www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Неукротимая Анжелика

Сообщений 61 страница 68 из 68

61

Глава 3

Наползла фиолетовая темнота, пропитанная болотными испарениями. Несколько раз проворковала дикая горлица. Со всяческими предосторожностями беглецы выбрались из своих тайников, в молчании проверили, все ли на месте, и тронулись в путь.
Шли всю ночь, то лесом, то по обширным каменистым пространствам, где было трудно не заблудиться. Стараясь избегать селений, прислушивались к пению петухов и лаю собак, чтобы вовремя отойти подальше. Ночи стали холодней, но некоторые мавры ночевали в полях, охраняя неубранный урожай. Нюх Пиччинино венецианца улавливал самый слабый запах дыма, а тонкий слух маркиза де Кермева – любой подозрительный шум. Он часто прикладывал ухо к земле. Один раз им пришлось укрыться в зарослях, пропуская двух всадников, по счастью, ехавших без собак.
Поутру они спрятались в лесу и провели там целый день. Запас воды кончался, жажда уже мучила их. Пустились на поиски и по кваканью лягушки нашли в лесу болотце с гниющей водой, кишевшей насекомыми. Все напились, процедив эту мутную жидкость через кусок полотна. Потом Анжелика прилегла отдохнуть неподалеку от собравшихся вместе мужчин. Ей грезилось купание султанш в прозрачной воде, пахнущей розами, вспоминались заботы предупредительных служанок. Ах, выкупаться бы, освободиться от этих пропотевших тряпок, так противно липнущих к коже. А этот мучитель Колен Патюрель еще заставляет закрывать покрывалом лицо.
Анжелика погрузилась в раздумья о грустной доле мусульманских женщин из бедных слоев. Наконец она поняла, что попасть в гарем, в эту роскошную обстановку, было для них верхом удачи, как в случае с Фатимой. В довершение всего ее терзал голод. Желудок, привыкший к сдобе и сластям, не хотел смириться, получая изо дня в день лишь лепешку из грубой муки.
Пленники страдали меньше нее. Их обычная пища на каторге мало отличалась от этого рациона. Они усвоили от своих владельцев арабов умеренность – дар жителей пустыни, способных существовать, съедая за день горсть разведенной в ладони ячменной муки и три финика.
Анжелика слушала их беседу.
– Помнишь тот день, – говорил Жак д'Аррастега, – когда ты заставил пашу Ибрагима, приехавшего в Сале, съесть кусок нашего гнилого хлеба? Турок делал вид, что упрекает Мулея Исмаила. Сколько болтовни было по этому поводу!
– Чуть не разразилась война между Великой Портой и марокканским царством, и все из за рабов.
– Турки против этих людей ничего не могут, – заметил Колен Патюрель. – Вот и выходит, что вся их необъятная империя боится нашего фанатика Исмаила. Кто знает, может, он способен подмять даже Константинополь?
– Ну, тебе это не помешало вытребовать у него еду и выпивку для нас.
– Я ему объяснил, что христиане не могут работать, получая только воду. А раз он хотел, чтобы его мечеть была быстро достроена…
Анжелика услышала, как все рассмеялись. «Еще вопрос, – думала она, – будут ли у этих людей лучшие воспоминания, чем о времени их плена у берберийцев?»
С наступлением вечера они выступили в путь. Появилась луна, серебряный пряник среди звезд. В середине ночи они подошли к деревушке. Когда донесся лай собак, Колен Патюрель приказал остановиться.
– Надо пройти здесь, иначе мы заблудимся. Обойдем лесом слева, – предложил маркиз де Кермев.
Посовещавшись, они вошли в лес. Но тот оказался настолько густым, что путникам не удалось продраться сквозь колючие заросли. Не одолев и полулье, с окровавленными руками и разодранной одеждой, они вынуждены были повернуть назад, Анжелика потеряла сандалию, но не осмеливалась сказать об этом. Беглецы подошли к селению. Нужно было набраться храбрости…
– Вперед! – скомандовал Колен Патюрель. – И да поможет нам Бог!
Быстро и бесшумно, подобно привидениям, они устремились в узкие улочки между глинобитными хижинами. Собаки затявкали, но никто из жителей не показывался. Лишь у последних домов вышел человек и закричал на них. Колен Патюрель ответил ему, не останавливаясь, что они идут к предсказателю, известному своими чудесами. Его зовут Адур Смали, он живет в одном лье от этих мест. Им надо торопиться, так как он велел прийти до восхода солнца, иначе его чары могут потерять силы.
Мавр отстал, видимо удовлетворившись таким объяснением.
Пройдя опасное место, пленники поспешили свернуть на другую дорогу. Они боялись, что жители деревни, опомнившись, начнут преследование. Но обитатели здешних мест не привыкли к тому, что сбежавшие рабы тащились на юг, а их собаки не были обучены охоте на людей.
Только при первых лучах зари они позволили себе остановиться. Анжелика рухнула без сил. Она шла, гонимая страхом, как бы в некоем беспамятстве, но теперь почувствовала, что босая нога, изодранная об острые камни дороги, болит нестерпимо.
– Что нибудь не так, малышка? – спросил Колен Патюрель.
– Я потеряла сандалию, – призналась она, чуть не плача.
Ведь это была катастрофа… Нормандец не выказал беспокойства. Положив свой мешок на землю, он извлек оттуда пару женских сандалий.
– Я попросил Рахиль, жену Самуила, дать мне их для вас. Надо было предвидеть подобный случай. Мы то, по крайности, смогли бы идти босиком, но вам следует поберечься.
С пузырьком и тряпочкой в руке он опустился перед ней на колени и смазал бальзамом раны.
– Что ж вы раньше не предупредили, – спросил он, – вместо того, чтобы доводить ногу до такого состояния?
– Нужно было пройти деревню. Я ничего не чувствовала. Мне было так страшно!
В огромной руке нормандца больная нога казалась нежной и хрупкой. Он забинтовал ее, подложив корпию, затем поднял на Анжелику внимательные голубые глаза:
– Вам было страшно и вы все же шли? Это славно. Вы хороший спутник.
Немного погодя, размышляя об этом, она сказала себе: «Я понимаю, почему его прозвали Королем. Он внушает страх и вместе с тем ободряет».
Анжелика была уверена, что Колен Патюрель непобедим. Под его покровительством она достигнет христианской земли. Увидит конец этого пути, какие бы страдания ни пришлось еще пережить. Враждебность природы, дикий и злобный народ, населяющий этот край, опасность, подстерегающая их ежеминутно, словно канатоходца, идущего над пропастью, – все пройдет. Она вдохнет воздух свободы. Сила Колена Патюреля одолеет все.
Она уснула, прячась за раскаленными камнями, прижавшись лицом к земле в поисках недостижимой прохлады. Близость пустыни все отчетливее чувствовалась в этом огромном пространстве, где еще попадались редкие пальмы, но не было видно ни одного источника. В низинах светились лишь большие пятна солончаков на месте высохших водоемов, куски белоснежной соли.
Колен Патюрель запасся ими и сложил в мешок на случай пиршества, если попадется дичь, когда они продвинутся к северу. Они будут убивать газелей и кабанов, жарить их на большом костре, натерев солью и дикими пряностями, и наедаться до отвала, запивая жаркое прохладной водой из ручья. Боже! Где она, эта чистая вода? От жажды язык прилипал к гортани.
Анжелику разбудили жажда и боль в щеке, опаленной солнцем: во сне сползло покрывало. Ее кожа, должно быть, стала красной, как у вареного рака. До нее не дотронуться, так болезнен ожог. Позади камня, за которым она пряталась, раздавались глухие удары. Это Колен Патюрель, безразличный к жажде и усталости, воспользовался остановкой, чтобы заняться физической работой. Он вырвал небольшое дерево, обрубил и отполировал, сделав из него огромную палицу, которую сила его превращала в грозное оружие. Теперь он испытывал дубину на прочность, колотя ею по скале.
– Вот штуковина, вполне стоящая шпаги господина де Кермева! – торжественно заявил он. – Конечно, никто ловчее его не умеет проткнуть кому нибудь пузо. Но и моя дубина сгодится, если понадобится вбить в голову мавра праведные мысли!
Сумерки набросили на окрестные холмы свою подсвеченную солнцем вуаль. Беглецы угрюмо смотрели на вершины этих холмов, которые в лучах заката выглядели еще более бесплодными. Долины обволакивал синий бархат, и казалось, будто в них светится вода.
– Колен, мы хотим пить!..
– Потерпите, друзья! В горах, которые мы будем переходить, есть глубокие расщелины. Там в тени бьют горные ключи. До завтрашнего вечера мы отыщем, чем утолить жажду.
Колен раздал каждому по кусочку ореха, что растет в сердце Африки. Такие орешки любили жевать черные воины Мулея Исмаила во время длительных переходов. На вкус этот орех горек, но его надо как можно дольше держать во рту: он придает сил и успокаивает приступы голода и жажды.
Как только стемнело, они пустились в путь. Вскоре началось восхождение через скалы, затрудненное почти полной темнотой. Лунного света не хватало, чтобы выбрать более удобную тропку. То и дело приходилось втаскивать друг друга за руку на каменную площадку. Они продвигались крайне медленно. Камни сыпались из под ног. Было слышно, как они катятся, и звонкое эхо отзывалось при их падении на дно глубокой пропасти. Воздух стал ледяным, он высушил пот на их лбах, заставляя дрожать под влажной одеждой. Колен, который шел первым, был вынужден снова и снова высекать огонь, чтобы осветить дорогу. Это было опасно. Арабы могли заметить огонек в сердце неприступных скал и заинтересоваться, откуда он взялся.
Анжелика шла, дивясь собственной выносливости, которой, вне всякого сомнения, была обязана благодатному действию ореха колы. Белые бурнусы ее спутников виднелись на склоне горы, и она радовалась, что не слишком отстает от них. Вдруг послышался шум обвала, что то во мраке пронеслось мимо, затем раздались нечеловеческий крик и эхо глухого удара из глубины ущелья. Взобравшись на скалистый гребень, Анжелика не осмеливалась двинуться ни взад, ни вперед.
Раздался голос баска:
– Патюрель, кто то сорвался!
– Кто?
– Я не знаю.
– Малышка?
Анжелика была не в состоянии издать ни единого звука – так у нее стучали зубы.
– Анжелика? – вскричал вожак, уверенный, что разбилась именно она, неопытная молодая женщина. Какая же он скотина, не подумал ее поручить Колоэнсу, ловкому, как старый козел! Они бросили ее одну выпутываться, и вот теперь…
– Анжелика! – гремел он, будто раскаты его голоса могли спугнуть беду.
И чудо свершилось.
– Я здесь, – наконец сумела произнести она.
– Хорошо. Не шевелитесь. Жак баск?..
– Здесь.
– Жан Жан парижанин?
– Здесь!
– Франсис арлезианец?.. Пиччинино?..
– Здесь!
– Маркиз? Колоэнс?..
– Мы здесь…
– Значит, это арлезианец, – сказал Колен Патюрель, осторожно спускаясь к ним.
Они собрались, обсудили причины несчастья. Арлезианец должен был находиться чуть выше Анжелики. Она рассказала, что слышала, как он, оступившись, скатился по камням, а потом после хриплого крика и мгновения тишины – глухой стук тела, разбившегося о дно пропасти.
– Надо дождаться дня, – решил нормандец.
И они ждали, трясясь от холода, устав от неудобного положения в выемках скал. Рассвет наступил быстро, очень ясный и солнечный. Выступили рыжие горы на фоне лимонно желтого неба, в котором парил орел с огромными крыльями. Против восходящего солнца зловещая птица казалась прекрасной, словно герб Священной империи, выбитый на бронзе. Осторожно, кругами хищник спускался ко дну ущелья.
Колен Патюрель следил за его величественным полетом.
– Значит, это там, – сквозь зубы пробормотал он.
С первыми лучами он так внимательно оглядел всех, будто еще надеялся увидеть черные глаза и волнистую бороду Франсиса. Но веселый провансалец исчез…
Они наконец разглядели его на дне пропасти – белое пятно среди черных острых скал.
– А если он только ранен?..
– Кермев, передай мне веревку!
Веревка была крепко привязана к скале, и Колен Патюрель обвязался другим концом. Он действовал с ловкостью моряка, чьи пальцы привыкли вязать узлы, вечно имея дело с канатами и снастями. Перед спуском он еще раз всмотрелся в грозный полет орла.
– Дайте ка мне мою дубину!
Он засунул ее за пояс. Ее вес мог затруднить спуск, но он весьма сноровисто управлялся с этим. Склонившись над пропастью, его спутники, затаив дыхание, следили за каждым движением своего предводителя. Вот он достиг выступа, где лежало тело, склонился над ним и перевернул на спину. Затем они увидели, как он провел ладонью по лицу Франсиса и перекрестился.
– Франсис!.. Ох, Франсис! – горестно прошептал Жан Жан парижанин.
Они знали, что исчезнет с ним. Немеркнущие воспоминания трудов и пыток, надежд и смеха в проклятом аду неволи. И песни, что арлезианец распевал под звездным небом Африки, когда свежий ночной бриз раскачивал тени пальм над ними. Анжелика почувствовала глубину их общего горя. Ей захотелось пожать им руки, столько страдания проявилось на почерневших изможденных лицах.
– Колен, внимание! Орел!.. – внезапно заорал маркиз де Кермев.
Птица поднялась вверх, как бы отказываясь от добычи, а затем резко прочертила небо со скоростью молнии. Они услышали треск ее оперения, и громадные крылья заслонили от них Колена Патюреля. В первые мгновения они не могли разобраться, что происходит. А происходило сражение между человеком и птицей. Но вот беглецы вновь увидели короля пленников. Стоя на узком каменном уступе, он со страшной скоростью вращал в воздухе дубину. Его положение было шатким, но держался он с таким хладнокровием, как если бы позади было место для отступления. Он стоял на краю пропасти, а не прижавшись к скале, что стеснило бы движения. Малейший шаг или плохо рассчитанный бросок повергли бы его в бездну. Он отбивался яростно; орел, видимо, не ожидал такого сопротивления. Несколько раз он улетал. Его ушибленное крыло обвисло. И все же он возвращался, злобно выставив вперед когти. Наконец Колену Патюрелю удалось схватить его рукой за шею. Тогда, положив дубину, он выхватил нож и, перерезав хищнику горло, сбросил его в пропасть, куда царь воздушных пространств долго падал, кружась и теряя перья.
– Господи! Дева Мария! – пробормотал старый Колоэнс.
Все были бледны. По лицам катился пот.
– Ну как, парни, вы собираетесь вытащить меня? Чего вы ждете там, наверху?
– Да, да, Ваше величество. Сейчас!
Колен Патюрель поднял тело арлезианца, перекинув его через плечо. С этим добавочным весом подъем был долог и изнурителен. Когда его наконец втащили наверх, нормандец упал на колени, согнувшись и с трудом переводя дыхание; из его груди, изодранной когтями ужасной птицы, текла кровь, пропитывая клочья бурнуса.
– Конечно, можно было оставить его внизу, – выговорил он, задыхаясь. – Но я не посмел. Позволить, чтобы арлезианца клевали грифы? Он такого не заслужил…
– Ты прав, Колен. Мы похороним его по христиански.
Пока они разгребали камни и старались своими ножами выкопать могилу, Анжелика подошла к Колену Патюрелю, сидящему на скале.
– Разрешите мне помочь вам, как вы помогли мне вчера вечером, Колен.
– Отказа не будет, подружка. Эта крылатая тварь серьезно отделала меня. Возьмите бутылку со спиртом в моем вещевом мешке и приступайте.
Он не моргнул глазом, пока она смачивала спиртом глубокие борозды на его груди, пропаханные стальными когтями. Прикасаясь к нему, Анжелика чувствовала, как растет ее уважение к этому человеку. Тот, кто сотворен подобным образом, делает честь своему Создателю.
Но Колен Патюрель уже не думал о битве с орлом. Он думал о Франсисе арлезианце, и сердце у него болело куда сильнее, чем изодранная грудь.

0

62

Глава 4

Три дня бродили они среди пустынных раскаленных скал. Жажда становилась нестерпимой. От ночных переходов пришлось отказаться во избежание новых несчастий. Хотя люди редко забредали в эти места, на второй день им повстречались двое мавров, пасших овец в травянистом овраге среди скал. Пастухи подозрительно рассматривали кучку людей в лохмотьях, среди которых были женщина и еврей.
В ответ на их расспросы Колен Патюрель отвечал, что они держат путь в Мельджани. Мавры разразились хохотом. Кто же ходит в Мельджани через гору, – кричали они, – когда более короткая дорога проложена в долине неграми, посланными Мулеем Исмаилом?.. Не чужаки ли они, введенные в заблуждение? Или разбойники?.. Или, кто знает, беглые христиане?.. Оба пастуха высказали последнее предположение, смеясь и шутя, но потом вдруг посерьезнели. Вполголоса посовещавшись, они стали внимательно рассматривать незнакомцев, стоящих на противоположном склоне оврага.
– Передай ка мне твой лук, Жак д'Аррастега, – сказал Колен Патюрель, – а ты, Пиччинино, встань передо мной, чтобы они не видели, что я делаю.
Мавры вдруг завизжали и бросились прочь со всех ног. Но стрелы нормандца настигли их, вознившись в спину и пройдя насквозь. Они скатились по склону, а коричневая масса блеющих баранов побежала по каменистому оврагу, ломая ноги.
– Теперь они не смогут поднять тревогу. А то на выходе из ущелья нас бы встретила целая толпа поселян.
Все же беглецы оставались настороже, пока не выбрались из ущелья. Дорога, о которой говорили пастухи, была видна, но о том, чтобы воспользоваться ею, не могло быть и речи: драная одежда, усталый и подозрительный вид выдадут их с головой первому встречному. Оставалось и дальше тащиться по острым камням под синим небом и огнедышащим солнцем, жар которого доводил до головокружения. Под его лучами камни сверкали белым безжизненным блеском, словно мертвые кости. Ноги беглецов были окровавлены, языки распухли от жажды.
К вечеру они увидели на дне глубокой пропасти спасительный источник. Несмотря на почти вертикальный обрыв, все единодушно решились спуститься к воде. Они почти уже достигли цели, когда совсем близко раздалось рычание, усиленное горным эхом.
– Львы!
Они замерли, удерживаясь за выступы скалы, а хищники, потревоженные падением камней из под их ног, продолжали громко рычать. Многократно отдаваясь в окрестных скалах, их рык создавал угрожающий, леденящий сердце шум.
Анжелика видела светлые спины хищников, беснующихся в нескольких футах под ней. Она вцепилась в куст можжевельника, мучительно боясь, что его корни не выдержат. Нормандец, находившийся чуть повыше, заметил, что она побледнела, а ее зеленые глаза полны ужаса.
– Анжелика! – позвал он.
Когда он командовал, его голос, обычно медлительный, спокойный, менялся, становясь особенно низким и отрывистым. Никто не мог избежать этого властного воздействия.
– Анжелика, не смотрите вниз, милая. Больше не шевелитесь. Протяните мне руку.
Он поднял ее, как былинку, и она очутилась рядом с ним, тесно прижавшись, спрятав лицо на его плече, чтобы избежать поистине дантовского видения. Он терпеливо ждал, пока она перестала дрожать, и потом, выбрав момент, когда рычание утихло, крикнул:
– Поднимаемся обратно, ребята! Не стоит связываться…
– А вода? Вода! – застонал Жан Жан парижанин.
– Иди за ней, коль смелости хватит!
В тот вечер пленники собрались вокруг тощего костерка, который они решили разжечь, чтобы испечь съедобные корни. Анжелика отошла в сторону и опустилась наземь, прижавшись лбом к плоскому камню, истерзанная видениями ручьев, журчащих под сенью пальм, чаш, до краев наполненных ледяными прозрачными напитками.
– Я больше не могу. Я хочу вымыться! И напиться!.. У меня нет сил…
Чья то ладонь опустилась на ее склоненную голову. Такая большая рука могла принадлежать только нормандцу. Обессиленная Анжелика не могла пошевелиться. Он легонько потянул ее за волосы, заставив поднять голову. Она увидела, что он протягивает ей кожаный бурдюк, на дне которого плещется немного воды.
Его глаза блестели, он смотрел на нее испытующе.
– Это для вас, – произнес он. – Мы сохранили это для вас, каждый уделил по капле из своей доли.
Она упивалась мутной влагой, словно это был нектар. Мысль, что эти суровые люди пошли на жертву ради нее, подкрепила ее угасающее мужество.
– Спасибо. Завтра все пойдет лучше, – сказала она, пытаясь улыбнуться своими пересохшими губами.
– Ну разумеется! Если кто из нас и свалится по дороге, то только не вы, – отвечал он и столько неожиданной ласки было в его голосе, что у нее потеплело на сердце.
«Мужчинам вечно кажется, что я куда сильнее, чем на самом деле», – вздохнула она, вытягиваясь на своем каменном ложе. Все же она несколько приободрилась. Только что она ощущала себя безмерно одинокой, охваченной усталостью, бессилием и страхом, словно плотным коконом, отделившим ее от остального мира. Наверно такое же чувство испытывал Данте, когда, спускаясь по кругам преисподней, слышал лай трехглавого Цербера. То, что с ней происходит, разве это не ад?.. Наверное так, если бы не этот жест друга, протягивающего тебе последний стакан воды. Надежда! Она еле жива. Настанет день, когда мы увидим на фоне звездного неба колокольни христианского города. Настанет день, когда мы сможем вольно вздохнуть… и утолить жажду…

0

63

Глава 5

На следующее утро они спустились в долину. Еще раз увидели львов, те пожирали останки лошади. Это навели их на мысль, что где то недалеко селение. Затем послышался лай собак, и снова пришлось подниматься в горы, обходя стороной деревню. Однако поиски колодца вновь привели их к опасным обитаемым местам. По счастью, они никого не встретили, а к колодцу наконец вышли. Поспешно обвязали веревкой самого худого из них – Жан Жана парижанина
– и спустили его с двумя бурдюками в колодец. Оттуда раздался истошный, какой то булькающий крик, и его торопливо вытянули назад.
Бедного парня выворачивало наизнанку: казалось, он отдает Богу душу. Он опустился прямо на скелет какого то животного. Мучимый жаждой, не удержался и набрал в рот воды, но она оказалась настолько осквернена падалью, что ему показалось, будто он умрет на месте. Весь остаток дня его тошнило, и он еле передвигал ноги: ядовитые газы, скопившиеся на дне колодца, отравили его.
Так прошел еще один страшный день. Лишь к вечеру спасение замаячило перед их глазами: голубая вода текла по дну долины в тени фиговых и гранатовых деревьев, над которыми качались высокие верхушки финиковых пальм. С трудом верилось, что это не мираж, но все же они начали спуск.
Старый Колоэнс спустился первым и побежал к воде по белой гальке маленькой отмели. Он был всего в нескольких шагах от столь желанной влаги, когда раздалось глухое рычание, и на фоне прибрежного песка мелькнул стремительный силуэт львицы. Зверь кинулся на старика.
Колен спрыгнул вниз и изо всех сил ударил львицу своей дубиной. Он размозжил ей голову и сломал хребет. Львица рухнула наземь в бешеных конвульсиях агонии.
Крик маркиза де Кермева смешался с другим рычанием.
– Берегись, Патюрель!
Маркиз со шпагой наготове в свою очередь бросился между нормандцем, стоявшим спиной к опасности, и громадным темногривым львом, появившимся из зарослей. Шпага проткнула сердце зверя, но, прежде чем испустить дух, лев двумя ударами страшных когтей распорол живот бретонского дворянина, выпустив на песок его внутренности.
Так за несколько мгновений волшебный оазис превратился в бойню, где потоки людской и звериной крови текли к прозрачной воде.
Стоя с окровавленной дубиной в руке, Колен Патюрель ждал появления других опасных животных. Но все было тихо. Видно, приход беглых рабов потревожил одинокую пару в сезон спаривания.
– Следите за зарослями слева и справа. Да возьмите пики!
Он склонился к маркизу де Кермеву.
– Друг, ты спас мне жизнь!
Стекленеющий взгляд маркиза, казалось, старался разглядеть лицо Патюреля.
– Да, Ваше величество, – пробормотал он.
Глаза его потухли, а в гаснущем сознании шевельнулись иные, почти сказочные воспоминания.
– Ваше величество… разве в Версале… Версале… С этим далеким и чарующим словом на устах он затих навеки.
Колоэнс еще дышал. Плечо его было ободрано до кости, и она торчала из раны.
– Пить! – жадно шептал он. – Воды!
Колен набрал бурдюк столь дорого доставшейся воды и напоил его.
Влияние Патюреля было столь велико, что никто из его мучимых жаждой спутников даже не подумал приблизиться к ручью.
– Пейте же, глупцы! – гневно бросил он им.
Опять ему приходится закрывать глаза одному из товарищей, которому он поклялся вывести его на свободу. И он предчувствовал, что вскоре придется в третий раз исполнить этот грустный обряд…
Под навесом белых лиан они обнаружили логово львов и наполовину съеденную газель. Раненого отнесли туда и положили на подстилку из сухой травы. Колен вылил на его раны остатки спирта и перевязал, как смог. Во всяком случае придется ждать, как пойдут дела у старика. Может быть, он выздоровеет? Он способен на это. Но как долго они смогут задержаться в этих краях, куда вода притягивает и животных, и людей?
Вожак подсчитал на пальцах число дней, оставшихся до условленной встречи у ручья Себон. Даже если они сегодня тронутся в путь, опоздание составит два дня. А ведь нельзя идти с умирающим Колоэнсом. Нормандец решил провести ночь на этом месте. Надо было схоронить маркиза де Кермева и обдумать создавшееся положение. Все нуждались в отдыхе. Завтра будет видно.
Когда спустилась ночь, Анжелика выскользнула из логова. Ни страх перед львами, ни тревога, нависшая над всеми ними, ни хриплое дыхание старика не могли избавить ее от непреодолимого желания погрузиться в воду. Один за другим пленники наслаждались купанием, пока она оставалась у изголовья раненого.
Колоэнс все время звал ее. Подобно большинству мужчин, в час страдания он жаждал женской, материнской заботы, ласки и понимания, утешения…
– Маленькая, дай руку. Маленькая, не уходи.
– Я здесь, дедушка.
– Дай мне еще попить этой прекрасной воды.
Она умыла его лицо, постаралась поудобнее уложить на ложе из травы. С минуты на минуту его муки становились все ужаснее.
Колен Патюрель раздал последние куски лепешки. Оставался запас чечевицы, но вожак запретил разводить огонь.
Под покровом тьмы Анжелика пробиралась к ручью. Свет луны слабо проникал сквозь листву деревьев. Тут и там вспыхивали и гасли золотые искры танцующих светлячков. Гладким зеркалом светилась вода источника, бурля лишь у подножия темного утеса, из расщелины которого она била с тихим шумом. К нему добавлялось кваканье лягушки да нескончаемый стрекот саранчи. Молодая женщина сняла одежду, покрытую пылью и пропитавшуюся потом за эти дни нечеловеческих усилий. Она вздохнула от облегчения, окунувшись в прохладный поток. «Никогда, – подумалось ей, – я не испытывала подобного блаженства». Вдоволь накупавшись, она выстирала свою одежду, оставив сухим только бурнус, и завернулась в него, ожидая, когда ночной ветерок высушит мокрые вещи. Она отмыла свои длинные волосы, полные песка и колючек; с наслаждением почувствовала, как они оживают под пальцами. Луна всплыла над пальмой и осветила длинную серебристую струю, вытекающую из черной расщелины. Анжелика встала на камень и подставила плечи под ледяной душ. Поистине вода – лучшее из творений Создателя! Ей вспомнился крик водоноса на улицах Парижа: «Кому чистой и полезной воды!.. Вода – основа жизни…»
Подняв голову, она умиротворенно взглянула на звезды, мигавшие сквозь темный веер пальмовых листьев. Вода струилась по ее обнаженному телу, сверкала под лучами луны, и она угадывала свое беломраморное отражение, дрожавшее в воде.
– Я жива, – произнесла она вполголоса. – Я живу!
Прозрачная влага с каждым мгновением смывала с ее кожи и ее души следы изматывающей борьбы. Она долго стояла так, пока хруст веток под деревьями, похожий на сухой треск взведенного курка, не спугнул ее. Вернулся страх. Она вспомнила о блуждающих в ночи хищниках, о ненавистных маврах. Красивый пейзаж вновь стал ловушкой, в которой они бились столько дней. Она скользнула в воду, чтобы осмотреть берег. Теперь она была уверена, что кто то наблюдает за ней, прячась в зарослях. Привыкнув жить, как затравленный зверь, она теперь кожей чувствовала опасность. Лев или мавр?.. Завернувшись в бурнус, она бросилась босиком через заросли лиан и колючие агавы, чьи шипы жестоко царапали ее. Она с разбегу налетела на человека, стоявшего на тропе, слабо вскрикнула, решив, что в испуге побежала не в ту сторону, и вдруг при свете луны узнала светлую бороду Колена Патюреля. В глубине темных орбит глаз нормандского гиганта вспыхивали искры, но голос его был ровен, когда он произнес:
– Это безумие! Вы пошли купаться одна?.. А львы, которые могут прийти к водопою? А гепарды и – кто знает? – мавры, что шатаются тут…
Анжелика была готова броситься на его широкую грудь, чтобы унять ужас, тем более сокрушительный, что охватил он ее в момент покоя и редкой, почти сверхъестественной радости. Этот оазис она никогда не забудет. Должно быть, райское блаженство похоже на то, что она испытала здесь. Теперь она снова среди людей и готова вступить в битву за спасение жизни.
– Мавры? – пролепетала она дрожащим голосом. – Боюсь, что да… Только что там был кто то, я уверена…
– Это был я. Заметив, что вас слишком долго нет, я пошел на поиски. Не допускайте больше подобной неосторожности, иначе – слово Патюреля – я задушу вас собственными руками.
Легкая насмешка смягчила грозный тон. Но он не шутил. Она почувствовала, что он был действительно не прочь ее задушить, побить или, по крайней мере, как следует тряхнуть.
Кровь застыла в жилах Колена Патюреля, когда он сообразил, что их спутница ушла и не возвращается. «Еще одна беда, – подумал он, – еще одну могилу копать!… Праведный Боже, не оставь своих детей…»
Он прошел по берегу ручья бесшумно, как привыкший к ночным вылазкам раб. Колен увидел ее под серебряными струями водопада. Длинные волосы наяды падали на ее плечи тяжелой волной, и зеркало ночной воды отражало ее белоснежное тело.
Анжелика вдруг сообразила, что, наверно, он видел, как она купалась. Это смутило ее, но она сердито подумала: какое это имеет значение? Этот человек был груб, он не выказывал ей никаких чувств, кроме пренебрежительной снисходительности сильного к слабому. Он ее терпел, как существо стесняющее, навязанное ему и его товарищам против их воли. Ей трудно было побороть в себе обиду за тот карантин, на который он обрек ее и который она мужественно выдерживала по отношению к другим беглецам, приближаясь к ним лишь для ухода за ранеными. Как тяжко переносить лишения, когда ты в стороне ото всех, отверженная, никем не любимая! Он, наверное, прав, но уж слишком черств и прямолинеен. Он и теперь продолжал вселять в нее робость. Неколебимость духовного и физического равновесия нормандского геркулеса была вызовом всему, что трепетало в ней: неуверенности, слабости, женской хрупкости и впечатлительности. Ей казалось, что его пронзительные голубые глаза при одном взгляде на нее безжалостно отмечают ее усталость, испуг или неосторожность. «Он презирает меня, как пастушеский пес – глупую овцу», – думала она.
Она села к изголовью Колоэнса, но взгляд ее, помимо воли, все время возвращался к бородатому профилю вожака, освещенному слабым огнем фонаря. Колен Патюрель рисовал палочкой на песке план дороги и объяснял его венецианцу, парижанину и баску, склонившимся к нему.
– Вы остановитесь на опушке леса. Если увидите на ветке второго дуба красный платок, пройдите еще немного вперед и издайте крик козодоя. Тогда еврей Раби выйдет из зарослей.
– Малышка, ты здесь? – произнес слабый голос старого Колоэнса. – Дай мне руку. У меня была десятилетняя дочка. Она махала мне чепчиком, когда я двадцать лет назад вышел в море. Она теперь, наверное, такая, как ты. Ее звали Марика.
– Вы ее увидите, дедушка.
– Нет, не думаю. Смерть скоро заберет меня. И это к лучшему. Что делать Марике со старым папашей моряком, который вернется после двадцати лет рабства пачкать ей красивые плитки ее кухонного пола и нести вздор про солнечную страну? Я рад покоиться в земле Марокко. Вот что я тебе скажу, малышка… Я соскучился по садам Мекнеса. Я бы хотел снова увидеть, как носится галопом Мулей Исмаил, словно гнев Божий… Лучше мне было дождаться, чтобы он расшиб мою голову своей палкой…

0

64

Глава 6

Венецианец, парижанин и баск уходили под утро. Колен Патюрель знаком подозвал Анжелику.
– Я останусь со стариком, – сказал он, – его нельзя унести и нельзя оставить. Надо ждать! Другие пойдут, чтобы поспеть на встречу с Раби Байдораном. Они предупредят его и решат, как нам следует действовать. Вы хотите идти с ними или задержитесь здесь?
– Я поступлю так, как вы мне прикажете.
– Думаю, вам лучше остаться. Без вас они пойдут быстрее, а время не ждет.
Анжелика склонила голову и отвернулась, будто хотела отойти к убогому ложу раненого. Колен Патюрель удержал ее, видимо пожалев, что ему снова не хватило обходительности.
– Я считаю также, – добавил он, – что старый Колоэнс нуждается в вас, чтобы умереть. Но если вы предпочитаете уйти…
– Я остаюсь!
Поделили провизию и последние стрелы, Колен Патюрель оставил себе лук, колчан, дубину, буссоль и шпагу маркиза де Кермева.
Покидая стоянку, трое мужчин на мгновение остановились у свежей могилы бретонского дворянина.
Старый Колоэнс все больше слабел, бредил по фламандски, хватаясь за руку Анжелики с судорожной цепкостью умирающего. Но сила этого старого стойкого тела внезапно вернулась, когда после лихорадочной ночи и мучительного дня он поднялся во весь рост. Потребовалась вся мощь Колена Патюреля, чтобы удержать его. Раненый боролся с ним, как боролся со смертью: с дикой энергией.
– Ты меня не возьмешь! – твердил он. – Не возьмешь!
Вдруг он узнал лицо того, кто стоял перед ним:
– А, Колен, мой мальчик, – сказал он ласково, – мне пора уходить, как ты считаешь?
– Да, друг, пора! Иди! – приказал неторопливый голос Колена.
И старый Колоэнс с доверчивостью ребенка забылся на руках нормандца.
Потрясенная этой ужасной агонией, Анжелика заплакала. Сквозь слезы она глядела на сухонького старика с седой облезшей головой, лежащего в объятиях вожака как на сыновней груди. Колен Патюрель закрыл Колоэнсу глаза, сложил руки.
– Помогите мне его перенести, – попросил он. – Могила уже выкопана. Надо действовать быстро. Потом и мы отправимся.
Они положил умершего рядом с маркизом де Кермевом, торопливо забросав землей. Анжелика хотела вырезать два креста.
– Никаких крестов! – сказал нормандец. – Мавры, которые пройдут здесь, живо сообразят, что христиане похоронены недавно и бросятся за нами в погоню.
И снова был изнурительный переход по горам, гребни которых в сиянии луны отливали металлическим блеском. Отдохнув за эти два дня, Анжелика дала себе слово, что Колен Патюрель не сможет упрекнуть ее в медлительности. Но сколько она ни старалась, ей было не угнаться за ним. Она вся напряглась и раздражалась, видя, что он ее ждет, часто оглядываясь, останавливается, возвышаясь в лунном свете, как статуя с дубиной на плече. Ей очень хотелось поскорее догнать других беглецов. Те, ругаясь, ворча и стеная, шли, по крайней мере, как простые смертные, а не строили из себя мифологических героев, не подверженных земным слабостям. Да что он, никогда не устает, что ли, этот чертов Колен Патюрель? Никогда не боится? Неужели он не доступен никаким страданиям, душевным или телесным? В сущности, он просто животное! Она и раньше так считала, но переход вдвоем укрепил ее в таком мнении.
Тем не менее они продвигались так успешно, что на следующий день к вечеру достигли опушки дубового леса, где должна была состояться встреча с Раби. Вот впереди виднеется перекресток дорог, проложенных по песку, где пробковые дубы глубоко пустили свои мощные корни.
Колен Патюрель остановился. Глаза его сощурились, и Она удивилась, видя, что он смотрит на небо. Анжелика взглянула в том же направлении, и ей показалось, будто солнце внезапно померкло от тучи грифов, медленно поднимавшихся с деревьев. Должно быть, их приход потревожил птиц. Покружившись в воздухе, грифы вновь опустились, вытягивая голые шеи в сторону большого дуба, ветви которого простирались до перекрестка. Только сейчас Анжелика наконец увидела то, что их так привлекало.
– Там висят двое, – сказала она приглушенно.
Он еще раньше заметил их.
– Это два еврея, судя по черным одеждам. Оставайтесь здесь. Я проберусь ползком, обогнув лес. Что бы ни произошло, не шевелитесь.

0

65

Глава 7

Ожидание было бесконечным, изматывающим. Грифы били крыльями, своим кружением и пронзительными криками указывая на приближение человека. Но Анжелика никого не видела.
Он появился внезапно, бесшумно, сзади.
– Ну?
– Один еврей, я его не знаю, должно быть, Раби Байдоран. Другой… Жан Жан парижанин.
– Боже мой! – воскликнула она, закрыв лицо руками.
Удар был слишком силен! Все погибло, их побег напрасен – теперь это очевидно. Долгожданное место встречи обернулось ловушкой.
– Я заметил там, справа, селение мавров, которые их повесили. Может быть венецианец и Жак д'Аррастега еще там, закованные в цепи?.. Я пойду туда.
– Это сумасшествие!
– Надо все испробовать. Я отыскал пещеру чуть повыше, в горах. Вы там спрячетесь и будете меня ждать.
Она никогда бы не осмелилась оспаривать его распоряжения. Но она знала, что это чистое безумство. Он не вернется.
Эта пещера с входом, скрытым густыми зарослями дрока, станет ее могилой. Напрасно она будет ждать возвращения своих погибших спутников.
Колен Патюрель устроил ее там со всей провизией и последним бурдюком воды. Оставил даже свою дубину. При нем был лишь нож за поясом. Снял сандалии, чтобы не мешали. Отдал Анжелике и трут с кремнем. Если появится какой нибудь зверь, достаточно подпалить пучок сухой травы, чтобы отпугнуть его. Не сказав более ни слова, он выскользнул из пещеры и исчез.
Для Анжелики началось ожидание. Настала ночь с ее неясными шумами и отдаленными звериными криками в зарослях. Шорохи и царапанье, казалось, заполняли пещеру со всех сторон. Время от времени, не выдержав, она высекала огонь, но он освещал лишь скалистые стены. Это ее слегка ободряло. На своде пещеры она обнаружила маленькие мешочки из черного бархата, цепляющиеся друг за друга, и сообразила: летучие мыши! Вот откуда раздавалось это шуршание, тоненький писк, заставлявший ее вздрагивать. Вглядываясь в темноту, она старалась ни о чем не думать, лишь бы как нибудь вытерпеть тревожное медленное течение времени. Треск ветки снаружи наполнил ее надеждой. Может быть, нормандец возвращается с Пиччинино и Жаком д'Аррастега? Как бы хорошо оказаться вместе!.. Но тут совсем близко раздалось мрачное завывание. Это гиена. Ее унылое и насмешливое ворчание удаляется. Должно быть, она спускается к перекрестку, туда, где висит тело Жан Жана парижанина. Он погиб, веселый писарь, любимый друг Колена Патюреля. И конечно, стервятники выклевали уже его быстрые лукавые глаза. Он мертв, как мертвы арлезианец, бретонский дворянин и старый фламандский рыбак. И то же будет с ними, последними из беглецов… Марокко не отдает своих пленников!.. Мулей Исмаил может торжествовать. Что с ней станется, если никто не вернется! Она даже не знала, где находится. Что произойдет, если, гонимая голодом, она покинет свое убежище? Сочувствия от мавров ждать бесполезно. Над нею не сжалятся даже их жены, существа угнетенные и запуганные. Как только обнаружат, ее вернут султану. Османа Ферраджи больше нет, некому защитить ее.
– О, Осман Ферраджи, услышьте меня! Ваша великая душа наверное блаженствует в магометанском раю…
Клекот грифов, возобновивших кружение вокруг повешенных, возвестил Анжелике, что взошло солнце. Густой туман заполнил пещеру. Беглянка пошевелилась, разгоняя оцепенение после долгих часов неподвижности, и подумала, что она переживает самое трудное испытание за всю свою жизнь. Не иметь возможности действовать, не сметь закричать, пожаловаться, сделать хотя бы попытку предпринять что либо. Только терпеть и ждать. Затаиться в этой норе, с бьющимся, как у пугливого зайца, сердцем… Так приказал Колен Патюрель. А между тем солнце уже высоко. Беглецы не возвращаются… Они не придут никогда. И все же она продолжала из последних сил поддерживать в себе надежду. Не могла же судьба быть такой беспощадной!.. Но, собственно, почему не могла? И она вновь падала духом…
Когда массивный силуэт Колена Патюреля загородил вход в пещеру, она испытала такой порыв радости, что бросилась к нему и повисла у него на руке. Ей хотелось убедиться, что он вправду здесь, что она не грезит.
– Вы вернулись! О! Вы вернулись!
Казалось, он ее не видел и не слышал даже, не почувствовал, как она судорожно вцепилась ногтями в его руку. Его странное молчание наконец смутило ее.
– А другие? – спросила она. – Вы видели их?
– Да, я их видел. Только их уже невозможно узнать. Их долго пытали, прежде чем посадить на кол. Я не знаю и никогда не узнаю, кто нас предал, но Мулею Исмаилу известно все, все наши замыслы. Я подслушал разговоры мавров. Гнев султана разразился над Мекнесом. Еврейский квартал превращен в груду трупов. Все евреи истреблены…
«Все!.. И маленькая Абигель… и Руфь, и Самуил…»
– А здесь нас уже ждали, Раби служил приманкой. У них был приказ повесить его потом, а христиан уничтожить сразу. Они повесили Жан Жана, потому что приняли его за еврея. Я вынул его из петли и принес… ну… то, что грифы не успели… Я хочу схоронить останки…
Он сел, с каким то удивлением огляделся вокруг, словно впервые видел эти скалы с красными прожилками, вспыхнувшими под лучами солнца. И тяжело заключил:
– Все мои товарищи погибли!..
Некоторое время он оставался неподвижным, опершись подбородком на кулак. Потом с усилием поднялся и вышел. Она услышала скрежет стали о камень: он копал новые могилы. Она последовала за ним, намереваясь помочь, но он грубо прикрикнул на нее:
– Назад! Не подходите, это не для вас… Не то зрелище…
Замерев, она осталась в стороне. Сложила руки, но слова молитвы не шли на ум.
Размашистыми движениями человека, привыкшего к труду землекопа, нормандец выполнял работу могильщика. Когда вырос маленький холмик, Анжелика увидела, что Колен принял неожиданное решение. Он срезал две ветки и сложил их крестом.
– Я положу крест, – сказал он. – На этот раз я положу крест!
Затем он вернулся в пещеру и присел у стены с тем же выражением мрачного раздумья. Анжелика пыталась заговорить, но он не слышал ее. К полудню она взяла горсть фиников и, положив их на лист фиги, протянула ему.
Колен Патюрель поднял голову. Твердые костяшки его пальцев оставили белые следы на загорелом лбу. Он с недоумением взглянул на молодую женщину, склонившуюся к нему, и она прочла в его пристальном взгляде разочарование и укор: «А эта все еще здесь!».
Он молча поел. С момента, когда он бросил на нее этот враждебный взгляд, Анжелика чувствовала себя парализованной. Новый страх овладел ею – страх, в природе которого ей не хотелось разбираться. Мелькнула мысль: «Теперь надо быть настороже, не спать…» Но было так трудно побороть усталость, смыкавшую ее отяжелевшие веки: она ведь шла целую ночь и целый день, а потом во вторую, последнюю ночь ни на миг не сомкнула глаз. Наконец она задремала, свернувшись клубком в углу пещеры.
Проснувшись, она оказалась одна. Анжелика привыкла к этим одиноким пробуждениям, ибо всегда засыпала в стороне от спутников. Но на сей раз тишина казалась ей необычной. Она посмотрела по сторонам и мало помалу утвердилась в страшной догадке. Последний сухарь и порция чечевицы были аккуратно выложены на камне вместе с бурдюком с водой, копьем и ножом. Но лук, стрелы и дубина Колена исчезли. Значит, он ушел!.. Он ее бросил!
Анжелика долго сидела, подавленная горем, тихо плача, обхватив голову руками.
«Так вы сделали это! – с болью шептала она. – Это дурно, и Бог накажет вас…»
Увы, она была не слишком уверена, что Бог не благословил Колена Патюреля на этот жестокий поступок. Ведь он был распинаем во имя Его, она – всего лишь женщина, виновная в первородном грехе, причина всех бедствий рода человеческого; она была существом презренным, вещью, которую берут или отвергают.
– Ну, что происходит, малышка? Какое горе?..
Голос нормандца, раздавшийся под сводами пещеры, произвел на нее впечатление удара грома. Вот он стоит перед ней, перекинув через плечо кабанчика с перерезанным горлом и запятнанной кровью шкурой.
– Я… я подумала, что вы ушли, – бормотала она, еще не придя в себя.
– Ушел?.. Само собой! Я подумал, надо ж что то на зуб положить. Мне повезло, я поймал дикого поросеночка. А вы плачете…
– Я думала, что вы совсем ушли.
Глаза Колена стали огромными, а брови поднялись, как если бы он услышал самую поразительную вещь в своей жизни.
– Ну и ну! – сказал он. – Вот это да. Стало быть, вы меня принимаете за последнего негодяя. Вас бросить, мне… вас бросить, мне, который…
Лицо его потемнело от внезапного приступа ярости.
– …Мне, который и жить бы не стал, стрясись что с вами! – прогремел он с дикой силой.
Он швырнул добычу на землю, пошел за сухим валежником и, воротясь, сложил его посредине пещеры. Его движения выдавали сдерживаемый гнев. Когда огниво не сразу дало огонь, он выругался, как заправский тамплиер. Анжелика присела рядом и положила свою руку на его.
– Простите меня, Колен. Я глупая. Я должна была вспомнить, что вы столько раз рисковали жизнью ради ваших собратьев. Но я ведь не из их числа, я только женщина.
– Тем более, – буркнул он.
Он решился поднять на нее глаза, и суровость взгляда тут же смягчилась. Он взял ее за подбородок.
– Слушай меня внимательно, крошка, и пусть это будет раз и навсегда. Ты такая же, как мы, христианка – пленница варваров. Тебя привязали к столбу и пытали, а ты не сдалась. Ты вытерпела жажду и страх и не жаловалась. Такой отчаянной, как ты, я никогда не встречал. Ни в одном порту мира. Ты стоишь всех девиц вместе взятых, и если наши друзья держались молодцами, так это потому, что с нами была ты. Видя твое мужество, они не могли отступиться, ясно? Теперь мы остались одни, ты и я. Мы связаны на жизнь и на смерть. И вместе выберемся на волю. Но если ты умрешь, я умру подле тебя, я клянусь в этом.
– Не надо так говорить, – прошептала она, почти напуганная. – Одному вам было бы легче…
– Ну уж нет, подружка. Ты выкована из гибкой стали, как шпага нашего славного Кермева. Сдается мне, что я хорошо знаю тебя… – его яркие синие глаза выразили какое то неясное чувство, а лоб сморщился от усилия мысли. – Ты и я, вместе… мы непобедимы!
Анжелика вздрогнула. Кто то ей уже говорил это? Другой король – Людовик XIV! И в его глазах мелькнуло то же выражение… Да, если вдуматься, они очень схожи между собой – умница, хитрец и неподражаемый смельчак нормандец и властитель Франции. По характеру и темпераменту они словно родные братья. Народы признают власть тех, кто создан, чтобы царствовать. В рабстве Колен заставил признать себя королем на античный манер, своим великодушием, мудростью и физической силой.
Анжелика улыбнулась ему.
– Вы мне вернули веру, Колен. Веру в вас и в себя. Я верю, что мы будем спасены… – она содрогнулась. – О, нам должно повезти, иначе… Я больше не вынесу пыток! Я соглашусь на все, у меня не хватит смелости…
– Баста! Смелости тебе не занимать. Ее всегда хватает – и на второй раз, и на третий, хотя каждый раз думаешь, что это последний, что больше тебе не выдюжить… Поверь мне!
С иронической усмешкой он глянул на свои изборожденные шрамами ладони.
– Тут главное – нипочем не соглашаться умереть. Но и не бояться смерти! Смерть – часть нашей игры, часть нас, живущих. Я всегда считал, что к ней надо относиться, как к хорошему товарищу, идущему за тобой по пятам. Вот мы идем, а жизнь и смерть вроде как наши спутники. Каждая из них имеет на нас право. И нечего делать из них пугало. Ни из той, ни из другой. Таковы правила игры. Ну, и, понятное дело, надо, чтоб голова была на плечах… Ну, ладно, крошка. Хватит болтать. Давай устроим себе пир Валтасара. Смотри, как радует сердце этот добрый огонь! Первый, на который мы смотрим после стольких дней…
– А это не опасно? Что, если мавры заметят дым?
– Они почивают на лаврах. Думают, что мы все мертвы. Баск с венецианцем, награди их Бог, додумались сказать, что нас сожрали львы, что в живых остались лишь они. Мавры выспрашивали, что сталось с женщиной, так они придумали, будто ты умерла в горах от укуса змеи. Об этом сообщено Мулею Исмаилу. Стало быть, все в порядке. Пусть горит костер! Надо же поднять в себе дух, как ты считаешь?
– Мне уже лучше, – отвечала она, глядя на него с нежностью.
Уважение Колена Патюреля придало ей сил. Это была лучшая награда за стойкость, утешение в пережитых муках.
– Теперь, когда я знаю, что вы мне друг, я больше не боюсь. Как просто вы воспринимаете жизнь, Колен Патюрель!
– Да уж, – вздохнул он, вдруг помрачнев. – Иногда я думаю, что, может, еще не испытал худшего. Ну, хватит! Какая польза заранее забивать голову мрачными мыслями?
Они зажарили кабанчика, натерев его солью, тмином и ягодами можжевельника. Вместо вертела в ход пошла шпага бедняги маркиза. В течение часа все их внимание было поглощено приготовлениями к пиру. Дивный запах жареного мяса заставил их дрожать от нетерпения, и первые куски они проглотили мгновенно, насилу сдерживаясь, чтобы не застонать от наслаждения.
– Вот подходящий момент, чтобы порассуждать о высоких материях, – насмешливо заметил нормандец. – Что ни говори, а желудок высказывается первым. Ох, чертов поросенок. Я вылижу руки до локтя…
– Никогда не ела ничего вкуснее! – от всей души воскликнула Анжелика.
– А говорили, что султанш кормят всякими лакомствами… Нет, в самом деле, что подают в гареме? Расскажи! Это дополнит наше меню!
– Нет, я не желаю вспоминать о гареме. Оба замолчали. Насытившись, освеженные чистой водой, что текла у подножия горы – нормандец наполнил ею свой бурдюк, возвращаясь с охоты, – они позволили себе погрузиться в благодатный отдых.
– Колен, я давно заметила, что вы очень много знаете. Вы часто говорите такие вещи, которые наводят на серьезные размышления. Откуда все это? Кто учил вас?
– Море. Пустыня… и рабство. Знаешь, крошка, то, что с тобой творится в жизни, учит не хуже, чем книги. По мне – главное почаще пускать в ход вот это, – он похлопал себя по лбу и вдруг засмеялся. Когда он смеялся, блеск белых зубов в косматой бороде молодил его, и глаза, обычно строгие, светились лукавством.
– Серьезные размышления!.. – повторил он. – Ты скажешь тоже! Это когда я говорил, что жизнь и смерть составляют нам компанию? А тебе это не кажется очевидным?.. Тогда как же ты живешь?
– Не знаю, – покачав головой, ответила Анжелика. – Наверное, я в сущности очень глупая, поверхностная и никогда ни о чем не размышляла.
Она внезапно замолкла, ее зрачки расширились, и она прочла на лице своего собеседника то же выражение беспокойства. Он схватил ее за руку. Они прислушались, затаив дыхание.
Встревоживший их шум возобновился. Ржание лошадей!..
Колен встал и неслышно подошел к входу в пещеру. У подножия горы остановились четыре всадника араба. Задрав головы, они приглядывались к подозрительной струйке дыма, струящейся среди скал. Их остроконечные шлемы, выступавшие из бурнусов, ослепительно сияя на солнце, свидетельствовали, что это были солдаты армии Рифа. Эта армия осаждала испанские города на побережье, но отдельные полки могли располагаться довольно далеко от моря. Один из всадников держал мушкет. Другие были вооружены копьями. Трое спешились и начали карабкаться по склону в направлении пещеры. Араб с мушкетом остался в седле и держал лошадей.
– Передай мне лук, – вполголоса приказал Колен Патюрель. – Сколько осталось стрел в колчане?
– Три.
– Их четверо! Плохо. Но мы обойдемся.
Следя за солдатом, который приближался, он взял лук, оперся ногой о скалу перед собой и приладил стрелу. Его движения были уверенными, чуть более медленными, чем обычно. Он выстрелил. Всадник с мушкетом упал поперек седла. Ржание испуганных лошадей заглушило его крик. Карабкавшиеся вверх арабы не сразу поняли, что произошло. Вторая стрела поразила одного из них в самое сердце. Двое других бросились вперед.
Колен Патюрель пустил третью стрелу, почти в упор. Пронзив первого из наступавших мавров. Второй явно заколебался и вдруг бросился вниз, к лошадям. Нормандец швырнул на землю свой бесполезный лук. Схватив дубину, он в несколько прыжков догнал своего противника. Солдат повернулся к нему, выхватывая кривую саблю. Они кружили, настороженно следя друг за другом, как два зверя, готовые сцепиться. Затем дубина Колена Патюреля заработала. Через несколько секунд араб, несмотря на шлем, лежал с раздавленным лицом и разбитым затылком. Нормандец молотил его, пока не убедился, что он не дышит. Затем он подошел к арабу с мушкетом. И тот был уже мертв. Все три стрелы попали в цель.
– Я наловчился управляться с луком, когда браконьерствовал в лесах родной Нормандии, в молодые годы, – весело сообщил он Анжелике, которая присоединилась к нему и теперь старалась успокоить растревоженных лошадей. Случившееся убийство не потрясло беглецов. Полная опасностей жизнь приучила их видеть смерть без содрогания. Даже молодая женщина бросила лишь один беглый взгляд на трупы, лежавшие среди зарослей можжевельника.
– Лошадей мы заберем. На двух сядем и по одной поведем в поводу. Тела спрячем в пещере – это задержит поиски. Если кони не вернутся в селение без всадников, их отсутствие заметят не сразу. Пока они всполошатся, мы будем далеко.
Оба надели остроконечные шлемы, завернулись в бурнусы, перепоясались ремнями и, уничтожив следы побоища, галопом устремились по дороге. Спустя три дня жители округа рассказали алькаидам, посланным на поиски исчезнувших солдат, что видели двух всадников, пролетевших через их деревни, как птицы. У каждого была сменная лошадь. Они поостереглись обращаться к ним или останавливать – разве может бедный феллах позволить себе подобное по отношению к благородным воинам? Лошади вскоре были найдены у подножия гор Рифа. В убийстве обвинили бандитов, нападения которых тревожили округу. На поиски их логова были посланы карательные экспедиции.
Колен Патюрель и Анжелика бросили лошадей у первых подступов к горам, где могли пробираться лишь мулы. Предстоял самый трудный, но последний переход. Когда они одолеют эти безводные отроги, перед ними откроется море. К тому же нормандец провел первые два года своего плена в священном и загадочном городе Мешауне и хорошо знал местность, по которой придется пройти. Ему были известны все бесчисленные трудности и опасности, но также и самые короткие тропы. Он знал, что чем выше они будут подниматься, тем меньше станет вероятность опасных встреч. Их главным врагом будут горы: холод ночью, сжигающее солнце днем, голод и жажда, зато люди их не потревожат и львов будет меньше. Нужно только остерегаться кабанов. Обезьяны, газели и дикобразы не опасны и послужат дичью.
Колен захватил с собой мушкет и припасы к нему, продовольствие солдат, взятое из переметных сум, крепкие и теплые бурнусы, которые непременно пригодятся.
– Еще несколько дней, и мы увидим Сеуту.
– Сколько дней? – спрашивала Анжелика.
Но осторожный нормандец уклонялся от ответа:
– Кто знает?.. Если повезет, дней пятнадцать… А если неудача…
Неудача подстерегла их однажды после полудня, когда они с трудом пробирались через раскаленные скалы. Пользуясь тем, что изгиб тропы скрыл ее от спутника, Анжелика присела на большой камень. Ей не хотелось, чтобы он увидел, как она обессилела. Ведь он столько раз повторял, что считает ее неутомимой; а между тем она сильно уступала ему в выносливости. Он никогда не уставал. Без нее он бы, конечно, шел день и ночь, останавливаясь не более, чем на час.
Анжелика переводила дух, сидя на камне, когда внезапно почувствовала жгучую боль в икре. Наклонившись, она увидела змею, скользкой молнией мелькнувшую меж камней.
– Змея! Она меня ужалила!..
Вдруг роковое воспоминание пронзило ее мозг: «Женщина умерла от укуса змеи», – так сказали перед смертью венецианец и баск. Прошлое предвосхитило настоящее, время перестало существовать: сбывалось неотвратимое предначертание судьбы. Видимо, так написано на роду…
Тем не менее Анжелика догадалась снять пояс и затянуть им ногу под коленом. Сделав это, она осталась сидеть, застыв. Мысли путались в голове. «Что скажет Колен Патюрель? Он не простит мне этого никогда… Я не могу больше идти… Я умру…»
Из за скалы появилась высокая фигура Колена. Он вернулся, обеспокоенный ее исчезновением.
– В чем дело?
Анжелика попыталась улыбнуться.
– Надеюсь, что это не серьезно, но я… меня, кажется, ужалила змея.
Встав на колени, он внимательно осмотрел ее ногу. Она уже начала чернеть и пухнуть.
Нормандец выхватил нож. Проверив пальцем лезвие, он быстро разжег небольшой костер из нескольких сухих веток и накалил нож докрасна.
– Что вы хотите со мной сделать? – пролепетала перепуганная Анжелика.
Не отвечая, он крепко взял ее за щиколотку и мгновенно отсек часть икры на месте укуса, одновременно прижигая рану раскаленным ножом. От страшной боли Анжелика закричала и лишилась чувств…
Когда она пришла в себя, в горах наступали сумерки. Она лежала на бурнусе, который служил им одеялом. Колен Патюрель заставил ее выпить очень крепкого обжигающего чаю.
– Теперь тебе полегчает, девочка; самое худшее позади.
Когда она немного собралась с мыслями, он добавил:
– Боюсь, что загубил твою красивую ножку. Жаль! Теперь не сможешь поднимать нижнюю юбку, танцуя па де буре под молодым вязом, подружка моя!.. Но это надо было сделать. Без этого ты прожила бы не больше часа!..
– Спасибо, – чуть слышно прошептала она.
Ее мучила боль от ожога и раны, которую он перевязал, приложив листья, немного утоляющие жжение. «Самые красивые ноги в Версале…» Вот и она, как другие, будет носить на теле следы плена у варваров. Славные следы, на которые она будет смотреть с умилением или с гримасой досады, натягивая шелковые чулки с золотыми стрелками… когда нибудь.
Колен заметил ее улыбку.
– Браво! Вижу, отвага к тебе вернулась. Мы сейчас отправляемся.
Она взглянула на него, немного испуганная, но уже готовая повиноваться.
– Вы полагаете, что я смогу идти?
– Ни в коем случае! Ты сможешь ступить на ногу не раньше, чем через неделю. Иначе может начаться заражение. Ничего не бойся. Я тебя понесу.

0

66

Глава 8

Итак, они продолжали свое медленное восхождение. Нормандский геркулес лишь немного ссутулился под новой ношей, но продолжал идти тем же размеренным шагом. Громоздкую палицу ему пришлось бросить. Он оставил себе только мушкет и мешок с провизией на плече. Молодая женщина сидела у него на спине, обеими руками держась за его шею. Устав, она прислонялась лбом к массивному затылку своего носильщика, он чувствовал запах ее волос. Это и было самым трудным испытанием. Для Колена Патюреля оно оказалось тяжелее усталости, нестерпимее бесконечного однообразного движения под холодным оком луны, что глядело на пустынный пейзаж, отбрасывая двугорбую тень на пепельную поверхность скал. Нести ее, чувствовать этот нежный и изнуряющий вес, прикованный к нему, ощущать ее бедра под своими руками…
Анжелика ненавидела себя за тяготы, доставляемые спутнику. Оттого, что он нес ее на своем мощном хребте так бережно, словно маленького ребенка. На самом же деле сильные плечи Колена Патюреля за двенадцать лет каторги привыкли и не к таким тяжестям. Известный своей силой, он подвергался чудовищным испытаниям. Его мускулы и сердце обрели необыкновенную выносливость. И теперь он шел только чуть медленнее да чуть более хриплым стало его дыхание, раздававшееся в тишине ночи в бескрайнем белом пространстве, озаренном бледным светом луны.
Анжелику потрясла призрачная красота пейзажа, проплывающего перед глазами. Слишком много ночей она провела, поглощенная единственной целью: не позволить себе отстать. Теперь же она наконец заметила глубокую синеву неба, золотистый блеск звезд. То было небо с восточной миниатюры; выведенные тонкой кистью, проступили серебристые контуры дальних гор слева и лента на дне лощины.
Сегодня она еще раз избежала смерти. Кровь в жилах снова победно пела: «Я жива! Жива!»
Видимо, на какое то время она задремала, так как небо вдруг стало ярко розовым. Колен Патюрель все шел своим медленным размеренным шагом. Анжелику вдруг охватил такой внезапный прилив нежности, что она чуть не поцеловала этот задубевший затылок. Он был так близко к ее губам.
– Колен, – взмолилась она, – о, я вас прошу, остановитесь, отдохните! Вы, должно быть, совсем измучились…
Он молча повиновался ей, опустил на землю и сел поодаль, упершись лбом в колени. Она видела, как широкие плечи ходят ходуном от учащенного дыхания.
«Это слишком, – думала она. – Такое не под силу даже человеку с его выносливостью…» Если бы она могла идти хотя бы потихоньку! Она чувствовала себя отдохнувшей и полной отваги. Но как только попыталась ступить на больную ногу, стреляющая острая боль заставила понять, что она рискует всерьез растревожить рану. Она все же дотащилась до мешка с провизией, достала горсть фиников и сухого инжира и отнесла их Колену Патюрелю вместе с бурдюком с водой.
Нормандец поднял голову. Лицо осунулось, взгляд блуждал. Он смотрел на еду и, казалось, не видел ее.
– Оставь это, – сказал он сурово. – Не трать время.
– Господи, Колен, как вы измучены! И все из за меня. Мне так жаль…
– Оставь это, – повторил он почти свирепо, тряхнув своей шевелюрой викинга, как раздраженный лев. Потом добавил мягче:
– Не унывай! Час сна – и все в порядке.
Он тяжело уронил голову на колени. Она отошла в сторону и, поев немного сухих фруктов, прилегла отдохнуть. Воздух был свеж. На много лье окрест не было человеческого жилья, никаких следов присутствия людей. Как это было прекрасно!
От нечего делать она еще поспала, а когда открыла глаза, Колен Патюрель возвращался с охоты с олененком на плечах.
– Колен, вы сумасшедший! – вскричала Анжелика. – Вы же наверняка падаете от усталости…
Нормандец пожал плечами.
– За кого ты меня принимаешь, малышка? За такого же воробышка, как ты?
Он был мрачно настроен и даже, казалось, избегал смотреть на нее.
Анжелика забеспокоилась. Ей пришло в голову, что он, может статься, скрывает от нее какую то новую опасность.
– Мавры могут нас обнаружить, Колен?
– Не думаю. Но для верности мы разведем костер в низине.
Нога Анжелики заживала так быстро, что она уже смогла, хоть и не без предосторожностей, спуститься к ручью.
Там им в последний раз встретился хищник. Они заметили его слишком поздно. Это была львица, настороженно притаившаяся на другом берегу ручья в позе большой кошки. Ей хватило бы одного прыжка, чтобы настигнуть их.
Колен Патюрель замер, как каменная статуя. Пристально глядя на львицу, он тихим размеренным голосом заговорил с ней. Несколько мгновений спустя озадаченное животное стало медленно отступать. Его глаза еще раз другой сверкнули в зарослях, затем колыхание травы обозначило путь отступления.
Нормандец перевел дух. То был вздох, способный заставить завертеться все мельницы Голландии. Он порывисто обнял Анжелику за плечи и прижал к себе.
– Держу пари – небо за нас! Что произошло в мозгу этого зверя, почему он оставил нас в покое?
– Вы говорили с ним по арабски. Что вы сказали?
– Разве ж я знаю? Я даже не отдавал себе отчета, на каком языке говорю. Просто мне показалось, что надо попробовать договориться с ней. Вдруг поймет?.. Вот с мавром это было бы невозможно, – прибавил он, задумчиво покачав головой. – И потом, я недурно ладил с львами Мекнеса.
– Я помню, – сказала Анжелика, пытаясь рассмеяться, – они еще не захотели вас съесть…
Он вгляделся в побледневшее до неузнаваемости лицо женщины.
– А ты умница: даже не вскрикнула. И не шевельнулась… Это здорово, подружка!
Румянец постепенно возвращался на щеки Анжелики. Рука Колена Патюреля, все еще лежавшая на ее плечах, была такой надежной защитой. Его объятия она ощущала как источник силы. Подняв глаза, она доверчиво улыбнулась ему.
– Рядом с вами я ничего не боюсь.
Нормандец стиснул зубы, его лицо снова помрачнело.
– Не будем здесь задерживаться, – проворчал он. – Нечего дразнить судьбу. Пойдем дальше.
Они наполнили бурдюки водой из ручья и отыскали углубление в скалах, подальше от берега, чтобы развести огонь. Но на сей раз трапеза лишь утолила голод, не принеся удовольствия. Молчание было тягостным. Озабоченный Колен Патюрель сидел насупившись. Анжелика, оставив тщетные попытки нарушить это угрюмое безмолвие, чувствовала необъяснимое мучительное смущение. Что с ним? Почему он так мрачен и обеспокоен? Сердится, что из за нее они продвигаются так медленно? Какую опасность он предчувствует, что побуждает его бродить вокруг их лагеря, что значат эти быстрые взгляды, которые он украдкой кидает на нее из под своих густых светлых бровей?
Вечерний ветер коснулся их своим бархатным крылом. Зашло солнце, на землю легли голубоватые холодные тени, темная нежная пастель окрасила горы, небо и долины. В наступившей темноте Анжелика обратила свое бледное встревоженное лицо к Колену Патюрелю.
– Я… Мне кажется, я могла бы идти этой ночью, – сказала она.
Он качнул головой.
– Нет, малышка, еще нельзя. Да ты не беспокойся. Я буду тебя нести.
Страшная печаль слышалась в его голосе. Анжелике хотелось расплакаться, взмолиться: «О Колен, что происходит? Мы оба идем навстречу смерти?» Она сумела сдержаться, но, устроившись на его спине и обвив руками мощную шею, уже не наслаждалась покоем, как в прошлую ночь. Она слышала близкое дыхание мужчины, глухое биение его сердца и вспоминала жаркий шепот любовников, когда то затихавших от страсти на ее груди. Тогда казалось, будто она несла их в своих хрупких объятиях, а теперь в овладевающей ею дремоте, прильнув лицом к мускулистой шее Колена, Анжелика чувствовала, как давит на него своей всепобеждающей женственностью.
Дыхание гор настигло их, почти ледяное, наполненное волнующими запахами. Роскошные и загадочные, они напоминали о другой жизни, полной красоты и изысканности.
Когда взошло солнце, перед ними открылась кедровая роща на склоне горы. Длинные ветви кедров создавали подобие уютного шатра вокруг коротких мощных стволов. В их тени росла короткая травка и белели изящные звездочки цветов. Каждый вздох ветра был наполнен запахом леса.
Колен Патюрель перешел через бурлящий поток, поднялся на противоположный берег и обнаружил отверстие небольшого грота, устланного белоснежным песком.
– Остановимся здесь, – сказал он. – Похоже, зверей поблизости нет. Можно рискнуть разжечь костер.
Он говорил хпипло, выталкивая слова сквозь зубы. Может быть, от усталости?..
Анжелика с беспокойством следила за ним. Что то странное творилось с ним, и она не могла больше этого переносить, не узнав причины. Может быть, он болен? Почувствовал, что это серьезно? Ей никогда не приходило в голову, что и с ним может случиться что либо подобное. Это было бы ужасно. Но она его не бросит! Она будет ухаживать за ним, вдохнет в него жизнь, как он это сделал дли нее.
Колен уклонился от немого вопроса огромных зеленых глаз, пристально смотрящих на него.
– Пойду спать, – бросил он коротко и вышел. Анжелика вздохнула. Однако место было очаровательное, все здесь располагало к мечтам. Лишь бы за всей этой дикой прелестью не скрывалась какая нибудь западня!
Она разложила скудные запасы: сухой инжир, кусочки зажаренной накануне дичи. Бурдюки были пусты, но в двух шагах журчал ручей. Она спустилась к нему без особых трудностей, но поминутно оглядываясь, так как на этот раз вовремя вспомнила об осторожности. Но ничего подозрительного не было. Лишь несколько птиц с пестрым оперением прыгали на берегу.
Анжелика наполнила бурдюки, затем тщательно вымылась холодной водой. Кровь прилила к коже. Склонясь к поверхности спокойного заливчика, она увидела себя в нем, как в зеркале, и чуть не вскрикнула от удивления. Белокурой женщине, что смотрела на нее на фоне синего неба, можно было дать лет двадцать.
Черты лица стали тоньше, у глаз, увеличенных темными кругами и привыкших всматриваться в даль, появилось новое выражение. Абрис губ без грима, потрескавшихся и бледных, казалось, принадлежал не женщине, перенесшей горькие испытания, а неискушенной девушке. Резкий ветер, беспощадное солнце, полное забвение всякого кокетства и даже ужас, что так долго угнетал ее, придали ее лицу, красота которого прежде была подчеркнута всеми ухищрениями искусства, девичье выражение. Конечно, цвет кожи был ужасен: смуглый, как у цыганки; зато волосы, по контрасту, напоминали цветом песок под лунным светом. Худобу ее хрупкого тела скрывал шерстяной бурнус. С распущенными волосами и босыми ногами она была похожа на дикарку.
Она сняла повязку с ноги. Рана оказалась чистой, а вот шрам, похоже, будет очень уродлив. «Ну и пусть», – философски рассуждала Анжелика, снова перевязав ногу. Ведь только что, купаясь, она так радостно чувствовала стройность своего тела, видела свои точеные резвые ноги, потерявшие лишнюю полноту, нажитую в гареме. В общем то, она счастливо отделалась.
Взглянув еще раз в импровизированное зеркало, Анжелика улыбнулась себе.
– По моему, я еще вполне прилично выгляжу! – сказала она птицам, которые смотрели на нее без страха.
Поднимаясь по склону, она беззаботно напевала, но вдруг смолкла: на траве среди белых цветков она увидела Колена Патюреля. Он лежал неподвижно, положив руку под голову. Беспокойство, которое он внушал ей в последние дни, тут же вернулось, и Анжелика крадучись приблизилась, чтобы понаблюдать за ним. Нормандец спал. Его бурнус распахнулся, и видна была широкая волосатая грудь. Она вздымалась от мощного ровного дыхания.
Нет, он не болен. Теплый оттенок прокаленной солнцем кожи, спокойный рот, принявший во сне несколько высокомерное выражение, да и вся его поза, исполненная отдохновения, – лицо, чуть повернутое к сгибу руки, поднятое колено, – все говорило, что он в полном здравии и набирается сил после изнурительной работы. Рассматривая его, уснувшего под кедрами, Анжелика подумала, что он похож на Адама. Столько первобытного совершенства было в этом огромном мощном теле; в этом простом мужике, бродячем браконьере, поборнике справедливости, пастыре своего народа.
Анжелика опустилась на колени, почувствовав, что ее тянет к нему. Ветер шевелил на его лбу прядь волос, она осторожно отвела ее рукой.
Колен Патюрель открыл глаза. Его взгляд, остановившийся на ней, был до того странным, что она инстинктивно отпрянула. Казалось, нормандец с трудом приходит в себя.
– Что случилось? – пробормотал он хрипло. – Мавры?
– Нет, все тихо. Я смотрела, как вы спите… Ох, Колен, не надо глядеть так пристально! – вдруг вскрикнула она. – Вы меня пугаете. Что с вами в последнее время? Что произошло? Если нам угрожает опасность, скажите мне об этом. Я способна разделить ваши заботы, но я не могу терпеть вашу… да, именно вашу злобу! Можно подумать, что в иные минуты вы меня презираете… или даже ненавидите… За что? Неужели за то, что меня ужалила змея и это задерживает нас? Вы всегда были таким великодушным! Я думала… Колен, ради всего святого, если я в чем то провинилась перед вами, скажите об этом прямо, а то я больше не вынесу… Если вы меня возненавидели, что со мной станется?..
На ресницах Анжелики повисли слезы. Потерять единственного, последнего друга! Это испытание казалось ей самым страшным из всех, что выпали на ее долю.
Вскочив на ноги, он рассматривал ее так бесстрастно, что можно было подумать, будто он не слышал ее слов. Этот испытующий взгляд был так тяжел, что она вдруг пожалела мекнесских пленников, которых, случалось, судил их предводитель. Должно быть, эти бедняги чувствовали себя прескверно.
– Хочешь знать, в чем твоя вина? – произнес он наконец. – Да просто в том, что ты женщина. – Его брови нахмурились, глаза потемнели, черные зрачки глядели жестко и недобро. – Я ведь не святой, моя красавица. Ты бы очень ошиблась, воображая это. Я моряк, бывший флибустьер. Убивать, грабить, работать как вол, менять порты и девок – вот моя жизнь. Я даже в плену не изменил своим вкусам. Женщины всегда были мне нужны, и я брал тех, что подвертывались под руку. Не очень то приходилось выбирать. Бывало, Мулей Исмаил, как вздумает меня наградить, присылал одну из своих негритянок. Удачные находки случались редко. Вообще, по правде сказать, за эти двенадцать лет было многовато поста и воздержания. Когда после всего этого вдруг приходится жить бок о бок с женщиной… – он оживился, подавляя смущение гневом. – …Как ты не можешь понять? Ты что, не жила до того, как угодила в лапы Мулею Исмаилу? Взгляд у тебя вон какой смелый – можно подумать, что ты всякие виды видала… А нет бы сообразить, каково мне жить день и ночь рядом с женщиной… И какой женщиной…
Он прикрыл веками глаза. Его грубая физиономия вдруг осветилась наивным восторгом.
– …Самой пригожей, какую я когда либо видел!
Помолчав, он продолжал вполголоса, словно говорил сам с собой:
– …Твои глаза, как бездонное море… И смотрят они на меня, и о чем то умоляют… Твоя рука в моей руке, твой запах, твоя улыбка… Добро бы я хоть не знал, как ты сделана! Но я тебя видел… Когда тебя привязали к колонне и черные демоны подходили к тебе с раскаленными щипцами… И однажды ночью, когда ты купалась в водопаде, я видел тебя снова… А теперь еще нужно тащить тебя на спине. – Тут он опять дал волю ярости. – Нет, черт подери, это непереносимо!.. Искушения святого Антония по сравнению с этим просто чушь. Иной раз так припрет, что лучше уж быть вздернутым на дыбу или распятым на кресте, и пусть бы стервятники летали вокруг и щелкали своими погаными клювами… А ты еще спрашиваешь, с чего это я бешусь!
Он потряс сжатыми кулаками, призывая небо в свидетели своих мучений. Затем, бормоча проклятия, большими шагами удалился в пещеру.
Этот взрыв страсти удивил Анжелику. «Ну, если все дело в этом», – с облегчением подумала она. Улыбка коснулась ее губ. Она огляделась. Легкий ветерок шевелил густую листву кедров, распространяя волны их возбуждающего благоухания. Волосы Анжелики нежно касались ее щек, ласкали плечи, полуобнаженные под соскользнувшим бурнусом.
Только что в воде ручья она увидела себя такой, какой видел ее Колен Патюрель: позолоченный солнцем утонченный овал лица, огромные, загадочно светящиеся глаза. Она вспомнила, как ей хотелось прижать губы к затылку мужчины, как безумно тянуло прильнуть к теплой широкой груди, прячась от страхов, обступавших ее всякий раз, когда в этих диких местах приходила ночь. То были первые неосознанные проявления более глубокого желания, дремавшего в ее плоти. Она так долго не хотела будить его, но теперь, когда Колен высказался напрямик, вечный порыв затрепетал в ней, как птица. В отдохнувших членах быстрей побежала кровь. Жизнь… Она сорвала белый цветок гор, прекрасный и недолговечный, и поднесла его к губам.
Грудь ее вздымалась. Она дышала глубоко и счастливо. Проклятый страх отступил далеко. Небо было чистым, воздух – кристально прозрачным и ароматным. Казалось, в целом мире нет никого, кроме них двоих. Анжелика встала. Ступая босыми ногами по мягкой траве, она побежала к пещере.
Колен Патюрель стоял у входа, опершись о скалу. Сложив руки на груди, он созерцал пожелтевшие дали и бледно зеленые подножия гор, хотя его мысли явно были заняты другим и вся фигура выражала замешательство человека, размышляющего, как выпутаться из нелепого положения, в которое он имел глупость попасть.
Он не услышал ее шагов, и она остановилась, глядя на него с нежностью. «Милый Колен! Смелое сердце! Непокоренный и скромный… Какой же он большой и широкоплечий… Своими руками мне никогда не обхватить его…»
Она встала рядом, но он заметил ее, лишь когда она прикоснулась щекой к его руке.
Вздрогнув, он резко отшатнулся:
– Стало быть, до тебя не дошло, что я тебе только что объяснил, малышка?
– проронил он.
– Я думаю, что дошло, – прошептала она.
Ее руки потянулись к груди Колена Патюреля, к его широким плечам. Он снова отпрянул и сделался пунцовым.
– Ну нет, только не это!… Ты не поняла. Нет, я у тебя ничего не просил. Моя маленькая, бедняжка… О чем ты подумала?
Он взял обе ее ладони в свои, чтобы удержать на расстоянии. Только бы она не дотронулась до него! Если он почувствует это ласковое прикосновение, он поддастся искушению, потеряет голову…
– … Что это ты выдумала? Разве же я, столько труда положивший, чтобы ты ни о чем не догадалась… Да я вовек бы рта не раскрыл. И ты бы ничего не узнала, если бы сама меня не подстерегла… Когда разбудила ото сна, полного мечты о тебе… Забудь мои слова… Я и так уж до черта зол на себя… Ну, я понимаю… Ты узнала, что такое рабство женщин, а это не менее страшно, чем рабство мужчин. Ты никому не продана, тебе незачем поневоле переходить от хозяина к хозяину. Речи быть не может, чтоб я стал еще одним, взявшим тебя силой!
Глаза Анжелики засияли. Руки Колена Патюреля передали ей его тепло, а грубое лицо преобразилось от сильного волнения и растерянности. Она никогда не замечала, что его губы так сочны и свежи в обрамлении белокурой бороды. Разумеется, он достаточно силен, чтобы удержать ее на расстоянии. Но он не знал магической силы женского взгляда. И она прижалась к его груди.
– Маленькая моя, – шептал он, – уйди… Я всего лишь мужчина.
– А я, – отвечала она, трепеща и смеясь, – я всего лишь женщина… О Колен, милый Колен, мы вынесли столько ужасных испытаний! Наверное, это послано нам в утешение…
И она прижалась лбом к его груди, чего смутно желала все дни изнурительного путешествия. Она пьянела от его силы, от запаха мужского тела, которым наконец позволила себе наслаждаться, нежно прикасаясь к его крепкой, здоровой коже.
Нормандец принял это немое признание, как дерево – молнию; со стоном, потрясшим все его существо. Он не мог более противиться. Безмерное изумление овладело им. В этом создании, слишком гордом, как он иногда думал, и слишком умном для него, но самой судьбой посланном ему в спутницы для жестокой их одиссеи, он не чаял найти обыкновенную женщину, покорную и жаждущую ласки подобно тем, что в портах вешались на шею красивому парню с белокурой бородой.
Прильнув к нему, она не могла не заметить охватившую его страсть и отвечала на нее едва заметным, еще робким от стыдливости движением своего соблазнительного тела, над которым уже теряла власть, без слов призывая возлюбленного тем чуть слышным голубиным воркованием, что порой свойственно женщинам, чье дыхание стеснено нахлынувшим желанием. Растерявшись, Колен приподнял ее, чтобы взглянуть ей в лицо.
– Возможно ли такое? – прошептал он. Вместо ответа она опустила голову ему на плечо.
Тогда, весь трепеща, он взял ее на руки и понес в глубь пещеры, словно боялся увидеть при свете дня свое ослепительное счастье. Он нес ее туда, где царил глубочайший сумрак, где белый песок был нежен и прохладен. Самый властный из всех человеческих порывов овладел Коленом Патюрелем с мощью потока, сметающего на своем пути все препоны и запреты. Его чуткий ум, железная воля, столь долго державшая в узде плотские желания, – все отступило перед этой разбушевавшейся стихией.
Получив свободу, хмельной от данной ему власти, он предавался любви с неистовством дикого зверя. Он пожирал Анжелику, как изголодавшийся, и все не мог насладиться ее наготой, ее гладкой кожей, мягкими волосами, изумительным пьянящим ощущением ее нежной груди под своими ладонями.
На пределе терпения, после стольких тайных мук, он почти насиловал ее, неутомимо требуя отзыва, не выпуская ее из объятий в минуты отдыха, безмолвный и потрясенный. Его жилистые руки ревниво сжимали ее, словно самое драгоценное сокровище.
Когда Анжелика открыла глаза, в гроте уже сгустился сумрак. Снаружи вечер быстро переходил в ночь.
Она пошевелилась, все еще стиснутая железным кольцом рук Колена Патюреля.
– Ты спишь? – шепнул он.
– Я немножко поспала.
– Ты не сердишься на меня?
– Вы же хорошо знаете, что нет.
– Я ведь грубая скотина, моя миленькая. Ну, скажи мне это прямо… Признайся!
– Разве вы не почувствовали, что сделали меня счастливой?
– Взаправду?.. Ну, стало быть, теперь нужно говорить мне «ты».
– Если хочешь… Колен, не думаешь ли ты, что настала ночь и пора снова в путь?
– Конечно, мой ягненочек.
Они продвигались легко, хотя тропа была почти непроходимой. Он нес ее, она положила голову ему на плечо. Ничто их более не разделяло. Они связали воедино свои подвергавшиеся опасности жизни, угроза и страдание не исходили более от них самих. Колен Патюрель, освободившись от тайного смятения, не метался, будто грешник в аду, из страха выдать себя. Анжелика уже не боялась его сердитых взглядов и диких выходок. Ей больше не придется страдать от одиночества. Когда захочет, она может коснуться губами глубокого шрама, появившегося у него после десятидневной пытки железным ошейником с шипами, который надел на него Мулей Исмаил.
– Осторожней, крошка, – говорил он, смеясь, – спокойно! Нам еще идти да идти.
Он умирал от желания заставить ее прильнуть к нему, чтобы овладеть ее губами, положить на песок под луной, вновь почувствовать опьянение, испытанное рядом с ней. Но ведь надо же помнить, что она ослабела от голода, еще не оправилась от укуса этой чертовой дурацкой змеи. Подумать только, что в то мгновение он напрочь забыл об этом! Какой же он был скотиной!.. Прежде он никогда особенно не задумывался, что женщину надо щадить, но ради этой он научится.
Если бы он мог исполнять ее желания, уберечь ее от всех невзгод! Кликнуть бы, как в сказке, скатерть самобранку с вкусными блюдами, да чтобы была еще «широкая постель с белоснежными простынями и букетами барвинка по четырех углам», как поется в народной нормандской песне… В Сеуте они пойдут вместе пить воду из того самого источника, что семь лет поил Улисса, плененного очами Калипсо, дочери Атланта. Так рассказывают моряки.
Он шел и грезил наяву. Она дремала, прильнув к нему. Она так устала… А он – нет! Он нес на своих плечах всю радость мира.
На заре они сделали привал. Растянулись на лужайке, поросшей невысокой травой. Они больше не искали укромного жилища, уверенные в своем одиночестве. Их взгляды скрестились. Он уже не опасался ее. Он хотел все знать о ней и мог бы смотреть без конца на лицо утомленной счастьем женщины, опрокинутой на разметавшуюся волну своих прекрасных волос. Очарованный, он упивался восторгом.
– Вот уж не поверил бы, что ты любишь любовь!..
– Я люблю еще и тебя, Колен.
– Цыц! Не надо говорить этих слов!.. Еще не время. Ты теперь лучше себя чувствуешь?
– Да.
– И это верно, что тебе хорошо со мной?
– О, да! Еще как!
– Спи, мой ягненочек.
Лишенные всего, кроме любви, они наслаждались ею в полной мере. Чувство, которое бросало их в объятия друг друга, было таким же властным, как желание выжить. В опьянении страсти они забывали все горести и боли. Это был реванш, взятый у судьбы, живая вода надежды. В самозабвенных лобзаниях им открывалась возвышенная истина: любовь была создана в утешение первому мужчине и первой женщине, чтобы придать им отваги в их тяжком земном странствии.
Никогда еще Анжелика не знала объятий столь большого и сильного мужчины. Ей нравилось садиться к нему на колени, сворачиваться калачиком под защитой его крепкого тела. Сильные руки ласкали ее, и они долго целовались с закрытыми глазами, в тихом, почти религиозном экстазе.
– Помнишь, – шептал он, – как я приказал нашим бедным спутникам, чтобы они и думать забыли… «Она не предназначена никому из нас и никому не принадлежит…» Я сам взял тебя, теперь ты мое сокровище… И я клятвопреступник!..
– Я первая тебя захотела.
– А я ведь тогда сказал это, чтобы самому себе запретить думать о тебе. Уже когда я обнимал тебя в саду Родани, кровь бурлила во мне. Тут то я и решил поставить заслон. Я говорил: «Колен, ты обязан выдержать, это твой долг…»
– У тебя был такой суровый, неприступный вид!
– А ты никогда не жаловалась. Все терпела, да еще как бы извинялась, что идешь с нами. Я видел и знал все, что с тобой происходило, как тебе было страшно, как ты теряла силы. Я уже тогда хотел тебя нести. Но был договор с товарищами!
– Так было лучше. И вы были правы, Ваше величество.
– Иногда, когда на тебя смотрели, ты улыбалась. Вот твою то улыбку я больше всего в тебе и люблю. Ты мне улыбнулась, когда змея ужалила тебя и ты ждала меня на дороге… Как будто ты испугалась меня больше, чем смерти. Боже! А я до этого и не знал, что такое настоящее горе, когда подумал, что ты погибла. Если бы ты умерла, я бы лег рядом и никогда больше не поднялся!
– Не люби меня так сильно. Колен, не надо… лучше поцелуй меня еще раз.

0

67

Глава 9

Шаг за шагом они продвигались вперед. Местность, по которой они шли, меж тем изменилась. Исчезли кедры и травянистые склоны, все реже попадалась дичь, все труднее стало находить воду. Голод и жажда стали снова терзать беглецов. Тем не менее нога Анжелики зажила, и она убедила своего спутника разрешить ей понемногу ходить самостоятельно.
Теперь они шли день и ночь, небольшими переходами, взбираясь на скалистые гребни и переходя ущелья, ища тропы среди скал и однообразных зарослей. Анжелика не смела спрашивать, насколько они далеки от цели. Казалось, эта цель без конца отступала все дальше, скрытая рыжим щитом гор. А надо было идти, идти, снова идти.
Анжелика остановилась. «На этот раз мне конец», – подумалось ей. Ею овладела неодолимая слабость. В ушах шумело, чудился колокольный звон, и этот зловещий призрак наполнил ее ужасом.
«Так вот она – смерть…»
Слабо вскрикнув, она упала на колени. Колен Патюрель, который уже почти дошел до вершины скалы, гребень которой мрачно вырисовывался на беспощадном небе, сбежал вниз, встал на колени рядом с ней, прижал к себе… Она рыдала без слез.
– Что с тобой, моя душенька? Ну, ну, еще чуть чуть, не падай духом…
Он гладил ее щеку, целовал иссохшие губы, будто хотел влить в нее свои неисчерпаемые силы.
– Встань, я тебя немного понесу.
Но она безнадежно качнула головой.
– Ах нет, Колен. На этот раз слишком поздно. Я умираю. Я уже слышу похоронный звон.
– Какая чушь! Мужайся. За этой скалой…
Он замолк, прислушался.
– Что за ней, Колен? Мавры?
– Но там… я тоже слышу…
Он резко вскочил и вскричал сдавленным голосом:
– Я слышу колокола!..
Как сумасшедший, он ринулся на вершину скалы. Она увидела, что он машет руками, вопит, но не слышала, что именно. Забыв всю усталость, не обращая внимания на острые камни, раздиравшие ей ноги, она поднялась и заспешила к нему.
– Море!!! – вот что кричал нормандец. Когда она подошла, он схватил ее за руку, прижал к себе, самозабвенно стиснул в объятиях. Они стояли, ослепленные, не веря своим глазам. Перед ними простиралось море, бледное, покрытое золотистыми барашками волн, а слева ощерился своими колокольнями защищенный крепостной стеной город.
Сеута! Сеута, католический город. Колокола собора Сент Анж звонили к вечерне. Это их звон показался измученным беглецам предсмертным бредом.
– Сеута, – шептал нормандец. – Сеута!
Совладав с собой, он однако же снова обрел осторожность и осмотрительность. Ведь Сеута в осаде!.. Отдаленный выстрел пушки отозвался на отрогах горы Ако, и облачко дыма появилось над крепостной стеной и тихо растворилось в мирных сумерках.
– Пойдем ка туда, – сквозь зубы пробормотал Колен Патюрель, уводя спутницу под прикрытие скал. Пока она отдыхала, он пробрался вдоль гребня горы. Оттуда он увидел лагерь мавров с тысячью шатров, увенчанных зелеными стягами. Лагерь был расположен у самого подножия скалы. Еще немного, и они напоролись бы на дозорных.
Теперь надо было ждать ночи. У него появился план! До восхода луны они спустятся вниз и достигнут берега. От скалы к скале проберутся к перешейку, на котором стоит город, подойдут к стене и постараются привлечь внимание часовых.
Когда темнота достаточно сгустилась, они оставили оружие и пожитки и, затаив дыхание, опасаясь пошевелить хоть камушек, спустились с горы. Едва ступив на отмель, они услышали топот копыт. Лошади шли шагом. Проехали три араба, возвращаясь в лагерь. По счастью, с ними не было собак ищеек. Когда они скрылись, Колен Патюрель и Анжелика бегом пересекли прибрежную отмель и бросились к скалам. По пояс в воде они пробирались ощупью от одной скалы к другой, цепляясь за ракушечные наросты, спотыкаясь и попадая в ямы, выбираясь, все время стараясь не подниматься в рост, так как восходящая луна все ярче озаряла окрестности. Высокая громада города казалась близкой. Серебрились бойницы, купола и колокольни вздымались в звездное небо. Видение, о котором они так мечтали, удвоило их силы.
Они находились совсем близко от первой башни, выдвинутой вперед, когда сквозь равномерный гул прибоя послышался звук голосов. Он заставил их замереть, приникнуть к мокрой липкой скале, стараясь слиться с ней. Появились несколько мавров верхом. Их остроконечные шлемы сверкали при лунном свете. Они спешились и, расположившись на отлогом берегу, разожгли большой костер. Свою стоянку они устроили всего в нескольких шагах от беглецов. Колен Патюрель услышал, как они обсуждают дежурство. Не по душе им была эта напасть – навязанное алькаидом стояние под укреплениями Сеуты. Хорошенькое дело – получить на рассвете прямо в сердце пулю от этих проклятых испанских стрелков. Но алькаид Али считает, что по ночам нужно сторожить это место: именно здесь пробираются с проводниками беглые христиане.
– Они уйдут с восходом солнца, – прошептал нормандец Анжелике. – Надо продержаться.
Продержаться! По пояс в холодной воде… Когда морская соль разъедает раны, под ударами прибоя, борясь с усталостью и сном, чтобы не потерять опоры…
Наконец незадолго до рассвета, зафыркали лошади. Мавры зашевелились, подтянули подпруги, и, едва заалел восток, они уже были в седле и галопом скакали в лагерь.
Колен Патюрель и Анжелика вылезли из воды и поползли на коленях, полумертвые от усталости. Только они перевели дух, из за горы появились новые всадники мавры. Их заметили. Испуская гортанные крики, седоки повернули лошадей в их сторону.
– Идем! – сказал Анжелике Колен Патюрель.
Расстояние, отделявшее их от города, казалось огромным, как пустыня. Взявшись за руки, они бежали, летели, не чувствуя под собой израненных ног, объятые одной лишь мыслью: бежать, бежать, добежать до ворот.
Их преследователи были вооружены мушкетами – оружием, не слишком удобным при галопе. По ним выстрелили из аркебузы – стрелок не преминул использовать мишень, которую они представляли собой на открытой песчаной равнине. Но он не попал.
Вдруг Анжелика смутно, как во сне, увидела новых всадников, возникших перед ними, словно из под земли.
– На этот раз кончено… Мы окружены.
Сердце рванулось у нее в груди, и, споткнувшись, она покатилась под копыта лошадей. Всей своей массой нормандец упал на нее, и она лишилась чувств, успев, как отдаленное эхо, уловить его порывистый задыхающийся крик:
– Христиане!.. Пленные христиане… Во имя Христа, амигос!.. Во имя Христа…

0

68

Глава 10

– Зачем ты положил столько перца в шоколад, Давид? Я тебе говорила сотни раз: меньше перца, меньше корицы. Ведь ты готовишь не ужасную испанскую бурду…
Анжелика отбивалась, не понимая, зачем ей снова нужно начинать изнурительную работу и навязывать парижанам шоколад. Увы! Ведь совершенно очевидно, что она никогда не преуспеет, если этот глупый Давид из упрямства будет класть туда тошнотворные дозы корицы и перца. Это же такая гадость, что от отвращения и мертвый встанет из гроба! Она с силой оттолкнула чашку, почувствовала, как пролитая жидкость обожгла ее, и услышала негромкое восклицание.
Анжелика с трудом открыла глаза. Она лежала в постели с белыми простынями, залитыми ужасным черным шоколадом, который она только что опрокинула. Женщина, миловидное смуглое лицо которой обрамляла мантилья, старалась удалить следы катастрофы.
– Мне так жаль, – пробормотала Анжелика.
Лицо женщины тут же просияло восхищением. Она быстро заговорила по испански, порывисто сжимая руки Анжелики, и кончила тем, что бросилась на колени перед статуей Божьей Матери в золотых одеждах и алмазном венце, которая стояла под масляной лампой в маленькой молельне.
Анжелика разобрала, что ее хозяйка благодарит Богородицу за возвращение здоровья бедной француженке, которая бредила три дня, пожираемая лихорадкой. После этого испанка позвала служанку арабку, и обе поспешно сменили простыни на другие, без пятнышка, с вышитыми цветами. От простыней пахло фиалками.
Какое изумительное ощущение – нежиться под огромным балдахином колоссальной кровати с деревянными золочеными колонками, вытянувшись на простынях! Больная осторожно повернула голову. Затылок был тяжел и болел. Глаза, привыкшие к полумраку, пощипывало: сквозь окно, забранное железной решеткой, скупо проливался ослепительный свет дня, повторяя на черных мраморных плитках пола рисунок решетки. Остальное убранство комнаты, загроможденной испанской мебелью и побрякушками, включало двух маленьких черных борзых и губастого карлика, одетого пажем, и таило загадочный сумрак гарема. Иногда слышались глухие взрывы, долетавшие до этого уютного убежища в цитадели. Анжелика вспомнила: пушки Сеуты!
Сеута, крайняя оконечность Испании, город, вцепившийся в испепеляемую солнцем скалу, удерживала своими колоколами наступление воинов Магомета… Звон колоколов собора, который уже сотни раз был разрушен ядрами в перестрелке, смешивался с глухим рокотом орудий.
Коленопреклоненная маленькая испанка крестилась, читая «Ангелюс». Для нее все было мирно. Пушечная пальба стала привычной. Сын ее родился в Сеуте, и теперь этот шестилетний «мучачо» был заводилой в компании детишек гарнизона. Они бегали на крепостную стену дразнить мавров. Ненависть к мавру неистребима у испанца, чей взор больше устремлен к Африке, чем к Европе. Андалузец помнит поработителя араба, давшего ему смуглый цвет кожи и белые зубы, кастилец – врага, что постепенно изматывал его веками… Искусство герильи, партизанской войны, в крови у обеих рас, живущих под палящим солнцем. Отвага осажденных испанцев часто искушала их, и они покидали стены крепости, чтобы тревожить отряды алькаида Али.
Именно такой отряд кабальеро в касках из черной стали и с длинными пиками, возвращаясь из ночной вылазки против мавров, заметил беглых рабов христиан, спешащих к цитадели. Это под ноги их лошадей рухнули Колен Патюрель и его спутница.
Произошла яростная схватка. Испанцы наконец отступили, таща за собой спасенных пленников.
Анжелика достаточно знала испанский, чтобы уловить основное из длинного многословного рассказа хозяйки, прерывавшей свою речь, благодарственно воздевая очи к небу. Память возвращалась к ней. И с нею вместе стали давать знать о себе телесные недуги. Она почувствовала, как истерзаны ее ступни, болезненно ощущала худобу тела, особенно заметную здесь, среди пышных подушек, разглядела свои руки, почерневшие, как жженый хлеб, с обломанными ногтями.
– Санта Мария! И в каком же она была состоянии, эта бедная дама! В мокрых лохмотьях, хорошенькие ножки в крови, волосы спутаны, полны песка и морской воды! А ведь это такая радость – подобрать сбежавшую пленницу! Конечно, сразу же известили господина де Бретейя, посланника короля Франции.
Анжелика вздрогнула. Господин де Бретей? Имя было ей знакомо. Она, кажется, встречала этого дипломата в Версале. Донья Инес де Лос Кобос и Паррандес разразилась громкими криками: «Да, да!» Господин де Бретей действительно прибыл в Сеуту со специальной миссией. Он высадился с бригантины «Ла Рояль» по поручению Людовика XIV для помощи одной высокопоставленной даме. Она, как говорят, пустилась в опасный вояж и угодила в лапы Мулею Исмаилу.
Анжелика прикрыла глаза. Ее усталое сердце забилось сильнее. Итак, послание, вверенное преподобному отцу де Валомбрезу, достигло цели. Монарх услышал зов беглянки.
Господин де Бретей, наделенный всеми полномочиями и отягощенный роскошными дарами, чтобы смягчить властителя Марокко, должен был отправиться в Мекнес, дабы любой ценой договориться об освобождении неосторожной маркизы.
Известие, что полумертвая особа, сбежавшая из марокканского гарема, находится в стенах Сеуты, было доставлено французскому дипломату, и он сразу же поспешил в монастырь Братства Святой Троицы, куда препроводили несчастных. Королевский посланник сначала отшатнулся при виде двух злополучных созданий, впавших, как казалось, в крайнее убожество… Нет, эта жалкая рабыня не может быть красавицей маркизой дю Плесси Белльер!
Рука Анжелики осторожно легла поверх простыни, отыскивая что то: другую руку, мозолистую и добрую, чтобы вложить в нее свою. Где ее друг? Что с ним сталось? Беспокойство сдавило сердце, словно камень, который она не могла сбросить. К тому же не было сил говорить. Она вспомнила, что он упал вместе с ней под копыта испанских лошадей…
И вот господин де Бретей перед ней, у ее изголовья. Букли его тщательно причесанного парика нисподают на шелковый, шитый золотом камзол. Со шляпой на полусогнутой руке, выставив ногу вперед, красиво опираясь на плиты красным каблуком – идеальный придворный, – он приветствует ее.
– Сударыня, мне сообщили самые благоприятные сведения о вашем здоровье, и я поспешил явиться к вам.
– Благодарю вас, сударь, – отвечала Анжелика. Она, должно быть, вздремнула, слушая болтовню испанки… или это было вчера?.. Она чувствовала себя вполне отдохнувшей. Поискала глазами донью Инес, но та удалилась, не одобряя визит мужчины на женскую половину. У этих французов такие вольные и легкомысленные нравы!..
Господин де Бретей присел на табурет черного дерева, извлек из сборок камзола конфетницу, предложил Анжелике и сам принялся сосать пастилки… Он счастлив, сообщил посланник, что его миссия имела столь быстрый и полный успех. Благодаря – он это признавал – мужеству госпожи дю Плесси Белльер, которая сама избежала рабства, в каковое ее ввергли неразумная смелость и пренебрежение приказами короля. Ему не придется теперь расточать дары Мулею Исмаилу… В его разглагольствованиях Анжелика заметила легкий оттенок превосходства. Один Бог знает, как велик был гнев государя, когда ему доложили о неслыханном поведении вдовы маршала дю Плесси. Господина де Ла Рейни, ответственного за ее пребывание в Париже, престрого выбранили за нерадивость – еще немного, и сему достойному и важному лицу пришлось бы лишиться своей высокой полицейской должности.
Двор – ас ним и полиция – долго гадали о средствах, использованных очаровательной беглянкой, чтобы ускользнуть из Парижа. Говаривали, будто она соблазнила важного полицейского чиновника, и он выпустил ее, переодетую в полицейский мундир.
Но всего забавнее было наивное самодовольство шевалье де Рошбрюна. Он некстати расхвастался перед государем, рассказав, какой прием закатил для госпожи дю Плесси Белльер на Мальте! Бедняга так и не понял, почему с этих пор его так холодно стали принимать при дворе…
Господин де Бретей фыркнул в кружева своих манжет. Его любопытный глаз – «круглый и глупый, как у петуха», – подумала она, – следил за лежащей молодой женщиной. Он заранее облизывался, что первым узнает ее историю. Она казалась утомленной и как бы отсутствующей, но безусловно восстановила былое остроумие. Она уже изменилась, и он с трудом узнавал в ней ту трогательную жертву несчастий, вид которой так поразил его несколько дней назад.
Он бойко рассказывал: она была полуголая, в мокрых лохмотьях, с окровавленными ногами, восковым лицом и темными кругами вокруг закрытых глаз. Она лежала без чувств на руках неотесанного гиганта, который пытался влить ей в рот целебный настой из трав с ромом, приготовленный монахом лекарем. Страшно подумать, до какого состояния может довести цивилизованных людей плен у этих ужасных варваров. Боже правый, да разве мог он распознать в этой несчастной гордую маркизу, которую видел танцующей в Версале! Король тогда вел ее под руку вдоль зеленого ковра!.. Право же, он не верил своим глазам. Быть не может, чтобы ради этой женщины Его величество повелел снарядить корабль, просил его, де Бретейя, призвать на помощь весь свой дипломатический талант, дабы улестить Мулея Исмаила. И все же что то заставило его колебаться. Должно быть, волосы несчастного создания… и еще
– поразительная тонкость запястий…
Пленник, сопровождавший ее, был допрошен и сказал, что не знает титула этой женщины, но «звать ее Анжеликой». Значит, все таки она! Анжелика дю Плесси Белльер. Та, что снискала столь сильное расположение короля Людовика XIV! Супруга великого маршала, погибшего от рук врага! Соперница мадам де Монтеспан и украшение Версаля! Разумеется, ее немедленно перевезли в резиденцию правителя этих мест дона де Лос Кобос и Паррандес, жена которого принялась усердно ухаживать за ней.
Анжелика с трудом проглотила слюну. Голод и жажда породили в ней странные склонности. Вид любой пищи, будь то даже несколько конфет, сначала вызывал желание есть, а потом тошноту.
– Что сталось с моим спутником? – спросила она.
Господин де Бретей не знал этого. Отцы из Братства Пресвятой Троицы должны были заняться им, накормить, прилично одеть. Дипломат встал и распрощался. Он пожелал госпоже дю Плесси Белльер скорейшего выздоровления. Она должна понять, что у него нет желания задерживаться в осажденной крепости. Сегодня утром каменное ядро упало к самым его ногам, когда он прогуливался по крепостной стене! Ужасное место: воистину все здесь нестерпимо. Тут едят лишь бобы и соленую треску! Надо быть этими проклятыми испанцами, такими же дикими и аскетичными, как мавры, чтобы так упорствовать… Он вздохнул, подмел пол перьями своей шляпы и поцеловал ей руку.
Когда он ушел, Анжелика задумалась. В его взгляде была злая ирония. Но почему?.. Угадать причину ей так и не удалось.
Вечером донья Инес помогла ей встать и сделать несколько шагов. На следующий день она оделась во французское платье – его господин де Бретей привез в своем багаже. Испанка, стиснутая фижмами и огромным кринолином, с восхищением и завистью смотрела на мягкие складки атласа, драпировавшиеся вокруг тонкой талии высокопоставленной дамы… Анжелика попросила у нее кремы для кожи лица и рук. Она долго расчесывала волосы перед зеркалом в раме с ангелочками, и ей вспоминалось зеркало источника, темневшее в тени скалы. Она видела, как и тогда, свою почти белую шевелюру, выцветшую на солнце, обрамлявшую трогательно простодушное лицо встревоженной молодой девушки. Она изучала себя, положив руку на то место груди, где проходила линия загара, видная при декольте: да, пережитое оставило на ней глубокий отпечаток. И тем не менее она не постарела. Она стала другой. Она надела золотое колье, чтобы скрыть некрасивый переход от загара к бледной коже.
Благодаря корсету она держалась очень прямо. Снова обрести эту оправу было приятно. Но иногда рука привычным жестом еще искала складки бурнуса, чтобы прикрыть обнаженные плечи.
Затем Анжелика осмотрела свои покои, где черные стенные ковры не могли полностью скрыть каменную крепостную кладку. Дворец – не то мирное жилище, не то крепость – как и все строения в Сеуте, – походил на мавританские дома: обращенные глухой стеной в сторону улицы, они были открыты во внутренний двор, засаженный чахлыми кедрами. Оттуда то и дело вспархивали стайки напуганных пальбой голубей. Лишь несколько аистов еще садились на стену, верные привычкам своих предков.
Но в покоях Анжелики была лоджия, позволявшая наблюдать за движением на узенькой улочке, ведущей к порту. Были видны мачты и реи, скучившиеся в защищенной бухте, очень голубое небо и вдали – розовая линия испанского берега.
Склонившись с веером в руке, она отрешенно смотрела в сторону берегов Европы и вдруг заметила двух матросов, которые проходили вдоль дома, направляясь к порту… Они шли босиком, в красных шерстяных колпаках, с большими мешками на плече. У одного из ник в ушах блестели золотые кольца. Силуэт другого показался ей знакомым. Что напоминали ей эти широченные плечи под матросской курткой, перепоясанной на талии полосатым бело красным поясом?
Лишь в то мгновение, когда он уже прошел под аркой, обрамлявшей лестницу, ведущую в порт, и в ярких солнечных лучах четко вырисовывался контур его высокой фигуры, Анжелика узнала:
– Колен! Колен Патюрель!
Мужчина обернулся. Белокурая борода была подстрижена. Конечно, это был он, затянутый в новые одежды, заменившие рубаху и драные штаны раба. Она бурно жестикулировала, подавая ему знаки: горло так перехватило, что она не могла крикнуть, позвать его. Он поколебался, но затем вернулся назад, пристально глядя на разодетую женщину, свесившуюся с лоджии. Она наконец смогла крикнуть:
– Нижняя дверь открыта. Поднимайтесь скорее!
Ее руки, сжимавшие веер, стали ледяными. Когда она обернулась, он был уже здесь, остановился в дверях, молчаливый, босоногий и стремительный.
Его облик, сохраненный памятью, так отличался от вида человека в колпаке и тяжелой одежде, с холодным и жестким взглядом, что она украдкой посмотрела на его руки, с незабываемыми шрамами от гвоздей, – чтобы до конца увериться, он ли это.
Что то только что умерло! Она не знала что, но уже чувствовала невозможность говорить ему «ты».
– Как дела, Колен? – спросила она мягко.
– Хорошо… и у вас тоже, как я погляжу?
Он пристально смотрел на нее своими голубыми глазами, язвительный блеск которых под изгибами мохнатых бровей был ей так знаком. Колен Патюрель, король пленников!
И он видел ее с этим золотым колье на шее, в затейливой прическе и широких юбках, лежавших складками, с веером…
– Куда вы идете с этим мешком на плече? – спросила она, чтобы прервать молчание.
– Спешу в порт. Я ухожу на «Бонавентуре», торговом судне. Оно отправляется в Ост Индию.
Анжелика почувствовала, что у нее побледнели даже губы. Она воскликнула:
– Вы уезжаете?.. Уезжаете, не попрощавшись со мной?
Колен Патюрель глубоко вздохнул, но взгляд его стал еще жестче.
– Я – Колен Патюрель из Сан Валери ан Ко, – сказал он. – А вы… Вы важная дама и, кажись, маркиза!.. Жена маршала… И король Франции прислал за вами корабль… Ведь это все правда?
– Да, правда, – пробормотала она, – но это ведь не причина, чтобы уехать, не сказав «до свиданья».
– Иногда это может быть причиной, – сумрачно обронил он.
Его глаза избегали ее взгляда. Казалось, он удаляется куда то, такой чуждый уютному душистому полумраку комнаты.
– Когда вы спали, – начал он шепотом, – я, бывало, смотрел на вас и думал: я ничего не знаю об этой малышке, да и она обо мне ничего не знает. Пленники варваров – вот и все, что нас сближает. Но… я ее понимаю, как самого себя. Она страдала, была униженной, ее вываляли в грязи… Но она умеет не сдаваться. Она путешествовала, много чего повидала на свете… Я чувствую, она из моей породы… Ну, и поэтому я говорил себе: «Однажды, когда мы выберемся из этого ада и высадимся в каком нибудь порту, настоящем порту у нас дома… где серое небо и идет дождь, я. постараюсь разговорить ее… Она тоже, небось, одинока в мире… И если захочет, я увезу ее на свою родину в Сан Валери ан Ко. Там у меня есть хижина. Есть у меня и кубышка, спрятанная под камнем очага. Если наши места ей понравятся, я больше не стану ходить в море… и она перестанет бродяжничать… Мы купим пару коров…
Он замолк, сжав губы и задрав подбородок кверху, и глядел на нее с тем же высокомерным вызовом, как некогда смотрел в глаза взбешенному тирану Мулею Исмаилу.
– …Ну так вот. Теперь все! Вы не для меня. – Его душил гнев. – Я бы все простил… Все принял бы в вашем прошлом. Но не это!.. Если б я только знал, что вы из благородных, я бы не прикоснулся к вам даже травинкой! Всегда ненавидел ваше проклятое сословие…
Анжелика больше не могла сдержать возмущения. Она вскричала:
– Колен, но это же не правда!.. Вы лжете! А как же шевалье де Мерикур?.. А маркиз Кермев?..
Он устремил взгляд в даль за окном, будто за укреплениями Сеуты хотел разглядеть стены Мекнеса.
– Это было там… Есть разница. Мы все там были христианами, бедными рабами…
Вдруг Колен опустил голову, как придавленный, будто все еще нес на плечах огромные камни, которыми надсмотрщики Мулея Исмаила пытались сломать ему хребет.
– …Я могу забыть пытки, – сказал он глухо. – Но этого никогда не забуду… Вы такую тяжесть навалили на меня… такую тяжесть…
Она тоже знала, какой груз лег на его сердце. Отныне он будет повсюду нести с собой воспоминания о двух голосах, шепчущих в тишине пустыни:
– …Я люблю тебя, Колен.
– Цыц! Не надо говорить этих слов!.. Еще не время… Ты теперь лучше себя чувствуешь?
– Да.
– И это верно, что тебе хорошо со мной?
– О да! Еще как!
– Спи, мой ягненочек…
Уголки губ Анжелики задрожали, высокая фигура расплылась, скрытая пеленой слез. Он нагнулся, подобрал свой мешок, закинул на плечо и, приподняв колпак, буркнул:
– Прощайте, мадам! Счастливого пути!
И вышел.
Нет, но нельзя же расстаться так! С этим отчужденным враждебным взглядом… Колен! Колен, брат мой!..
Она бросилась на галерею, перегнулась через перила. Но он уже был внизу. Увидел ли он, подняв глаза, как слезы текли по ее щекам? Унес ли это видение с собой, как бальзам на рану?
Этого она никогда не узнает! Она замерла, не в силах сдвинуться с места. Грудь ее сотрясали рыдания.
Вдруг Анжелику потянуло пройтись по крепостной стене. Она не могла больше оставаться взаперти. Низкие потолки и стены давили на нее, словно в тюрьме. Хотелось вдохнуть морского ветра, может, он развеет эту невыносимую тоску? В открытом море кружили лодки берберийцев. Пушки порта защищали корабли. Один из них удалялся с надутыми, белыми как снег парусами на фоне голубого неба. Не он ли увозил Колена Патюреля, короля пленников, бедного нормандского моряка, и его страдания? «Какой вздор – жизнь!» – подумала Анжелика и тихо заплакала, ослепленная блеском зыби у подножия цитадели.
О Средиземное море! Наша прародина! Голубая колыбель, горькое лоно человечества, матерь всех рас, баюкающая все мечты! Средиземноморье, ведьмин котел, варево из всех страстей!..
Пустившись по его обманчивым волнам, Анжелика потеряла остатки своих грез, надежд, золотых миражей… Казалось, она предприняла это путешествие лишь затем, чтобы стерся из памяти неотступно преследовавший ее образ мужа. А ведь она отправлялась в путь, чтобы возродить утраченное счастье. И вот теперь не находила в душе даже следа былых чувств. На этих берегах, видевших крушение стольких империй, все обращалось в прах…
Измученная и усталая, она думала, что уже принесла достаточно в жертву в погоне за жестокой химерой. Как маленький Кантор, первая жертва, взывал: «Отец! Отец!», прежде чем исчезнуть в волнах, так она кричала: «Любимый!», но не было отклика… Ее напрасная мечта растворилась в медленном движении парусов на горизонте, в запахе черного кофе и в названиях городов, внушавших восторг или захватывающих таинственностью: пиратская Кандия, Мекнес, где рабы умирают в райских садах, белоснежный Алжир…
Сейчас собственные неудачи и разочарования мучили ее меньше, чем встающие в памяти образы Верховного евнуха Османа Ферраджи, радостного Колена Патюреля и даже страшного Мулея Исмаила, для которого молитва стала актом сладострастия. Она вновь вспоминала загадочного, утонченного и мрачного Мефистофеля морей Рескатора, о котором чернокожий маг сказал так волнующе:
– Зачем ты убежала от него? Звезды говорят, что ваши жизни неразрывно сплетены. Вместе они составят самую необычную историю в мире!
А вдали голос безумного д'Эскренвиля вопил: «Это для тебя у нее будет лицо возлюбленной, проклятый маг Средиземноморья!..»
Но и это не было истиной. В который раз обманчивый ветер ее странствии смешал все судьбы, и свое лицо возлюбленной она обратила лишь к бедному моряку. Отныне он понесет его с собой, как сокровище, украденное в дни невероятного приключения…
Все перепуталось, стало сомнительным и зыбким. И все же Анжелика начала, кажется, улавливать некий порядок в этом хаосе. Женщина, которую она увидела в зеркале ручья, та, что мылась в омолаживающих струях водопада, стояла нагая в лунном свете, не имела ничего общего с той, что менее года назад оскорбила госпожу де Монтеспан под сводами Версаля.
То была особа, уже отравленная тлетворным воздухом двора, жадная плутовка, умеющая ловить рыбку в мутной воде, она стала такой оттого, что долго жила в окружении важных, но отвратительных персонажей. При одном воспоминании о них к горлу подступала тошнота. Нигде никогда более она не сможет находиться среди них! Она омылась и очистилась, вдыхая пахнущий кедром воздух гор. Солнце пустыни выжгло ядовитые ростки в ее душе. Отныне она будет видеть этих людей такими, какие они есть. Она не сможет переносить глупое чванство, написанное на лице Бретейя, и стараться быть вежливой. Нужно поскорее отыскать Флоримона и Шарля Анри, а потом они уедут. Конечно уедут!.. Но куда?
Господи, разве нельзя было создать мир, где какой нибудь ничтожный Бретей не смог бы презирать Колена Патюреля, а Колен Патюрель не чувствовал себя униженным, не должен был страдать от невозможности любить придворную даму?.. Новый мир, где бы высоко ценили всех, имеющих доброту, смелость, ум, а внизу оставались те, что не обладают этими достоинствами…
Неужели, о Боже, нет земли обетованной для людей доброй воли?.. Где эта земля?..
Погруженная в раздумья, она возвратилась в дом, приютивший ее. Нынче же вечером она поговорит с господином де Бретейем. Король прислал за ней корабль, потому что в час растерянности, в безвыходном положении она решилась прибегнуть к его помощи. Он откликнулся. Но значит ли это, что теперь ей суждено попасть в прежние тенета? Обязана ли она королю? Анжелика решила, что положение еще не ясно. Возможно, что шахматные фигуры стоят примерно в той же позиции, что и год назад.
Не откладывая, она предупредила королевского посланца, что не намерена задерживать его в Сеуте. Она продлит свое пребывание здесь, поскольку ее здоровье пошатнулось, но господин де Бретей может вернуться во Францию и известить короля об успешном завершении своей миссии. И хотя теперь не придется тратиться на дары для султана, так как она сама вырвалась из неволи, она все же глубоко признательна Его величеству за невероятную доброту по отношению к ней.
Дипломат тонко улыбнулся и посмотрел на нее, упиваясь тайным злорадством. Он всегда не любил ее. Он помнил, что во время посольства Бахтияр бея она преуспела там, где он и его собратья были бессильны. Король тогда не преминул упрекнуть их в недостатке дипломатического искусства. Вслух же он заметил, что госпожа дю Плесси Белльер, видимо, не отдает себе отчета в сложности своего положения. Неужели она полагает, что Его величество не затаил глубокую обиду?.. Ведь ее отъезд был редким при дворе случаем открытого неповиновения. Не в привычках короля спокойно относиться к подобным действиям, напоминающим бунт. Госпожа дю Плесси Белльер своим влиянием, своими многочисленными связями, своим высоким положением в свете представляла собой слишком значительную особу, чтобы ее действия не вызвали прискорбных последствий. Над королем исподтишка посмеивались, уж очень ловко его «провели». Памфлетисты Парижа принялись наперебой сочинять куплеты о таинственном бегстве прекрасной амазонки. Короче, неприятностей было достаточно, и теперь королю не так легко простить… Если неслыханная щедрость и великодушие побудили его прийти на помощь той, чье легкомыслие, собственно, и привело ее на край пропасти, то не пристало королевскому достоинству безнаказанно спускать подобные поступки. Осмотрительность велит ему опасаться персоны, поведение которой напоминает скандальные выходки фрондерок прежних времен…
Оскорбленная Анжелика прервала эту обвинительную речь:
– Что ж, это лишний повод, чтобы не злоупотреблять щедростью Его величества. Возвращайтесь, сударь, во Францию, а я вернусь туда на собственные средства.
– Это совершенно невозможно.
– Почему?
– Потому что у меня есть приказ… Сударыня, именем короля вы арестованы.

0