак дал слово Меццо Морте. Хорошо, он покинет Средиземное море! При этом он, правда, не уточнил, на какой срок, и не сказал, что намерен крейсировать у берегов Марокко и Испании, поддерживая связь со своими «рескаторами» до тех пор, пока пиратский «адмирал» не будет низложен.
Ренегат был счастлив, что одержал эту победу, на которую уже не рассчитывал, и выражал свою радость бурно, почти по детски. Все сложилось намного удачнее, чем если бы он устранил своего соперника иными средствами, скажем, при помощи убийства. Разумеется, он не раз пытался это сделать, но все попытки оказались тщетны, и в конце концов Меццо Морте проникся суеверным благоговением перед таинственной силой неуязвимого мага… Кроме того, несмотря на все свое могущество, он все же боялся гнева великого султана в Стамбуле, – ведь тот наверняка бы вскоре узнал, кто лишил его тайного советника, который, к тому же, подпитывал его финансы.
Беспрепятственно покинув Алжир, Рескатор направился к Геркулесовым Столбамnote 29, рассчитывая без особых трудностей проплыть под пушками Сеутыnote 30. Таким образом он хотел достичь Салеnote 31, а затем добраться и до Мекнеса.
На душе у него было тяжело. Анжелика во власти Мулея Исмаила, чью похотливость и жестокость он так хорошо знал – тут было отчего потерять покой! Он клял Меццо Морте, клял Анжелику. Но все равно мчался ей на помощь с нетерпением, которое невозможно было бы объяснить одним лишь сознанием долга перед безрассудной супругой.
Неожиданно он получил послание от Османа Ферраджи: «Приезжай… Женщина, которую тебе предназначили звезды, в опасности…»
…Дойдя до этого воспоминания, Жоффрей де Пейрак вдруг вскочил. Судно дало резкий крен: один раз, другой; он пошатнулся и вполголоса произнес: «Буря…»
Буря, которую на закате предвещало чересчур спокойное, будто политое маслом море, давала знать о себе, посылая свои первые шквалы. Он продолжал стоять, расставив ноги, чтобы удержать равновесие.
Но мыслями он все еще был в прошлом – белом от солнца, красном от крови.
«Приезжай… Женщина, которую тебе предназначили звезды, в опасности…»
Так связывались нити, чтобы вновь их соединить…
Но когда он прибыл в Мекнес, Осман Ферраджи был мертв, его заколол кинжалом раб христианин. В садах запах роз смешивался с запахом трупов.
В «меллахе», еврейском квартале города, все евреи от грудных детей до столетних старцев были вырезаны кривыми саблями черной стражи султана. Ходили слухи о побеге семи рабов христиан и – самое неслыханное – одной из женщин гарема.
– Ах, мой друг, какая женщина! – рассказывал ему Исмаил, выпучив глаза в избытке почти мистического восхищения. – Она даже попыталась перерезать мне горло. Посмотри…
Он показал след от пореза, краснеющий на его бронзовой коже.
– И притом моим собственным кинжалом! Вот это искусство! Увы, моя грубая и простая натура, как видно, пришлась ей не по вкусу. Она стойко выдержала пытки. Я ее помиловал, потому что она была все же слишком красива, чтобы предавать ее казни, а также потому, что мой великий евнух настоятельно советовал мне пощадить ее. Какую отраву удалось ей влить ему в жилы, ему, неподкупному? И теперь он, такой сильный и мудрый, мертв – и все из за его слабости к ней. А ей удалось бежать. Поверь, друг мой, это был демон в женском обличье!
Жоффрею де Пейраку не было надобности спрашивать ее имя – он угадал его сразу. Он был потрясен, подавлен – и все таки не мог не повторить вслед за восхищенным и ошеломленным Исмаилом:
– Да, мой друг, какая женщина!
Он объяснял Мулею Исмаилу, что во Франции эта женщина была его женой, и он, узнав, что она у султана Марокко, приехал в Мекнес, чтобы выкупить ее. Мулей Исмаил возблагодарил Аллаха за то, что неистовый нрав пленницы спас его, повелителя правоверных от нанесения непоправимого оскорбления его лучшему другу! Тем более, что благочестивому мусульманину не дозволено обладать женщиной, у которой есть муж. Он отдаст ее своему другу, не требуя никакого выкупа. Ибо так велит Коран.
Султан твердо надеялся, что ее поймают вместе с остальными беглецами. Его эмиссары, посланные в погоню по разным следам, получили приказ: рабов мужчин казнить, а женщину доставить в Мекнес живой.
Наконец пришло известие, что беглецы пойманы, а потом прибыли и отрубленные головы, покрытые запекшейся кровью. Мулей Исмаил сразу заметил, что среди них нет головы Колена Патюреля.
– А где женщина? – спросил он.
Солдаты повторили то, что сказали перед смертью беглецы христиане. Когда их схватили, женщины среди них уже не было. Француженка давно умерла от укуса змеи. Ее похоронили в пустыне.
Мулей Исмаил разодрал на себе одежды. К его ярости примешивалось сожаление, что теперь он уже не сможет сделать широкий красивый жест, дабы почтить друга, которого глубоко уважает. Интуитивно он почувствовал, какое горе скрывается за внешней невозмутимостью его покрытого шрамами лица.
– Хочешь, я еще кого нибудь убью? – допытывался он у Жоффрея де Пейрака.
– Эти безмозглые стражи не сумели поймать ее прежде, чем она умерла.., дали ей ускользнуть. Один твой знак – и я зарублю их всех!
Граф отклонил это кровавое предложение, продиктованное искренним благорасположением султана. Его горло сдавило от глубочайшего отвращения.
В этих роскошных покоях, где, казалось, все еще не выветрились запахи дыма пожаров и кровавой резни, незримо бродил дух великого евнуха, и Жоффрею де Пейраку чудилось, что он слышит его мелодичный голос: «Мы чтим Бога Единого и кровь, пролитую во имя Его… Ты – другой и всегда будешь одинок».
Ему вдруг стала ясна полная бессмысленность всех его планов, помыслов и даже страстей. Как же они были нелепы… Ведь его голос никогда не будет услышан этими двумя ополчившимися друг на друга мирами; ибо в сущности и христиане, и мусульмане поклоняются единому абсолютному принципу, который гласит, что человек есть ничто, а Бог – все.
Хорошо, он уйдет. Он покинет Средиземное море – и не потому, что обещал это Меццо Морте, а потому, что понял: он как был, так и остался чужим среди тех, кто многие годы помогал ему заново строить его разрушенную жизнь. Он вернется в Палермо за Кантором, а потом они вместе поплывут на Запад, к новым материкам. Бросив свое огромное состояние (ибо на Востоке он снова стал сказочно богат), он оставит позади две загнивающие цивилизации, которые ожесточенно воюют между собой в Средиземном море, этом бурлящем ведьмином котле. И той, и другой движет религиозный фанатизм, и в конце концов он сделал их похожими друг на друга по зверствам и нетерпимости, Он устал от этой борьбы, бесплодность которой была ему очевидна.
Он устоял перед искушением броситься через пустыню, чтобы разыскать там убогую могилу. Еще одно безрассудство, оно не принесет ему ничего, кроме отчаяния. Да и какой смысл в этих поисках? Удостовериться, что она в самом деле мертва? Какое же доказательство он получит? Следы в пыли? Зачем? Чтобы найти под ними другую пыль, прах той, в которой, будь она жива, была бы вся его жизнь… О, тщета надежд человеческих…
Рабы, бежавшие вместе с нею, были мертвы. И он чувствовал, что она тоже исчезла, растворилась под этим огромным, беспощадным солнцем, которое подавляет мысль и рождает обманчивые миражи. Его стремление найти ее было тщетно, ибо едва он приближался, она превращалась в неосязаемое марево, в зыбкий, рассеивающийся сон.
Судьба, которая их разлучила, отказывается соединить их с таким непоколебимым упорством, что в этом должен быть заключен какой то скрытый смысл. Но какой? Что ж, придется признать, что при всей его силе у него все же недостаточно мужества и смирения, чтобы попытаться проникнуть в эту тайну, которую ему откроет только будущее.., если откроет. Годы, проведенные им на Востоке и в цедрах Африки, сделали из него если не фаталиста, то во всяком случае человека, сознающего, что он слаб по сравнению с судьбой.., и что его судьба ему неведома. Нет, реального у него осталось в жизни только одно – его сын.
Встретившись с сыном в Палермо, он возблагодарил небо за то, что оно оставило ему хотя бы это дитя, чье присутствие на время уводило его от душевных терзаний, превозмочь которые ему на этот раз было нелегко.
Когда, пройдя через Гибралтарский пролив, он вышел из Средиземного моря в океан и взял курс на Америку, у него только и оставалось, что корабль «Морской орел» и матросы, по крайней мере, те из них, которые пожелали разделить с ним его новую судьбу.
Скопище человеческих отбросов, как с презрением сказали бы все эти богатые ларошельские буржуа… Что ж, так оно и есть… Но он хорошо понимал этих людей, несмотря на всю их разноликость. Он знал, какие драмы выбросили их из общества и заставили скитаться по миру, как вынужден был скитаться он сам. Оставил он при себе лишь тех, кто ни за что не желал с ним расставаться, кто готов был лечь у его ног и не вставать, только бы снова не оказаться с тощим узелком на берегу, среди враждебно настроенных людей. Потому что эти моряки не знали, куда им идти. Они боялись. Боялись мусульманского рабства, боялись каторги на христианских галерах, боялись, что попадут к другому капитану, жестокому и жадному до наживы, что их обворуют и, наконец, боялись наделать глупостей, за которые потом пришлось бы дорого платить.
Жоффрей де Пейрак с уважением относился к этим сломленным судьбою людям, к их сумрачным душам и скорбным сердцам, скрываемым под нарочито грубыми повадками. Он был с ними строг, но никогда их не обманывал и умел пробудить в них интерес к заданиям, которые им давал, и к целям каждого его плавания.
Покидая Средиземное море, он откровенно сказал своим матросам, что отныне у них больше нет всемогущего господина, который всегда сможет их защитить. Потому что теперь ему придется все начинать сначала. Они были согласны рискнуть. Впрочем, очень скоро он смог сполна вознаградить их преданность.
Он взял с собой в Новый Свет целый отряд ныряльщиков, мальтийцев и греков, и, снабдив их усовершенствованным снаряжением, начал плавать по Карибскому морю, поднимая со дна сокровища испанских галионов, потопленных флибустьерами, которые свирепствовали здесь уже более ста лет. Эта затея, о которой мало кто знал, и осуществить которую мог он один, принесла ему в скором времени немалое богатство. Он заключил соглашения с сильнейшими предводителями пиратов, обосновавшихся на острове Тортуга. Испанцы и англичане, такие как капитан Фиппс, на чьи суда он никогда не нападал и которым даже подарил кое какие из наиболее красивых вещиц, поднятых со дна моря, также жили с ним в мире и нисколько ему не досаждали.
Итак, он нашел новый способ зарабатывать себе на жизнь: разыскивать под зарослями морских водорослей шедевры искусства ацтеков или инков. Вдобавок это занятие удовлетворяло его чувство прекрасного и давало утоление его страсти к поиску и исследованию.
Постепенно он научился подавлять неотступную мысль, которая долгое время терзала его, пронзая душу невыносимой болью: Анжелика умерла… И он уже никогда ее не увидит…
Он больше не сердился на нее за то, что она жила безумно, безрассудно. Ее смерть стала достойным завершением ее удивительной жизни, больше похожей на легенду. Она отважилась на подвиг, на который до нее не отваживалась ни одна пленная христианка. Он не мог забыть, что она отказала Мулею Исмаилу и с твердостью выдержала жестокое наказание. О, безумная! Ведь от женщин никто не требует героизма, говорил он себе в отчаянии. Ах, если бы только она осталась живой, если б он мог обнять ее, почувствовать тепло ее тела, взглянуть в ее глаза, как тогда, в Кандии – он забыл бы обо всех ее изменах, он бы все простил! Только бы увидеть ее живой, дотронуться до ее нежной, гладкой кожи, обладать ею в сладостном сегодня, которому нет дела ни до прошлого, ни до будущего, – и не видеть, не видеть больше, как ее прекрасное тело высыхает на песке, бьется в предсмертной муке, как сереют ее губы – и никто не поможет, и Бог не спасет…
– Родная моя, как я тебя любил…
Буря выла все громче, сотрясая стекла в оконных рамах. Но Жоффрей де Пейрак не прислушивался к ней. Опершись о переборку, чтобы удержать равновесие на ходящей ходуном палубе, он продолжал слушать голос из минувшего, которым вновь заговорило его сердце.
«Родная моя, я тебя любил, я тебя оплакивал… И вот я нашел тебя среди живых – и не раскрыл тебе свои объятия».
Так уж устроен человек. Он страдает, потом исцеляется. И, исцелившись, забывает ту мудрость, которую открыло ему его горе. Жизнь снова бьет в нем ключом – и он спешит вернуться к прежним заблуждениям и мелочным страхам и вновь отдаться во власть разрушительной злобы. Вместо того, чтобы раскрыть ей объятия, он начал думать о ребенке, которого ей дал другой, о короле, о потерянных годах, о запечатленных на ее губах чужих поцелуях… Он злился на нее за то, что она стала для него незнакомкой. И однако именно эту незнакомку он сегодня любил.
Все те вопросы, которые мужчина задает себе, готовясь в первый раз сделать своей пленившую его желанную женщину, все их он с волнением задавал себе сейчас.
«Как ответят мне ее губы, когда я их поцелую? Как она поведет себя, когда я попытаюсь ее обнять? Тайна ее плоти так же неведома мне, как и ее мысли… Какая ты теперь? Что они сделали с тобой, с твоим прекрасным телом, которое ты теперь так ревниво скрываешь?»
Он грезил о том, как ее волосы упадут ей на плечи, как она будет, млея, прижиматься к его груди, о влажном блеске ее зеленых глаз, глядящих в его глаза…
Он сумеет ее покорить. «Ты моя, и я смогу сделать так, чтобы ты это поняла!»
Однако надо помнить, что задача будет не из легких. У зрелой женщины, закалившейся в таком огне, непросто будет найти уязвимое место.
И все же он этого добьется! Он разрушит ее защиту. И один за другим сорвет покровы со всех ее тайн точно так же, как снимет с нее одежды.
Ветер был такой, что ему пришлось напрячь всю силу, чтобы открыть дверь. Снаружи, в ревущем мраке штормовой ночи, под хлесткими брызгами, он на мгновение остановился, ухватившись за перила балкона, которые уже скрипели и стонали, точно старое дерево, готовое вот вот переломиться.
«Что же ты за человек, граф де Пейрак, если уступаешь свою жену другому, и притом даже без борьбы? Нет черт возьми! Сейчас укрощу эту проклятую бурю и тогда.., тогда мы изменим тактику, госпожа де Пейрак!»

0

29

Глава 28

В неимоверной сумятице, которую вызвала среди пассажиров буря, громче всего звучал истошный крик:
– Палуба рушится!
Это походило на кошмарный сон: зловещий треск дерева над головами перекрывал все остальные шумы: грохот волн, свист ветра, испуганные возгласы людей, которых швыряло друг на друга в кромешной тьме.
Анжелика съехала вниз по вдруг вставшей дыбом палубе и налетела на лафет пушки. Потом корабль накренился на другой борт, она заскользила обратно и ужаснулась при мысли о том, что маленькое тельце Онорины тоже бросает из стороны в сторону в этой адской болтанке. Как ее найти, как услышать? Отовсюду неслись вопли и стенания. Потолок продолжал угрожающе трещать. Внезапно сверху хлынула соленая вода и женский голос крикнул: «Господи, спаси нас… Мы гибнем!»
Анжелика оцарапала руку обо что то твердое и горячее. Это был один из погасших фонарей. Резкий крен сбросил его на пол, но он не разбился.
«Надо зажечь свет», – подумала Анжелика, крепко держа фонарь. Сидя на корточках и изо всех сил стараясь удержать равновесие на безумно пляшущей палубе, она ощупью нашла отверстие в абажуре, укрепленную под стеклом, потухшую, но еще не прогоревшую свечу и в маленьком выдвижном ящичке – запасное огниво. Ей удалось высечь искру, и тусклый красноватый свет фонаря озарил неописуемую мешанину из человеческих тел, одежды и множества разнообразных предметов, которые дьявольская качка швыряла то туда, то сюда.
Но хуже всего было то, что в потолке зияла ощетинившаяся обломками досок пробоина, то и дело изрыгающая вниз пенистые струи воды.
– Скорее сюда! – крикнула Анжелика. – На нас падает опора фок мачты!
Первым из полумрака вынырнул Маниго и, словно могучий Голиаф, подпер надломленные бимсы своими плечами. К нему присоединились Берн, Мерсело и еще трое мужчин из числа самых сильных. Подобно титанам, держащим на себе всю земную тяжесть, они уперлись плечами в толстые балки, чтобы не дать им переломиться совсем. Теперь сверху лило уже меньше. По напряженным лицам мужчин ручейками стекал пот.
– Надо бы.., плотников, – задыхаясь, выговорил Маниго. – Пусть принесут деревянные стойки.., и инструмент… Если подпереть мачту.., пробоина не расширится.
Шлепая по воде, Анжелика наконец разыскала Онорину. Каким то чудом девочка осталась лежать в своем гамаке, надежно привязанном к бимсам. Он раскачивался, но не очень сильно, повторяя бешеные рывки «Голдсборо» в смягченном виде. Хотя Онорина и проснулась, она не казалась особенно напуганной. Анжелика подняла фонарь и осветила картину, словно сошедшую со страниц дантовского «Ада»: Маниго и его пятеро товарищей держат на плечах непомерную тяжесть огромных деревянных балок. Сколько времени смогут они так простоять? Глядя на Анжелику налитыми кровью глазами, Маниго прокричал:
– Плотников!.. Идите за ними…
– Дверь заперта!
– Проклятые мерзавцы! Заперли нас тут, чтобы мы издохли, как крысы в норе… Идите.., через бывший хлев, – прохрипел он. – Там есть люк.
Анжелика сообразила, о каком люке идет речь. Должно быть, о том самом, через который пробрались матросы испанцы, когда неожиданно оказались за спиной у нее и у тетушки Анны.
Она сунула фонарь стоящему рядом Мартиалу.
– Держи его крепко и, смотри, не упади сам, – приказала Она. – Пока есть свет, они будут стоять. Я попробую добраться до капитана.
Она проползла на коленях, нашла задвижку люка и скользнула в темную дыру. Потом спустилась по ступенькам трапа и пошла по коридору, то и дело ударяясь о его стены и отскакивая от них, как мяч. У нее болели все кости. Наконец она выбралась на палубу и сразу поняла: здесь дело обстоит еще хуже!
Как люди могут оставаться на верхней палубе, когда ее непрестанно заливают эти чудовищные волны? Как они Умудряются держаться на своих реях и вантах – ведь буря может в любой момент сорвать их оттуда, точно плоды с дерева, и унести прочь?
Однако при вспышках молний Анжелика неизменно видела вокруг фигуры матросов: они сновали во все стороны, упорно стараясь исправить опасные повреждения наносимые кораблю ударами волн.
Она поползла на корму, хватаясь за тросы, натянутые вдоль узкого мостика, который шел у самого фальшборта. Она знала, что Жоффрей сейчас там, на юте, стоит у штурвала, и она должна во что бы то ни стало добраться до него. Это была ее единственная мысль. Она пробивалась сквозь тьму, промокшая до нитки, цепляясь изо всех сил за любую опору, – так же, как преодолевала тот тяжкий темный путь длиной в пятнадцать лет, который наконец привел ее к нему.
«Умереть рядом с ним… Хоть это вырвать у судьбы…» Наконец она увидела его – он так слился с ночью и бурей, что казался воплощением духа вод. Он стоял непо движно – так неподвижно, что среди неистовства ветра и волн это казалось немыслимым.
«Он мертв, – подумала Анжелика. – Его поразил удар молнии, и он умер стоя, держась за штурвал!.. Неужели он не понимает, что сейчас мы все погибнем? Никакой человеческой силе не справиться с яростью океана. Еще одна.., две волны.., и нам конец».
Она подползла к нему вплотную и дотронулась до его обутой в сапог ноги – та стояла твердо, будто приклепанная к палубе. Анжелика с усилием выпрямилась, обеими руками держась за его широкий кожаный пояс. Он продолжал стоять неподвижно, словно каменная статуя. Однако при очередной вспышке молнии она увидела, что он повернул голову и опустил взгляд, чтобы посмотреть, кто цепляется за него. Он вздрогнул, и она скорее угадала, чем услышала его вопрос:
– Что вы здесь делаете?
Она прокричала:
– Плотников! Скорее!.. Над нижней палубой рушится потолок!..
Расслышал ли он ее слова, понял ли?.. Он не мог выпустить из рук штурвал. Вот он пригнулся под ударом новой волны, которая, точно разъяренный зверь перескочила через высокое ограждение капитанского мостика. Когда Анжелике удалось вновь набрать в грудь воздуха – во рту у нее было солоно и горько от ударившей прямо в лицо воды – она увидела, что рядом с Жоффреем стоит капитан Язон. Почти тотчас он подошел к перилам и прокричал в рупор какой то приказ.
Блеснула молния, и Анжелика на мгновение вновь увидела лицо мужа. Склонившись к ней, он.., улыбался:
– Все хорошо!.. Еще немного терпения – и конец.
– Конец?
– Да, конец бури!
Анжелика подняла глаза и попыталась всмотреться в бушующую тьму. Впереди, высоко над ними, появилось нечто странное, похожее на громадную белоснежную гирлянду – она росла на глазах, удлинялась, словно там, наверху, шло какое то безудержное сатанинское цветение. Вот уже белая лента растянулась по всему небу. Анжелика в ужасе вскочила.
– Смотрите, смотрите! – закричала она.
Жоффрей де Пейрак видел все. Он знал, что повисшая в воздухе зубчатая белая полоса есть не что иное, как пенный гребень чудовищной волны, которая сейчас на них обрушится.
– Последняя, – тихо сказал он.
Он напряг все мышцы и, стремясь опередить несущийся навстречу водяной вал, переложил руль до отказа налево и закрепил его, повернув судно к волне бортом.
– Все на левый борт! – кричал в рупор Язон.
Жоффрей де Пейрак быстро шагнул назад. Одной рукой он прижал к себе Анжелику, другой ухватился за бизань мачту.
Гигантская гора рухнула на них. Легший на правый борт «Голдсборо» понесло с бешеной скоростью, словно он был всего лишь легонькой деревянной пробкой; затем он перевалил через косматый гребень и, мигом повернувшись на другой бок – точь в точь как переворачиваемые песочные часы – устремился вниз, в черную бездну.
Анжелике казалось, что заливающим их потокам воды не будет конца.
Она ясно осознавала только одно – что ее обнимает железная мужская рука, его рука! Она хотела глотнуть воздуха и хлебнула горько соленой морской воды. Ей казалось, что они уже на дне и отныне всегда будут вместе, соединенные навеки. И на ее истомившееся сердце и усталое тело снизошел блаженный покой: «Самое великое счастье.., вот оно.., наконец».
Она не лишилась чувств, но от резких ударов волн и Удушья словно бы отупела и все никак не могла поверить, что море больше не швыряет ее, как крошечную гальку в полосе прибоя, а ветер стих.
Затишье, правда, было весьма относительным – корабль продолжало сильно качать. Но по сравнению с тем, что ему довелось испытать только что, это воспринималось, как невинное колыхание.
В каюте Рескатора было на удивление тихо и покойно. Анжелика в своей промокшей одежде сидела на диване и не могла вспомнить, как она здесь очутилась.
«Надо встать и спуститься на нижнюю палубу, – подумала она. – Плотники.., удалось ли им прийти вовремя и отвести беду?.. Ах да, конечно – ведь „Голдсборо“ не потонул».
Вдруг она заметила, что перед ней стоит обнаженный до пояса мужчина. Он энергично растирал себя полотенцем, то и дело нетерпеливо встряхивал густыми волосами, так что летели брызги.
Ступни и икры у него тоже было голые, а из одежды оставались одни только облегающие кожаные штаны до колен, подчеркивающие, насколько он высок и узок в бедрах.
При свете большой лампы – Анжелика и не заметила, как он ее зажег, – были отчетливо видны странные линии на его теле. Казалось, что это не плоть, а тоже необычайно прочная дубленая кожа, ибо гармоничный рельеф мускулов был хаотически изрезан: шрамы, рубцы, глубокие борозды.
– Ну что, сударыня, вы уже немного пришли в себя? – спросил голос Жоффрея де Пейрака.
Он кончил растирать себе плечи, потом, отбросив полотенце, подошел к Анжелике и, подбоченившись, посмотрел на нее. Никогда еще он не был так, похож на опасного, грозного пирата: голые ноги, смуглое тело, насмешливые глаза, глядящие из под упавших на лоб густых черных кудрей. Черный атласный платок, который он носил под шляпой, наконец то был снят, и Анжелика мгновенно узнала прежнюю, так хорошо знакомую ей шевелюру графа де Пейрака, хотя теперь его волосы были уже не так пышны и подстрижены короче.
– А.., это вы? – спросила она машинально.
– Конечно, я.., на мне сухой нитки не было. И вам тоже надо снять это мокрое платье. Ну как вам понравился шторм у берегов Новой Шотландии? Великолепно, не правда ли? Не то, что эти жалкие бури в стакане воды, которые бывают на нашем маленьком Средиземном море. К счастью, мир велик и не все в нем ничтожно.
Он смеялся. Это так возмутило Анжелику, что она даже смогла встать, несмотря на свинцовую тяжесть промокшей юбки.
– Вы смеетесь! – выкрикнула она в ярости. – Бури вызывают у вас смех, Жоффрей де Пейрак… Пытки, и те вызывают у вас смех. Подумать только, на паперти собора Парижской Богоматери вы пели… Вам дела нет до моих слез.., до того, что я боюсь бурь.., даже на Средиземном море.., когда со мной нет вас…
Ее губы дрожали. Что стекает по ее побледневшим щекам: соленая морская вода или слезы? Неужели она, неукротимая, плачет?..
Он протянул руки и прижал ее к своей горячей груди.
– Успокойтесь же, душенька, успокойтесь! Теперь уже не о чем тревожиться. Опасность миновала, моя дорогая. Буря прошла.
– Но она начнется снова.
– Возможно. Но мы опять ее одолеем. Или вы так мало верите в мои моряцкие таланты?
– Но ведь вы меня покинули, – жалобно сказала она, не вполне сознавая, на какой вопрос отвечает.
Ее окоченевшие пальцы ощупывали его, непроизвольно ища складки одежды, за которые она только что цеплялась, но находили они только обнаженное тело, твердое, горячее. Все было как в ее недавнем сне. Она держалась руками за его сильные плечи, и его губы приближались к ее губам…
Но произошло это слишком быстро и помимо ее сознания. Мгновение – и она вырвалась из его объятий и бросилась к двери. Он преградил ей путь.
– Останьтесь!
Анжелика глядела на него растерянно, недоуменно.
– Там, внизу, все в порядке. Плотники подоспели вовремя. Фок мачту пришлось выбросить за борт, но потолок в твиндеке уже починили и воду откачали. А вашу дочь я поручил заботам ее преданной няньки – сицилийца Тормини. Она его обожает.
Он нежно коснулся рукой щеки Анжелики и прижал ее лицо к своему плечу.
– Останьтесь, не уходите… Сейчас вы нужны только мне.
Анжелика дрожала всем телом. Не может быть – неужто он и в самом деле стал с нею так нежен?
Он обнимает ее… Он ее обнимает!
Ее закружил водоворот самых противоречивых чувств – они вдруг все разом обрушились на нее, такие же сокрушительные, как только что миновавшая буря.
– Нет, не может быть! – воскликнула она, снова вырываясь из его объятий.
– Ведь вы меня больше не любите… Вы меня презираете… Считаете меня уродиной!..
– Да что вы такое говорите, моя красавица? – сказал он, смеясь. – Неужели я настолько глубоко вас задел?
Он отстранил ее от себя на расстояние вытянутой руки и, держа за плечи, пристально на нее посмотрел. Он улыбался, но вместе с привычной иронией в его улыбке были сейчас и грусть, и нежность, а в ярких черных глазах разгорались искорки страсти.
Анжелика в смятении провела рукой по своему замерзшему, напряженному лицу, по слипшимся от морской воды волосам.
– Но ведь я выгляжу ужасно, – простонала она.
– О, разумеется, – насмешливо подтвердил он. – Ни дать ни взять – русалка, которую я выловил сетью из морских глубин. У нее холодная горькая кожа, и она боится мужской любви. Какое странное обличье вы для себя выбрали, госпожа де Пейрак!
Он взял ее обеими руками за талию и неожиданно поднял, как соломинку.
– Да вы сумасшедшая, моя милая, просто сумасшедшая! Ну кто не пожелал бы вас? Их даже слишком много, тех, кто вас желает… Но вы принадлежите только мне.
Он отнес ее к постели и уложил, все так же прижимая к себе и гладя по лбу, словно заболевшего ребенка.
– Кто не пожелал бы вас, душа моя?
Ошеломленная, она больше не противилась его объятиям. Страшная буря, так ее напугавшая, нежданно подарила ей этот прекрасный миг, на который она уже не надеялась, хотя продолжала одновременно и желать его, и бояться. Почему? Как объяснить это чудо?
– Ну же, снимите поскорее эту одежду, если не хотите, чтобы я стащил ее с вас сам.
С обычной своей уверенностью он заставил ее снять с себя мокрые, прилипшие к ее дрожащему телу юбки, корсаж, сорочку.
– Вот с чего нам следовало начать, когда вы в первый раз явились ко мне в Ла Рошели. Спорить с женщиной бесполезно.., только зря теряешь драгоценное время, которое можно было бы использовать куда лучше.., не правда ли?
Теперь она лежала нагая, соприкасаясь с его обнаженным телом и начинала все острее чувствовать его ласки.
– Не бойся, – шептал он. – Я только хочу тебя согреть…
Она больше не спрашивала себя, почему он вдруг так ревниво и властно привлек ее к себе, позабыв про все упреки и обиды.
Он желает ее. Он ее желает!..
Казалось, он открывает ее для себя заново, как мужчина, в первый раз познающий женщину, о которой долго мечтал.
– Какие у тебя красивые руки, – сказал он с восхищением.
Это было уже преддверие любви.
Той великой, волшебной любви, которую они изведали много лет назад. Их снова соединили узы плоти, дарящие им блаженство и сладкие воспоминания, – те узы, что продолжали притягивать их друг к другу через время и расстояния.
Руки Анжелики сами собой обняли его, потом ей вспомнились некогда привычные движения – но теперь в них было что то новое и волнующее. Она чувствовала – хотя сама еще не могла ему ответить – властное прикосновение его уст к ее устам. Потом к ее шее, плечам…
Его поцелуи становились все более страстными, как будто он желал жадно выпить ее кровь.
Последние страхи рассеялись. Ее любимый, мужчина, созданный для нее, снова был с нею. С ним все было естественно, просто и прекрасно. Принадлежать ему, замереть в его объятиях, отдаться на волю его страсти и вдруг осознать со страхом и ослепительной радостью, что они слились, воедино…
Занимался день, снимая один за другим покровы ночи. Анжелика, не помня себя от счастья, снова глядела в лицо своего возлюбленного, это лицо фавна, словно выточенное из потемневшего от времени дерева, и ей все еще не до конца верилось, что она видит его не во сне.
Она чувствовала, что отныне уже не сможет обходиться без его объятий, без его ласк, без той нежности, которую она читала в его глазах, еще недавно смотревших на нее так сурово.
Занимался день, и в колыхании волн, утихших после ночной бури, была такая же сладкая истома, какую Анжелика ощущала и в себе самой. Она почти не замечала соленого запаха моря, ибо вдыхала аромат любви, фимиам их единения. Однако в ней еще оставался смутный страх.
Из всего того, что ей хотелось ему сказать и что переполняло сердце, она не смогла проронить ни слова.
Что думает он о ее молчании? О ее неловкости? Что он скажет, когда заговорит? Наверняка отпустит какую нибудь колкую шутку. Об этом можно догадаться по насмешливой складке у его губ.
– Ну что ж! – сказал он наконец. – В общем для скромной матушки настоятельницы получилось не так уж плохо. Однако между нами говоря, моя дорогая, вы не сделали особых успехов в искусстве любви с тех пор, когда я преподавал вам «веселую науку».
Анжелика рассмеялась. Пусть уж лучше он упрекает ее в неумелости, чем в чрезмерной искусности. Пусть подшучивает над ней, она не возражает. Она притворилась смущенной.
– Вы правы. Вам придется многому учить меня заново, мой дорогой повелитель. Вдали от вас я не жила, а только выживала. А это не одно и то же…
Он скорчил гримасу:
– Хм! Я не очень то вам верю, моя милая лицемерка. Ну да все равно! Это было хорошо сказано.
Он продолжал ласкать ее тело, словно продолжая открывать и оценивать ее округлые упругие формы.
– Сущее преступление – прятать такое тело под обносками служанки. Но я это сейчас исправлю.
Он встал, подошел к сундуку и, достав оттуда женское платье, бросил его в изножье кровати.
– С сегодняшнего дня вы будете одеваться прилично.
– Вы несправедливы, Жоффрей. Мои обноски служанки, как вы их назвали, имеют свои преимущества. Представьте себе, каково бы мне было бежать через ланды от драгун и взбираться на борт «Голдсборо», будь я в придворном наряде. И потом, я ведь больше не повелеваю королевством.
Он снова прилег рядом с нею и, опершись на локоть, положил другую руку на подтянутое к себе колено. Анжелике подумалось, что в этой его позе есть что то от небрежной грации балаганного акробата, которая отличала его и прежде.
Он задумчиво произнес:
– Королевство? Но оно у меня есть. Огромное… Восхитительное. Времена года одевают его то в изумруды, то в золото. Море, на редкость синее, омывает там берега цвета утренней зари…
И сегодня он порой начинал говорить поэтическим языком лангедокских трубадуров.
– Где же находится ваше королевство, мой дорогой повелитель?
– Я везу вас туда.
Она вздрогнула, неожиданно вернувшись с неба на землю. Потом набралась смелости и тихо спросила:
– Так вы везете нас не на Острова?
Он молчал, словно не слышал ее вопроса. Затем пожал плечами:
– Острова? Ах, да! Будут вам острова.., и даже больше, чем вы могли бы пожелать.
Он взглянул на нее и снова улыбнулся. Его пальцы машинально перебирали волосы Анжелики, рассыпавшиеся по подушке. Они уже высохли и вновь приобрели свой обычный цвет.
На лице Жоффрея де Пейрака отразилось удивление.
– Как посветлели ваши волосы! – воскликнул он. – Честное слово, среди них есть и седые!
– Да, – прошептала она. – Каждая прядь – память о каком нибудь горе.
Нахмурив брови, он продолжал внимательно разглядывать их.
– Расскажите мне, – потребовал он.
Рассказать? О чем? О страданиях, которыми был отмечен ее путь, пройденный вдали от него?
Она смотрела на него неотрывно и пылко. Он нежно гладил пальцем ее виски, а она и не знала, что этим движением он вытирает слезы, которые катятся из ее глаз.
– Мне нечего рассказать, я все забыла.
Она подняла обнаженные руки, осмелилась обнять его, притянуть к своей груди.
– Вы намного моложе меня, господин де Пейрак. Вы сохранили свою мавританскую гриву, она по прежнему черна, как ночь. Всего несколько седых волосков.
– Ими я обязан вам.
– Неужели?
Сквозь рассветный полумрак он увидел, как ее губы тронула грустная улыбка. Он подумал: «Моя единственная боль.., моя единственная любовь». Раньше ее губы не казались столь выразительными и живыми, и в их игре не было такого очарования.
– Да, я страдал.., из за вас.., ну как, теперь вы довольны, маленькая людоедка?
Как она прекрасна! Еще прекраснее, чем прежде, ибо жизнь наполнила ее красоту редким человеческим теплом. Он отдохнет на ее груди. В ее объятиях он забудет все.
Он взял ее тяжелые, с перламутровым отливом волосы, скрутил их и обмотал вокруг своей шеи. Уста их снова слились в жарком, неистовом поцелуе – и в этот миг утреннюю тишину разорвал мушкетный выстрел.

0

30

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЯТЕЖ

Глава 1

Грохот выстрела живо напомнил Анжелике сцены из прошлого: нападение королевской полиции и драгунов. В глазах у нее потемнело.
С ужасом она смотрела, как соскочивший с постели Жоффрей де Пейрак натягивает ботфорты, надевает камзол из черной кожи.
– Вставайте скорее, – поторопил он ее.
– Что происходит? – спросила Анжелика.
Она подумала, что их атаковал пиратский корабль. Взяв себя в руки, она схватила брошенную ей мужем одежду и принялась без обычной тщательности облачаться в нее. Только она застегнула спереди платье, как стеклянная дверь каюты содрогнулась от глухого удара.
– Откройте! – прозвучал хриплый голос.
Едва граф отодвинул защелку, как чье то грузное тело повалилось на него и тут же рухнуло на ковер. На спине упавшего сразу расплылось большое темное пятно. Рескатор повернул его лицом вверх.
– Язон!..
Капитан открыл глаза и прошептал:
– Пассажиры.., напали на меня.., в тумане.., захватили верхнюю палубу…
Тяжелые клубы густого белого тумана проникали даже в каюту. Анжелика увидела в двери знакомый силуэт. На пороге стоял Габриэль Берн с дымящимся пистолетом в руке. Реакция Рескатора была мгновенной.
«Нет!» – хотела крикнуть Анжелика, но не успела: какая то сила бросила ее вперед и она повисла на руке мужа. Пуля Жоффрея де Пейрака впилась в позолоченную обшивку над дверью.
– Дура! – пробормотал Рескатор сквозь сжатые зубы, но не оттолкнул ее. Он знал, что перезарядить пистолет ему уже не удастся. Теперь Анжелика прикрывала его своим телом, как щитом.
Уступив в проворстве своему противнику и не выстрелив, мэтр Берн колебался, лицо его конвульсивно подергивалось: теперь покончить с ненавистным ему человеком он мог, только ранив, а то и убив Анжелику.
В каюту вошли Маниго, Каррер, Мерсело и несколько их сообщников из числа матросов испанцев.
– Так вот, граф, – с усмешкой сказал судовладелец, – теперь наш ход. Признайтесь, вы не ожидали такого подвоха от презренных эмигрантов, превращенных в живой товар алчного авантюриста? «Смотрите, бодрствуйте и молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время», сказано в священном Писании. Но вы позволили Далиле усыпить вашу бдительность, и мы воспользовались этой возможностью, которую ждали уже давно. Соизвольте сдать оружие, граф.
Отстранив Анжелику, застывшую между ними, как каменное изваяние, Рескатор протянул Маниго свой пистолет, который тот заткнул себе за пояс. Ларошельцы и их сообщники захватили много оружия и получили явное превосходство. Хозяину «Голдсборо» было ясно, что любая попытка к сопротивлению будет стоить ему жизни. С подчеркнутым спокойствием он оправил жабо и кружевные манжеты рубашки.
Протестанты презрительно разглядывали роскошную каюту закоренелого грешника, его восточное ложе в красноречивом беспорядке. Но Анжелике было не до их суждений по поводу ее нравственности. Случившееся превзошло самые худшие опасения. У нее на глазах граф де Пейрак и мэтр Берн чуть не застрелили друг друга. Но особенно ее ошеломило вероломство гугенотов.
– Что вы наделали, друзья мои? – тихо сказала она.
Протестанты были готовы противостоять возмущению Анжелики и ее гневным укорам, но сейчас, ощущая на себе ее взгляд, они на мгновение усомнились в правоте своей затеи, почувствовали, что они что то недопонимают.
В стоявшей перед ними паре, в этом мужчине со странным незнакомым лицом, которое они впервые увидели без маски, и в этой женщине, как бы тоже незнакомой в ее новом наряде, они улавливали какой то нерушимый союз, нечто совсем иное, нежели та плотская связь, за которую их осуждали.
С открытыми плечами в обрамлении венецианских кружев, на которые лунной россыпью падали ее пышные волосы, Анжелика переставала быть для них просто другом и становилась знатной дамой, которую Габриэль Берн инстинктивно угадал под обличьем служанки. Она стояла перед Рескатором, как перед своим повелителем. Исполненные гордости и презрения, они были людьми другой породы… Протестантам внезапно почудилось, что они стали жертвами заблуждения, за которое могут жестоко поплатиться. Краткая речь, заготовленная Маниго, вдруг вылетела у него из памяти. Он заранее предвкушал свое торжество над загадочным и высокомерным Рескатором, но теперь все его ликование сникло. Тем не менее Маниго первым пришел в себя.
– Мы защищаемся, – твердо сказал он. – Мы считаем своим долгом, граф, принять все меры к тому, чтобы избежать тяжелой участи, которую вы нам уготовали. Госпожа Анжелика невольно помогла нам, усыпив вашу бдительность.
– Не надо иронизировать, господин Маниго, – строго сказала Анжелика. – Ваш поступок основан на крайне поверхностных суждениях, и вы еще пожалеете о нем, узнав истину. Пока вы не восприимчивы к ее голосу, но я надеюсь, что здравый смысл скоро вернется к вам и вы поймете всю неразумность ваших действий.
Воздействовать на этих ожесточившихся людей можно было только спокойствием и самообладанием. Анжелика ощущала их готовность пойти на убийство ради укрепления своего шаткого преимущества. Один жест, одно слово
– и может произойти непоправимое.
Продолжая загораживать собою Жоффрея де Пейрака, она была уверена, что мятежники не осмелятся выстрелить в нее, свою спасительницу…
Они и впрямь колебались.
– Отодвиньтесь в сторону, госпожа Анжелика, – произнес наконец судовладелец. – Вы должны понимать, что сопротивление бесполезно. Отныне на борту распоряжаюсь я, а не тот, кого вы с необъяснимым упорством защищаете от своих друзей, как вы сами еще недавно называли нас.
– Что вы собираетесь с ним делать?
– Взять его под стражу.
– Но вы не вправе убивать его без суда, не доказав его виновности. Это было бы самой низкой подлостью! Бог покарает вас!
– У нас нет намерения убивать его, – с трудом выдавил из себя Маниго.
Увы, ей было ясно, что их главная цель – расправиться с ним, что без ее вмешательства он бы лежал сейчас рядом с Язоном. На лице Анжелики выступил холодный пот.
Несколько минут прошло в тягостном ожидании… Подавив страх, Анжелика повернулась к мужу. Ей не терпелось выяснить, какова его реакция на унизительную и опасную ситуацию, в которой он оказался. И вдруг она с содроганием обнаружила, что на губах благородного авантюриста играет все та же загадочная улыбка, с какой он всегда встречал свору недругов, пытающихся его уничтожить.
В этом удивительном человеке есть что то такое, отчего другие всегда будут стремиться его погубить. Напрасны ее старания защитить его, всегда следовать за ним. Он не нуждался ни в ком, он безразличен и к смерти, и даже к ней самой, обретенной столь недавно.
– Разве вы не видите, что они захватили ваш корабль? – возмущенно спросила Анжелика.
– А это еще надо доказать, – произнес он с насмешкой.
– Да будет вам известно, господин граф, – вмешался Маниго, – что большая часть вашего экипажа сидит в трюме и не может выручить вас. Мои люди охраняют с оружием все люки. Каждый, кто попытается высунуть нос, будет застрелен без всякой жалости. Что же касается ваших вахтенных, то большинство из них уже давно перешли на нашу сторону в надежде избавиться от тирании своего алчного хозяина.
– От души благодарю вас, – сказал Рескатор.
Он перевел взгляд на матросов испанцев, которые, как волки, рыскали по каюте, ошалев от ее богатства, и начинали потихоньку прикарманивать золотые безделушки.
– А ведь Язон предупреждал меня, – сказал Рескатор. – Мы очень неразборчиво провели последнюю вербовку. Правильно говорят, что ошибки обходятся дороже, чем преступления…
Он посмотрел на тело Язона и темные пятна крови на ярком ворсе ковра. Лицо Рескатора посуровело, веки чуть опустились, прикрыв сверкающие черные глаза.
– Вы убили моего помощника. Он был мне другом целых десять лет…
– Мы убили только тех, кто оказал сопротивление. Я уже сказал вам, что таких немного. Все остальные перешли на нашу сторону.
– Надеюсь, у вас не будет излишних трудностей с блистательными новобранцами, которых мы подобрали из подонков Кадикса и Лиссабона, – усмехнулся Жоффрей де Пейрак и властно крикнул одному из бунтовщиков:
– Мануэло!
Тот мгновенно вскочил, и Рескатор что то скомандовал ему по испански. Испуганный матрос поспешил подать ему плащ.
Набросив его, граф с решительным видом направился к двери. Протестанты немедленно окружили его. Теперь им было ясно, что вопреки всему авторитет Жоффрея де Пейрака среди членов экипажа нисколько не пострадал.
Маниго приставил ему к спине свой пистолет.
– Не пугайте нас, сударь. Мы еще не решили, как поступить с вами, но вы в наших руках. Надеяться на побег бесполезно.
– Я не настолько наивен, чтобы не понимать этого. Мне надо только оценить обстановку своими глазами.
Под дулами пистолетов и мушкетов он поднялся на мостик и облокотился на резные поручни, частично поврежденные во время бури.
Взору Жоффрея де Пейрака открылась ужасающая картина погрома, учиненного на корабле. Свисали лохмотья разорванных парусов. Упавшие реи, опутанные такелажем обломки фок мачты придавали славному «Голдсборо» облик развалины, непоправимо изуродованной штормом.
Ущерб от бури усугублялся последствиями недолгой, яростной схватки. Матросы без церемоний бросали за борт трупы убитых, которыми была усеяна палуба.
– Теперь вижу, – холодно проговорил Рескатор.
Он поднял голову. Между двух уцелевших мачт уже орудовала новая, малочисленная, но активная команда, стараясь закрепить и починить паруса, распутать и заменить такелаж. Несколько юношей протестантов осваивали работу марсовых. Дело шло медленно, но утихомирившееся море, ставшее ласковым, как кошечка, полностью благоприятствовало обучению новичков.
На палубе граф увидел Ле Галля с капитанским рупором в руках. Это он в утреннем тумане подкрался к Язону, нанес ему смертельную рану. Лоцман бретонец был наиболее опытным мореходом. Маниго доверил ему управление кораблем, а у штурвала поставил Бреажа.
В целом все ларошельцы были более или менее причастны к морю и не чувствовали себя не в своей тарелке даже на таком большом корабле, как «Голдсборо». С помощью двадцати присоединившихся к ним испанцев они вполне могли справиться со знакомым делом при условии, что никто не будет лодырничать и что…
Повернувшись к пассажирам, Рескатор с улыбкой сказал:
– Прекрасная работа, господа. Признаю, что все сделано весьма лихо. Для осуществления ваших пиратских планов вы воспользовались тем, что, кроме вахтенных, все мои люди, изнуренные ночной борьбой за спасение корабля и ваших жизней, пошли отдохнуть.
От такого оскорбления красное лицо Маниго стало багровым.
– Пиратских?! По моему, вы перепутали нашу роль со своей.
– А как прикажете называть захват чужого имущества, в данном случае моего корабля?
– Корабля, отобранного у других! Ведь вы живете разбоем…
– Как вы категоричны в суждениях, господа религиозные фанатики. Плывите в Бостон, и там вы узнаете, что «Голдсборо» построен по моему проекту и оплачен звонкими экю.
– Готов держать пари, что у этих экю сомнительный источник.
– А кто посмеет похвастать безупречным происхождением золота в своем кошельке? Вот вы, например, господин Маниго. Разве состояние, которое вы унаследовали от ваших благочестивых предков – ларошельских корсаров или купцов, не омыто слезами и кровью тысяч черных рабов, которых вы покупали и продолжаете покупать на берегах Гвинеи, а затем перепродаете в Америке?
Непринужденно опершись о поручни, он рассуждал с улыбкой на лице, словно вел светскую беседу, а не стоял под прицелом мушкетов.
– Причем здесь это? – недоуменно спросил Маниго. – Не я же выдумал рабство. На рабов в Америке спрос, вот я и поставляю их.
Рескатор разразился таким резким и оскорбительным смехом, что Анжелика прижала к ушам ладони. Боясь, что Маниго ответит на провокацию выстрелом из пистолета, она была готова броситься между ними, но ничего не произошло. Протестанты стояли, как загипнотизированные. Анжелика почти физически ощущала силу, исходившую от этого человека, ту невидимую власть, которая заставила бунтовщиков забыть о том, где они находятся и зачем сюда пришли.
– О, непоколебимая совесть праведников, – продолжил граф, перестав смеяться. – Тот, кто убежден в своей исключительности, вряд ли усомнится в обоснованности своих действий. Но оставим это, – он махнул рукой с беспечностью истинного вельможи. – Только чистая совесть – залог праведных дел. Если у вас нет грабительских планов, чем можете вы оправдать свое намерение лишить меня не только собственности, но и жизни?
– Тем, что вы и не помышляете доставить нас к цели нашего путешествия – в Санто Доминго.
Рескатор не ответил. Его горящие черные глаза не отрывались от лица судовладельца. Победа будет за тем, кто первый заставит противника опустить глаза.
– Значит, вы не отрицаете, – торжествующе продолжал Маниго. – По счастью, мы своевременно разгадали ваши замыслы. Вы собирались продать нас.
– Ну, коль скоро работорговля есть честный и хороший способ заработать деньги… Но вы ошибаетесь. У меня и в мыслях не было вас продавать. Это меня не интересует. Не знаю, чем владеете вы на Санто Доминго, но то, чем владею я, превосходит все богатства этого маленького острова. И, разумеется, меня прельстила отнюдь не выручка за протестантские шкуры. Вы и ваши семьи стали для меня такой обузой, что я готов заплатить любую цену, лишь бы избавиться от всех вас. Вы завышаете свою реальную рыночную стоимость, господин Маниго, несмотря на весь ваш опыт продавца живого товара…
– Довольно! – с яростью вскричал Маниго. – Мы проявляем излишнюю доброту, слушая ваши разглагольствования. Но дерзость вас не спасет. Мы защищаем свои жизни, которыми вы до сих пор распоряжались. И за то зло, которое вы нам причинили…
– Какое зло?
Стоя со скрещенными на груди руками, граф де Пейрак смерил каждого из присутствующих таким суровым и пронзительным взглядом, что все онемели.
– Разве зло, которое я вам причинил, больше того, которое несли вам королевские драгуны, преследовавшие вас с саблями наголо? У вас слишком короткая, а вернее, неблагодарная память, господа.
Снова засмеявшись, он продолжил:
– О, не смотрите на меня так, словно мне невдомек, что вы сейчас переживаете. Я все прекрасно понимаю! Да, я действительно причинил вам зло. Только вот состоит оно в том, что я столкнул вас с людьми, не похожими на вас. Носители зла вдруг стали делать вам добро.
Люди всегда боятся того, чего не могут понять. Как и почему мои мавры, эти развратники и нечестивцы, враги Христа, и другие мои люди, средиземноморские бродяги и богохульники, как это они добровольно делились с вами галетами, отдавали вашим детям свежие фрукты и овощи, предназначенные членам экипажа для предупреждения цинги? А те двое раненых в трюме, которые пострадали под Ла Рошелью? Вы так и не решились осчастливить их своей дружбой, считая их «скверными». Вы лишь позволили им стать вашими сообщниками, подобно тому, как вы снисходили до общения с арабскими работорговцами, которые перепродавали вам негров, насильственно захваченных в самом сердце Африки, в местах, где, в отличие от вас, мне довелось побывать. Впрочем, речь сейчас о другом.
– Прекратите попрекать меня этими рабами! – взорвался Маниго. – Право слово, вы вроде как считаете меня соучастником какого то преступления. А потом, разве это не благо для самих язычников, когда им помогают расстаться с их идолами и пороками и открывают возможность познать истинного Бога и радость честного труда?
Этот довод застал Жоффрея де Пейрака врасплох. Взявшись рукой за подбородок, он некоторое время размышлял, покачивая головой.
– Я признаю, что ваша точка зрения имеет право на существование, хотя, на мой взгляд, она основана на богословской софистике. Лично мне она внушает отвращение. Может быть потому, что мне самому пришлось носить кандалы.
Он отвернул кружевные манжеты и показал загорелые запястья, изрезанные глубокими шрамами.
Не было ли это ошибкой с его стороны? Протестанты, слушавшие его в некотором замешательстве, пришли в себя, и лица их вновь обрели осуждающее выражение.
– Да, – продолжал Рескатор, словно смакуя эффект своего признания. – И я, и почти все члены моей команды были закованы в кандалы. Вот почему мы не любим работорговцев.
– Каторжник! – бросил Маниго. – И вы еще хотели, чтобы мы верили вам и вашим соратникам по галере?
– Разве плавание на королевских галерах так ух позорно в наш век? Вместе со мной в Марселе отбывали каторгу люди, единственным преступлением которых была приверженность к кальвинизму.
– Это совсем другое дело. Они страдали за веру.
– А по какому праву вы судите меня, ничего не зная про вынесенный мне несправедливый приговор?!
Мерсело язвительно засмеялся.
– Вы скоро заставите нас поверить, что марсельская тюрьма и королевские галеры заполнены не убийцами, бандитами и разбойниками с большой дороги, что совершенно естественно, а ни в чем не повинными людьми.
– Кто знает? Может быть, это вполне соответствовало бы нормам приходящего в упадок Старого Света. Увы, «есть зло, которое я видел под солнцем, – это как бы погрешность, происходящая от властелина: невежество поставляется на большой высоте, а богатые сидят низко. Видел я рабов на конях, и князей, ходящих, подобно рабам, пешком». Это ведь строки из священного Писания, господа.
Жестом пророка он театрально воздел вверх свой перст, и тут Анжелика все поняла.
Рескатор разыгрывал комедию. Ведя этот более чем странный диалог, он отнюдь не стремился объясниться со своими противниками или же склонить их на свою сторону в иллюзорной надежде привести их к признанию заблуждений. Анжелика понимала, что это было бы бесполезно, и с некоторой досадой следила за этим словесным турниром, казавшимся ей совершенно неуместным в такой момент. Зная, как протестанты любят схоластические дебаты, он под благоприятным предлогом втянул их в спор о совести. Все его сложные аргументы и странные вопросы просто отвлекали их внимание.
«Он пытается выиграть время, – сказала она себе, – но на что он надеется, чего ждет? Все преданные ему люди заперты в трюме, любой, кто попытается выбраться, будет безжалостно убит».
Выстрел мушкета, раздавшийся на палубе, подтвердил ее предположение.
Неужели у Берна, терзаемого страстью к Анжелике, так обострилась интуиция, что он угадал ее мысли?
– Друзья! – закричал он. – Будьте начеку! Этот демон в человеческом облике хочет усыпить нашу бдительность. В надежде на помощь своих приспешников он старается пустой болтовней оттянуть наш приговор.
Ларошельцы со всех сторон обступили Рескатора, но никто не решался поднять руку, чтобы связать его.
– Не пытайтесь больше обманывать нас, – пригрозил Маниго. – Надеяться вам просто не на что. Наши люди, которые были включены вами в состав команды, передали нам подробный план корабля, а мэтр Берн, когда его, как вы помните, заковали в кандалы, смог сам установить, что воздух в его камеру поступал через якорный клюз, который соединен со снарядным погребом. Теперь мы контролируем доступ туда и сможем сражаться даже в трюмах, так как в наших руках находятся почти все боеприпасы.
Рескатор невозмутимо произнес:
– С чем вас и поздравляю!
Барский тон и почти неприкрытая ирония его реплики возмутили и встревожили протестантов.
– Я признаю, что в настоящий момент сила в ваших руках: Но подчеркиваю: «в настоящий момент», поскольку у меня под ногами, в трюме, сейчас находятся пятьдесят верных мне людей. Да, вам удалось захватить их врасплох, но не думайте, что они будут безропотно ждать, пока вы соизволите выпустить их из клетки.
– Когда они узнают, что им некому больше служить и некого бояться, – угрожающе произнес Габриэль Берн, – я уверен, что большинство присоединится к нам. Ну, а те, кто навечно сохранит вам верность.., тем хуже для них!
Анжелика могла возненавидеть его только за одну эту фразу.
Габриэль Берн желал смерти Жоффрея де Пейрака, но того, видимо, это ничуть не волновало.
– К тому же, господа, не забывайте, что отсюда до Антильских островов не менее двух недель трудного пути.
Раздраженный таким назидательным тоном противника, Маниго помимо своей воли пустился в объяснения:
– Мы не настолько опрометчивы, чтобы плыть туда без захода в тот или иной порт. Мы направимся к побережью и через два дня будем в Сако или Бостоне.
– Если только позволит Флоридское течение.
– Флоридское течение?
В этот момент Анжелика посмотрела в сторону полубака и перестала следить за разговором. Там происходило нечто странное. Сначало ей показалось, что сгустился туман. Теперь же сомнения исчезли: это был дым, такой густой, что стали неразличимы даже разрушения на палубе. И тут Анжелика закричала, указывая рукой в сторону твиндека, где находились женщины и дети: через дверь и из под настила просачивался белый дым. Значит, огонь загорелся где то внутри.
– Пожар! Пожар!
Все сразу же посмотрели в том направлении, куда она показывала.
– Огонь между палубами, – определил Рескатор. – Разве вы не увели оттуда женщин и детей?
– Нет, – сказал Маниго, – мы им приказали спокойно оставаться на месте до конца операции. Но почему они не выходят, если там пожар?
И он закричал во всю мочь:
– Выходите! Пожар!.. Выходите!
– А вдруг они уже задохнулись! – вскричал Берн и бросился вперед вместе с Мерсело.
Пожар отвлек внимание от пленника. Тот вдруг прыгнул легко и бесшумно, как тигр. Раздался хриплый стон. Матрос испанец, охранявший дверь в каюту, рухнул наземь. Горло его проткнул кинжал, молниеносно выдернутый Рескатором из ботфорта.
Обернувшись, гугеноты увидели распростертое тело. Теперь, когда Рескатор завладел оружием и заперся в каюте, взять его было непросто.
Маниго сжал кулаки, понимая, что его провели.
– Будь он проклят! Но ничего, он свое получит. Вы останетесь здесь, – приказал он двум вооруженным матросам, подбежавшим к каюте. Займемся им, когда потушим пожар, ему от нас не ускользнуть. Следите за каютой и живым не выпускайте.
Анжелика не услышала последних слов. Все ее мысли были об Онорине, которой угрожал огонь, и она уже бежала к ней на помощь.
Здесь ничего не было видно даже в двух шагах. Задыхаясь от дыма, Берн и Мерсело пытались выломать дверь, закрытую на засов изнутри.
С помощью топора им это наконец удалось.
Шатаясь, прижимая руки к глазам, начали выходить люди, раздавался плач, крики, кашель, чихание. Анжелика двигалась вслепую. В густом дыму барахтались невидимые существа, чьи то руки хватались за нее. Она подняла нескольких упавших детей и вынесла их на палубу. Машинально она отметила про себя, что не ощущает никакого угара. Пощипывало глаза, першило в горле, но серьезного недомогания не было. Вокруг слышались сдавленные голоса.
– Сара? Женни? Где вы?
– Это ты?
– Вам плохо?
– Нет, но мы не могли открыть ни дверь, ни люки.
– У меня болит горло.
– Берн, Каррер, Дарри, за мной! Надо найти очаг пожара.
– Но ведь никакого пожара нет…
Неожиданно Анжелика вспомнила ночной пожар на Кандии, шебеку Рескатора в облаке желтоватого дыма и крик Савари:
– Что там за облако на воде? Что это?
Анжелика буквально ощупывала палубу, продолжая искать Онорину. Правда, ее опасения уменьшились. Ведь огня не было. Как только она не догадалась раньше, что все было подстроено ее супругом, Рескатором. Недаром научные эксперименты этого графа ученого повсюду вызывали подозрения и страх.
– Откройте орудийные люки, – раздалась чья то команда.
Приказ был немедленно выполнен, но несмотря на приток свежего воздуха, необычный дым рассеивался крайне медленно, как бы прилипая к предметам и стенам.
Наконец Анжелика отыскала пушку, рядом с которой во время плавания находились ее постель и гамак Онорины. Гамак был пуст. Продолжая поиски, она задела женщину, которая, закрыв руками лицо, пробиралась к открытому люку подышать воздухом. Это оказалась Абигель.
– Абигель, вы не знаете, где моя дочь?
Не успев ответить, та закашлялась, и Анжелика подвела ее к люку.
– Не бойтесь, по моему, это не опасно, только неприятно. Вы не знаете, где моя девочка?
Чуть отдышавшись, девушка ответила, что и она пыталась искать Онорину.
– Я решила, что матрос сицилиец, который за ней присматривал, куда то увел ее перед тем, как появился дым. Я видела, как он поднимался по трапу и что то нес на руках, возможно, ее. Конечно, надо было проверить… Ради Бога, простите, но мы все так разволновались, заговорились, и я недоглядела. Надеюсь, ничего плохого не случилось. Мне казалось, что этот сицилиец очень предан ей.
Она снова закашлялась и вытерла покрасневшие, слезящиеся глаза. Густой дым постепенно рассеивался, как летний утренний туман под лучами солнца. Все вокруг просветлело. Никаких следов огня, обгоревшего дерева…
– Я думала, вы утонули, госпожа Анжелика, погибли в этой страшной буре. С каким бесстрашием вы пошли за помощью этой ночью! Когда пришли плотники, мэтр Мерсело был уже почти без сознания. Нас заливали волны, но все помогали плотникам, и они не подкачали.
– А утром ваши их убили, – с горечью сказала Анжелика.
– Но что же случилось? – испуганно спросила Абигель. – Ночью мы так устали, что крепко заснули, а пробудившись, увидели всех наших мужчин при оружии. Мой отец с жаром доказывал Маниго, что их замысел безумен.
– Так вот, они захватили корабль, убили вахтенных на палубе, а тех, кто отдыхал в трюме, закрыли. Это ужасно!
– А монсеньор Рескатор?
Анжелика в отчаянии опустила руки. У нее уже не было сил думать об участи Жоффрея и Онорины, о том, как найти выход из этой катастрофической ситуации.
В стремительном вихре событий она почувствовала себя совсем беспомощной.
– Я не знаю, что делать, когда люди впадают в безумие, – сказала Анжелика, растерянно глядя на Абигель. – Совсем не знаю, как мне быть.
– Мне кажется, вам не следует тревожиться относительно вашей дочери, – успокаивала ее Абигель. – Ночью Рескатор давал какие то распоряжения сицилийцу, чтобы тот о ней позаботился, как если бы Онорина была его собственной дочкой. Не из за вас ли он так привязан к ней? Ведь Рескатор вас любит, не правда ли?
– Ах, сейчас самое подходящее время говорить о любви! – воскликнула Анжелика, обхватив лицо ладонями.
Но растерянность Анжелики длилась недолго.
– Вы говорите, он приходил ночью?
– Да… Мы буквально вцепились в него с криками «Спасите нас!», а он.., как бы объяснить?.. По моему, он засмеялся; и сразу же страх исчез. Мы поняли, что и на этот раз не погибнем. Он сказал: «Сударыни, эта буря вас не съест, она совсем маленькая и у нее плохой аппетит», после чего наш испуг показался нам смешным. Он следил за работой плотников и давал им указания, а затем…
«А затем он пришел ко мне, – подумала Анжелика, – и заключил меня в свои объятия. Нет, я не поддамся отчаянию. Судьба вернула меня ему, и теперь я должна преодолеть любые трудности борьбы. Это последнее испытание!» – убеждал ее внутренний голос. – «Судьба против нашей любви, может быть потому, что она слишком прекрасна, слишком огромна и сильна. Но судьбу можно побороть, как говорил Осман Ферраджи».
Лицо ее приняло жесткое выражение. Решительно выпрямившись, Анжелика сказала Абигель:
– Нам надо торопиться.
Они быстро пошли к выходу, перешагивая через соломенные тюфяки и другие беспорядочно разбросанные вещи. Дым почти полностью рассеялся, оставался лишь едкий запах.
– Откуда появились эти клубы?
– Как будто сразу отовсюду. Вначале мне казалось, что я засыпаю или теряю сознание, – рассказывала Абигель. – Помню, что вдруг появился врач араб с громадной бутылью из черного стекла. Она была такая тяжелая, что он нес ее, согнувшись. Тогда я подумала, что это сон, но, может быть, так оно и было на самом деле?
– И я видела.., и я, – раздались голоса…
Выйдя на палубу, женщины и дети оживились. Они были немного не в себе, но не казались больными. Многие из них действительно заметили внезапное появление арабского врача Абд эль Мешрата из пелены наползавшего на них тумана.
– Но как же он смог войти и, главное, выйти? Это какое то колдовство!
При этом слове все в ужасе переглянулись. Затаенный страх, не покидавший их с самого начала плавания, получал реальное подтверждение.
Маниго потряс кулаком в сторону стеклянной двери на полубаке.
– Колдун! Пытаясь ускользнуть от наказания, он осмелился посягнуть на наших детей.
Возмущению Анжелики не было предела.
– Глупцы! – вскричала она. – Вот уже пятнадцать лет темные люди бросают ему в лицо все те же обвинения: «Чародей!», «Колдун!» и прочий вздор. Какой вам прок от вашей веры и наставлений ваших пасторов, если вы остаетесь столь же ограниченными, что и презираемые вами невежественные крестьяне католики! «Доколе глупцы будут ненавидеть знание…» Без конца читая Библию, вы когда нибудь задумывались над этими словами священной книги? Доколе люди будут ненавидеть тех, кто выше их, кто видит дальше других, кто бесстрашно познает окружающий мир?.. Какой смысл стремиться к новой земле, когда к подошвам ваших сапог прилипла вся грязь предрассудков, вся пыль Старого Света?..
Ее не пугала их враждебность. Страх был преодолен. Анжелика чувствовала, что только она может взять на себя роль посредницы в этой схватке.
– Неужели вы всерьез верите, господин Маниго, что было какое то колдовство? Нет? Тогда зачем же вы пытаетесь с помощью лживого предлога будоражить простых, пугливых людей? Смотрите, пастор, – обратилась она к старому пастору, который все это время хранил молчание. – Куда исчез тот дух справедливости, коим ваша паства всегда гордилась в Ла Рошели, когда все жили в достатке и уюте? Теперь их действиями управляют алчность, зависть и самая низкая злоба. Ведь вы пошли на этот бунт только из за денег, господин Маниго. Вы боялись, что из за расходов на переезд может не хватить средств для жизни на островах. И вдруг такой соблазн, возможность овладеть этим замечательным кораблем! Тогда вы находите удобное оправдание: мол, поживиться за счет людей, объявленных вне закона, дело вполне богоугодное.
– Я и сейчас так считаю. Кроме того, люди вне закона способны на все, и мне казались подозрительными их намерения. Я знаю, пастор, что вы не одобряете нас. Вы советовали нам терпеливо ждать. Но ждать чего? И как мы будем защищаться, когда нас высадят на пустынном побережье без всякого имущества и оружия? Я слышал много рассказов о несчастных людях, проданных капитанами кораблей хозяевам колонизируемых земель. Мы боремся именно за то, чтобы избежать их участи. К тому же мы боремся с отступником, безнравственным, ни во что не верящим человеком. Мне говорили, он был тайным советником константинопольского султана. Как и эти нечестивцы, он скрытен и жесток. Разве он только что не попытался погубить таким ужасным способом невинных женщин и детей?
– Он просто нашел средство отвлечь ваше внимание в момент, когда его жизнь оказалась под угрозой. Хитрость – вполне законное оружие.
– Несчастная! Выкурить, как каких то крыс, наши семьи! Разве такая уловка не характеризует его как человека, способного на любую жестокость?
– Но, судя по физиономиям пострадавших, уловка оказалась вполне безобидной.
– Но как же он смог одним взглядом зажечь огонь? – спросил один из крестьян из местечка Сен Морис. – Он разговаривал с нами там, на корме, и вдруг появился дым. Ну не колдовство ли это?
Маниго передернул плечами.
– Дурья голова, – проворчал он, – все достаточно просто – у него были сообщники, о которых мы не догадывались. Этот старый арабский врач, вроде бы прикованный болезнью к своей койке, а возможно, и сицилиец. Я думаю, что Рескатор нарочно оставил его дежурить на ночь, так как что то подозревал. Он должен был вовремя предостеречь хозяина, но, к счастью, мы его опередили. Должно быть, и с доктором арабом был заранее намечен план действий на тот случай, если возникнут трудности. Вы говорите, что этот трижды проклятый сын Магомета нес с собой бутыль из черного стекла?
– Да! Да!.. Мы видели ее! Но мы подумали, что это нам просто приснилось.
– Что за отрава там была?
– А я знаю, – вмешалась тетушка Анна, – нашатырный спирт. Он безвреден, но оказывает раздражающее воздействие и при испарении образует белый дым, который может вызвать панику из за своего сходства с дымом пожара.
Она слабо кашлянула и вытерла глаза, покрасневшие от «безвредного нашатыря».
– Вы слышите, что она говорит? Слышите? – громко воскликнула Анжелика.
Однако бунтовщики не захотели прислушаться к тихому, но убедительному голосу тетушки. Ее объяснение не успокоило, а усилило их гнев. Ведь они считали себя хозяевами положения, а Рескатор вновь обманул их, прибегнув к дьявольской уловке. Они неосторожно дали себя вовлечь в бесплодную продолжительную дискуссию. Между тем, время работало на него, так как его сообщники получили возможность подготовить видимость пожара. Возникла паника, чем и воспользовался Рескатор, чтобы ускользнуть от них.
– Почему только мы не прикончили его? – негодовал Берн.
– Если вы тронете хоть один волос на его голове, – сжав зубы произнесла Анжелика, – если вы посмеете…
– И что тогда? – оборвал ее Маниго. – Власть в наших руках, мадам, и если вы явно перейдете на сторону противника, нам придется вас обезвредить.
– Посмейте только поднять на меня руку! – исступленно закричала молодая женщина. – Только посмейте! Тогда сами увидите…
На это они решиться не могли. Они пытались запугать ее угрозами. Им очень хотелось сломить ее и, главное, заставить замолчать, так как каждое ее слово жалило их, как стрела, но грубо обойтись с Анжеликой они не могли. Это было бы кощунством, хотя никто из них не смог бы объяснить почему.
Используя последние остатки своего влияния, Анжелика произнесла:
– Надо подняться наверх! Надо во что бы то ни стало переговорить с ним.
Они почти покорно последовали за ней. Проходя вдоль борта, все посмотрели на море. Поредевший туман отступил от корабля, сомкнувшись на некотором расстоянии от него в кольцо цвета серы. Море оставалось мягким и ласковым, и израненный «Голдсборо» плавно скользил по его поверхности. Можно было подумать, что стихия давала людям время уладить свои раздоры.
«Но если начнется новая заваруха, – подумал вдруг Маниго, – то как быть с людьми из трюма? Чтобы сразу же привлечь их на свою сторону, мы должны нейтрализовать Рескатора… Заставить их поверить, что он мертв. Иначе их не возьмешь. Пока они считают его живым, они будут ждать чуда… Пока считают его живым!..»

0

31

Глава 2

Картина, открывшаяся им на корме, чуть не вызвала у Анжелики обморок. Нарушив приказ Маниго, мятежники испанцы, охранявшие каюту Рескатора, выбили окна и дверь. Набравшись храбрости взбунтоваться против грозного хозяина, они собирались захватить его и заполучить все драгоценности.
Самым активным из них был Хуан Фернандес, который по приказу Рескатора был как то привязан к бушприту за неповиновение. Он также инстинктивно чувствовал, что пока хозяин жив, победа может перейти на его сторону. И тогда горе мятежникам! Гнуться реям под тяжестью повешенных…
Готовые к отпору матросы вошли внутрь, держа наготове мушкеты и ножи.
В салоне было пусто!
От изумления они и думать перестали о возможности поживиться. Но напрасно они передвигали и опрокидывали мебель. Где же прятался их грозный противник? Не мог же он растаять, как дым из медных кадильниц инков. Маниго разразился проклятиями и стал пинать сапогом проштрафившихся.
Гнусавя, матросы испанцы пустились в оправдательные объяснения. Когда мы вошли, утверждали они, никого уже не было. Не превратился ли он в крысу? От такого человека можно ожидать все, что угодно…
Поиски возобновились. Мерсело открыл выходившие на корму окна, через которые Анжелика любовалась закатом солнца в тот восхитительный вечерний час, когда они уходили из Ла Рошели. Скос под кормой, пенистые волны… Он не мог сбежать с этой стороны, да и окна снаружи плотно не закрывались.
Разгадка нашлась в смежной каюте. Там, под отвернутым ковром, они увидели крышку люка. Они молча переглянулись. Маниго еле сдерживался, чтобы не разразиться руганью.
– Мы еще не знаем всех сюрпризов этого корабля, – сказал подошедший к ним Ле Галль. – Он создан по образу и подобию того, кто его строил.
В голосе его звучали горечь и тревога. Анжелика решила перейти в наступление.
– Вот видите! Вы лгали самим себе, обвиняя Рескатора в пиратстве. В глубине души вы никогда не сомневались, что этот корабль – его детище и по праву принадлежит ему. Теперь вам понятно, что у вас были все шансы договориться с ним. Я уверена, что он не желает вам зла. Сдайтесь, пока ваше положение не стало непоправимым!
…Анжелике следовало помнить, что ларошельцы весьма щепетильны в вопросах чести. Ее предложение было обречено.
– Сдаться.., нам?! – дружно вскричали они и демонстративно повернулись к ней спиной.
– Да вы глупее устриц, прилепившихся к скале! – в отчаянии воскликнула она.
Жоффрей был пока недосягаем для них. В завязавшейся игре она завоевала очко в свою пользу. А они? С разными мыслями они смотрели на крышку люка, встроенную в настил из дорогого дерева. Мерсело решился потянуть за кольцо, и к их удивлению крышка легко поднялась. Под ней оказалась веревочная лестница, спускавшаяся в темноту.
– Он забыл завинтить болты, – удовлетворенно констатировал Маниго. – Сейчас мы воспользуемся этим люком. Все остальные надо закрыть.
– Пойду разведаю, куда ведет этот люк, – сказал один из протестантов.
Прицепив к поясу зажженный фонарь, он стал спускаться вниз. Это был молодой булочник Ромэн, который в то памятное утро не побоялся покинуть Ла Рошель со свежевыпеченным хлебом и булочками вместо багажа.
Он был уже на половине спуска, когда внизу прогремел выстрел, а затем раздался стук упавшего тела.
– Ромэн!
Ответа не последовало, как не было и отголосков стона. Берн вызвался сам спуститься вниз по веревочной лестнице, но Маниго удержал его.
– Закройте люк, – распорядился он.
Все стояли в оцепенении, и тогда он сам ногой закрыл крышку и задвинул защелку.
Только теперь они стали осознавать, что война между палубой и трюмами началась на самом деле.
«Я должна была удержать Ромэна. Я должна была помнить, что Жоффрей никогда ничего не забывает, что все его жесты и действия всегда основываются на точном расчете и исключают любую случайность или небрежность. Он специально оставил этот люк открытым, чтобы произошло это несчастье. Только безумцы могут пытаться меряться с ним силой. А они не хотят меня слушать».
Пройдя на палубу растерзанного «Голдсборо», как ни в чем не бывало качавшегося на тихих волнах, она увидела мятежных матросов испанцев, которые выкрикивали угрозы и размахивали ножами в погоне за маленьким человечком в белой джеллабе. Преследуемый бежал к трапу, пытаясь ускользнуть от разъяренной своры.
– Это он! Это он! – закричали в толпе. – Сообщник! Турок! Сарацин! Он хотел удушить наших детей!
Старый врач араб остановился. Он повернулся лицом к неверным – одетым в черное протестантам и испанцам – извечным врагам ислама. Прекрасная смерть для сына Магомета.
Он упал под ударами. Протестанты остановились, но испанцы, взбудораженные запахом крови и извечной ненавистью к маврам, вошли в раж. Анжелика бросилась к нападающим.
– Остановитесь, вы, трусы! Он же старик!..
Один из испанцев ударил Анжелику ножом, который, к счастью, только разрезал рукав платья и оцарапал ей руку. Увидев это, Габриэль Берн бросился на выручку. Он сбил с ног испанца рукояткой пистолета и вынудил остальных отступить.
Опустившись на колени, Анжелика приподняла полуразбитую окровавленную голову старого ученого и сказала по арабски:
– Эфенди, о эфенди! Не умирайте. Ваша родина так далеко. Вы должны увидеть Мекнес и его розы… Золотой город Фес.., помните?
С усилием приподняв одно веко, старик иронически посмотрел на Анжелику и прошептал по французски:
– Мне не до роз, дитя мое, я уже в пути к неземным берегам. Неважно, где они, здесь или там. Разве не сказано у Магомета: «Черпай знания из всякого источника»…
Анжелика хотела поднять его, чтобы перенести в каюту Рескатора, но увидела, что он уже мертв. Она разразилась рыданиями.
«Он был его другом, в этом я уверена. Подобно тому, как Осман Ферраджи был моим. Он исцелил и спас его. Без него Жоффрей был бы мертв. А они убили его».
Она более не знала, кого любить и кого ненавидеть. Ни один человек не заслуживает прощения. Теперь она понимала, как справедлив гнев Божий, пожары и наводнения, посылаемые им в наказание неблагодарному роду людскому.
Когда Анжелика нашла наконец Онорину, та смирно сидела рядом с сицилийцем, который лежал у ее ног и казался спящим. Он тоже был сражен смертельным ударом. На его лохматой голове зияла кровавая рана.
– Они сделали очень больно Колючему Каштану, – произнесла Онорина.
Девочка не сказала: «Они его убили», но ребенок, чье первое слово было «кровь», понимал, что означает ледяной сон ее друга.
Видимо, Анжелике не было суждено оградить дочь от жестокостей этого мира.
– Какое красивое у тебя платье! – сказала Онорина. – А что нарисовано внизу? Это цветы?
Анжелика обняла ее. В эту минуту ей хотелось оказаться наедине с дочерью где нибудь далеко отсюда. Какое счастливое было время, когда они могли убежать в лес, гулять по зеленым тропинкам.
Но отсюда убежать было некуда. Можно было лишь ходить по кругу на этом несчастном корабле, который скоро, если ничто не изменится, заполнится трупами и пропитается кровью.
– Так, мама, это цветы?
– Да, это цветы…
– У тебя платье темно синее, как море. Значит, это морские цветы. Их можно увидеть глубоко под водой?
– Да, там их можно увидеть, – машинально подтвердила Анжелика.
Остаток дня прошел более спокойно. Корабль послушно скользил по поверхности моря. Матросы, запертые в трюме вместе с Рескатором, не подавали признаков жизни. Такое затишье должно было насторожить мятежников, но те, измученные ночной борьбой со стихией, поддались состоянию эйфории. Им хотелось верить, что воцарившееся на море и на корабле спокойствие будет продолжаться вечно, во всяком случае, до приезда на острова.
«Протестанты совершили это безумие, – рассуждала про себя Анжелика – под воздействием векового уклада их ларошельской жизни в замкнутой общине, подвергавшейся постоянной опасности. Все они с юных лет участвовали в тайной войне, и поэтому каждый знал свои и чужие недостатки и слабые места, свои и чужие достоинства, каждый умел эффективно использовать их. Вот почему им удалось, несмотря на малочисленность, захватить четырехсоттонный корабль с двадцатью пушками. Только вряд ли им удастся наладить дисциплину среди тех тридцати человек, которые присоединились к ним, предав Рескатора. Иметь их сообщниками почти столь же опасно, что и врагами. Матросы уже поняли, что мятеж удался только благодаря им и поэтому рассчитывали быть первыми при дележе добычи…
Когда Берн убил их товарища, они поняли, что новые господа не позволят обвести себя вокруг пальца и, временно смирившись, стали послушно исполнять приказы. Теперь ларошельцам стало ясно, что за испанцами нужен глаз да глаз».
Женщины снова занялись хозяйственными делами вместе с детьми, которые помогали взрослым убирать мусор на палубе и чинить паруса. Воцарилось некоторое подобие мира.
Однако вечером снова раздались глухие мушкетные выстрелы. Подбежав к отсеку, где хранился запас пресной воды, ларошельцы нашли бочки продырявленными. Охранявший их часовой исчез. Питьевой воды осталось не больше, чем на два дня.
На рассвете «Голдсборо» подхватило Флоридское течение.

0

32

Глава 3

Они осознали это лишь несколько часов спустя. До Анжелики донеслись приближающиеся голоса ларошельцев.
– Поздравляю вас, Ле Галль, – сказал Маниго. – Вы тогда превосходно использовали единственный просвет в тумане. Но вы убеждены в правильности того, что говорите сейчас?
– Полностью убежден, сударь. Здесь не мог бы ошибиться и юнга, даже если бы вместо секстанта у него в руках был арбалет. Мы идем почти полдня курсом на запад при хорошем ветре, а оказались более чем на пятьдесят миль к северу! Я считаю, что все это из за чертова течения, которое гонит нас, куда ему угодно, а мы не в состоянии его перебороть…
Маниго задумался, потирая нос. Они не смотрели друг на друга, но каждый вспомнил о парфянской стреле Рескатора: «Если только вы не наткнетесь на Флоридское течение…»
– Вы уверены, что во время ночной вахты, по неведению или злому умыслу, ваш рулевой не изменил курс корабля на север?
– Я сам стоял у руля, – раздраженно ответил Ле Галль, – а утром меня сменил Бреаж. Я уже говорил об этом вам и мэтру Берну.
Маниго откашлялся.
– Да, хочу сообщить вам, Ле Галль, мы обсуждали с мэтром Берном, обоими пасторами и другими членами нашего штаба вопрос о необходимости что то предпринять в связи с нехваткой питьевой воды. Ситуация настолько серьезна, что мы хотим посоветоваться, выяснить мнение наших женщин насчет возможных решений.
Стоявшая в стороне Анжелика вдруг с радостью услышала, как мадам Маниго громогласно излагает ее собственные мысли:
– Наше мнение? Оно вас совершенно не интересовало, когда вы решили пустить в ход оружие и захватили корабль. Тогда вы попросили нас сидеть смирно при любых обстоятельствах. А вот теперь, когда фортуна отвернулась от вас, вы просите нас пораскинуть нашими слабыми мозгами. Знаю я вас, мужчин, вы только так и проворачиваете свои дела. Вы всегда поступаете только по своему, но, к счастью, я не раз успевала вовремя исправить ваши глупости.
– Как же так, Сара! – с притворным изумлением запротестовал Маниго. – Разве не вы пытались неоднократно убедить меня в том, что Рескатор вовсе не собирается доставить нас к месту назначения? При этом вы ссылались на свою интуицию. Теперь же вы заявляете, что не одобряете захвата «Голдсборо».
– Именно так, – твердо сказала Сара Маниго, нисколько не смущаясь своей непоследовательности.
– Не означает ли это, что вы предпочли бы оказаться в роли девицы, проданной для развлечения квебекских колонистов? – прорычал судовладелец, смерив супругу уничтожающим взглядом.
– А почему бы и нет? Такая участь не хуже того, что ожидает нас из за ваших дурацких экспромтов.
В спор раздраженно вмешался адвокат Каррер.
– Сейчас не время для супружеских сцен или сомнительных острот. Мы пришли к вам, женщины, чтобы принять решение всей общиной, в соответствии с той традицией, которая существует у нас с самого начала реформации. Что нам делать?
– Сначала надо починить разбитую дверь, – сказала мадам Каррер. – Мы оказались под сквозняком, и дети уже простужаются.
– Вот они, женщины, с их пустячными заботами. Эту дверь не будут чинить!
– закричал снова вышедший из себя Маниго. – Сколько раз ее уже ломали – два или три… Такова уж ее участь. Нечего больше с ней возиться, время не ждет. Нам остается всего два дня, чтобы высадиться на берег, иначе…
– На какой берег?
– Вот в этом то и загвоздка! Мы не знаем, ни где ближайшая земля, ни куда нас несет течение, приближает оно нас или удаляет от населенных мест, где можно было бы высадиться и раздобыть воду и провизию. В общем, нам неизвестно, где мы находимся, – заключил Маниго.
Наступило тяжелое молчание.
– К тому же, – добавил он, – существует опасность со стороны Рескатора и его команды. Чтобы ускорить события, я хотел было выкурить их, бросая вниз тлеющие просмоленные щепки. Этот способ применяют для усмирения черных бунтовщиков на кораблях работорговцев. Но поступать так с людьми нашей расы было бы недостойно, хотя они использовали против нас схожий прием.
– Скажите лучше, что они могут открыть достаточное количество бортовых люков, чтобы свести на нет ваше выкуривание, – сердито возразила Анжелика.
– Может быть, и так, – вынужден был согласиться Маниго. Он украдкой посмотрел на нее, и она почувствовала, что он обрадовался ее появлению среди них и готовности высказывать здравые суждения.
– Кроме того, – продолжал судовладелец, – люди, укрывающиеся в трюмах, имеют какое то оружие и боеприпасы. Конечно, не в таком количестве, чтобы атаковать нас в открытом бою, но этого им вполне хватит, чтобы не допустить нас в трюм. Спустившись в клюз, мы попытались просверлить переборку, но за ней оказалась прокладка из бронзовых листов.
– Установленная на случай бунта, – съязвила Анжелика.
– Конечно, мы могли бы попытаться разбить перегородку картечью, но корабль так сильно пострадал от недавнего шторма, что любое новое повреждение может отправить его на дно вместе со всеми нами. Надо не забывать, что теперь корабль наш.
Он бросил уничтожающий взгляд на Анжелику и добавил:
– Господин Рескатор сейчас, как медведь в берлоге, сидит без воды и провизии, в положении, никак не лучше нашего. Он и его люди умрут от жажды раньше нас. Это яснее ясного.
Окружающие его женщины с сомнением покачали головами. Им было ясно отнюдь не все. Море было спокойно, и корабль уверенно шел к далекому, затянутому легкой дымкой горизонту. Женщины не могли определить, по какому курсу: к северу или югу. Они не видели и всех усилий рулевого преодолеть течение и выйти на нужное направление.
Дети пока пить не просили.
– Весьма вероятно, что они погибнут раньше нас, но это не утешение, – сказала тетушка Анна. – Я бы предпочла, чтобы спаслись все. Мне кажется, что господин Рескатор прекрасно ориентируется в этих неведомых для нас водах. В его команде должны быть лоцманы, которые смогут вывести корабль к нужному месту на побережье. Предлагаю вступить с ним в переговоры, чтобы получить необходимую помощь.
– Вы все сказали очень хорошо, тетушка, – воскликнул мэтр Берн с сияющим лицом. – Именно этого мы ожидали, зная вашу мудрость. Это решение заслуживает всеобщей поддержки. Следует понять, что речь идет не о капитуляции. Мы хотим предложить нашим противникам соглашение. Они доведут нас до каких нибудь гостеприимных берегов, а мы возвратим им свободу.
– А вы вернете Рескатору корабль? – спросила Анжелика.
– Нет. Этот корабль завоеван нами силой оружия, и он нужен нам, чтобы попасть в Санто Доминго. Поскольку Рескатор в нашей власти, для него совсем немало получить от нас жизнь и свободу.
– И вы воображаете, что он согласится?
– Да, согласится, потому что его участь связана с нашей судьбой. Я не могу не отдать должного Рескатору – он замечательный навигатор. Поэтому он не может не знать, что в настоящий момент корабль идет навстречу своей гибели. Как бы мы ни старались, нам не переложить его на западный курс. Если же мы продолжим движение на север, то наткнемся на мель или разобьемся о скалы у незнакомого нам побережья, где окажемся без продовольствия и без всякой надежды на помощь в условиях холода… Рескатору известно это, и он сообразит, в чем состоят интересы его и его людей.
Затем ларошельцы стали обсуждать, как вступить в переговоры с пиратом и кто первый примет на себя его гнев. Короткая расправа с бедным булочником была серьезным предостережением. Решили спуститься через тот самый клюз, откуда в самом начале мятежа протестанты проникли в орудийный погреб и оставили часовых. Предложение о переговорах можно было простучать через переборку с помощью морского кода. Ле Галль спустился вниз, но через час вернулся с довольно мрачным видом.
– Он требует женщин, – сказал он.
– Что?! – рявкнул Маниго.
Ле Галль вытер мокрое лицо. Внизу не хватало воздуха.
– Да нет, речь идет совсем о другом. Во первых, я с трудом установил с ними контакт, а потом, когда стучишь деревяшкой по переборке, то не до нюансов. Рескатор согласен принять нашу делегацию при условии, что она будет составлена из женщин.
– Почему?
– Он говорит, что если появится кто нибудь из нас или испанцев, он не сможет удержать своих людей от расправы. Он также требует, чтобы в число парламентеров вошла госпожа Анжелика.

0

33

Глава 4

Первой выдвинула свою кандидатуру мадам Маниго, но при ее солидных габаритах это было немыслимо, так как, согласно рекомендации Рескатора, дамы парламентерши должны были пролезть в люк, а затем по веревочной лестнице добраться до его персональной каюты.
– Что за неуместные причуды позволяет себе этот тип, – ворчали ларошельцы.
Они сомневались в удачном исходе переговоров, так как не питали особого доверия к дипломатическим талантам своих женщин. Выручила мадам Каррер, сохранившая достаточную стройность, несмотря на многочисленное потомство. Эта маленькая жизнерадостная женщина, привыкшая командовать всем домом и прислугой, не должна была дать запугать себя и могла до конца выполнить свою миссию.
– Не идите ни на какие уступки, – напутствовал ее Маниго. – Жизнь и свобода – большего они от нас не получат.
Стоявшая в стороне Анжелика пожала плечами. Жоффрей никогда не согласится на эти условия. Ситуация казалась ей безвыходной. Жоффрей де Пейрак был, без сомнения, намного хитрее ларошельцев, но в упорстве они ему не уступали.
Абигель тоже изъявила желание идти. Маниго высказался против. Учитывая отрицательную позицию пастора в отношении мятежа, дочь его могла оказаться ненадежной. Затем он передумал, вспомнив, что Рескатор всегда уважительно обращался с девушкой. Возможно, он выслушает ее с пониманием. Что же касалось роли Анжелики, то в этот вопрос углубляться не стали. Никто не смог бы объяснить, почему ларошельцы именно с ней связывали свои надежды. И хотя ни одна из них в этом себе не признавалась, многим женщинам очень хотелось взять ее за руку и обратиться с мольбой спасти их, поскольку все они начинали осознавать ту опасность, которая сгущалась над «Голдсборо» из за неопытности новоявленных мореходов.
Спустившись вниз, женщины сначала оказались в полной темноте, но вскоре в глубине бокового прохода они увидели маленький огонек. Пришел боцман Эриксон. Он провел женщин в довольно обширное помещение, где, по видимому, расположились почти все члены осажденного экипажа.
Через открытые бортовые люки просачивался серый дневной свет. Матросы играли в карты и кости, покачивались в гамаках. Они встретили приход женщин спокойно, почти безразлично. Когда Анжелика увидела, как мало у них оружия, сердце у нее екнуло. Она поняла, что в рукопашной схватке люди Маниго не преминут взять верх.
Из за открытой двери провизионного погреба до нее донесся голос графа де Пейрака. Сердце ее забилось. Сколько веков прошло с тех пор, как она слышала голос Жоффрея? Чем он так мучил ее? Он прозвучал глуховато и жестко, но это был голос ее новой любви, и для нее он был неотразим. И как бы ни прекрасен был его прошлый голос, эхо его все больше уходило вдаль вместе с образом ее первой любви.
Этот новый человек с обветренным лицом, очерствевшим сердцем и посеребренными висками заполнил все ее мысли. Его хрипловатый от страсти голос был ее опорой в те сказочные мгновения нежности и страха, которые она испытала тогда после бури в короткую ночь их любви, казавшуюся ей теперь просто сном.
А его сухие руки патриция, так мастерски владеющие кинжалом, – это они тогда ласкали ее.
Этот человек, все еще чужой, был ее любовником, ее страстью, ее супругом.
Было что то неприступное во всем облике Рескатора с его скрытым маской лицом. Учтиво поприветствовав трех дам, он, тем не менее, не пригласил их сесть, и сам остался стоять со скрещенными на груди руками, сразу же вызвав беспокойство у женщин. В углу небольшой каюты курил трубку Никола Перро.
– Ну что ж, сударыни, ваши мужья блистательно изображают воинов, но, как мне кажется, начинают сомневаться в своих навигационных способностях?
– Господин граф, – ответила славная госпожа Каррер, – мой муж – адвокат, и он не преуспел ни в том, ни в другом. Это мое мнение, но не исключено, что он его разделяет. В любом случае, они хорошо вооружены и полны решимости добраться до островов, и только туда. Поэтому было бы правильно договориться с учетом интересов обеих сторон.
Затем она, не тушуясь, изложила предложения Маниго.
Последовавшее молчание могло означать, что Рескатор с интересом обдумывает и взвешивает условия соглашения.
– Дать вам лоцмана для высадки на берег в обмен на жизнь мою и моего экипажа? – задумчиво повторил он. – Что ж, неплохая идея. Одно только не позволяет осуществить этот восхитительный план – берег, вдоль которого мы плывем, совершенно неприступен. Его защищает великолепное Флоридское течение, которое всегда уносит вдаль смельчаков, мечтающих высадиться… Подводные скалы, чуть выступающие из волн, образуют сплошную смертельно опасную гряду. В общем, всего не перечислить. Надо пройти две тысячи восемьсот миль в лабиринте между скалами вместо двухсот восьмидесяти по прямой.
– Но всякий, даже самый неудобный берег должен иметь какие то пристанища для высадки, – сказала Абигель, стараясь побороть дрожь в голосе.
– Это верно! Но их то и надо знать!
– А вы их не знаете! Вы, казавшийся столь уверенным в правильности курса! Вы, предсказывавший появление земли за несколько дней, о чем мы узнавали от ваших матросов.
От волнения на щеках Абигель выступили красные пятна, но она настаивала с такой смелостью, какой Анжелика никогда раньше в ней не наблюдала.
– Так вы и впрямь не знаете эти места, граф? Так и не знаете?
На лице Рескатора мелькнула довольно мягкая улыбка.
– Не буду лукавить, милая барышня. Допустим, что я достаточно хорошо знаю берег, чтобы попытаться, подчеркиваю, попытаться благополучно пристать. Но неужели вы считаете меня таким идиотом, – тон его голоса изменился и стал жестким, – что я стану спасать вас и ваших людей после всего того, что вы мне сделали? Сдавайтесь, сдайте оружие, верните мне корабль. После этого я займусь его спасением, если будет не слишком поздно.
– Наша община имеет в виду не капитуляцию, – сказала госпожа Каррер, – а лишь возможность избежать гибели от жажды или при кораблекрушении. Пробив бочки с водой, вы вынесли приговор самим себе. Выход один – высадиться в любом месте, где можно подзаправиться.., или умереть.
Рескатор поклонился.
– Мне импонирует ваша логика, госпожа Каррер.
Он снова улыбнулся и оглядел такие разные, но одинаково озабоченные лица трех женщин.
– Что ж, давайте умрем все вместе, – заключил он.
Он повернулся к окну, откуда доносился непрестанный грохот волн, бешено накатывающихся на корпус уносимого течением корабля.
Анжелика видела, как дрожат маленькие натруженные руки госпожи Каррер.
– Господин граф, как же вы можете хладнокровно согласиться…
– Мои люди идут на это.
Он продолжал, уже не глядя на них, возможно, потому, что у него не хватало на это смелости.
– Вы, христиане и христианки, взывающие к Богу и заявляющие о своей любви к нему, вы боитесь смерти. Что же касается меня и всех, кто близко знаком с исламом, мы не перестаем изумляться этому заложенному в вас страху. У меня совершенно иное видение вещей. Конечно, если бы все сводилось к тому, чтобы просто прожить эту жизнь, было бы трудно не впасть в уныние от монотонной череды дней и встреч. Но, к счастью, есть смерть, и есть потусторонняя жизнь, и она ждет нас, как увлекательное воплощение всех истин, воспринятых нами в земной юдоли.
Женщины слушали его в полном смятении, как если бы к ним обращался безумец.
Жена адвоката протянула к нему умоляюще сложенные руки.
– Сжальтесь! О, сжальтесь над моими одиннадцатью детьми!
Охваченный яростью Рескатор обернулся:
– Надо было думать об этом раньше. Вы не колеблясь сделали их заложниками последствий вашей безрассудной затеи. Тем самым вы заранее пошли на то, что им придется расплачиваться за ваше поражение. Сейчас уже поздно. Каждый выбирает сам… Вы хотите жить. А я предпочту сто раз умереть, чем уступить вашим угрозам. Это мое последнее слово. Передайте его вашим мужьям, вашим пасторам, вашим отцам и детям.
Госпожа Каррер и Абигель были настолько потрясены этой гневной тирадой, что Никола Перро пришлось сопровождать их, пока они уходили, опустив голову, почти ослепшие от слез.
Анжелика задержалась.
– Есть только два решения. Первое – сдаюсь я, второе – сдаются они. На первое можете не рассчитывать. Неужели и вы можете себе представить меня на веслах в лодке, дрожащего под прицелом мушкетов ваших друзей и гребущего к пустынному берегу с горсткой преданных людей? Вы ни в грош не ставите мою честь, сударыня. Значит, вы плохо знаете меня.
Она не сводила с него страстного взгляда, глубокого и зыбкого, как море, маленького светильника в полумраке каюты.
– О нет, я знаю вас, – вполголоса сказала Анжелика.
Протянув руки, она непроизвольным жестом положила их ему на плечи.
– Чем больше я вас узнаю, тем больше вы меня пугаете. Иногда вы кажетесь немного сумасбродным, но по трезвости ума превосходите всех других. Вы всегда знаете, как поступать. Вы умеете с точным расчетом цитировать священное Писание. Вам удается выбрать тот самый момент, когда ваши сообщники слушаются только вас. Вы предусмотрели заранее все, даже то, что вас предадут. А когда вы стали говорить этим женщинам о потустороннем мире – разве вы не рассчитывали на что то? Вы постоянно разыгрываете какую то партию с определенной целью. Когда же вы искренни?
– Только когда вы в моих объятиях, красавица вы моя. Только тогда я сам не знаю, что делаю. За эту слабость я дорого заплатил. Помните, пятнадцать лет тому назад я поддался соблазну подольше остаться наедине с вами, моей неотразимой женушкой, и не успел вовремя скрыться от королевской полиции, прибывшей арестовать меня. То же самое произошло сегодня ночью, когда наша встреча снова притупила мою бдительность и ваши гугеноты успели осуществить свой коварный замысел, а я оказался в ловушке…
Продолжая говорить, он снял маску, и Анжелика с удивлением увидела его посветлевшее лицо: он даже улыбался, взгляд его стал ласков и горяч.
– Если вспомнить, сколько несчастий я претерпел из за вас, трудно поверить, что я не держу на вас обиды. Но я не могу обижаться на вас.
Он наклонился к Анжелике, и у нее закружилась голова.
– Жоффрей, умоляю вас, вам нельзя недооценивать всю серьезность положения. Неужели вы допустите, чтоб все мы погибли?
– Раскрасавица вы моя, что за пустяки вас тревожат! Вот мне достаточно взглянуть на вас, чтобы забыть обо всех неприятностях.
– Но ведь вы согласились на переговоры.
– С единственной целью вызвать вас и вернуть в свое владение.
С неуемной нежностью он обнял ее и привлек к себе, покрывая поцелуями ее лицо.
– Жоффрей, Жоффрей, прошу вас… Вы ведете какую то опасную, непонятную игру.
– Неужели ее можно назвать комедией? – спросил он, еще сильнее прижимая ее к себе. – Не говорите только, сударыня, что вы ничего не знаете о силе воздействия вашей красоты на мужчину, стремящегося обладать вами.
Страсть его была непритворной. Она и сама теряла голову от жара его трепетных губ, от запаха его дыхания, вновь ставшего родным, и это было не менее неожиданно, чем те сюрпризы, которые один за другим приносит близость с новым возлюбленным.
Мучившие ее сомнения рассеялись.
«И все же он меня любит. Это действительно так… Любит, он любит меня!»
– Я люблю тебя, ты же знаешь, – едва слышно шептал он, – я так скучаю по тебе с той ночи… Все произошло так быстро, ты была так встревожена.., мне не терпелось снова увидеть тебя, чтобы убедиться.., что то был не сон.., что ты снова вся целиком принадлежишь мне.., что ты больше не боишься меня.
Произнося эти слова, он непрерывно целовал ее волосы, ее виски.
– Почему ты сопротивляешься? Обними меня… Поцелуй меня… Поцелуй по настоящему.
– У меня такая тяжесть на сердце, я не могу… О Жоффрей, ну что вы за человек? Разве сейчас время для любви?
– Если бы мне пришлось каждый раз откладывать любовь до того момента, пока исчезнут все опасности, то я просто бы забыл о ее прелестях. Мой удел – любовь в паузах между бурями, сражениями и предательствами, и, ей Богу, я вполне приспособился к этому острому соусу.
Намек мужа на его любовные похождения на Средиземном море и в других местах рассердил Анжелику. Приступ бешеной ревности мигом развеял недавнее ощущение сладостной нежности.
– Вы мужлан, господин де Пейрак, и прошу вас не смешивать меня с глупыми одалисками, которые ублажали вас в промежутках между сражениями. Отпустите меня!
Жоффрей расхохотался. Он решил вывести ее из себя, и это ему удалось. Анжелика еще больше разозлилась, когда сообразила, что он разыгрывает ее, используя слабое место всех женщин.
– Отпустите меня! Я не желаю больше вас видеть! Теперь я вижу, какое вы чудовище.
Она вырывалась с такой энергией, что он отпустил ее.
– Вы действительно столь же ограниченны и непримиримы, как и ваши гугеноты.
– Мои гугеноты – не дети из церковного хора, и если бы не ваша провокация, мы бы не оказались в такой ситуации. Правда ли, что вы и не собирались везти их на острова?
– Да, правда.
Анжелика побледнела, губы ее задрожали, как у обиженного ребенка.
– Я поручилась за вас, а вы обманули меня. Это нехорошо.
– Разве у нас была конкретная договоренность о месте, куда я должен их привезти? Когда в Ла Рошели вы пришли и стали умолять меня спасти их, разве вы верили, что я соглашусь взять на борт этих нищих еретиков ради удовольствия слушать их псалмы? Или ради ваших прекрасных глазок! Я не святой Павел – апостол милосердия…
Молодая женщина молча смотрела на него. Он продолжил более мягким тоном:
– Вы могли верить в это только потому, что идеализируете благородство мужчин. Я вовсе не образец или уже не образец рыцарства. Чтобы выжить, мне пришлось жестоко сражаться. Но не приписывайте мне и слишком черных замыслов. У меня и в мыслях не было «продавать» этих несчастных. Это плод их воображения. Я собирался сделать их колонистами на моих землях в Америке, где они могут разбогатеть гораздо быстрее и больше, чем на островах.
Анжелика повернулась к нему спиной и пошла к двери. Он преградил ей дорогу.
– Куда вы собрались?
– Я должна вернуться к ним.
– Для чего?
– Чтобы попытаться защитить их.
– Защитить? От кого же?
– От вас.
– Разве они не сильнее меня? И разве не они хозяева положения?
Она покачала головой.
– Нет. Я знаю, что их судьба в ваших руках. Вы всегда будете сильнее всех.
– А вы забыли, что они собирались посягнуть на мою жизнь? Вас это, видимо, волнует меньше, чем угроза их жизни?
Не думает ли он свести ее с ума, задавая столь больно бьющие вопросы? Внезапно он снова обнял ее.
– Анжелика, любовь моя, почему мы так далеки друг от друга? Почему нас все время что то разделяет? Не потому ли, что ты не любишь меня? Поцелуй меня, поцелуй!.. Останься со мной!
– Отпустите, я не могу.
Граф де Пейрак нахмурился.
– Вот я и выяснил, что хотел.., вы больше не любите меня. Мой голос противен вам, мое внимание вас пугает… В ту ночь ваши губы не отвечали на мои поцелуи, вы были холодны, зажаты… Кто знает, не приняли ли вы на себя эту роль для того, чтобы дать возможность вашим друзьям осуществить свой план?
– Ваш домысел оскорбителен и смешон, – произнесла она дрожащим голосом. – Вспомните – вы сами не отпустили меня. Как же можете вы сомневаться в моей любви?
– Останьтесь со мной. Это будет проверкой вашего чувства.
– Нет, не могу. Я должна быть наверху. Там дети…
Она почти без памяти убежала от него, сама не понимая почему.
Несмотря на колдовскую силу его присутствия, на испытываемое ею искушение раствориться в его объятиях, на ту боль, которую причиняли ей его упреки, для нее было немыслимо остаться с ним в момент, когда Онорине, всем детям, грозила смертельная опасность.
Ему было трудно осознать, что они, такие слабые и беззащитные, жили в ее сердце, стали частью ее существа. Их подстерегала гибель от жажды, от кораблекрушения. И никто не заслуживал так, как они, ее полного самопожертвования.
Сидя на палубе, Анжелика вспоминала, какие необыкновенно нежные слова он говорил ей накануне. Онорина пристроилась у нее на коленях; Лорье, Северина и белокурый Жереми расположились у ее ног. Одни дети играли и тихо смеялись, большинство сидели молча.
Они сгрудились вокруг нее, похожие на гусят, которые инстинктивно прячутся от грозы под материнским крылом. В каждом из них ей чудились Кантор, Флоримон. «Мама, надо уходить! Мама, спаси, защити меня…»
Перед глазами Анжелики возникло бледное, безжизненное лицо малютки Шарля Анри…
Нет, к взрослым у нее теперь не было ни малейшего сострадания.
Они все стали ей безразличны, даже праведница Абигель, да и ее собственный супруг Жоффрей де Пейрак, которого она столько искала.
«Я начинаю понимать, что мы никогда не сможем быть вместе. Он слишком изменился. Или же он всегда был таким, только я не осознавала этого».
Итак, он предпочел скорее умереть, чем уступить. Он достаточно пожил, и его мало волнует, что вместе с ним погибнут и дети. Пусть так рассуждают мужчины, но не мы, женщины, несущие ответственность за эти маленькие жизни. Самое малое дитя наделено огромной любовью к жизни и чувствует ее цену. Никому не дано права лишать жизни невинное создание. Это самая великая ценность.
– Госпожа Маниго, – сказала она громко, – надо разыскать вашего мужа и попытаться убедить его смягчить условия, предъявленные Рескатору. Только не уверяйте меня, что вы боитесь, когда он поднимает голос. Это вам не в новинку. Ваш супруг должен понять, что Рескатор не уступит, пока ему не вернут корабль.
Госпожа Маниго ничего не ответила, но на глазах у нее выступили слезы.
– Я не могу просить мужа капитулировать, госпожа Анжелика. Это для него хуже смерти. Представьте, что Рескатор снова возьмет верх. Разве он пощадит его?
Они немного помолчали. Затем Анжелика вернулась к своей идее.
– Попытайтесь, госпожа Маниго. Подумайте о детях. Потом и я попробую. Я готова спуститься в трюм, чтобы уговорить Рескатора пойти на уступки.
Жена судовладельца поднялась, тяжело вздохнув. После возвращения госпожи Каррер и Абигель штаб ларошельцев непрерывно заседал в рубке, обсуждая возможности высадки с учетом мнения наиболее сведущих моряков.
Между тем, экипажем овладевал страх. Анжелика расслышала обрывки фраз на испанском языке, из которых явствовало, что матросы собирались спустить на воду шлюп и сбежать с проклятого корабля.
Безумцы! Течение понесет их все в том же роковом русле. Их слабыми силами не выиграть схватки, в которой бессилен даже корабль…
Ничто не нарушило молчания пустыни туманов и льда, уготовившей гибель «Голдсборо».
Но вдруг среди призрачных теней, заполнивших палубу, блеснул луч надежды. К вскочившим на ноги женщинам подбежал запыхавшийся Мартиал.
– Рескатор согласен, согласен! Он сказал, что посылает лоцмана и еще трех человек, которые хорошо знают побережье. Они смогут вывести корабль из течения и причалить к берегу.

0

34

Глава 5

Первым вышел из люка Эриксон. Лицо коренастого коротышки было непроницаемым. Переваливаясь на низких ножках, он взобрался по лестнице на полуют.
Анжелика, окруженная несколькими женщинами, думала, что вслед за ним появится высокий силуэт ее мужа. Этого не произошло. На палубу вышел Никола Перро со своим индейцем, затем десяток матросов: англичане и трое мальтийцев. Один матрос пошел к Эриксону на корму, остальные вместе с бородатым канадцем присели возле шлюпа. Держались они уверенно, и направленные на них мушкеты, видимо, не очень их волновали. Никола Перро вытащил трубку и с независимым видом набил ее. Закурив, он огляделся вокруг.
– Если на парусах вам нужны дополнительные люди, – сказал он своим тягучим голосом, – то можно вызвать подмогу из трюмов.
– Нет, – резко ответил Маниго, с особой настороженностью следивший за ним. – «Мой» экипаж прекрасно управляется с этой работой.
– А кто будет переводить на испанский указания Эриксона марсовым?
Ответа не последовало.
– Ну, ладно! – вздохнул он, тряхнув трубкой с видом человека, с большой неохотой прерывающего свой отдых. – В таком случае беру это на себя. Я ничего не смыслю в морском деле, но говорю на всех диалектах побережья. Мне приказано не щадить себя, и, хотя мои таланты невелики, я готов.
Он приподнял свою меховую шапку и направился на корму. Назначив часовых для охраны мятежных матросов, Маниго последовал за ним. Тот факт, что Рескатор остался внизу, вызвал у гугенотов смешанное чувство облегчения и досады. Досады, так как его познания в навигации и практическое мастерство вселили бы в подавленных пассажиров уверенность, что и на этот раз он вызволит их из беды. Облегчения, потому что в его присутствии все испытывали страх. При нем даже у Маниго появлялось сомнение в успехе его затеи. Для контроля над ним не хватило бы и шести мушкетов. Зато присланные на подмогу его люди не должны были доставить особых хлопот. К тому же они выглядели усталыми и безразличными ко всему. Без сомнения, эти люди были готовы пожертвовать своей частью добычи, лишь бы сойти на берег и избежать неминуемой гибели. Должно быть, они убедили непреклонного Рескатора согласиться на эту неожиданную для мятежников полукапитуляцию, чтобы не упустить последнюю возможность спастись.
– Надо уметь проявить твердость, – оживленно вещал адвокат Каррер, – этот спесивец капитулировал перед нашей позицией. Мы выиграли партию.
– Прошу вас, не вертите так своим пистолетом, – успокаивала его жена.
Зябко потерев руки под шалью, она добавила:
– Если бы вы переговорили с ним с глазу на глаз, то поняли бы, что отнюдь не страх за свою жизнь и жизнь других вынудил этого человека прислать нам лоцмана.
– А что же тогда?
Но женщины только пожали плечами – они и сами не знали. Серый туман пропитал сыростью волосы и одежду Анжелики, но она так же, как и другие, не хотела уходить в каюту, пока не увидит Эриксона за штурвалом. Однако маленький боцман, к которому сразу же приставили часовых, не проявлял особого рвения и, казалось, просто опирался на штурвал. Со стороны можно было подумать, что Эриксон не то спит, не то дремлет с открытыми глазами. В нескольких шагах от него с рупором погибшего капитана Язона стоял бородатый канадец с неизменной трубкой в зубах.
Прошло несколько часов, и тревога вновь охватила пассажиров. Корабль продолжал путь на север, но только с еще большей скоростью, так как Эриксон сразу же распорядился установить паруса по ветру.
У ларошельцев возникло подозрение, что коварный Рескатор прислал им его только для того, чтобы приблизить кораблекрушение.
– Неужели это возможно? – шепотом спросила Абигель Анжелику. – Вы верите в то, что он способен так поступить?
Анжелика решительно покачала головой, но в глубине души она засомневалась. Может ли она стать гарантом намерений любимого, которые ей, по существу, неизвестны. Ей очень хотелось верить человеку, которого она обожала. Но что она узнала о нем в прошлом? Жизнь не дала ей времени приобщиться к богатой, напряженной, разнообразной духовности мужа. Но ведь могло произойти и обратное – если бы у них сложилась совместная жизнь, то пришлось бы расстаться со многими иллюзиями и понять, что с годами мужчина и женщина, как бы ни были они близки, непрестанно, но тщетно ищут друг друга, словно в плотном морском тумане, и что в этом мире их союз – мираж. «Кто же ты, в чьем взоре я пытаюсь найти свое счастье? И не остаюсь ли я сама непостижимой тайной для тебя?..»
Если верно, что Жоффрей задает себе те же вопросы и при всей своей замкнутости и внешней жесткости постоянно взывает к ней всем своим существом, тогда потеряно еще не все.
Они звали друг друга, протягивали друг другу руки сквозь седые клубы разлучавших их стойких туманов.
И всегда над ними висела опасность другой разлуки, стремительной, как это течение, которое сейчас с бешеной скоростью несло их корабль в неведомую даль.
«Нет, он не любит меня. Я так и не завладела его сердцем. Наверное, мне удалось возбудить в нем всего лишь поверхностную страсть. А этого слишком мало, чтобы он снизошел к моим мольбам, прислушался ко мне… Как ужасно ощущать себя бессильной, стоять перед ним с пустыми руками.., и чувствовать, как он одинок, зная, что я была его женой».
Окружавшие ее женщины видели, как она шевелила губами и что то шептала, машинально теребя пальцами свои светлые волосы, посеребренные жемчужными капельками воды. В их глазах она прочла немую мольбу.
– Ах! Вы бы лучше помолились, – нетерпеливо сказала Анжелика. – Причем именно сейчас, вместо того, чтобы ждать какого то чуда от вашей несчастной попутчицы.
Опустившаяся ночь была наполнена глухим шумом волн, свистом ветра и боем сигнального колокола, в который звонили, преодолевая усталость, юнги Мартиал и Тома. Этот несмолкаемый звон наводил уныние.
«Как они наивны, эти люди, несмотря на их воинственный вид! Звонить в сигнальный колокол во время тумана надо на широтах Ла Рошели, Бретани или Голландии, чтобы оповестить другие корабли, людей на суше, зажигающих маяки. Но здесь, в этой тишине, в колокол звонят только для нашего самоуспокоения, пытаясь уверить, что мы не одни на целом свете…»
Казалось, звучит похоронный звон. Онорина прижалась к Анжелике, и ее широко раскрытые глаза напоминали матери ту ночь, когда она увела малютку в обледенелый лес, где рыскали волки и солдаты.
Она решительно поднялась.
«Я спущусь вниз.., поговорю с ним. Должны же мы знать, что нас ждет!»
В этот момент прозвучал усиленный рупором голос Никола Перро и, посмотрев вверх, все увидели в сгустившейся тьме, как затрепетали и упали паруса, раздался треск, и корабль неистово закачался, как будто сопротивляясь трудному маневру. Команды следовали одна за другой, все матросы сбились с ног. Даже испанцы проявляли непривычную для них дисциплинированность.
Люди Рескатора, до сих пор безучастно сидевшие возле шлюпа, вскочили и стали внимательно следить за парусами. Они должны были прийти на помощь в трудную минуту, но, видя, что новички вполне справляются без них, не стали вмешиваться. Наблюдая за действиями команды, они жестами выражали свое одобрение. Один из них зажег огнивом фонарь и стал что то напевать, другой принялся жевать табак.
– Мне кажется, что наши парни не такие уж плохие моряки, – сказала госпожа Маниго, уловив реакцию людей Рескатора. – Похоже, что наши пленники готовы поставить им хорошую отметку. Мэтр Каррер, а что, если бы они разбежались по вантам? Было бы интересно посмотреть, как вы будете ловить их, вы, любитель порассуждать о маневрах корабля, ни разу не притронувшись ни к парусам, ни к штурвалу.
Прикорнувший адвокат, вооруженный мушкетом и пистолетом, встрепенулся. Раздался смех. Вместе с надеждой вернулось и чувство юмора. Произошла какая то перемена. В воздухе снова захлопали тугие паруса.
Но рассвет принес измотанным женщинам полное разочарование. Стало холоднее, чем накануне, но еще больше всех бросало в озноб от ощущения неодолимой мощи течения. В розданной воде был привкус гнилого дерева. Ее собрали со дна бочек. Разговаривать никому не хотелось, и когда вбежал радостный Ле Галль, на него посмотрели, как на безумца.
– Добрые вести.., спешу успокоить вас, сударыни! Мне удалось с помощью лага определить наше положение, что было не просто, потому что мало солнца. Так вот, мы изменили направление и теперь идем на юг.
– На юг? Но сегодня холоднее, чем вчера!
– Это потому, что последние два дня нас увлекало теплое Флоридское течение. Теперь же – и я готов держать пари – мы попали в холодное течение из Гудзонского залива.
– Проклятая страна! – проворчал хранивший молчание старый пастор. – Попробуйте разобраться во всех этих теплых и холодных течениях! Я задаю себе вопрос, не были бы королевские тюрьмы для нас более гостеприимными, чем эти опасные края, где все наизнанку – и люди, и стихия.
– Отец! – с укором сказала Абигель.
Пастор Бокер тряхнул седыми прядями. Еще далеко не все ясно. Главное не в смене течений, думал он, а в том, как избежать новых жертв.
Паства совсем отошла от него, да он и сам не знал, о чем с ней говорить. Что касается всех прочих, то эти нечестивцы вообще были глухи к заклинаниям старого пастора, его призывам к справедливости и милосердию.
– Я никогда не соглашался с пастором Рошфором, этим неисправимым авантюристом, который хотел всех нас разослать по океанам. Пропади он пропадом. Вот к чему это приводит…
Между тем, женщины осыпали Ле Галля вопросами.
– Когда будет высадка, прямо сейчас?
– Где она будет?
– Что говорят Эриксон и канадец?
– Ничего! Попробуйте поговорить с этим ворчливым медведем или чертовым горбуном, который так же общителен и приветлив, как устрица в раковине. Зато он великолепный рулевой. Вчера он мастерски воспользовался слиянием двух течений для перевода корабля из одного в другое. Фантастический маневр, особенно в таком густом тумане.
– Совершенно убежден, что он голландец, – назидательно произнес Мерсело.
– Увидев его шпагу и одежду, я подумал сначала, что он шотландец, но на самом деле только голландцы могут так чувствовать течения. Они будто нюхом их чуют…
Слушая его, Анжелика вспомнила, как, сидя за своим письменным столом в Ла Рошели, он каллиграфическим почерком писал гусиным пером «Летопись реформации». Сегодня его белый воротник выглядел, как тряпка, черный сюртук треснул по швам в плечах, а ноги были босыми – башмаки он, видимо, потерял в сутолоке мятежа.
– Очень хочется пить, – сказал он.
– Могу предложить рюмку шарантской водки, мой друг, – с горькой усмешкой пошутила его супруга.
Намек на былой комфорт на родной земле вызвал в памяти янтарную пиратскую водку, зрелые гроздья винограда на стенах Коньяка. Сейчас в горле жгло от морской соли, а кожа у всех была скользкой, как у сельди в бочке.
– Скоро мы пристанем к берегу. Там должны быть родники, тогда и напьемся.
Слова Ле Галля вызвали вздохи надежды.
Анжелика держалась в стороне. Как только дела шли лучше, на нее переставали обращать внимание, но если что то разлаживалось, все начинали умолять ее что нибудь сделать. Пожав плечами, она подумала, что и к такому отношению можно привыкнуть.

0

35

Глава 6

В зыбком полуденном свете внимание Анжелики привлекли голоса Маниго и Никола Перро, стоящих невдалеке на палубе.
– Мы хотим спустить шлюп, чтобы разведать берег, – сказал канадец.
– А где мы сейчас?
– Я знаю столько же, сколько и вы, не больше. Но могу поручиться, что берег рядом. Было бы сумасшествием причаливать, не найдя надежный проход. Я не сомневаюсь, что удастся найти залив или бухточку для укрытия корабля, но войти туда надо так, чтобы не разбиться о скалы. А теперь послушайте…
Сдвинув набок свою меховую шапку, он приложил руку к уху и нагнул голову, как бы улавливая далекий шум, воспринимаемый только им.
– Слушайте!
– Но что?
– Шум волн, ударяющихся о скалы. Они образуют гряду, которую мы должны преодолеть.
Все напрягли слух, но признались, что не слышат ничего, кроме стука волн о борт корабля.
– А я слышу, – сказал Никола, – и этого достаточно.
Туман стал таким плотным, что всем, кто открывал рот, казалось, что в горло льется густая жидкость. Втянув ноздрями порцию тумана, Никола объявил:
– Земля недалеко. Я ее чувствую.
Теперь и они ощутили землю. Таинственные дуновения принесли в белую пустыню океана радостное свидетельство близости родной ЗЕМЛИ.
Берега, песок, камни, может быть, даже трава и деревья…
– Не раздумывайте слишком долго, решайтесь, – усмехнулся канадец. – Ведь здесь бывают такие приливы, что за два часа уровень воды поднимается на сто двадцать футов.
– Сто двадцать футов? Вы смеетесь! Такого быть не может!
– Можете не верить, воля ваша. Но главное, не пропустить час прохода. В противном случае советую вам прыгнуть в воду до того, как ваша скорлупа сядет брюхом на камни. Это самый скалистый берег в мире, говорят, другого такого нет нигде. Да разве вы можете понять все это, после вашей маленькой Ла Рошели с ее жалким двенадцатифутовым приливом!
Он говорил с полузакрытыми глазами и, казалось, посмеивался над ними.
На носу послышался лязг якорной цепи.
– Я не отдавал приказа! – закричал Маниго.
– Иначе нельзя, патрон, – откликнулся Ле Галль. – Земля и впрямь близко… А вот на каком точно расстоянии в таком тумане на глазок не определить…
Подошел матрос и доложил, что якорь коснулся дна на глубине сорока футов.
– Как раз вовремя!
– Теперь никуда не денешься, – повторил Ле Галль. – Придется во всем слушаться их.
Он показал движением подбородка на Никола Перро и матросов Рескатора, которые готовили шлюп.
Как только набежала высокая волна, они опустили его на воду, а затем спрыгнули сами. Маниго и Берн нерешительно переглядывались, боясь снова остаться в дураках.
– Подождите! – закричал судовладелец. – Я должен переговорить с Рескатором.
Глаза канадца стали жесткими, как свинцовая пуля. Его рука тяжело опустилась на плечо Маниго.
– Бойтесь ошибиться, приятель. Вы забываете, что все боеприпасы – хотя их немного – которые есть у нас в трюмах, предназначены именно вам, так же, как и ваши предназначены нам. Вы захотели войну, вы ее получили. Но помните, если вы потеряете свое превосходство, не ждите от нас пощады.
Перешагнув через поручни, он соскользнул по тросу в шлюп, качавшийся на пенистых волнах темно фиолетового в дымке тумана моря. После нескольких гребков он скрылся из виду, и только связывавший его с кораблем трос продолжал разматываться, как нить Ариадны.
Эриксон остался на борту. Он готовился выполнить необходимый маневр, не обращая внимания на окружавших его презренных пассажиров протестантов, этих пресноводных моряков, которые снюхались с испанским отребьем, чтобы отнять у него «его» палубу. По его свистку десять матросов встали у кабестана.
Трос быстро разматывался, таща за собой канат в руку толщиной, который, как змея, впивался в плоть тумана. Раскрутившись почти до конца, кабестан остановился. Трос натянулся и задрожал в тумане, как огромная змея – шлюп пристал к берегу.
– Сейчас они закрепят его в скалах, чтобы получить точку опоры, а затем подвести нас к проходу, – заметил Ле Галль.
– Как же так, ведь сейчас отлив?
– Не знаю, я тоже думал, что здесь проходит скальная гряда, через которую можно пройти только при приливе. Во всяком случае, так должно быть. Но как установить время приливов и отливов?
Не верилось, что их бедствиям приходит конец.
Хриплым голосом Эриксон подал сигнал вахте у кабестана, и матросы принялись изо всех сил подтягивать трос. Чуть раньше он скомандовал поднять якорь, и теперь «Голдсборо» плавно скользил по волнам, словно подчиняясь чьей то невидимой руке.
Матросы дружно ухали в такт кабестану, лица их были покрыты потом, несмотря на сильный холод. Натянутый трос дрожал так, что казалось, он вот вот лопнет.
Ле Галль первый увидел и молча показал Маниго на темные гребешки рифов в кружевах пены, едва различимые в тумане. Они со всех сторон подступали к кораблю.
Между тем «Голдсборо» продолжал, как в волшебном сне, плавно двигаться вперед по узкому и глубокому проходу. Каждый миг мог раздаться удар, зловещий треск, страшный возглас: «Тонем!» Тем не менее, корабль шел совершенно спокойно, и только туман становился все плотнее, так что люди на палубе уже почти не видели друг друга. Внезапно их как бы подняло высоко вверх, затем опустило так мягко, что лишь некоторые почувствовала легкий толчок. Выйдя из крена, «Голдсборо» выпрямился и закачался на ласковых волнах.
– Прошли рифы! – победоносно произнес Ле Галль.
Вздох облегчения вырвался из груди друзей и врагов, всех, собравшихся на палубе.
Раздалась резкая команда Эриксона, лязгнула опущенная цепь. Снова встав на якорь, «Голдсборо» еще безмятежнее закачался на волнах. Все ждали, что сейчас послышится плеск весел возвращающегося шлюпа.
Этого не произошло, и тогда Ле Галль несколько раз прокричал в рупор, а затем приказал звонить в колокол. И тут Маниго, которого осенила внезапная идея, подошел к кабестану и потянул за трос. Трос легко поддался и повис у него в руках.
– Оборвался трос!
– А может, его обрубили?
К ним подошел матрос гугенот с острова Св. Маврикия, который все это время находился у кабестана.
– Это случилось в тот самый момент, когда мы проходили рифы. На шлюпе поняли, что нас может увести на скалы, и выполнили этот красивый маневр. Теперь мы в безопасности.
Вытащив провисший трос, они убедились, что он действительно разрублен топором.
– Да. Трос у них уже кончался. Красивый маневр! – повторил восхищенный матрос. Все повторили:
– Да, замечательный маневр, и у совсем незнакомых берегов.
Вдруг Маниго осенило новое подозрение:
– Но кто стоял у кормового весла, когда мы проходили между скал? Ведь Эриксон был рядом с нами.
Они пошли на корму. Анжелика последовала за ними. Ей хотелось бы предвидеть и встретить лицом к лицу любую из затаенных опасностей, которые она ощущала повсюду. Стихия им больше не угрожала, но успокоения не было. Человеческая солидарность, возникшая в борьбе с морем, исчезла. Между протестантами и Жоффреем де Пейраком начиналась новая, решающая партия.
На корме все увидели тело испанца – самого никудышного человека из всех бунтовщиков, чья никчемная жизнь была прервана ударом кинжала в спину…
– Неужели Эриксон доверил эту вахту ему?
– Это немыслимо. Или же он предусматривал его замену другим!..
Они долго смотрели друг на друга молча, не находя ни слов, ни возможности что то объяснить, как то приободриться.
– Госпожа Анжелика, – обратился Маниго к единственной женщине в их группе, – не правда ли, что когда мы проходили рифы, за штурвалом был именно ОН?
– Как я могу знать, господа? Ведь меня в трюме не было. Я все время была здесь, с вами. Это не значит, что я одобряю ваши действия. Просто я все еще верю, что всем нам удастся спастись.
Ларошельцы молча опустили головы. Такой счастливый исход казался теперь маловероятным. Им вспомнились слова канадца: «Не ждите от нас пощады!»
– Остались ли на посту хотя бы те часовые, которые были у люков?
– Будем надеяться! Впрочем, кто знает, какие еще ловушки подстерегают нас в этом молочном море.
Маниго тяжело вздохнул.
– Я боюсь, что мы не выдержим никакого сравнения с нашими противниками ни в бою, ни в управлении кораблем. Но раз уж вино открыто, надо пить. Будем бдительны, друзья мои, и приготовимся дорого продать нашу жизнь, если потребуется. Кто знает, может быть, фортуна и улыбнется нам. У нас есть оружие. Когда рассеется туман, определим, где мы находимся. Земля близко, вот с этой стороны, как подсказывает эхо. Мы стали на якорь на спокойном рейде. Даже если шлюп не вернется, доберемся до берега в имеющейся на борту лодке. Нас много, и мы вооружены, в том числе и пушками. Проведем разведку, обязательно найдем и запасемся питьевой водой, под вооруженной охраной переправим на берег Рескатора и его людей, а затем поплывем на острова.
Его слова никого не утешили.
– Похоже, я слышу звон цепей, – сказал Мерсело.
– Да это эхо.
– Эхо чего?
– Может быть, это с другого корабля? – предположил Ле Галль.
– Нет, это больше напоминает звон нашей ларошельской цепи, когда ее тянут от рейда в гавань к башне святого Никола.
– Вы бредите!
– Я тоже что то слышу, – сказал кто то.
Все снова замерли в ожидании.
– Проклятый туман! Как тут не вспомнить наши славные родные туманы. Я никогда не встречал такого, как этот.
– Наверное, это из за теплого и холодного течений, в которые мы попали.
– Удивительно хорошо разносится звук. Ведь обычно густой туман все приглушает.
– А где Эриксон? – спросил вдруг Маниго.
Найти канадца не удалось.
Когда стемнело, юный Мартиал зажег первый фонарь и сразу же пришел в необыкновенное волнение.
– Идите сюда! Посмотрите! – закричал он.
Сбежавшиеся мужчины, женщины, дети застали его в созерцании великолепного зрелища: скромный огонек отразился в тумане целой иллюминацией. Свет от него попадал в тысячи ледяных кристалликов, от которых вспыхивали новые бесчисленные огоньки – зеленые, зелено золотые, желтые, красные, розовые, голубые. Когда загорелись остальные фонари и от каждого побежала своя многоцветная фантасмагория, все, раскрыв рты от восторга и ужаса, восхищенно спрашивали друг друга: «Где мы?»
Анжелике никак не удавалось заснуть, и она несколько раз поднималась на палубу. После долгих дней плавания было странно чувствовать, что корабль стоит на якоре, а где то вблизи прибой накатывается на гальку.
Она вспомнила ощущение неотвратимости боя, как в Бокаже во время ее бунта, атмосферу на борту королевской галеры и среди мальтийских рыцарей за несколько часов до нападения врагов.
«По существу я женщина воин… Жоффрей не знает этого. Он ничего не знает обо мне, о том, какой я стала!»
Она смотрела на окруженные радужными ореолами силуэты закутанных в темные плащи продрогших людей, очарованных зрелищем этой странной ночи. Зыбкий туман временами покрывал их плечи искрящимся инеем.
«Почему я здесь? – спрашивала она себя. – Ведь они мне не милы, вернее, больше не милы. Я возненавидела Берна, который был моим лучшим другом. Я бы простила ему очень многое, но то, что он хотел убить Жоффрея, – этого я не прощу никогда. И все же я здесь… Я поступила правильно: ведь здесь дети… Онорина. Я не могла их оставить. Жоффрей сильный человек. Он познал в жизни все, что доступно мужчине. Он крут. У него нет слабостей, даже такой, как любовь ко мне…»
Ей так недоставало его присутствия, вдали от него она чувствовала себя как в ссылке. Той ночью он был таким родным, таким нежным… Что это было – мираж или действительность? Теперь она не знала…
Анжелика снова вышла на палубу, когда стало рассветать. Внезапно кто то тронул за ее плечо. Обернувшись, она увидела тех двух матросов, которые вместе с Никола Перро сопровождали ее в Ла Рошель. Неужели и они перешли к бунтовщикам? Но это опасение сразу отпало.
Один из них, без сомнения, мальтиец, зашептал на средиземноморском наречии «сабир», которое она понимала достаточно хорошо.
– Хозяин прислал нас, чтобы защитить тебя и ребенка!
– А почему меня надо защищать?
– Стой смирно!
В этот же момент ее крепко схватили за запястья. Раздался глухой стук. У ближайшего люка рухнул наземь часовой ларошельцев. И тут Анжелика увидела какое то огромное необычное существо, похожее сразу на человека, на животное и на птицу. В неясном свете колыхался его плюмаж из красных перьев, на плечи свисало множество кошачьих хвостов. Взметнулась отливающая медью рука, и новый удар свалил второго часового. Анжелика не слышала, как появилось это существо, быстрое, как призрак. И вот уже отовсюду, перелезая через поручни, по палубе заскользили другие такие же молчаливые призраки. Их огненные перья, накидки из голубого и рыжего меха, крыльями развевавшиеся за спиной, поднятые вверх руки придавали им сходство с грозными архангелами.
Как в кошмарном сне, Анжелика едва не крикнула, но ее опередили люди Рескатора.
– Не кричи! Это наши индейцы, мы друзья!
Один из них в акробатическом прыжке моментально очутился перед ней. Индеец размахивал широченной короткой саблей, украшенной красными перьями, а в другой руке держал нечто похожее на примитивный кастет: зажим с железным шаром. Прямо перед собой Анжелика увидела его загадочное лицо, словно вылепленное из красной глины и раскрашенное синими полосами.
Матросы остановили его и что то быстро объяснили, показав на Анжелику и дверь средней палубы, которую они охраняли. Индеец жестом дал знать, что все понял, и вернулся к сражавшимся.
Послышались новые крики и выстрелы, затем протяжный вой и какой то странный гам, как на ночной гулянке в портовой таверне.
Со смехом и шумом, громко перекликаясь между собой, через поручни перелезали бородачи в меховых шапках, как у Никола Перро.
Внимание Анжелики привлекли двое мужчин дворянской наружности: шпаги на боку, европейские камзолы и гордо заломленные большие шляпы чуть устаревшего фасона. Уверенным шагом они прошли мимо нее в сторону кормы. На палубе царило лихорадочное возбуждение. Для всех этих людей густой туман, к которому они, очевидно, привыкли, не был помехой. Через несколько минут Анжелика поняла: исход мятежа предрешен. Фортуна отвернулась от протестантов, их хрупкое превосходство рухнуло.
На главную палубу доставили Маниго, Берна и их сообщников со связанными за спиной руками. Их небритые лица были бледны, как мел, одежда разорвана.
Неожиданная атака индейцев, для начала забросавших их градом камней, застала мятежников врасплох и настолько деморализовала, что фактически они не успели оказать сопротивление. Страдальческие лица многих из них свидетельствовали о полученных ранах.
Анжелика не испытывала к ним жалости. Более того, эти люди стали ей неприятны, хотя она нисколько не хотела, чтобы победа Рескатора повлекла за собой кровопролитие.
В глубине души Анжелика всегда верила, что ее муж рано или поздно возьмет верх над достаточно решительными, храбрыми и хитрыми, но слишком неопытными противниками.
Жоффрей де Пейрак лишь делал вид, что он смирился с поражением. На самом деле он решил выждать. Он отлично знал море и побережье в месте, куда сам привел «Голдсборо», поэтому мог без труда дурачить их. Укрывшись в трюме, Рескатор следил за безумным дрейфом корабля по Флоридскому течению и в нужный момент послал наверх Эриксона и Никола Перро, которые прикинулись, что не знают, где намечена высадка, а сами привели корабль в ловушку, прямо к убежищу пиратов. На суше матросы, уплывшие на шлюпе, встретились со своими старыми товарищами и заручились поддержкой индейцев из дружественных племен.
Оказавшись в плену невиданного тумана, протестанты были теперь в их власти. Зажженные на «Голдсборо» фонари вывели к нему индейские пироги с вооруженными охотниками, матросами, корсарами дворянского происхождения и людьми. Рескатора.
Но вот из тумана вышел с нахмуренным лицом и их предводитель. Он казался гигантом даже рядом с рослыми индейцами, которые с кошачьей грацией сгибались перед ним в почтительном поклоне. Грациозность их движений подчеркивалась куртками из роскошных мехов и полосатыми кошачьими хвостами, спадавшими с гладко выбритых голов на плечи воинов.
Рескатор заговорил с ними на их родном, очень мелодичном языке. Было видно по всему, что и здесь, в стране, находящейся на самом краю земли, он чувствует себя, как дома.
Даже не взглянув на Анжелику, он встал напротив пленников. Он долго смотрел на них, затем сочувственно вздохнул.
– Ваша авантюра окончена, господа гугеноты, – сказал он. – Сожалею, что вы не смогли проявить свою доблесть в делах более для вас полезных. Вы посчитали врагами не тех, кого следовало, и даже не пытались распознать истинных друзей. Люди, подобные вам, часто совершают такие ошибки, за которые приходится дорого расплачиваться.
– И что же вы собираетесь с нами сделать? – спросил Маниго.
– То же, что бы вы сами сделали со мной в случае вашей победы. Вы как то процитировали слова из священного Писания. В свою очередь, я предлагаю вам поразмыслить над следующей библейской заповедью: «Око за око, зуб за зуб».

0

36

Глава 7

– Госпожа Анжелика, вы не знаете, что он собирается с нами сделать?
Анжелика вздрогнула и подняла глаза на Абигель. В бледном утреннем свете лицо девушки казалось измученным. Никогда раньше она не выглядела так неряшливо. Ее охватила такая тревога, что было не до кокетства. Она пришла в рабочем переднике, замасленном после бессонных ночей, когда она чистила и заряжала мушкеты протестантов. Без своего белого чепца на голове, с льняными волосами, падающими на плечи, она была похожа на растерянную девчонку, так что Анжелика даже не сразу ее узнала. Печальные, исстрадавшиеся глаза Абигель тем более удивили Анжелику, что дочери пастора Бокера можно было не опасаться ни за отца, ни за кузена, поведение которых во время мятежа было весьма сдержанным. Среди тех, чья судьба оставалась неясной, у нее не было ни мужа, ни сына.
Наибольшая опасность грозила главарям мятежа: Маниго, Берну, Мерсело, Ле Галлю и трем матросам, завербовавшимся в экипаж «Голдсборо», чтобы шпионить. Их никто не видел. Усталые и подавленные, с опущенными головами, они едва притронулись к необычным плодам, овощам и пресной воде, щедро выделенным на их долю. Остальным мятежникам разрешили вернуться к женам и детям.
– Я уже начинаю спрашивать сам себя, не оказались ли мы просто глупцами,
– сказал доктор Дарри, присев на соломенный валик. – Прежде чем слушать Маниго и Берна, нам следовало переговорить с этим пиратом, который как никак согласился взять нас с собой, когда мы оказались в тяжелом положении.
Адвокат Каррер ворчал по другому поводу. Вечный неудачник, нескладеха, каких мало, он больно ушиб руку о свой собственный мушкет и теперь пребывал в отвратительном настроении.
– По существу какая нам была разница, куда плыть – на острова или в другое место… Но Маниго боялся потерять свои деньги, а Берн заботился о благосклонности некой особы, которая вскружила ему голову и взбудоражила чувства.
Мрачно взглянув на Анжелику, он пробормотал сквозь свои острые, как у хорька, зубы:
– Мы сами позволили этим двум сумасшедшим вертеть нами по своему усмотрению… Влипнуть в такую историю.., с одиннадцатью детьми!
Протестанты пришли в полное уныние, и даже дети, напуганные недавними событиями и знакомством с краснокожими, вели себя очень смирно, не спуская глаз с озабоченных, грустных лиц своих родителей.
Легкое покачивание корабля на якоре, полная тишина в белесом тумане, который продолжал держать «Голдсборо» в своем плену, недавние испытания штормом и мятежом создавали ощущение какого то полусна. Всю ночь Абигель преследовали кошмарные видения, нагнеталось чувство страха, которое и разбудило ее. Вскочив с учащенно бьющимся сердцем, она сразу же побежала к Анжелике.
Анжелика же практически не смыкала глаз. От мыслей о Жоффрее де Пейраке ее все чаще отвлекали мысли о пленниках; она сознавала свою ответственность за их судьбу. Погруженная в тяжелые размышления, она перестала реагировать на враждебность ларошельцев. Пусть они больше не опора ей: все равно она останется с ними, чтобы защитить их. Наклонившись к бледному личику Лорье, она плотнее укутала ребенка и попыталась успокоить. Но ни он, ни Северина, ни Мартиал не отвечали на ее внимание. Дети страдали больше всех от неразрешимых конфликтов взрослых.
– Когда я спасала их от королевских застенков, могла ли я думать, что здесь, на краю света, они могут осиротеть вдвойне… Нет, это невозможно!..
Появление Абигель придало ее опасениям большую определенность. Анжелика встала и аккуратно расправила платье. Кризис приближался. Надо встретить его в полной готовности, чтобы преодолеть настроение безнадежности.
Позади Абигель стояли другие женщины, жены Бреажа, Ле Галля, простых матросов. Все они были очень встревожены, но несколько робели в присутствии таких знатных ларошельских дам, как госпожи Мерсело и Маниго с дочерьми, которые с самым решительным видом окружили Анжелику. Никто пока ничего не сказал, но в напряженном взгляде каждой из них стоял тот же вопрос, который задала Абигель:
– Как он поступит с ними?
– Почему вы так переживаете? – тихо спросила Анжелика Абигель, чье поведение заинтриговало ее. – Слава Богу, ваш отец и кузен проявили осмотрительность и не поддержали осужденные ими действия. С ними не произойдет ничего плохого…
– А Габриэль Берн! – душераздирающим голосом воскликнула девушка. – Госпожа Анжелика, неужели вас не волнует его участь? Неужели вы забыли, что он приютил вас в своем доме, что только из за вас…
Ее глаза смотрели на Анжелику почти с ненавистью. Черты тихой кротости вдруг исчезли с лица девушки. И тут Анжелика поняла.
– Абигель, так вы полюбили его?
Взволнованная девушка спрятала лицо в ладонях.
– Да, я люблю его! Уже столько лет… Я не хочу, чтобы он погиб, лучше разлука, чем это.
«Как я глупа, – подумала Анжелика, – ведь она была мне подругой, а я и не замечала, что у нее на сердце. Вот Жоффрей понял все в первый же вечер, когда увидел Абигель на „Голдсборо“. Он прочел в ее глазах, что она влюблена в мэтра Берна».
Абигель подняла залитое слезами лицо. Ужасное предчувствие взяло верх над присущей ей скромностью.
– Госпожа Анжелика, умоляю вас, заступитесь, чтобы его пощадили… О Господи, я не переживу… Вы слышите эти шаги, эти удары молотка наверху? Я уверена, они готовят виселицу для него. Ах! Я покончу с собой, если он умрет.
И тут обе невольно вспомнили, как в такой же предрассветный час они с ужасом увидели качающееся на рее тело мавра Абдуллы. В то утро они воочию убедились в том, что хозяин «Голдсборо» умеет вершить суд быстро и необратимо.
– Все это плоды вашей фантазии, Абигель, – сказала наконец Анжелика, призвав на помощь все свое самообладание. – Не может быть и речи о том, чтобы его повесили… Вспомните, фок мачта сломалась во время бури.
– Да, но на «Голдсборо» осталось много мачт и рей для наших мужей! – в исступлении вскричала мадам Маниго. – Это вы, презренная, увлекли нас с собой и продали своему любовнику и сообщнику на нашу погибель… Я никогда не доверяла вам!
С пылающим лицом она шагнула вперед и уже занесла руку, но властный взгляд Анжелики заставил ее остановиться.
С тех пор, как Анжелика появилась перед протестантами в новом платье, с падающими на плечи волосами, к их обиде примешивалась известная доля почтения. Благородство ее жестов и языка бросалось в глаза.
Спесивая бюргерша вдруг склонилась перед знатной дамой. Мадам Мерсело схватила ее за руку и отвела чуть назад.
– Успокойтесь, моя родная, – сказала она, отводя ее назад. – Не забывайте, что она может еще что то сделать, чтобы вызволить нас! Ведь мы наделали столько глупостей, поверьте мне…
В глазах Анжелики появилась жесткость.
– Это правда, – резко сказала она. – По какому праву вы всегда стараетесь свалить на других вину за свои ошибки? Ведь вы чувствовали, мадам Маниго, что Рескатор заслуживает доверия, но вы не смогли удержать ваших мужей от безрассудных действий во имя целей и интересов, не более благовидных, чем те, которыми руководствуются столь презираемые вами пираты. Да, это правда, я была рядом с капитаном, когда они захватили его.
Они грозили ему смертью, они убили у него на глазах несколько его товарищей… Какой мужчина может забыть такие оскорбления, тем более он? Вы это знаете, и потому так напуганы.
Анжелика дрожала от возмущения. Смотря на нее и слушая ее слова, женщины остро ощутили всю глубину трагедии. Теперь госпожа Маниго смиренно повторила самый тяжелый вопрос:
– Что он собирается с ними сделать?
Анжелика опустила глаза. В обманчивой атмосфере мира, наступившего после ликвидации мятежа, она всю ночь сама задавала себе этот вопрос.
И вдруг госпожа Маниго тяжело упала на колени. Все женщины в едином порыве последовали ее примеру.
– Госпожа Анжелика, спасите наших мужей!
Со всех сторон к ней тянулись умоляюще сложенные руки.
– Только вы можете это сделать, – с жаром взывала Абигель. – Вы одна знаете его сердце и найдете слова, которые помогут ему забыть обиду.
Анжелика побледнела.
– Вы ошибаетесь, у меня нет власти над ним, и сердце его непоколебимо.
Женщины стали цепляться за ее платье.
– Только вы можете помочь!
– Вы можете все!
– Госпожа Анжелика, пожалейте наших детей!
– Не отступайтесь от нас! Пойдите к пирату…
Она яростно тряхнула головой.
– Вы не понимаете. Я не могу ничего! Ах, если бы вы знали! Его сердце из металла, его ничем не пронять.
– Но ради вас, ради своей страсти к вам он должен уступить.
– Увы, никакой страсти ко мне у него нет.
– Ну да! – хором воскликнули они. – Что вы говорите! Никто и никогда не был так околдован женщиной, как он вами! Когда он смотрел на вас, в его глазах горел огонь…
– А все мы злились и завидовали, – призналась подошедшая мадам Каррер.
Окружив Анжелику, движимые слепой верой, они буквально повисли на ней.
– Спасите моего отца, – умоляла Женни. – Он глава всей общины. Что без него станет с нами на этой чужой земле?
– Мы так далеко от Ла Рошели…
– Мы так одиноки.
– Госпожа Анжелика! Госпожа Анжелика!
Анжелике казалось, что в этом умоляющем хоре голосов она слышит теперь только слабые и печальные голоса Северины и Лорье, хотя она знала, что из их уст не вырвалось ни единого звука. Пробравшись к ней, они обвили ее своими ручонками. Чтобы не видеть их исстрадавшиеся глаза, она прижала детей к себе.
– Бедные детишки, заброшенные на самый край земли!
– Почему вы боитесь, госпожа Анжелика? Вам он не может сделать ничего плохого, – прошептал Лорье дрожащим голосом.
Она не могла сказать им, что ее с Жоффреем разделяют какие то невысказанные взаимные обиды. Подтверждением тому была бурная ссора, происшедшая между ними даже в период их краткого примирения.
Она не могла рассчитывать на физическое влечение, которое он испытывал к ней, потому что для него не это было главным. Такого, как Жоффрей де Пейрак, нельзя было приручить одной чувственностью. Она лучше кого бы то ни было знала это. Он был из породы тех редких мужчин, которые умеют утонченно наслаждаться любовью и в то же время могут без особых усилий пожертвовать своим наслаждением. Сила духа и предрасположение к более высоким удовольствиям позволяли ему властвовать над своими желаниями и легко отказываться от мимолетных плотских утех.
А эти стоящие на коленях добродетельные женщины наивно верили, что своими чарами она сможет отвратить гнев мореплавателя, чей экипаж был вовлечен в мятеж.
Такого Жоффрей де Пейрак не простит никогда!
Он мог быть при случае подлинным рыцарем, но, продолжая традиции своих благородных предков, был готов, не колеблясь, пролить кровь, когда это становилось необходимым.
Разве посмеет она просить у него пощады главным зачинщикам мятежа, нанесшим ему смертельное оскорбление? Подобная попытка окончательно озлобит его. Он резко оборвет ее и обвинит в союзе с его врагами!
Женщины и дети с тревогой следили за ее лицом, на котором отражались терзавшие ее сомнения.
– Госпожа Анжелика, только вы можете разжалобить его! Пока не поздно… Ах, скоро будет слишком поздно!
Чувствительность женщин была настолько обострена перенесенными испытаниями, что им во всем чудились зловещие приготовления. Каждая прошедшая минута воспринималась, как роковая потеря. Они содрогались при мысли, что сейчас распахнется дверь, их заставят выйти на палубу и.., они увидят то, после чего будет поздно кричать и умолять. И тогда все они неотвратимо превратятся в несчастных женщин с мертвым взглядом, как только что овдовевшая Эльвира, молодая жена булочника, убитого во время мятежа. Теперь она безучастно сидела целыми днями на одном месте, крепко прижав к себе детей.
Анжелика взяла себя в руки.
– Хорошо, я пойду, – сказала она вполголоса. Так надо, но, Боже, как тяжело.
Она чувствовала себя совершенно безоружной после того, как, отказавшись остаться с ним, она сама разорвала непрочные нити, снова связавшие ее с Жоффреем. «Останься со мной!» – прошептал тогда он. Но в ответ она крикнула: «Нет!» и убежала. Он не из тех, кто способен простить… И все же она не отступила:
– Пропустите меня!
Абигель накинула Анжелике на плечи плащ, мадам Мерсело пожимала ей руки. В молчании женщины проводили ее к выходу…
Двое вахтенных у дверей с сомнением переглянулись при виде Анжелики, но, видимо, вспомнив, что она пользуется расположением хозяина, не осмелились задержать ее.
Она стала медленно взбираться по лестницам на корму. Их деревянные ступени, скользкие от соли, бурь и сражений, были уже настолько привычными, что она поднималась почти автоматически. Из за пелены, окутывавшей стоявший на якоре корабль, бухта была невидимой. Сам туман чуть поредел, но оставался белым, как молоко, с редкими розовыми и золотыми отблесками. Впрочем, Анжелика ничего не замечала.
Внезапно она увидела перед собой нарядного рослого мужчину в расшитом золотом мундире и низко надвинутой на глаза шляпе с перьями. Сначала она подумала, что это ее муж, и в нерешительности остановилась. В этот же момент прозвучало галантное приветствие:
– Сударыня, позвольте представиться: Ролан д'Урвилль, нормандский дворянин, младший из рода де Валонь.
Несмотря на обветренное лицо пирата, его французская речь и учтивые манеры благотворно подействовали на Анжелику. Узнав, что она идет к графу де Пейраку, он вызвался проводить ее. Анжелика охотно согласилась. Она боялась столкнуться лицом к лицу с одним из воинов индейцев.
– Вам нечего опасаться, – сказал Ролан д'Урвилль. – Они страшны только в бою, когда же оружие в мирное время бездействует, они безобидны и полны достоинства. Господин де Пейрак сейчас готовится к встрече с великим сахемом Массавой… Что с вами?
С балкона кормовой башни Анжелика увидела у грот мачты покачивающиеся обнаженные ноги.
– А, повешенные, – догадался д'Урвилль. – Это пустяки, несколько мятежных испанцев, которые, кажется, доставили серьезное беспокойство хозяину и команде «Голдсборо», правда, ненадолго. Не волнуйтесь, сударыня, правосудие и на море, и в наших диких местах должно вершиться без всяких проволочек. К тому же, от этих жалких людишек не было никакой пользы.
Анжелика хотела было спросить, что сделали с пленными гугенотами, но не нашла в себе сил.
Переступив через порог, она почувствовала себя так плохо, что ей пришлось опереться о дверь, закрытую за ней нормандским дворянином, и немного постоять в полутьме, чтобы прийти в себя. Этот салон, где восточные ароматы смешивались с запахами моря, был ей хорошо знаком.
Сколько драматических сцен произошло здесь с того первого вечера в Ла Рошели, когда капитан Язон проводил ее к Рескатору!
Анжелика увидела мужа не сразу. Немного оправившись от потрясения, она заметила его в глубине каюты у большого окна, подсвеченного переливами серебристого тумана. Этот достаточно яркий свет искрился в жемчужинах, алмазах и других драгоценностях, вынутых Жоффреем де Пейраком из ларца, стоявшего на столе.
Как и говорил д'Урвилль, хозяин «Голдсборо» готовился к встрече на суше с прославленным вождем Массавой. Явно по этому случаю он надел великолепный наряд, при виде которого Анжелике вспомнились былые празднества при королевском дворе. На графе был красный муаровый плащ, расшитый большими бриллиантовыми цветами, из под которого виднелись бархатный камзол и штаны темно синего цвета, без украшений, но очень тонкого покроя, придававшего его высокой стройной фигуре неотразимую элегантность. Именно в этом качестве ему в свое время не было равных среди придворных щеголей, хотя он и прихрамывал на одну ногу. Его высокие испанские ботфорты были сшиты из темно красной кожи, из такой же кожи были сделаны лежавшие на столе перчатки с манжетами и пояс с подвешенными пистолетом и кинжалом.
Единственное, что не соответствовало дворцовой моде, было отсутствие шпаги, вместо которой сверкала серебряная рукоятка длинного пистолета с перламутровой инкрустацией.
Анжелика наблюдала, как он надел на пальцы два Перстня, а затем пришпилил под воротником камзола цепь из золотых пластинок, усыпанных алмазами, какие стали носить при Людовике XIII выдающиеся военачальники, после того, как начали выходить из употребления стальные доспехи, и кому то пришло в голову заменить их драгоценными поделками для мужчин.
Граф стоял к ней вполоборота. Знал ли он, что она пришла? Наконец он закрыл шкатулку и повернулся к ней.
Иногда в самой серьезной ситуации внезапно возникает какая то вздорная мысль. Вот и сейчас Анжелике пришло в голову, что ей придется привыкнуть к появившейся на лице мужа бородке, которая придавала ему сходство с сарацином.
– Я пришла… – начала она.
– Вижу, – прервал ее граф. В его взгляде не было и тени приветливости и желания прийти к ней на помощь.
– Жоффрей, что вы собираетесь сделать с ними?
– Вас это очень беспокоит?
В ответ она наклонила голову. Горло ее перехватил спазм.
– Сударыня, вы прибыли из Ла Рошели, плавали по Средиземному морю, интересовались морской коммерцией. Поэтому вы должны знать законы моря. Какая участь ждет тех, кто во время плавания восстает против капитана и покушается на его жизнь? Их вешают без суда. Споро и высоко. Поэтому главарей я повешу.
Он сказал это с полным спокойствием, но решение было бесповоротным.
Анжелику охватил озноб, в голове помутилось. «Немыслимо, чтобы это случилось, – сказала она себе, – я готова пойти на все, даже ползать перед ним на коленях, лишь бы не допустить этого».
Она пересекла каюту и прежде, чем он успел предупредить ее, упала на колени.
– Жоффрей, пощадите их, прошу вас, мой любимый, умоляю вас. Умоляю вас не столько ради них, сколько ради нас с вами. Я так боюсь, что этот поступок подорвет мою любовь к вам, что мне никогда не удастся забыть, по чьей воле они лишились жизни… Между нами окажется кровь моих друзей!
– А кровь моих уже пролилась. Это Язон, мой верный друг, десять лет деливший со мной все печали и радости, это старый Абд эль Мешрат, мой спаситель, жестоко убитый ими.
Его голос дрожал от гнева, в глазах сверкали искры.
– Для меня ваша просьба оскорбительна, сударыня, и я боюсь, что вами движет недостойная привязанность к одному из этих людей, предавших меня, вашего супруга, которого вы якобы любите.
– Нет.., и вы это хорошо знаете… Я люблю только вас.., я всегда любила только вас.., эта любовь сильнее жизни и смерти.., без вас сердце мое не выдержит…
Он хотел оттолкнуть ее, но не смог, боясь показаться слишком грубым. Она с такой силой прильнула к его коленям, что он ощутил тепло ее рук, обнявших его ноги.
Он старался избегать ее полного мольбы взгляда, но не мог не слышать ее взволнованного голоса. Из всех произнесенных ею бессвязных слов только одно обожгло его: «Мой любимый!» Он считал себя непоколебимым, и вдруг его расстрогал нежный призыв и неожиданный жест этой гордячки, ставшей на колени перед ним.
– Я знаю, – сказала она глухим голосом, – их поступки должны быть наказаны смертью.
– Тогда мне совершенно непонятно, сударыня, почему вы так упорно выступаете в их защиту и особенно почему вас так волнует судьба мятежников, если вы действительно осуждаете их предательство?
– Если бы я сама знала! Я чувствую себя связанной с ними, несмотря на их заблуждения и измену. Может быть, потому что в свое время они спасли меня, а я помогла им покинуть Ла Рошель, где их ожидала гибель. Я жила среди них, мы делили хлеб. Если бы вы знали.., какой несчастной я была, когда мэтр Берн приютил меня. В стране моего детства за каждым деревом, каждым кустиком прятался враг, готовый на все, лишь бы погубить меня. Я превратилась в животное, которое беспощадно травили и предавали буквально все…
– Неважно, что было раньше, – жестко сказал он. – Прошлые заслуги не оправдывают нынешние проступки. Вы – люди, за которых я несу ответственность и на корабле, и на этих землях, – должны подчиняться только тем законам, которые издаю я. Вам, как женщине, трудно понять, что дисциплина и справедливость должны уважаться, иначе воцарится анархия, и я не создам ничего великого, ничего прочного, оставив после себя только бесцельно растраченную жизнь. На этой земле нельзя быть слабым.
– Речь идет не о слабости, а о милосердии.
– Это противопоставление таит в себе опасность. Такой альтруизм может ввести вас в заблуждение, и вам он не идет.
– А какой вы надеялись увидеть меня? – возмущенно воскликнула Анжелика. – Жестокой? Злой? Беспощадной? Да, несколько лет тому назад я была полна ненависти. Но теперь я так не могу… Я не хочу больше зла, Жоффрей. Зло – это смерть, а я люблю жизнь.
Он пристально посмотрел на Анжелику.
Этот крик ее души окончательно разрушил его оборонительные порядки.
Во время всех последних событий его не оставляла мысль об Анжелике, о тайне его любимой женщины. Теперь он был уверен, что в ней не было ни притворства, ни расчета. Повинуясь обычной женской логике, своеобразной, но безошибочной, она требовала, чтобы он принимал ее такой, какой она была теперь. Вряд ли ему действительно хотелось встретить в ней честолюбивую, злую, сухую эгоистку.
Что дала бы ему сейчас любая из тех женщин, которые живут только для себя, какая нибудь капризная, фривольная, расфуфыренная маркиза, ему – авантюристу, собравшемуся еще раз сыграть ва банк, посвятив свою жизнь освоению новых земель?
Какое место следовало предоставить в этой жизни той, прошлой Анжелике, тому очаровательному юному созданию, которое вошло в этот полный соблазнов век с горячим желанием испытать свое женское оружие, и той женщине, тоже из прошлого, которая, покорив сердце короля, избрала извращенный двор местом своих деяний и подвигов?
Дикий, суровый край, куда он ее привез, нуждался не в мелочных и пустых сердцах, а в самопожертвовании. У нее оно было, это самопожертвование. Он читал сейчас это в ее взгляде, удивительном для женщины, чьи глаза встречались с глазами стольких великих мира сего и околдовывали их. И все же судьба решила в конце концов, что она будет принадлежать ему?!
Ожидая его приговора, не зная его мыслей, она не отрывала от него глаз.
Жоффрей же думал: «Самые прекрасные глаза в мире! Заплатить за такие тридцать пять тысяч пиастров было не так уж дорого. Их сияние покорило короля… Их силе подчинился кровавый султан».
Он опустил руку ей на лоб, словно боясь уступить мольбе ее глаз, затем медленно погладил ее по волосам. Да, время посеребрило их, но какой прекрасной оправой стали они для изумрудного свечения ее глаз. Воистину, такой оправе позавидовали бы богини Олимпа.
Втайне он восторгался ее способностью сохранять красоту в любых испытаниях – и когда у нее было тяжко на сердце, и когда бушевала буря, и когда она предавалась любви.
Ему пришлось так долго открывать ее и привыкать к ней. Прежний опыт общения с женщинами ни в чем не помог ему лучше понять ее, так как подобной женщины он никогда ранее не встречал. Ему не удавалось познать ее не потому, что она низко пала, а потому что она необычайно высоко поднялась. Все объяснялось этим.
Она могла носить самую грубую, рваную одежду, явиться перед ним растрепанной и промокшей, или подавленной и усталой, как сейчас, или же обнаженной, слабой и покорной, как в ту ночь, когда он сжимал ее в своих объятиях, а у нее из глаз лились слезы, которых она не замечала, – все это не имело значения. Она всегда оставалась прекрасной, как источник, к которому можно припасть и утолить жажду.
Никогда больше он не сможет жить в одиночестве, никогда.
Жизнь без нее стала бы для него непосильным испытанием. Даже сейчас он не мог примириться с тем, что она находится на другом конце корабля. Теперь он был потрясен, видя, как вся дрожа, она лежит у его ног.
Одному Богу известно, что ему было бы совсем нелегко повесить «ее» протестантов. Конечно, все они себе на уме, но им нельзя было отказать ни в мужестве, ни в выносливости, и они, в конечном счете, заслуживали лучшей участи. Тем не менее, наказать их было необходимо. За всю свою полную опасностей жизнь он много раз убеждался в том, что слабость – причина тяжелых неудач и бесчисленных поражений. Чтобы спасти человеческую жизнь, надо вовремя отсечь загнивающий орган.
В наступившей тишине Анжелика продолжала ждать.
Рука, ласкавшая ее волосы, заронила в ней надежду, но она не вставала с колен, зная, что не переубедила его, и что он, вопреки ее чарам, может стать еще более недоверчивым и безжалостным.
Какой еще довод привести ему?.. Дух ее блуждал в пустыне, где призрачное видение повешенных на реях ларошельцев сливалось с видением, явившимся ей у скалы Фей в то ледяное утро в Ньельском лесу. Пляска смерти немых, болтающихся в воздухе тел. И вдруг среди них промелькнули осунувшиеся личики Лорье и Жереми, бледная, как мел, Северина в чепчике.
Наконец она заговорила голосом, дрожавшим от биения ее сердца.
– Жоффрей, не отбирайте у меня то единственное, что у меня осталось.., уверенности, что я нужна несчастным детям. Я сама во всем виновата. Я решила спасти их от участи, которая хуже смерти, от гибели самой души. Тогда, в Ла Рошели, у них на глазах преследовали, унижали, бросали в тюрьмы, заковывали в цепи их отцов. Так неужели случится так, что я привезла их сюда, на край света, чтобы они увидели позорную смерть своих отцов на виселице?.. Такое потрясение! Не отнимайте этого у меня, Жоффрей! Я не перенесу их горя. Сейчас я живу только одним – помочь избежать рокового исхода. Неужели вы лишите меня этого?.. Разве я так богата?.. Что останется у меня, если исчезнет надежда спасти их, дать им порезвиться на зеленых лужайках – их наивной мечте… Я потеряла все: земли, состояние, титулы, имя, честь, моих сыновей… И вас, вашу любовь… У меня больше нет ничего, кроме дочери, над которой висит проклятие.
Стон застрял у нее в горле, она прикусила губы. Пальцы Жоффрея больно сжимали ее затылок.
– Не надейтесь разжалобить меня слезами.
– Знаю, – прошептала она. – Я такая неловкая.
«Напротив, слишком ловкая», – подумал он. На самом деле, он уже еле выдерживал вид ее слез. Он почувствовал, как судорожно дрожат ее плечи, и сердце его разрывалось от жалости.
– Встаньте… Видеть вас на коленях невыносимо.
Обессиленная Анжелика послушно встала. Помогая ей, граф на мгновенье задержал в своих руках ее холодные, как лед, руки, и в раздумье заходил по каюте. Когда Анжелика смотрела на него, он видел мученическое выражение ее глаз, влажные ресницы, набухшие веки, следы слез на щеках.
И вдруг он ощутил такой сильный прилив чувств, что с трудом удержался от соблазна крепко обнять и поцеловать ее, страстно шепнуть: «Анжелика! Анжелика! Душа моя!»
Он не хотел больше видеть, как она дрожит перед ним, но в то же время он еще помнил и ее недавнюю браваду, которую он простил ей с большим трудом.
Как сочеталось в ней все это: сила и слабость, дерзость и покорность, жесткость и нежность? В этом был секрет ее обаяния. Ему предстояло либо ужиться с этим, либо обречь себя на беспросветное одиночество.
– Прошу вас сесть, госпожа аббатиса, – сказал он вдруг. – Поскольку вы опять хотите поставить меня в безвыходное, положение, скажите сами, какое решение предлагаете вы? Не получится ли так, что мой корабль, побережье и форт скоро станут ареной новых кровавых стычек между вашими вспыльчивыми друзьями, моими людьми, индейцами, лесными охотниками, испанскими наемниками и всей фауной Мэна?
Легкая ирония этих слов принесла Анжелике несказанное облегчение. Она присела и глубоко вздохнула.
– Не думайте, что вы уже выиграли партию, – сказал граф. – Я просто задаю вам вопрос. Что мне делать с ними? Ведь дурной пример заразителен. Получив свободу, они станут ждать подходящий момент для реванша. Мне же совершенно не нужно, чтобы здесь, на этой полной опасностей земле, среди нас появились новые враждебные элементы… Я мог бы, конечно, избавиться от них так же, как они собирались поступить с нами: высадить с семьями на пустынном берегу, подальше к северу, например. Но это обрекло бы их на такую же верную смерть, как и виселица. А покорно отвезти их – в благодарность за измену – на острова я не могу, даже ради вас. Я потеряю уважение не только своих людей, но и всего Нового Света… Глупцам здесь не прощают.
Опустив голову, Анжелика погрузилась в раздумье.
– У вас была идея предложить им часть ваших земель для колонизации. Почему бы нет?
– Почему? Ведь мне придется снабдить их оружием, то есть вооружить тех, кто объявил меня врагом. Кто даст мне гарантию их лояльности по отношению ко мне?
– Доходы от предстоящей деятельности. Однажды вы сказали мне, что они смогут здесь зарабатывать гораздо больше, чем ведя торговлю на островах. Это правда?
– Да, это так. Но пока здесь еще ничего не создано. Надо все начинать самим. Выстроить порт и город, наладить торговлю.
– А не поэтому ли у вас возникла идея выбрать именно их? Ведь вам, конечно, известно, что гугеноты творят чудеса, когда начинается освоение новых земель. Мне рассказывали, что английские протестанты, называвшие себя пилигримами, основали несколько прекрасных городов на побережье, которое еще недавно было дикой пустыней. Ларошельцы могут сделать то же самое.
– Этого я не отрицаю. Но их странный и враждебный образ мыслей вынуждает меня усомниться в их дальнейшем поведении.
– Но эта же самая их особенность может стать и залогом успеха. Конечно, договориться с ними и впрямь нелегко, но они хорошие купцы, да и умные, смелые люди. Ведь они без оружия и золота, имея очень маленький опыт в мореплавании, сумели осуществить свой план и захватить трехсоттонный корабль. Разве это не убедительно?
Жоффрей де Пейрак расхохотался.
– У меня не столь великодушное сердце, чтобы признать это.
– Но вы способны на любое великодушие, – проникновенно сказала Анжелика.
Остановившись, он пристально посмотрел на нее. Восхищение и преданность, которыми светились ее глаза, не были притворными. Это был взгляд ее юности, когда она беззаветно и пылко отдавала ему свою любовь.
Он понял: кроме него для нее на земле не было никакого иного мужчины.
И как он мог усомниться в этом? Его охватило чувство радости. Он почти не слышал, что она говорила.
– Жоффрей, вы могли подумать, что я легко прощаю поступок, который ранил вас в самое сердце и привел к непоправимому – к смерти ваших верных друзей. Я возмущена неблагодарностью, проявленной по отношению к вам. Но я все равно буду продолжать бороться за то, чтобы победила не смерть, а жизнь. Иногда между людьми возникает непримиримая взаимная враждебность. В нашем случае это не так. Мы все таки люди доброй воли, пострадавшие от недоразумения, и я чувствовала бы себя виноватой вдвойне, если бы не старалась его рассеять.
– Что вы имеете в виду?
– Жоффрей, когда, не зная, кто скрывается под маской Рескатора, я пришла к вам с просьбой взять на борт этих людей, которых лишь несколько часов отделяло от ареста, вы сперва отказали мне, а потом согласились. Следовательно, вам пришла мысль сделать из них колонистов. Я убеждена, что, принимая это решение, не забывая о своих интересах, вы, видимо, хотели дать изгнанникам нежданный шанс.
– В этом вы правы…
– Но почему вы сразу же не раскрыли им свои намерения? В дружеской беседе растаяло бы то подозрение, которое вы заронили в них. Никола Перро говорил мне, что в мире нет людей, чей язык вы не смогли бы понять, и что вам удалось обзавестись друзьями и среди индейцев, и среди пилигримов, обосновавшихся в колониях Новой Англии.
– Дело в том, что эти ларошельцы сразу вызвали во мне враждебность, которая, естественно, стала взаимной.
– Но из за чего?
– Из за вас.
– Из за меня?
– Безусловно. Вы сами сегодня помогли мне понять истоки сразу же возникшей между нами антипатии. Постарайтесь представить себе, как это получилось, – взволнованно воскликнул он. – Я увидел вас среди них, как в вашей родной семье. И мог ли я не заподозрить, что кто то из них ваш любовник, а то и супруг? К тому же оказалось, что у вас есть дочь. Так может, ее отец тоже был на борту? Я видел, с какой нежностью вы ухаживали за раненым, чья судьба волновала вас настолько, что вы просто перестали обращать на меня внимание.
– Жоффрей, он ведь спас мне жизнь!
– К тому же вы еще и объявили мне о предстоящем вступлении с ним в брак. Я старался привлечь вас к себе, опасаясь снять маску, пока ваш дух витает вдали от меня. Мог ли я не возненавидеть этих ограниченных, скрытных пуритан, которые так околдовали вас? В общем, я полностью созрел для того, чтобы поприжать их. А тут еще эта история с потерявшим из за вас голову Берном и его сумасшедшей ревностью.
– Кто бы мог подумать! – огорченно сказала Анжелика. – Такой спокойный, уравновешенный человек. Надо мной висит какое то проклятие, из за которого между мужчинами возникают раздоры.
– Красота Елены привела к Троянской войне!
– О Жоффрей, только не надо говорить, что я причина стольких страшных бед.
– Да, из за женщин происходят самые ужасные, необъяснимые бедствия! Недаром говорят: «Ищите женщину!»
Он поднял ее подбородок и нежно провел рукой по лицу, как бы стирая след тягостных переживаний.
– Но они же приносят иногда и самое большое счастье, – продолжил он. – По правде сказать, мне понятно желание Берна убить меня. И я прощаю его только потому, что одержал победу благодаря не столько томагавкам моих могикан, сколько сделанному вами выбору. Пока я сомневался в вашем выборе, бессмысленно было взывать к моему милосердию. Такова цена нам, мужчинам, дорогая моя. Она не очень высока… Попробуем же исправить ошибки, в которых
– и я признаю это – есть доля вины каждого. Завтра пироги перевезут на берег всех пассажиров. Маниго, Берн и другие поедут с нами, но они будут в цепях и под стражей. Я расскажу им, что я от них жду. Если они согласятся, я заставлю их поклясться в лояльности на Библии… Надеюсь, что такую клятву они не посмеют нарушить.
Он взял со стола шляпу.
– Вы удовлетворены?
Анжелика не ответила. Ей трудно было еще поверить в свою победу. У нее кружилась голова.
Поднявшись, она проводила его до двери и там непроизвольно положила свою руку ему на запястье.
– А если они не согласятся? Если вы не сможете убедить их? Если в них возобладает мстительность?
Отведя глаза в сторону, он пожал плечами.
– Дадим им проводника индейца, лошадей, повозки, оружие и пусть катятся.., к черту в ад.., в Плимут или Бостон, там их встретят единоверцы…

0

37

Глава 8

Стоя на полуюте, Анжелика вслушивалась сквозь туман в далекие голоса земли. Пение или зов? Там был неведомый, но уже совсем близкий мир, выбранный для новой жизни Жоффреем де Пейраком. Поэтому Анжелика уже чувствовала привязанность к нему.
Она жадно впитывала в себя эти звуки, и постепенно ее охватывало радостное волнение, перед которым отступала усталость. Она отвыкла от слова «счастье», иначе именно так она определила бы свое состояние. Счастье было эфемерным, хрупким, и все же душа ее уже отдыхала от битв, ощущала невероятную полноту жизни. Настал решающий час. Он навсегда останется у нее в памяти, как луч света в ее судьбе…
Сообщив измученным женщинам утешительную весть, она поднялась на корму и теперь стояла в тумане рядом с Онориной и ждала.
Ей надо было побыть одной, в одиночестве обдумать все происшедшее, преодолеть подавленность, которая уже начала отступать.
Жоффрей только что расстался с ней, а она уже ожидала его возвращения. Анжелика хотела вновь услышать его голос. Прислушиваясь к всплескам воды под веслами приближающейся лодки, возможно, его лодки, она ждала, когда раздадутся его шаги. Она сгорала от желания быть рядом с Жоффреем, любоваться им, внимать его словам. Разделять с ним радости и заботы, мечты и устремления, стать его тенью, быть в его объятиях. Ей хотелось бегать по холмам и петь песни. Но пока приходилось ждать в тумане, на пороге Эдема, в плену на корабле, на котором они пересекли море мрака. В памяти воскресал каждый обращенный к ней жест, каждое слово.
И вдруг на нее напал смех:
«Влюблена! Влюблена! Как безумно я влюблена!»
Радость возвращенной любви заполнила ее сердце. Она снова ощутила нервную породистую руку, ласкающую ее волосы, услышала его ласковый голос: «Прошу вас сесть, госпожа аббатиса…»
«Он не мог так быстро и щедро принять мою просьбу, если бы не любил меня. Он помиловал их! Он бросил к моим ногам этот царский подарок, а я опять дала ему уйти.., как в те времена, когда он небрежно дарил мне дорогие украшения, а я не осмеливалась его благодарить. Не странно ли это?.. Он всегда внушал мне какой то страх. Может быть, потому что он очень не похож на других мужчин?.. Или потому, что я чувствую себя перед ним слабой?.. И боюсь подпасть под его власть? Но что из того, если это произойдет. Я женщина, и я его жена».
Только благодаря узам брака они смогли найти друг друга. Граф де Пейрак не мог забыть свою супругу. Он поспешил к ней на помощь в Кандии, затем, когда Осман Ферраджи предупредил его, отправился в Мекнес. И в Ла Рошель он примчался, чтобы выручить ее.
Да, именно так! Теперь она не сомневалась, что граф де Пейрак появился у стен Ла Рошели не случайно. Он знал, что она в этом городе! Кто же предупредил его? Она перебрала в уме все возможные варианты и остановилась на наиболее вероятном – болтовня месье Роша. В портах, связанных с Востоком и Западом, известным становится все.
«Он всегда стремился помочь мне, когда я оказывалась в затруднительном положении. Следовательно, он дорожил мною, а я доставляла ему одни неприятности».
– Мама, ты дрожишь, как от дурного сна, – с укором произнесла Онорина. Вид у нее был явно недовольный.
– Ты ничего не понимаешь, – ответила Анжелика, – все так прекрасно!
Онорина чуть надулась в знак несогласия. Чувствуя смутные угрызения совести, Анжелика погладила ее длинные рыжие волосы. Девочка запомнила, что, когда отношения между Черным Человеком и ее матерью налаживаются, ее благополучию приходит конец. Мать почти забывала о ней и даже страдала от ее присутствия…
– Но ты не бойся, – вполголоса сказала Анжелика, – я не покину тебя, дитя мое, пока ты будешь во мне нуждаться. Твое маленькое сердце уже изведало немало потрясений. Онорина, я хочу что то сказать тебе, моя хорошая. – Гладя ладонью круглую голову Онорины, она размышляла о загадочной природе их дружбы, их глубокой, нерушимой близости. – Ты всегда была моей самой любимой. Мое чувство к тебе оказалось более сильным, чем к другим моим детям. Мне кажется даже, что именно благодаря тебе я научилась быть матерью. Лучше бы мне не признаваться в этом, но я хочу, чтобы ты знала все. Ведь при рождении тебе не досталось ничего.
Она говорила так тихо, что Онорина не разбирала слов, а скорее, угадывала их значение.
Увы, счастье Анжелики омрачали упреки де Пейрака в том, что она не защитила их сына, что была ему неверна, хотя в самой тяжелой измене она была невиновна.
Надо однажды набраться смелости и сказать мужу, что она никогда не была любовницей короля!
И, разумеется, никогда не могла любить того, от кого была зачата Онорина.
Надо будет поговорить и о Флоримоне. Кто, как не они, родители, обязаны попытаться найти сына, которому в свое время удалось вовремя скрыться из Плесси и только благодаря этому счастливо избежать смерти. Надо будет набраться смелости и вспомнить все об этом тяжелом времени. А если Жоффрей вдруг заговорит о Канторе? Это такое больное место! Почему он, Жоффрей, всегда все предусматривавший, не знал, атакуя королевский флот, что его сын находится на одной из галер? Это была его единственная военная акция против короля Франции. Злой судьбе было угодно… Судьбе ли? Или здесь было что то другое?
Как и в момент, когда она подумала о Роша, у нее возникло ощущение, что вот вот выяснится нечто настолько простое, что уже давно должно было быть для нее очевидным.
Голова ее не выдерживала… Внезапно взглянув вверх, она оцепенела от какого то первозданного страха. Весь небосвод заливало сияние, сперва фиолетовое, затем красное, и, наконец, ярко оранжевое. Оно казалось рассеянным, но лилось отовсюду.
Анжелика невольно подняла голову еще выше и увидела прямо над собой оранжевый шар, похожий на огромный гриб. Лицо ее опалило таким жаром, что она сразу же опустила голову.
Онорина подняла кверху палец:
– Мама, смотри, солнце!
Анжелика едва не рассмеялась.
– Да, всего лишь солнце…
Испытанный ею страх не был таким уж смешным. Солнце действительно было странным. Оно было почти полностью красным и казалось гигантским, хотя стояло высоко в небе. А вокруг зависли вертикально расположенные разноцветные шторы. Они казались прозрачными, с жемчужным отливом.
Солнце излучало палящий жар, но вдруг подул холодный ветер, и Анжелике показалось, что она замерзает. Она набросила на Онорину свой плащ и сказала: «Пошли!» – но не сдвинулась с места, завороженная необычностью зрелища.
Разноцветные шторы тумана начали таять и растворяться, словно муслиновые завесы.
Ей вдруг почудилось впереди изумрудное чудовище, которое, вытягиваясь, становилось огромным, выпуская повсюду гигантские щупальцы с ярко розовыми когтями. Внезапно туман исчез, словно его и не было. Порыв ледяного ветра сдул последнюю завесу. Воздух зазвучал поющей ракушкой, солнце чуть поблекло, небо засветилось сине голубыми переливами, а то, что показалось Анжелике изумрудным чудовищем, стало берегом с холмами, покрытыми густым лесом. Зелень разливалась, покуда хватало взгляда, до самых красно розовых песчаных отмелей у подножия бесчисленных скалистых мысов.
Лес поражал своим многоцветьем: темнели еловые рощи, огромные сосны вздымали к небу свои сине зеленые зонты, в предчувствии осени заросли кустов уже отливали красным золотом. Повсюду: и в заливе, и дальше, в густолавандовом море виднелись зеленые острова, окаймленные розовым песком. В них было какое то сходство со стаями акул, защищающих от жадных людей божественную красоту побережья.
После долгих дней в молочном тумане это фантастическое пиршество красок настолько околдовало Анжелику, что она не заметила, как вернулся шлюп и как к ней тихо подошел Жоффрей де Пейрак. Незаметно наблюдая за ней, он был потрясен восторженным сиянием на ее лице. Да, она действительно была женщиной высшей породы. Наступавший холод и дикость ландшафта волновали ее куда меньше, чем его нечеловеческая красота.
Когда Анжелика повернулась к нему, он сделал широкий жест рукой.
– Вы хотели попасть на острова, сударыня? Перед вами острова.
– А как называется этот край?
– Голдсборо.

0

38

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СТРАНА РАДУГ

Глава 1

– Так мы в Америке? – спросил один из юных Карреров.
– Право, я сам не знаю. Думаю, что да, – сказал Мартиал.
– Совсем не похоже на то, что писал пастор Рошфор.
– Но здесь еще красивее.
Раздавались лишь детские голоса, в то время как взрослые пассажиры собрались на палубе в гнетущей тишине.
– Мы высадимся на берег?
– Да!
– Наконец то!
Все взглянули в сторону леса. Пелена неровного, прерывистого тумана не позволяла определить расстояние. Впоследствии Анжелике довелось узнать, что панорама лишь изредка полностью открывалась взгляду такой, какой она явилась ей в первый раз, в том видении, которого она никогда не забудет. Чаще удавалось уловить лишь обрывки целого, тогда как некоторые уголки оставались скрытыми, сокровенными, пробуждая тревогу или любопытство.
Однако погода была достаточно ясной, чтобы различить землю и множество пирог, раскрашенных в красный, коричневый и белый цвета, которые шли к кораблю от берега.
В том месте, где морские волны бились об отмель и узкий, перехваченный цепью залив закрывал бухту, лишь грохот прибоя свидетельствовал о том, что открытое море неподалеку.
Туда и устремились взгляды Маниго, Берна и их товарищей, когда их вывели из трюма. Со стороны отмели низвергалась стена грохочущей, пенящейся воды, и это апокалиптическое чудовище из пены казалось пленникам символом того, что из столь защищенного убежища сбежать невозможно.
И все же они приближались твердым шагом. Анжелика поняла, что они еще не знали, зачем их расковали и вывели наверх. Рескатор продлевал свою месть, держа их в неизвестности, убийственной для их нервов: заботу, которой их окружили два молчаливых матроса, они приняли, должно быть, за приготовление к казни. В самом деле, им вернули принадлежности для бритья и принесли чистое белье и их обычную одежду, сильно поношенную, но вычищенную и выглаженную.
Когда они показались, то выглядели почти так же, как в былые времена. Взволнованная Анжелика заметила, что на них не было цепей, как ей это и обещал муж. Ее сердце устремилось к нему в неудержимом порыве, ведь она знала, почему он избавил их от этого унижения в присутствии их детей.
Он сделал это ради нее, чтобы лучше угодить ей. Она поискала его глазами. Он только что показался, как всегда, внезапно, в том же большом красном плаще, который он надел накануне. Красные и черные перья покачивались на его шляпе в такт с перьями многочисленных индейцев. Индейцы поднимались на борт молча, с ловкостью обезьян. Они были везде. Их молчание и загадочный взгляд узких глаз действовали угнетающе.
«Когда то я видела краснокожего на Пон Неф, – вспомнила Анжелика. – Какой то старый матрос показывал его, как диковинку. Тогда я и думать не могла, что когда нибудь тоже высажусь в Новом Свете и окажусь среди них и, может быть, даже буду от них зависеть».
Внезапно индейцы схватили самых маленьких детей и исчезли вместе с ними. Изумленные, обезумевшие от страха матери принялись кричать.
– Эй, кумушки, спокойнее, – весело воскликнул д'Урвилль, только что подплывший на большой шлюпке с «Голдсборо». – Вас слишком много, мы не можем всех взять с собой. Наши друзья могикане сажают детей в свои пироги. Вам нечего бояться! Это не дикари!..
Его прекрасное настроение и французская речь подействовали успокаивающе. Нормандский корсар внимательно рассматривал женские лица.
– Среди этих дам есть славные мордашки, – заметил он.
– Теперь я скажу тебе: спокойнее, дружище, – сказал Жоффрей де Пейрак. – Не забывай, что ты женат на дочери нашего великого сашема и должен хранить ей верность, если не хочешь получить стрелу в свое легкомысленное сердце.
Д'Урвилль скорчил гримасу, затем крикнул, что пора садиться в лодки и что он готов подхватить самую храбрую из дам.
Благодаря ему трагическая атмосфера, казалось, рассеялась. Все поняли, что путешествие окончилось, и собрали скудные пожитки, которые каждый взял с собой, покидая Ла Рошель.
Анжелику пригласили занять место в большой шлюпке. Туда же сели пленники, а также пастор Бокер, Абигель, мадам Маниго с дочерьми, мадам Мерсело и Бертиль, мадам Каррер и часть ее выводка.
Жоффрей де Пейрак спрыгнул в шлюпку последним, встал на носу и предложил пастору занять место рядом с собой.
Остальные пассажиры уселись в три лодки, которыми управляли матросы.
Никто даже не оглянулся на покачивающийся «Голдсборо», лишенный мачт. Все смотрели только на берег.
За шлюпками следовала целая флотилия индейских пирог, откуда раздавалось глухое, ритмичное пение в такт волнам. Протяжный, заунывный напев придавал этой минуте торжественность, которую ощущали все. После долгих мучительных дней, проведенных между небом и водой, перед ними предстала первобытная земля.
Приблизившись, они увидели пестрое сборище на маленьком пляже, покрытом песком и ракушками нежно розового оттенка. Скалы красного и более густого, доходящего до пурпурного, цвета выстроились в кортеж на подступах к гранитному склону, подрытому огромными соснами, которые чередовались с белыми, как кость, стволами берез и роскошными кронами величественных дубов.
Люди у подножья этих гигантов выглядели муравьями. Казалось, они выползли из под корней. Но, приглядевшись, можно было различить крутую тропинку, ведущую к лужайке, расположенной на середине склона, на площадке, наклоненной в сторону моря. Там находилось несколько низких хижин, индейских вигвамов. Затем тропинка поднималась еще выше по гранитному хребту, и открывался вид на нечто вроде форта, целиком построенного из круглых бревен. Длинный забор высотой в десять футов из еловых стволов окружал более высокое здание с двумя квадратными башнями по бокам.
В заборе были оставлены четыре прохода, в конце которых угадывались настороженные жерла пушек.
Несмотря на признаки жизни, это необычайно красивое место казалось диким, лишенным человеческого присутствия. Особенно хороши были краски: словно покрытые лаком, яркие и в то же время богатые оттенками благодаря проходящим туманам, они создавали ощущение нереальности. Все было в совершенно ином масштабе, казалось огромным, слишком крупным, подавляющим.
Они смотрели молча. Глаза их впитывали этот край.
Шлюпка, несущаяся на гребне пенистой волны, ударилась о дно, покрытое гравием цвета крови, хорошо видным сквозь прозрачную воду, которая вдруг приобрела фиолетовый оттенок. Несколько матросов вошли в волны по пояс, чтобы вытащить лодку на берег.
Жоффрей де Пейрак, по прежнему стоявший на носу, повернулся к пастору.
– Господин пастор, эта затерянная бухта, скрытая от глаз всего мира, всегда была убежищем для пиратов… С тех пор как в незапамятные времена здесь высадились северные мореплаватели, которые назывались викингами и поклонялись языческим богам, среди европейцев, в свою очередь искавших здесь убежища, были лишь пираты, искатели приключений, люди вне закона… К ним принадлежу и я, ибо, хотя я не склонен ни к войне, ни к преступлениям, единственный закон, которому я подчиняюсь, – мой собственный.
Я хочу сказать, господин пастор, что вы будете первым служителем Бога, Бога Авраама, Иакова и Мельхиседека, как гласят священные тексты, который высадится в этих местах и вступит во владение ими. Поэтому я хочу попросить вас, господин пастор, первым сойти на берег и повести ваших людей по этой новой земле.
Старый пастор, нисколько не ожидавший подобной просьбы, вскочил на ноги. Он крепко прижимал к груди толстую Библию – свое единственное богатство. Не ожидая помощи, с неожиданной легкостью он выпрыгнул из лодки и пересек по воде небольшое расстояние, отделявшее его от суши.
Ветер раздувал его седые волосы, так как во время плавания он потерял шляпу. Он шел, худой и черный, и пройдя немного по берегу, остановился, поднял над головой священную книгу и запел псалом. Остальные хором подхватили.
Прошло уже много дней, как они не пели во славу Господню. Их гортани, обожженные солью, их сердца, сокрушенные печалью, утратили способность к общей молитве. Собравшись вокруг пастора, они пели слабыми, нетвердыми голосами. Некоторые, сделав два три шага, опустились на колени, будто упали. Индейцы, приплывшие на лодках, несли на руках детей. Какими бледными и жалкими по контрасту с их медной кожей выглядели эти маленькие европейцы в изношенной одежде, слишком широкой для их исхудавших тел! Дети восхищенно таращили глазенки.
А вокруг, чтобы поглазеть на вновь прибывших, собралась самая удивительная человеческая смесь, «фауна Мэна», как сказал бы Жоффрей де Пейрак. Индейцы и индианки, деревенские жители и воины в уборах из перьев, в мехах, с блестящим оружием, с разрисованными лицами, женщины с привязанными к спине младенцами, похожими на цветные коконы; затем пестрое сборище матросов, от смуглого уроженца Средиземноморья до бледного рыжеволосого северянина; коренастый Эриксон, жующий табак рядом с неаполитанцем в красном колпаке, два араба в раздуваемых ветром джеллабах; все с абордажными саблями, рапирами, тесаками. Двое или трое мужчин, бородатых, как Никола Перро, в кожаной одежде и меховых шапках, смотрели издалека, опираясь на мушкеты, тогда как солдаты маленького испанского гарнизона, в латах и касках из блестящей вороненой стали, с длинными пиками в руках, держались прямо, как на военном параде.
Командовал ими, по видимому, худощавый идальго с необыкновенными черными усами. Анжелика его уже видела на «Голдсборо» во время абордажного боя, похоронившего все надежды протестантов. Он крепко сжимал губы и время от времени свирепо ощеривал рот. Несомненно, он, подданный Его Католического Величества, терпел все муки ада, видя, как еретики высаживаются на этих берегах.
Он показался Анжелике самым нелепым из всех. Что делал здесь этот персонаж из блестящей свиты какого нибудь кастильского вельможи?
Она так пристально рассматривала его и его деревянных солдатиков, что чуть не споткнулась, выходя из шлюпки. Пытаясь устоять, она вдруг перестала понимать, что происходит. Все кружилось. Земля будто поднималась и ускользала у нее из под ног. Она чуть было тоже не упала на колени.
Чья то сильная рука поддержала ее, и она увидела рядом с собой смеющегося мужа.
– Вы отвыкли от суши. Еще несколько дней вам будет казаться, что вы на палубе корабля.
Так, держась за его руку, она вышла на берег. Пусть это был случайный жест – ей он показался добрым предзнаменованием.
Правда, мушкеты, направленные моряками с «Голдсборо» на мужчин протестантов, предостерегали от неумеренного оптимизма.
Теперь, когда улеглось первое волнение, мужчины и их семьи с тревогой ожидали решения своей участи. Суровые к самим себе так же, как и ко всем другим, они не питали никаких надежд относительно будущего, которое было им уготовано. Должно быть, в этих краях власть закона «око за око, зуб за зуб» была еще более непререкаемой, и они не ожидали никакого милосердия от человека, который, как они не раз уже могли убедиться, был скор на расправу. Они, казалось, сами удивлялись, что все еще живы.
К Маниго и его людям приблизились индейцы и положили к их ногам снопы из связанных кукурузных початков, корзины с овощами и различные напитки в удивительных сосудах круглой и продолговатой формы, вероятно, вырезанных из очень легкого дерева, а также готовые кушанья на кусках бересты.
– Образчики того приема, который приготовил для вас великий сашем, – объяснил граф де Пейрак. – Его здесь сейчас нет, но он не замедлит появиться.
Маниго оставался напряженным.
– Что вы думаете сделать с нами? – спросил он. – Пора вам объявить о своем решении. Если нас ждет смерть, к чему вся эта комедия гостеприимства?
– Взгляните вокруг. Это не смерть, а жизнь, – сказал граф, обводя широким жестом роскошный пейзаж.
– Следует ли из этого, что вы откладываете казнь?
– В самом деле, откладываю.
Усталые, мертвенно бледные лица протестантов порозовели. Они мужественно приготовились к смерти, помня его безжалостные слова: «Око за око, зуб за зуб!»
– Хотел бы я знать, что скрывается за вашим милосердием, – заметил Маниго брюзгливо.
Граф топнул по красному песку своим красным сапогом.
– Оставайтесь здесь и постройте порт, который будет более богатым, обширным и знаменитым, чем Ла Рошель.
– Что это, условие нашего спасения?
– Да… Если только истина в том, что спасение людей в продолжении дела жизни.
– Вы делаете из нас своих рабов?
– Я дарую вам чудесную землю.
– Прежде всего, где мы находимся?
Он объяснил, что они в одном из пунктов берега Мэна, края, протянувшегося от Востока до Порт Руаяля в Новой Шотландии, граничащего на юге со штатом Нью Йорк, а на севере – с Канадой и входящего в одну из тринадцати английских колоний.
Ларошельский судовладелец, Берн и Ле Галль ошеломленно переглянулись.
– То, о чем вы нас просите, чистое безумие. Этот изрезанный берег слывет неприступным, – сказал Ле Галль. – Это смертельная ловушка для всех кораблей. Ни один цивилизованный человек здесь не приживется.
– Совершенно верно. Везде, кроме этого места, куда я вас привез. То, что вам кажется очень опасным проходом, всего лишь скалистый порог, судоходный во время прилива и дающий надежное укрытие в этой тихой бухте.
– Если речь идет об убежище для пиратов, я не спорю. Но что касается строительства порта, тут рассказы мореплавателей не оставляют ни малейшей надежды. Вспомните: сам Шамплен потерпел здесь неудачу. Рассказы действительно жуткие. Несколько попыток основать здесь колонию дорого обошлись тем несчастным, которых сюда послали. Голод, холод, катастрофические приливы, зимой ветер приносит снег на самый берег. Вот участь, которую вы нам готовите!
Он взглянул на свои голые руки:
– Здесь ничего нет. Абсолютно ничего. Вы приговорили нас, наших детей и женщин к голодной смерти!
Едва он замолчал, как Жоффрей де Пейрак сделал рез кое движение рукой, подавая знак матросам, остававшимся в одной из лодок. Затем он устремился к красным скалам, выдававшимся в море.
– Идите ка сюда!
Они нехотя последовали за ним, опасаясь, что сейчас им накинут веревку на шею, но вскоре убедились, что этот невероятный человек всего лишь приглашал их прогуляться по побережью. Они догнали его на самом крайнем мысе, где была причалена лодка. Матросы разворачивали сеть.
– Есть среди вас профессиональные рыбаки? Кажется, вот эти, – сказал он, взяв за плечи обоих мужчин из местечка Сен Морис, – и особенно вы, Ле Галль. Садитесь в эту лодку, отплывите на глубину и закиньте сети.
– Нечестивец! – возмутился Мерсело, – вы осмеливаетесь пародировать писание.
– Глупец! – добродушно возразил Пейрак. – Нет двух разных способов, чтобы посоветовать одно и то же.
Когда рыбаки возвратились, пришлось всем вместе тащить на берег тяжелую сеть, в которой действительно оказался почти библейский улов.
Обилие, разнообразие и величина рыбы изумили всех. Помимо обычных видов, похожих на те, что встречаются у берегов Шаранты, здесь были и такие, которых они почти не знали: лосось, белый палтус, осетр. Но им было известно, как высоко ценится эта рыба в копченом виде. Огромные сине стальные омары свирепо бились среди сверкающих рыб.
– Вы сможете каждый день вылавливать столько же. В определенное время треска целыми косяками укрывается в прибрежных расщелинах. Лососи идут вверх по течению рек на нерест.
– Засаливая и коптя рыбу, можно снабжать провизией суда, стоящие в порту, – произнес Берн, который до сих пор не раскрыл рта.
Казалось, он задумался. Он уже воображал темные склады, пахнущие солью, в которых выстроились бочонки с рыбой.
Граф де Пейрак бросил на него испытующий взгляд и произнес:
– Разумеется. Во всяком случае, вы теперь видите, что голод вам не грозит. Не говоря уже об обилии дичи, о сборе ягод и кленового сиропа и о великолепных растениях, которые выращивают индейцы. Я вам о них расскажу, а пока вы сможете судить о них сами.

0

39

Глава 2

Когда они вернулись, отмель выглядела, как пиршественный стол. Туземцы подносили все новые кушанья, корзины с плодами, мелкими, но ароматными, огромные овощи, различные виды тыкв и помидоров. От костров шел запах свежевыловленной жареной рыбы. Некоторые индейцы пританцовывали, размахивая томагавками, украшенными перьями, – оружием с железным или каменным шаром на конце, которым они пользовались, чтобы оглушать своих врагов.
– Где наши дети? – закричали матери, вдруг испугавшись этих диких забав.
– Мама, мама, – верещала Онорина, бросаясь к матери. – Взгляни, каких креветок поймали мы с мистером Кроули!
Вся рожица у нее была вымазана синим.
– Ты будто чернил напилась!
В таком же виде были все детишки.
– Мы наелись «strawberries» и «whortleberries"note 32…
«Через несколько дней они все заговорят по английски», – подумали родители.
– Голода вам бояться нечего, – сказал граф, указывая на все вокруг. – Что же касается холода, есть меха и сколько угодно дров.
– И все же Шамплен потерпел неудачу, – повторил Маниго.
– Совершенно верно. А знаете, почему? Он не знал о существовании береговой отмели, испугался высоты приливов – сто двадцать футов – и суровой зимы.
– Разве вы устранили эти трудности? – раздраженно усмехнулся Маниго.
– Нет, конечно. Высота прилива по прежнему сто двадцать футов, но это по ту сторону Голдсборо, там, где Шамплен разбил свой лагерь. Он уцепился за тот чертов угол, тогда как в получасе верховой езды расположено место, где мы с вами находимся и где высота прилива всего сорок футов.
– Сорок футов тоже слишком много для порта.
– Не правда. Как раз такая высота прилива в Сен Мало, процветающем бретонском порту.
– Там не такой узкий проход, – заметил Берн.
– Верно, но там есть Ранс со своими отливами и тиной.
– Здесь тины нет, – сказал Маниго, обмакнув руку в прозрачную воду.
– Значит, у вас даже больше надежды на успех, чем ее было у ваших предков, когда они решили построить неприступный порт на той самой скале, которой было суждено стать Ла Рошелью. Несмотря на приливы, там столько тины, что очень скоро она совершенно задушит порт. Кто же, как не вы, ларошельцы, сумеет освоить это место, столь похожее на ваш родной город?
Анжелика заметила, что все протестанты собрались вокруг того, кого они по прежнему называли Рескатором. И, как это обычно бывает, когда говорит компетентный человек, все увлеклись и забыли о двусмысленности своего положения. Его вопрос вернул их к действительности.
– Ничего не поделаешь, мы в ваших руках, – с горечью сказал Маниго. – У нас нет выбора.
– Какой выбор вам нужен? – бросил Жоффрей де Пейрак, глядя ему в глаза. – Выбор плыть на Санто Доминго? Что знаете вы об этом острове, куда нельзя добраться, не заплатив дани карибским пиратам, и который периодически грабят флибустьеры и морские разбойники с острова Тортуги? Да и чем там заняться таким людям, как вы, предприимчивым, энергичным, знающим море и морскую торговлю? Рыбной ловлей? В тамошних скудных ручьях водится лишь немного пескарей, а у берега полно свирепых акул.
– Но у меня там были деньги и отделения торговой компании, – сказал Маниго.
– Вряд ли они уцелели, и дело даже не в пиратских налетах. Vae victisnote 33, господин Маниго. Вот если бы у вас сохранилось прочное положение в Ла Рошели, была бы еще надежда вернуть себе кое что на островах. Но сами вы разве не уверены в том, что те, кто были на Санто Доминго и в Ла Рошели, вашими дорогими, преданными, услужливыми компаньонами, уже поделили все, что вам принадлежало?
Маниго смутился. Слова Рескатора слишком живо напомнили ему о собственных его опасениях. Граф продолжал:
– Сами вы настолько убеждены в этом, что одной из причин, заставивших вас захватить мой корабль, был страх прибыть на острова совершенно нищим, к тому же имея передо мной обязательства оплатить расходы за плавание. Ваш план, достойный корсара, давал вам два преимущества. Устраняя меня, вы тем самым избавлялись от кредитора и владельца прекрасного корабля. Корабль заставил бы считаться с вами тех, кто встретил бы вас хуже, чем бродячего пса, если бы вы явились на острова как нищий переселенец.
Маниго не спорил. Он лишь скрестил руки на груди и склонил голову, глубоко задумавшись.
– Значит, господин граф, вы полагаете, что мои опасения по поводу прежних моих компаньонов на островах и в Ла Рошели были обоснованными. Это ваше предположение или уверенность?
– Уверенность.
– Откуда вам все это известно?
– Мир не так велик, как кажется. Зайдя однажды в порт у берегов Испании, я встретил одного из самых болтливых людей на свете, некоего Роша, с которым познакомился еще на Востоке.
– Я слышал это имя.
– Он был представителем ларошельской Торговой палаты. Он рассказал мне об этом городе, из которого только что уехал, и о вас, чтобы продемонстрировать, каким образом власть и богатство в Ла Рошели перейдут от богатых протестантов к католикам. Вы были обречены уже тогда, господин Маниго. Но в то время, слушая его, я не предполагал, что буду иметь.., честь, – он отдал полный иронии поклон, – предоставить на своем корабле убежище тем самым гонимым людям, о которых он мне говорил.
Казалось, Маниго его не слышал. Затем он глубоко вздохнул.
– Что же вы раньше не рассказали обо всем, что знали? Быть может, удалось бы избежать кровопролития.
– Напротив, думаю, что тогда вы бы еще яростнее стремились ограбить меня, чтобы обрести надежду взять верх над врагами.
– То, что былые друзья от нас отвернулись и мы остались без средств, еще не давало вам права распоряжаться нашими жизнями.
– Вы же распорядились нашими. Мы в расчете. К тому же, имейте в виду, что, кроме выращивания сахарного тростника и табака, в чем у вас нет никакого опыта, вы могли бы там заняться только работорговлей. Так вот, я никогда не стану способствовать появлению еще одного торговца неграми. Здесь вам придется отказаться от этого недостойного промысла. Поэтому вы сможете заложить основы нового мира, который не будет с самого начала нести в себе зародыш разрушения.
– Но на Санто Доминго мы могли бы возделывать виноград. Именно таково было наше намерение, – сказал один из ларошельцев, изготовлявший дома бочки для шарантских вин.
– На Санто Доминго виноград не растет. Испанцы пытались его выращивать, но тщетно. Чтобы лоза плодоносила, нужен перерыв в сокообразовании. Он происходит благодаря смене времен года. На островах же сок циркулирует постоянно, и листья не опадают. Нет времен года, нет и виноградников.
– Но ведь пастор Рошфор в своей книге писал…
Граф де Пейрак покачал головой.
– Пастор Рошфор, храбрый и уважаемый путешественник, с которым мне приходилось встречаться, невольно отразил в своих сочинениях свой особый взгляд на жизнь, свои поиски земного рая и земли Ханаан. По этому в его повествованиях есть явные ошибки.
– Ха! – воскликнул пастор Бокер, с силой ударив по своей толстой Библии.
– Я с вами совершенно согласен! Я никогда не доверял этому ясновидцу.
– Поймите меня правильно. У ясновидцев есть и хорошие стороны. Они служат прогрессу человечества, вырывая его из вековой рутины. Они видят символы, истолковывать же их должны другие. Пусть писатель Рошфор допустил досадные географические неточности и описывал со слишком наивным восхищением богатства Нового Света, но те переселенцы, которых он привлек за океан не были обмануты. Скажем, что уважаемый пастор слишком хорошо усвоил то символическое чувство, которое является основой индейской духовности. Конечно, на побегах дикого винограда не растут сочные гроздья, так же как на ветвях хлебного дерева нет румяных булочек. Но изобилие, счастье, душевный покой возможны повсюду лишь для тех, кто сумеет открыть истинные богатства, которые может дать эта земля, полюбить ее и не переносить сюда суетные раздоры Старого Света. Разве не ради этого вы приехали сюда?
Во время этой продолжительной речи голос Жоффрея де Пейрака то срывался, то становился хриплым, но ничто не могло остановить пламенный поток его слов. Он не обращал внимания на свое раненое горло, так же как когда то, дерясь на дуэли, не думал об искалеченной ноге. Горящий взгляд под густыми бровями привлекал слушателей и передавал им его убежденность.
Мавр, заменивший при нем служителя Абдуллу, приблизился и подал ему одну из чудных пузатых фляг золотисто желтого цвета с таинственным напитком, принесенным индейцами. Граф выпил залпом, не задумываясь, что это было.
Вдали послышалось конское ржание. Два индейца спустились на берег на лошадях, рассыпавших камешки копытами. К ним вышли навстречу, и они передали послание. Великий сахем Массава был уже в пути, чтобы приветствовать новых бледнолицых. Были отданы приказы на всех языках, чтобы ускорить выгрузку подарков, которые скапливались на берегу по мере того, как их перевозили с «Голдсборо»: новенькие мушкеты, завернутые в промасленное полотно, холодное оружие, изделия из стали.
Габриэль Берн не смог удержаться, чтобы не заглянуть в открытые сундуки.
Жоффрей де Пейрак наблюдал за выражением его лица.
– Ножевой товар из Шеффилда, самый лучший, – заметил он.
– Знаю, – подтвердил Берн.
Впервые за много дней напряженное выражение сошло с его лица, взгляд оживился. Он как бы забыл, что разговаривает с ненавистным соперником.
– Не слишком ли это хорошо для дикарей? Они бы удовольствовались и меньшим.
– Индейцам нелегко угодить в том, что касается оружия и инструментов. Обманув их, я бы свел к нулю преимущества сделки. Подарки, которые вы видите, должны обеспечить нам мир на территории более обширной, чем все французское королевство. Их также можно обменять на меха или продать за золото и драгоценные камни, которые остались у индейцев с незапамятных времен от их таинственных городов. Драгоценности и благородный металл по прежнему ценятся на побережье, причем необязательно в форме золотых монет европейской чеканки.
Берн в задумчивости вернулся к своим друзьям. Они по прежнему держались все вместе и хранили молчание. Их подавляла огромная территория, которая вдруг досталась им, лишившимся всего. Они без конца смотрели на море, скалы, их взгляд поднимался к холмам с гигантскими деревьями, и каждый раз все вокруг выглядело иначе из за блуждающего тумана, придававшего пейзажу то приветливую мягкость, то бесчеловечную дикость.
Граф следил за ними, положив руки на пояс. Глаз его, чуть растянутый шрамом на щеке, сощурился в усмешке и принял сардоническое выражение, но Анжелика уже знала, что скрывается за этой видимой черствостью. Сердце ее рвалось к нему в пылком восхищении.
Вдруг он произнес вполголоса, не оборачиваясь к ней:
– Не смотрите на меня так, прекрасная дама, вы внушаете мне праздные мысли. Сейчас не время.
И, обращаясь к Маниго:
– Каков будет ваш ответ?
Судовладелец провел рукой по лбу.
– Возможно ли в самом деле жить здесь?.. Все так чуждо для нас. Созданы ли мы для этого края?
– Почему же нет? Разве человек создан не для всей земли? Зачем тогда вы принадлежите к высшему роду животного мира, роду, наделенному той самой душой, которая одухотворяет смертное тело, той верой, которая, как говорится, движет горами, если боитесь взяться за дело с тем мужеством и умом, которые проявляют даже муравьи или слепые термиты?
Кто сказал, будто человек может жить, дышать и думать лишь на одном месте, как раковина на берегу? Если ум принижает его, вместо того чтобы возвышать, пусть лучше человечество исчезнет с лица земли, уступив место бесчисленным насекомым, в тысячу раз более многочисленным и активным, чем человеческое население земного шара, и пусть они заселят его в грядущие века своими микроскопическими племенами, подобно тому, как это было в начале творения, когда мир, еще не обретший форму, был населен одними гигантскими породами чудовищных ящериц.
Протестанты, непривычные к столь пространным речам и к подобным блужданиям мысли, взирали на него в великом изумлении, а ребятишки жадно ловили каждое слово. Пастор Бокер прижимал к груди свою Библию.
– Я понимаю, – произнес он, задыхаясь от волнения, – понимаю, что вы имеете в виду. Если человек не способен повсюду продолжать дело созидания, стоит ли ему в таком случае быть человеком? И зачем тогда нужны люди на земле? Теперь я понял Божий наказ Аврааму: «Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего в землю, которую я укажу тебе».
Маниго простер свои могучие руки, требуя слова:
– Не стоит заблуждаться. Разумеется, у нас есть душа, у нас есть вера, но нас всего пятнадцать человек, а перед нами огромная задача.
– Вы не правильно считаете, господин Маниго. А ваши жены и дети? Вы всегда говорите о них, как о безответственном стаде блеющих овец. Между тем они доказали: в том, что касается здравого смысла, выдержки и мужества, они стоят вас всех. Даже ваш маленький Рафаэль, который сумел не умереть, несмотря на лишения и тяготы пути, какие редко переносят младенцы его возраста. Ведь он даже не заболел… А тот ребенок, которого носит под сердцем ваша дочь? Только благодаря ее выносливости в нем сохранилась жизнь, еще не успевшая начаться. Он родится здесь, на американской земле, и сделает вашим этот край, потому что, не зная другого, полюбит его, как свою родную землю. У вас храброе потомство, господа ларошельцы, и мужественные жены. Вас не просто пятнадцать человек. Вы уже целый народ.
Кушанья, которые без конца готовили и приносили, распространяли смешанные запахи, незнакомые и аппетитные. Протестантов вдруг окружили со всех сторон и принялись угощать. Индианки, такие же гордые, как их мужья, но улыбающиеся, притрагивались к одеждам европеек, болтали, издавали громкие восклицания. Женщинам они клали руку на живот, затем, отпрыгнув в сторону, поднимали эту руку и задерживали ее на разной высоте с вопросительным видом.
– Они хотят знать, сколько у вас детей и какого возраста, – объяснил Никола Перро.
Установленный таким образом рост всего семейства Каррер, начиная с маленького Рафаэля, вызвал небывалый восторг. Вокруг мадам Каррер завелся настоящий хоровод с хлопаньем в ладоши и радостным улюлюканьем.
Этот разговор вернул их к привычной заботе:
– Где же наши дети?
На этот раз они действительно исчезли. Только нескольких удалось обнаружить. Никола Перро пошел разузнать, в чем дело.
– Их всех увел Кроули в лагерь Шамплена.
– Кто такой этот Кроули? И где лагерь Шамплена?
В этот день, которому суждено было попасть в анналы территории Мэн, произошло столько событий, что за ними невозможно было уследить.
Анжелика оказалась на лошади, скачущей по узкой тропинке, устланной сухим мхом, под тенью деревьев, достойных Версаля, вдоль берега, усеянного скалами, на которые, как разъяренный зверь, бросалось море. Завывания моря и ветра, свет, просеянный сквозь листья, ощущение то населенного, то пустынного пространства придавали особое очарование этому месту.
Лесные охотники вызвались сопровождать встревоженных матерей. Для тех, кто не умел ездить верхом, нашлись повозки с соломой. В последнюю минуту к ним присоединилась часть мужчин.
– Вы думаете, я вас отпущу с этими бородатыми распутниками? – заявил жене адвокат Каррер. – То, что эти черномазые устроили вам триумф, потому что у вас одиннадцать детей, которые отчасти и мои, еще не повод, чтобы вести себя, как в голову взбредет. Я еду с вами.
Хотя тропинка была узкая и по пути им пришлось переправиться через реку, дорога заняла меньше часа. Это была хорошая прогулка для детей, они с удовольствием размяли себе ноги. Показались разрушенные хижины. Они были построены около пятидесяти лет тому назад несчастными поселенцами Шамплена. Заброшенные хижины частично сохранились на опушке леса, на просторной лужайке, полого спускавшейся к песчаной отмели красновато кораллового оттенка. Но в отличие от их бухты, расположенной в нескольких милях отсюда, эта не могла служить убежищем. Отмель была загромождена отвесными скалами, которые штурмовали яростные волны.
Ребятишки резвились и гонялись друг за дружкой между хижинами.
– Мама, – крикнула Онорина, покатившись навстречу матери, как маленький шарик. – Я нашла нам с тобой дом. Самый красивый, там всюду розы. И месье Кро отдает его нам одним, тебе и мне.
– И нам тоже! – крикнул разгневанный Лорье.
– Тише, тише, крикливые маленькие койоты, – произнес странный человек, стоявший в начале тропинки, как хозяин, встречающий уважаемых посетительниц.
Свою меховую шапку он держал в руках, обнажив ярко рыжую шевелюру. Он был гладко выбрит, если не считать бакенбард, – но не на висках, а на скулах – которые образовывали нечто вроде щетинистой маски огненного цвета, производившей сильное впечатление на людей, не знакомых с этой особенностью шотландского племени.
Он объяснялся наполовину по французски, наполовину по английски и с помощью мимики, как индейцы. Понять его было нелегко.
– Девочка права, mylady. My inn is for you.note 34 Меня зовут Кроули, Джордж Кроули, и в my storenote 35 вы найдете every furniture for houshold…note 36 Взгляните на мои дикие розы.
Но уже ничего не было видно, так как выпал густой туман, струящийся вокруг мириадами блестящих капелек.
– Ох, – простонала мадам Каррер, – никогда я не привыкну к этому туману.
– Дети, где вы?
– Мы здесь! – крикнули невидимые дети.
– Бог знает, что они будут творить со мной в этой стране!
– Come in!.. Come in!..note 37 – говорил шотландец.
Пришлось пойти за ним на слух.
– Nonote 38 туман, – говорил он снисходительно. – Нет тумана to daynote 39. Он то появляется, то исчезает. Зимой, yesnote 40, здесь самый густой туман в мире.
Как он и обещал, туман рассеялся, унесенный ветром.
Анжелика очутилась перед деревянным домиком с соломенной крышей, увитым цветущими розами нежных оттенков и с чудесным запахом.
– Вот мой дом, – объявила Онорина.
И она дважды обежала вокруг, крича, как ласточка.
Внутри был разожжен добрый огонь. В доме было целых две комнаты, обставленных мебелью, сделанной из бревен или же грубо вырезанной из древесных стволов. Они были немало удивлены, обнаружив стол черного дерева с витыми ножками, который подошел бы и для гостиной.
– Подарок месье де Пейрака, – заметил шотландец с удовлетворением.
Он показал также оконные стекла, роскошь, совершенно не известную в других хижинах. Там на окнах были только рыбьи пузыри, пропускавшие слабый свет.
– Раньше и я довольствовался этим.
Это «раньше» было довольно давно. Кроули был помощником капитана на корабле, разбившемся тридцать лет назад о непреодолимые скалы у берегов Мэна. Единственный оставшийся в живых, он добрался, весь в ранах, до негостеприимного берега. Ему так здесь понравилось, что он решил остаться.
Считая себя господином этих мест, он встречал меткими стрелами, выпущенными с верхушки деревьев, всех пиратов, пытавшихся укрыться в бухте. Индейцы ему не помогали. Они были миролюбивы и никогда не начинали боевые действия. Кроули сам прогонял незваных гостей.
Благодаря своей дружбе с одним из вождей могикан, с которым он встретился на переговорах в Бостоне, Жоффрей де Пейрак узнал о неприступном убежище в Голдсборо и о причинах висевшего над ним проклятия. Ему удалось заключить союз со «злым духом» Кроули, который тем более охотно согласился на его предложения, что уже искал покупателей на свои меха. Дело в том, что, обосновавшись среди заброшенных хижин Шамплена, он обнаружил в себе непреодолимую страсть к торговле. Любопытный дар, состоящий в том, чтобы, не имея ничего, сделать из этого ничего состояние. Поначалу он продавал туземцам советы, как лечить болезни, с которыми не справлялись их колдуны. Затем волынки, которые делал сам из тростника и мочевых пузырей или желудков убитых животных. Затем концерты, которые он давал, играя на этих волынках. Охотники из Канады привыкли останавливаться у него, расплачиваясь мехами за приятную беседу и музыкальные вечера.
Жоффрей де Пейрак купил у него меха, заплатив скобяными товарами и безделушками, превратившими Кроули в торгового короля этого края. Все это он и поведал дамам, усевшимся вокруг огня. Он еще не решил, как ему следует отнестись ко вновь прибывшим, но, не будучи от природы молчаливым человеком, полагал, что пока они могут составить ему компанию. Так приятно было вновь увидеть женщин с белой кожей и светлыми глазами! У него самого жена была индианка и полно «papooses», то есть малышей.
Эти малыши подавали дамам, сидящим на скамьях, корзиночки со смородиной и земляникой, тогда как Кроули продолжал свою местную летопись. Месье д'Урвилль, говорил он, отчаянная голова, уехал в Америку после какой то темной истории с дуэлью. Здесь этот красавец мужчина покорил сердце дочки вождя племени Абенаки Каку. Он в отсутствии графа де Пейрака охранял форт, закрывая доступ в бухту Голдсборо.
Что же до испанца дона Фернандеса и его солдат, то это были единственные, кто уцелел из экспедиции в Мексику, сгинувшей в непроходимых лесах Миссисипи. Все остальные были убиты, а эти добрались до Мэна, исхудалые, полуживые, утратившие память о прошлом.
– У этого дона Фернандеса свирепый вид, – заметила Анжелика. – Он то и дело показывает зубы.
Кроули с улыбкой покачал головой. Он объяснил, что усмешка испанца – это нервный тик, оставшийся у него после пыток, которым его подвергли ирокезы, жестокое племя, племя Длинного Дома, как их называют в этих краях из за их вытянутых вигвамов, в которых живет сразу много семей.
Господин де Пейрак перед последним отплытием в Европу хотел было отвезти испанцев на родину. Как ни странно, они отказались. Большинство этих наемников никогда не покидали Америку. Они знали одно единственное ремесло: отыскивать легендарные города да рубить на куски индейцев. Во всем остальном это были вовсе не злые люди.
Анжелика оценила по достоинству юмор рассказчика.
Наконец Кроули заметил, что уже поздно, и раз все согрелись, он хотел бы показать им свои владения.
– Здесь есть четыре или пять хижин, которые можно приспособить под жилье. Come in! Come in!
Онорина схватила Анжелику за платье.
– Мне так нравится месье Кро. У него волосы такого же цвета, что у меня, и он привез меня на своей лошади.
– Да, он правда славный. Нам очень повезло, что он сразу пригласил нас в свой красивый дом.
Онорина не сразу решилась задать вопрос. Она колебалась, опасаясь ответа.
– Может, это мой отец? – спросила она наконец, обратив к Анжелике перепачканную синим рожицу с глазами, полными надежды.
– Нет, это не он, – сказала Анжелика, сама страдая от ее разочарования, как и всякий раз, когда что нибудь задевало ее дочь.
– Ах! Какая ты злая, – прошептала Онорина.
Они вышли из дому, и Анжелика хотела показать девочке розы. Но та не давала себя отвлечь.
– Разве мы не приплыли на другой берег моря? – спросила она через минуту.
– Да.
– Тогда где же мой отец? Ты ведь говорила, что на другом берегу я увижу и его, и братьев.
Анжелика не припоминала, чтобы она говорила нечто подобное, но спорить с воображением Онорины не приходилось.
– Везет Северине, – сказала девочка, топая ножкой. – У нее есть и отец, и братья, а у меня никого.
– Не надо завидовать. Это нехорошо. У Северины есть отец и братья, зато у нее нет матери. А у тебя есть.
Этот довод, видимо, поразил малышку. После минутного размышления горе ее улетучилось, и она побежала играть с друзьями.
– Вот, по моему, прочная хижина, – говорил Кроули, постучав сапогом по сваям здания, открытого всем ветрам. – Устраивайтесь!
Примечательно, что все эти дома выстояли в непогоду, доказав тем самым свою прочность.
И все же ларошельцы растерянно взирали на развалины, напоминавшие о смерти, болезнях, отчаянии людей, покинутых на краю света и погибавших здесь один за другим в борьбе с враждебной природой. Поразительны были розы, обвившие все вокруг, заставляя забыть об океане, воющем неподалеку, о грядущей зиме со шквальными ветрами и снегом, которая скует скалы льдом; о зиме, некогда сгубившей колонистов Шамплена.
Шотландец смотрел на них, не в силах понять, отчего у них так вытянулись лица.
– Если сейчас все возьмемся за дело, у вас будет по меньшей мере четыре помещения для ночлега.
– Да, а где же мы сегодня будем ночевать?
– Да, пожалуй, только здесь, – объяснил Никола Перро. – Форт и так набит до отказа. Иначе придется вернуться на корабль.
– Нет, только не это, – воскликнули они дружно.
Жалкие хижины сразу показались им дворцами. Кроули сказал, что может дать им доски, инструменты и гвозди. Он возглавил работы, послал индейцев нарезать соломы на крыши. Все с жаром взялись за дело.
Туман, переливающийся всеми цветами радуги, то появлялся, то исчезал, то открывал море вдали, то окутывал лужайку, где они работали, и тогда были видны розовые и зеленые дрожащие отблески. Правда, любоваться ими было некогда.
Напевая псалмы, пастор Бокер орудовал молотком так, будто он только это и делал всю жизнь.
Каждую минуту появлялись все новые индейцы, несущие яйца, кукурузу, рыбу, омаров, а также превосходную пернатую дичь, подвешенную на колья, великолепных дроф, индеек. Дом Кроули с примыкающим к нему «магазином» служил штаб квартирой.
Вскоре были готовы один, затем два дома. В одном из них удалось разжечь огонь, и из трубы повалил славный дымок. Анжелике первой пришло в голову наполнить водой котел, повесить его над очагом и бросить туда омара. Затем она посадила трех девушек ощипывать индюшек.
Из досок сделали рамы и перетянули их лыком.
Получились кровати, которые бородачи устлали тяжелыми шкурами.
– Вы сладко будете спать сегодня ночью, бледные рыбки, вышедшие из моря, красивые белые чайки, перелетевшие через океан.
Эти люди, пришедшие с севера, из канадских провинций, говорили по французски медленно, но поэтично. В их речи чувствовалась привычка подбирать длинные иносказания и цветистые образы, приобретенная во время бесконечных бесед с индейцами.
– Ларошельцы! Ларошельцы! Посмотрите ка! – воскликнула Анжелика.
Она указывала на очаг. Огромный омар, которому не хотелось вариться, приподнял крышку. Символ изобилия для этих уроженцев морских берегов, он выставил из кастрюли обе клешни и рос, рос в облаке пара, как потустороннее видение…
Все расхохотались. Дети бросились вон из дома с пронзительными криками, толкаясь, валяясь по земле, смеясь до упаду.
– Да они пьяны, – испуганно закричала мадам Маниго, – чем их напоили?
Мамаши бросились смотреть, что пили дети. Но если они и впрямь опьянели, то лишь от спелых ягод, от родниковой воды, от пламени, пляшущего в очаге…
– Они опьянели от земли, – растроганно сказал пастор. – От вновь обретенной земли. Как бы она не выглядела, где бы не находилась, она не может не очаровывать после долгих сумрачных дней потопа…
Он указал на радужный свет, лившийся сквозь листву и дальше через прибрежные скалы, отражавшийся в волнах.
– Смотрите, дети мои: вот символ Нового Союза.
Он простер руки, и по его пергаментному лицу потекли слезы.

0

40

Глава 3

С наступлением ночи в лагере Шамплена появился граф де Пейрак в сопровождении испанских солдат. Он приехал верхом и привел шесть лошадей для протестантов.
– Лошади здесь редкость. Заботьтесь о них, как положено.
Сидя на лошади посреди лагеря, он окинул взглядом окрестные хижины, обратив внимание на оживление и порядок, царившие там, где недавно были лишь мрачные развалины. Граф приказал следовавшим за ним индейцам положить на землю тяжелые ящики. Из них вытащили новое, тщательно завернутое оружие.
– Каждому мужчине и каждой женщине по мушкету. Кто не умеет стрелять, пусть научится. Начните завтра же на рассвете.
Маниго, вышедший ему навстречу, недоверчиво взял один мушкет.
– Это нам?
– Я вам уже сказал. Вы также разделите между собой сабли и кинжалы, а для лучших стрелков есть шесть пистолетов. Это пока все, что я могу вам дать.
Маниго заявил с пренебрежительной гримасой:
– Как это понимать? Еще сегодня утром мы были закованы в цепи и нас должны были вот вот повесить, а вечером вы нас вооружаете до зубов. – Он был почти возмущен тем, что ему казалось непоследовательностью характера. – Не наносите нам оскорбления, считая, что мы так быстро превратились в ваших союзников. Мы по прежнему находимся здесь против воли и, насколько мне известно, пока не дали ответа на ваши принудительные предложения.
– Решайтесь поскорее. К несчастью, я вынужден вас вооружить. Я получил известие, что шайка кайюгов из враждебного нам племени ирокезов послана за нашими скальпами.
– За нашими скальпами, – повторили все, потрогав, себя за волосы.
– Увы, здесь время от времени случаются подобные неприятности. Англия и Франция никак не могут договориться, кому же из них принадлежит Мэн. Нам, поселенцам, это дает возможность мирно трудиться, однако время от времени правители Квебека платят пограничным племенам, чтобы они устроили набег и изгнали бледнолицых, которые обосновываются здесь без соизволения короля Франции. Англия поступает так же, но ей труднее найти сообщников, так как я заручился поддержкой Массава, великого вождя могикан. Тем не менее, ни один бледнолицый из большого леса не чувствует себя в полной безопасности от резни, которую может учинить любое из рассеянных здесь племен.
– Прекрасно, – саркастически заметил Маниго. – Вы восхваляли прелести и богатства «ваших» владений, но позабыли сказать об опасностях, которые нам здесь угрожают и о том, что нас могут перерезать полуголые дикари.
– Кто сказал вам, господа, будто на земле есть место, где человек не вынужден сражаться, чтобы сохранить жизнь? Рай земной давно уже не существует. Единственная свобода, которая доступна человеку, – это право выбирать, как и почему он хочет жить, бороться и умереть. И древние иудеи сражались во главе и Иисусом Навином, чтобы обрести землю обетованную.
Он повернул лошадь и растаял в сумерках.
На закате по небу поплыли опаленные облака, подобные дыму от огромного пожара на бледно перламутровом фоне.
Море было цвета темного золота, а черные острова множились, как стая акул, плывущая к берегу.
Подошедший Кроули предложил воспользоваться последними лучами солнца, чтобы выставить сторожевые посты и часовых.
– Выходит, разговоры об индейцах – это серьезно?
– Все может случиться. Уж лучше знать об этом и быть настороже, чем проснуться со стрелой между лопатками.
– Я думал, он шутит, – задумчиво произнес Маниго, глядя на оружие у своих ног.
Пастор Бокер стоял с закрытыми глазами, будто громом пораженный.
– Он шутит, но он знает писание, – пробормотал он. – Его шутки заставляют о многом задуматься. Братья, а заслужили ли мы землю обетованную? Чем роптать на Господа за ниспосланные нам испытания, не лучше ли их принять, как справедливое искупление грехов наших и цену, которой нам предстоит оплатить нашу свободу?
Анжелика прислушивалась, как стихает в ночи стук лошадиных копыт. Дыхание ветра и моря. Тайна ночи над неведомой землей и ее опасностями.
Те, кто бодрствовали в ту ночь, прислушиваясь к малейшему шуму, были удивлены внезапно снизошедшим покоем. Тревога и сомнения оставили их. Ответственность за этот клочок земли, где они только что возвели свои ненадежные убежища, вдруг придала им уверенность. Держа руку на дуле мушкета, вперив взор во тьму, протестанты сменяли друг друга на постах часовых, и их суровые фигуры вырисовывались у костров рядом с завернувшимися в меха охотниками. Своими цветистыми и живописными речами трапперы приобщали их к окружавшему их полудикому миру. Ларошельцы начинали забывать о прошлом.
До утра тревоги так и не было, и это было воспринято чуть ли не с досадой.
Анжелика попросила разрешения взять лошадь, чтобы съездить в Голдсборо.
Пожалуй, ей больше всех было не по себе. Ее муж так и не призвал ее к себе. Приехав накануне, он даже не пытался ее увидеть и не спросил о ней. Он то обращался с ней фамильярно, как сообщник, то предоставлял ей полную независимость.
В сущности, такое поведение было неизбежно, пока окружающие не знали об узах, которые их объединяют. Но Анжелика начинала терять терпение. Отчужденность Жоффрея де Пейрака была ей невыносима. Ей было необходимо видеть и слышать его.
Кроули напомнил ей об йндейцах кайюгах. Но она лишь пожала плечами. Индейцы кайюги! В том мрачном расположении духа, в котором она пребывала, она готова была обвинить Жоффрея в том, что он воспользовался этим предлогом, чтобы держать ее в отдалении.
– Хозяин запретил кому бы то ни было удаляться от лагеря Шамплена.
Анжелика с упрямым видом не обратила никакого внимания на эти слова. Ей надо в Голдсборо, сказала она.
Когда она садилась на лошадь, Онорина подняла такой крик, что пришлось взять ее с собой.
– Ох! Онорина, Онорина, деточка, неужели ты не можешь хоть один денек посидеть спокойно?
И все же она хорошенько усадила девочку перед собой, и они отправились в путь. Эта поездка напомнила Анжелике, как когда то они с Онориной скакали по Ньельскому лесу.
Она ехала по дороге, устланной сухими травами, приглушавшими стук копыт. Лето приближалось к концу, и в воздухе плыл аромат лесных орехов и теплого хлеба. Знакомый и сладостный запах! Должно быть, под листьями прятались ягоды.
К привычной красоте дубового и каштанового леса добавлялась экзотическая прелесть светлых берез с потрескавшейся шелковистой корой и истекающих душистым соком кленов. С наслаждением Анжелика вновь вдыхала лесной воздух – самый любимый. Но тайна этих мест была иной, чем тайна Ньельского леса. От девственного леса исходило особое очарование. Ньель был отягощен памятью о друидах. А викинги, единственные белые люди, которые в далеком прошлом высадились на этих берегах, оставили в память о себе только странные башни из грубо отесанных камней у самого моря.
Тяжелые шаги этих завоевателей так и не дошли до лесов, которые знали лишь бег бесчисленных животных и скользящую походку редких молчаливых индейцев.
Анжелика не заметила, что лошадь свернула на другую тропинку, ведущую к вершине холма. Внезапно открывшееся пространство поразило ее. Она увидела перед собой кукурузное поле. В центре на деревянном настиле под навесом сидел на корточках индеец и длинным шестом отгонял пернатых грабителей.
Справа виднелась изгородь вокруг индейской деревни. Над вигвамами вился дымок. Вдали пшеничное поле сменялось тыквенным и еще одним, где росли неведомые растения с большими блестящими листьями, которые она приняла за табак. И повсюду распускались яркие подсолнухи. Но вскоре лес вновь сомкнулся вокруг этого сельского пейзажа.
Удивленная всадница не догадалась спросить дорогу. Лошадь продолжала подниматься в гору, вероятно, по привычке. На вершине она сама остановилась. Анжелика окинула боязливым и в то же время жадным взглядом местность, простиравшуюся у ее ног. Среди деревьев повсюду угадывалось мерцание бесчисленных озер и прудов, и вся эта бело голубая мозаика была усеяна скалами, с которых низвергались белоснежные потоки.
Она боялась дышать, постепенно привыкая к величественному и безмятежному пейзажу, с которым ей предстояло сродниться.
И в этот момент Онорина пошевелилась и вытянула ручонку.
– Там, – сказала она.
Внизу в долине взлетели птицы и с громкими криками пронеслись мимо них.
Но Онорина не опустила руку. Она пыталась привлечь внимание матери не столько к птицам, сколько к тому, что их спугнуло.
Анжелика взглянула вниз и обнаружила длинную цепочку индейцев, продвигавшихся гуськом вдоль ручья. Расстояние и ветви деревьев помешали ей отчетливо рассмотреть, но она заметила, что их было много и что они не были крестьянами, идущими в поле. И несли они на плечах не земледельческие орудия, а луки и колчаны.
– Может, это охотники?
Она пыталась сама себя успокоить, но тут же вспомнила о кайюгах. Чтобы ее не обнаружили, она немного отступила назад к деревьям.
Индейцы двигались вдоль ручья проворно, но осторожно. Красные и синие перья у них на головах извивались среди листьев, будто длинная разноцветная змея. В самом деле, их было много.., слишком много! Колонна двигалась прямо к морю. Поверх их голов в туманной дали проступал силуэт форта Голдсборо над бухтой, чья блистающая гладь сливалась с небом, бледным под лучами солнца. Была видна дорога, ведущая из Голдсборо в лагерь Шамплена.
«Если индейцы доберутся туда, мы будем отрезаны от форта и не сможем помочь друг другу. К счастью, Жоффрей раздал оружие…»
В ту самую минуту, когда она подумала о нем, Анжелика различила всадника в европейской одежде, скачущего по дороге, ведущей из форта. Инстинктивно она узнала его раньше, чем он успел приблизиться. Черный развевающийся плащ, перья на широкой шляпе… Это был граф де Пейрак. Один!
Она подавила крик. С возвышения она видела, как индейцы съезжались к месту сбора на берегу. Через несколько минут всадник, скачущий во весь опор, столкнется с ними. Ничто не могло предупредить его об опасности.
Она крикнула изо всех сил. Но голос не достиг его слуха, потерявшись в безграничном пространстве. Однако вдруг – предупредил ли его инстинкт человека, не раз смотревшего смерти в глаза, или один из индейцев слишком рано выпустил стрелу, или другой испустил боевой клич – она увидела, как он сдержал лошадь с такой силой, что она встала на дыбы, затем повернул ее, съехал с дороги и поднялся на скалистый холмик, возвышавшийся над деревьями. Там он быстро осмотрелся, чтобы оценить положение. Вдруг без видимой причины его лошадь снова встала на дыбы, затем рухнула. Анжелика догадалась: в нее попала стрела. Это были они, страшные кайюги. К счастью, Жоффрей вовремя высвободился из стремян и, быстро вскочив на ноги, укрылся за скалами на вершине холма. Поднялось белое облачко, затем до ушей молодой женщины донеслись звуки выстрелов. Видимо, каждый из них поражал врага, но у него не могло быть достаточно боеприпасов, чтобы продержаться долго. К тому же его начинали окружать. Раздался очередной выстрел.
Онорина снова вытянула пальчик.
– Там.
– Да, там, – повторила Анжелика, в отчаянии от собственной беспомощности.
Звук выстрела был не громче треска расколотого ореха.
– Никто в Голдсборо его не услышит. Слишком далеко.
Она хотела было поскакать в сторону боя, но наткнулась на сплошные ветви деревьев. К тому же у нее не было оружия. Тогда она галопом спустилась с холма и понеслась в сторону форта. Лошадь ее мчалась, как на крыльях. Пересекая кукурузное поле, она крикнула сторожу, неподвижно сидевшему под навесом:
– Кайюги! Кайюги!
Вихрем она ворвалась в лагерь Шамплена.
– Кайюги напали на моего мужа на дороге в Голдсборо. Он укрылся за скалами, но скоро у него кончатся пули и порох. Скорее на помощь!
– Напали на кого? – переспросил Маниго, решив, что он ослышался.
– На моего… На графа де Пейрака.
– Где он? – спросил подбежавший Кроули.
– Примерно в миле отсюда.
Машинально она передала Онорину в чьи то протянутые к ней руки.
– Дайте мне скорее пистолет.
– Пистолет.., леди? – возмутился шотландец.
Она вырвала тот, что он держал в руках, проверила его, прицелилась, зарядила с быстротой, выдававшей долгую привычку.
– Пороха! Пуль! Скорее!
Не споря больше, шотландец тоже схватил мушкет и прыгнул в седло. Анжелика устремилась за ним вдоль берега.
Вскоре они услышали звуки выстрелов и боевой клич ирокезов. Кроули обернулся и радостно крикнул:
– Он еще стреляет. Мы успели вовремя.
На одном из поворотов дороги им преградила путь группа индейцев. Сами захваченные врасплох, они не успели натянуть луки. Кроули промчался между ними, круша направо и налево прикладом мушкета. Анжелика следовала за ним.
– Стойте! – приказал он чуть дальше. – Вот еще другие бегут сюда. Укроемся за деревьями.
Они едва успели скрыться в лесу. Вокруг дрожали стрелы, вонзаясь в твердые стволы деревьев. Анжелика и Кроули стреляли по очереди. Наконец индейцы залезли на деревья, чтобы следить за дорогой, находясь в большей безопасности. Но Кроули доставал их и между ветвями, и их тела тяжело падали на землю. Анжелика хотела было двинуться дальше, но Кроули ее отговорил. Ведь их было только двое.
Внезапно до них донесся топот лошадей, мчавшихся из лагеря Шамплена. Показались шесть вооруженных всадников. Среди них были Маниго, Берн, Ле Галль, пастор Бокер и два лесных охотника.
– Господа, скачите вперед на помощь графу де Пейраку, – крикнул им Кроули. – Я остаюсь на дороге, прикрою вас с тыла.
Всадники вихрем пронеслись мимо. Анжелика вскочила в седло и присоединилась к ним. Чуть дальше они наткнулись на группу индейцев и с ходу опрокинули их. Тем, кто бросался на них с поднятым томагавком, раскроили черепа выстрелами в упор.
Они продвигались вперед. С облегчением Анжелика увидела, что вскоре они достигнут места, где держал оборону ее муж. Правда, здесь им пришлось спешиться и укрыться за скалами, но их действия сильно сковывали индейцев. Меткие попадания графа де Пейрака с вершины кургана залпы протестантов и охотников, выстрелы Кроули начали серьезно тревожить индейцев, несмотря на их многочисленность.
– Я расчищу тебе пусть, – сказал Маниго Ле Галлю, – а ты прорвись в Голдсборо, подними тревогу и возвращайся с подмогой.
Моряк вскочил на лошадь и, дождавшись момента, когда огневое прикрытие освободило дорогу, помчался во весь опор. Над его ушами просвистела стрела, сбив колпак.
– Проскочил, – сказал Маниго. – Они не смогут его преследовать. Теперь нам остается только терпеливо ждать, пока появится месье д'Урвилль со своими людьми.
Кайюги начинали понимать, что им грозит. Вооруженные лишь томагавками и стрелами, они не могли противостоять огнестрельному оружию объединившихся бледнолицых. Засада не удалась. Надо было отступать.
Они начали отступление, пробираясь ползком к лесу, чтобы затем собраться у ручья. Оттуда они хотели достигнуть реки, где их ждали лодки. Приближение подмоги из Голдсборо превратило их отход в беспорядочное бегство. И тут они столкнулись с индейцами из деревни, предупрежденными Анжеликой, и те осыпали их стрелами. Уцелевшие даже и не пытались теперь добраться до ручья. Им оставалось лишь податься в сторону леса. Никто больше не пытался узнать, что с ними сталось.
Анжелика бросилась к холму, перешагивая через длинные медные тела, похожие на подбитых птиц с царственным оперением. Она искала мужа и наконец увидела его у раненой лошади, которую ему пришлось прикончить.
– Вы живы! – воскликнула она. – Как я перепугалась! Вы скакали прямо на них, а потом остановились. Почему?
– Я узнал их по запаху. Они смазывают тело жиром. Ветер донес до меня его душок. Я поднялся на эту горку, чтобы посмотреть, не отрезан ли путь к отступлению, а они подстрелили мою лошадь. Бедный Солиман! Но как очутились здесь вы, неосторожная женщина?
– Я была на холме и увидела, что вы оказались в трудном положении. Мне удалось добраться до лагеря и вызвать подмогу.
– А что вы делали на холме? – спросил он.
– Я ехала в Голдсборо и ошиблась тропинкой.
Жоффрей де Пейрак скрестил руки на груди.
– Когда же наконец вы будете подчиняться приказам и дисциплине, которую я требую? – спросил он, едва сдерживая гнев. – Я запретил выходить из лагеря. Это было настоящее безрассудство.
– Но ведь и вы так же подвергли себя опасности.
– Верно, и я за это мог дорого поплатиться. Во всяком случае, лошадь я уже потерял. Почему вы покинули лагерь?
Она откровенно призналась:
– Я поехала вам навстречу, потому что не могла больше не видеть вас.
Жоффрей де Пейрак улыбнулся:
– Я тоже, – сказал он.
Он взял ее за подбородок и приблизил свое черное от пороха лицо к такому же перепачканному лицу Анжелики.
– Оба мы немного сумасшедшие, – мягко прошептал он. – Вам так не кажется?
– Вы ранены, Пейрак? – послышался голос месье д'Урвилля.
Перебравшись через скалы, граф спустился к собравшимся.
– Благодарю вас, господа, за ваше вмешательство, – сказал он протестантам. – Вылазка этих бандитов свелась бы к обыкновенной перестрелке, если бы я не сделал глупость, выехав из лагеря без охраны. Пусть это послужит уроком всем нам. Такие набеги диких племен не представляют серьезной опасности, если мы будем вовремя предупреждены, сумеем держаться вместе и организовать оборону. Надеюсь, никто из вас не ранен?
– Меня чуть не ранили, – сказал Ле Галль, разглядывая свой колпак.
Маниго был сбит с толку слишком быстрым развитием событий.
– Лучше не благодарите нас, – сказал он брюзгливо. – Все, что здесь происходит, лишено всякой логики.
– Вы так считаете, – сказал Пейрак, глядя ему прямо в глаза. – Я же, напротив, нахожу, что все, что произошло, вполне соответствует логике Мэна. Позавчера вы желали мне смерти. Вчера я собирался вас повесить. Но вечером я дал вам оружие, чтобы вы могли защищаться, а сегодня утром вы спасли мне жизнь. Что может быть логичнее?
Он засунул руку в кожаный мешочек и вынул два блестящих шарика.
– Посмотрите, – сказал он, – у меня оставалось только две пули.
Во второй половине дня обитатели лагеря Шамплена были приглашены в Голдсборо, чтобы встретить великого сашема Массава. Вооруженные мужчины шли по бокам колонны, охраняя женщин и детей. Проходя мимо того места, где утром произошла стычка с кайюгами, они остановились.
Высохшая кровь почернела. Над брошенными трупами кружили птицы.
Картина смерти, несовместимая с трепетной жизнью деревьев, колыхавшихся от легкого ветерка, и шумом морских волн…
Они постояли молча.
– Такой будет наша жизнь, – произнес наконец Берн, отвечая на свои мысли.
Они не были ни опечалены, ни испуганы. Такой будет их жизнь…
Через некоторое время граф де Пейрак, как в первый день, собрал их у моря. Вежливо поклонившись дамам, он с озабоченным видом посмотрел в сторону бухты.
– Господа, сегодняшнее происшествие заставило меня задуматься над вашей судьбой. Окружающие вас опасности в самом деле слишком велики. Я готов снова посадить вас на корабль и отвезти на острова Вест Индии.
Маниго подскочил, как от укуса осы.
– Никогда, – прорычал он.
– Спасибо, месье, – поклонился граф. – Вы дали тот ответ, на который я рассчитывал. И я с благодарностью думаю об этих славных кайюгах, чей набег заставил вас осознать, что ваши земли уже дороги вам.
Маниго понял, что снова попался в ловушку. Правда, теперь он сам не знал, обижаться ему или нет.
– Ну что ж! Мы и впрямь решили остаться. Не думайте, что мы будем подчиняться всем вашим капризам. Мы останемся. Ну, а уж работы здесь хватает.
В разговор вступила, явно стесняясь, молодая вдова булочника:
– Вот что мне пришло в голову, господин граф. Пусть мне дадут добрую муку и помогут сделать печь в земле или из щебня, а я уж замешу хлеба, сколько понадобится, потому что я помогала мужу в его работе. И мои детишки тоже умеют лепить булочки и молочные хлебцы.
– А я, – воскликнула Бертиль, – стану помогать отцу делать бумагу. Он передал мне секрет ее изготовления, потому что я его единственная наследница.
– Бумагу! Бумагу! – воскликнул Мерсело почти со слезами. – Да ты с ума сошла, дочка. Кому нужна бумага в этой пустыне?
– В этом вы не правы, – сказал граф. – После лошади бумага – самое великое завоевание человека, он не мог бы без нее обойтись. Он не познает себя, если не может выразить свою мысль в форме менее преходящей, чем устная речь. Лист веленевой бумаги для него то же, что зеркало для женщины: ему нравится себя в нем созерцать. Да, чуть не забыл, дорогие дамы! Я приготовил для вас кое какие принадлежности, без которых вам трудно начать новое существование. Мануэлло, Джованни!
Матросы поднесли сундук, который они бережно вытащили из шлюпки. Когда его открыли, в нем оказались зеркала всех форм и размеров, переложенные сухой травой.
Жоффрей де Пейрак вручил их дамам и девушкам, поклонившись каждой из них, как в первый вечер на борту «Голдсборо».
– Наше путешествие подошло к концу, любезные дамы. Оно было неспокойным, временами даже тяжелым. Мне бы хотелось, чтобы вы сохранили на память о нем лишь эту безделицу, в которой вы сможете созерцать свои черты. Это зеркальце станет вашим самым приятным спутником, так как в этой стране есть одна особенность: она делает людей красивыми. Не знаю, в чем тут дело: в прохладном ли тумане, в смешанных ли чудодейственных испарениях моря и леса, однако те, кто здесь живет, отличаются совершенством лица и тела. Желаю вам как можно скорее подтвердить правоту моих слов. Так что смотритесь в зеркало! Любуйтесь собой!
– Я не решаюсь, – сказала госпожа Маниго, теребя свой чепчик и пытаясь убрать под него волосы. – Я, наверное, ужасно выгляжу.
– Да нет же, матушка. Вы и вправду очень красивы, – хором воскликнули дочери, тронутые ее смущением.
– Давайте останемся, – взмолилась Бертиль, ловя солнечных зайчиков зеркальцем с серебряной ручкой, в которое она уже успела насмотреться.

0