www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



АНЖЕЛИКА Анн и Серж Голон

Сообщений 21 страница 40 из 55

21

Глава 20

Прошло немного времени. Однажды Анжелика возвращалась домой после утренней прогулки по берегу Гаронны. Она любила верховую езду и каждое утро уделяла ей несколько часов, уезжая на заре, когда было еще прохладно. Жоффрей де Пейрак редко сопровождал ее. В отличие от большинства сеньоров его не увлекали ни верховая езда, ни охота. Можно было бы подумать, что его пугают занятия, требующие физической силы, но его слава искусного фехтовальщика гремела не меньше, чем слава певца. Говорили, что, несмотря на свою хромоту, он поразительно владеет шпагой. Кроме того, он ежедневно тренировался в оружейном зале дворца, но Анжелика ни разу не видела, как он стреляет. Она еще многого не знала о нем и иногда, взгрустнув, вспоминала слова, сказанные ей архиепископом в день свадьбы: «Между нами говоря, сударыня, вы выбрали весьма странного мужа».

***

Несмотря на то что они, казалось, в последнее время сблизились, граф держался с женой все так же почтительно, но отчужденно, как и в первые дни после свадьбы. Она мало видела его, и всегда в присутствии гостей, и даже подумывала, уж не виновата ли в этом охлаждении неистовая Карменсита де Мерекур. Эта дама после поездки в Париж вернулась в Тулузу, и теперь из-за ее необузданного темперамента все чувствовали себя словно на горящих угольях. Теперь уже всерьез поговаривали, будто господин де Мерекур запрет ее в монастырь, и если он до сих пор не выполнил своей угрозы, то лишь по дипломатическим соображениям. Хотя война с Испанией продолжалась, кардинал Мазарини, давно пытавшийся начать переговоры о мире, советовал не предпринимать ничего, что могло бы задеть обидчивых испанцев. А красавица Карменсита принадлежала к знатной мадридской семье. Вот почему все перипетии ее супружеской жизни имели большее значение, чем сражения во Фландрии, ибо в Мадриде обо всем сразу же становилось известно, так как, несмотря на разрыв официальных отношений, тайные посланцы под видом монахов, бродячих торговцев и купцов регулярно переходили через Пиренеи.

***

Карменсита де Мерекур вела в Тулузе обычную для нее сумасбродную жизнь, и Анжелика была этим обеспокоена. Несмотря на светский лоск, который она приобрела, вращаясь в блестящем тулузском обществе, в глубине души она оставалась скромной, как полевой цветок, простодушной и легко уязвимой. Она чувствовала, что не может соперничать с Карменситой, и иногда, сгорая от ревности, твердила себе, что испанка больше под стать графу де Пейраку с его причудливым характером, чем она, Анжелика.
Но зато в ученых беседах — она отлично знала это — муж считает, что ей нет равных среди женщин.

***

В то утро, подъезжая к дворцу с эскортом пажей, галантных сеньоров и нескольких молодых девушек, которыми она любила окружать себя, Анжелика снова увидела у подъезда карету с гербом архиепископа. Из кареты вышел высокий человек в грубой монашеской сутане, а вслед за ним — разряженный сеньор в бантах, со шпагой на боку и с таким зычным голосом, что Анжелика, хотя была еще далеко, услышала, как он то ли отдавал распоряжения, то ли ругался.
— Клянусь честью, это шевалье де Жермонтаз, племянник его преосвященства,
— воскликнул Бернар д'Андижос, неизменно сопровождавший Анжелику. — Да хранит нас небо! Большего грубияна и дурака я еще не встречал. Сударыня, если вы мне доверяете, поедемте лучше через парк, чтобы избежать встречи с ним.
Маленькая кавалькада свернула налево, и, поставив лошадей в конюшню, все прошли в оранжерею, окруженную со всех сторон фонтанами, где было так приятно отдохнуть.
Но едва они сели за стол с приготовленным для них легким завтраком, состоящим из фруктов и ледяных напитков, как паж сказал Анжелике, что ее спрашивает граф де Пейрак.
В прихожей Анжелика нашла мужа в обществе дворянина и монаха, которых она только что видела издали.
— Это аббат Беше, тот самый достойный ученый, о котором рассказывал нам его преосвященство, — сказал Жоффрей. — Разрешите вам также представить шевалье де Жермонтаза, племянника монсеньора.
Монах был высокий, сухопарый, с нависшими бровями, из-под которых лихорадочно блестели слегка косившие, близко посаженные глаза фанатика. Из монашеской сутаны торчала длинная и худая жилистая шея. Его спутник был его яркой противоположностью. Шевалье де Жермонтаз, столь же полный жизненных сил, сколь монах был изнурен умерщвлением плоти, имел прекрасный цвет лица и уже довольно приличное для его двадцати пяти лет брюшко. Пышный белокурый парик ниспадал на камзол из голубого атласа, украшенный розовыми бантами. Его рингравы были так широки и так обильно украшены кружевами, что шпага дворянина на их фоне казалась неуместной. Страусовым пером своей широкополой шляпы шевалье подмел пол у ног хозяйки дома, поцеловал ей руку, но тут же, подняв голову, дерзко подмигнул, что возмутило Анжелику.
— Ну вот, жена моя здесь, и теперь мы можем отправиться в лабораторию, — сказал граф де Пейрак.
Монаха передернуло, он сверху вниз удивленно взглянул на Анжелику.
— Следует ли из ваших слов, что госпожа графиня тоже войдет с нами в храм науки и будет присутствовать при наших беседах и проведении опытов, в которые вы согласились посвятить меня?
Граф с оскорбительной иронией оглядел своего гостя. Он знал, как этот насмешливый взгляд ошеломлял тех, кто видел его впервые, и со злорадством пускал в ход свое оружие.
— Отец мой, в письме, адресованном мною его преосвященству, я в ответ на его неоднократные пожелания дал согласие принять вас, уведомив, что эта встреча будет носить чисто ознакомительный характер и на ней будут присутствовать лица по моему усмотрению. Однако монсеньор приставил к вам шевалье де Жермонтаза на тот случай, если от вашего взора что-нибудь ускользнет.
— Но, мессир граф, вы же ученый и знаете, что присутствие женщины при опытах — это вопиющее нарушение традиций алхимии, которые гласят, что при противоположных флюидах нельзя достичь никаких результатов…
— Представьте себе, отец мой, что в моей науке результаты опытов не зависят ни от настроения, ни от пола присутствующих…
— Лично я нахожу это превосходным! — с радостным видом воскликнул шевалье де Жермонтаз. — Не скрою, меня больше привлекает красивая дама, чем всякие там склянки и старые горшки. Но дядя настоял, чтобы я сопровождал Беше и привыкал выполнять обязанности, которые вскоре возложит на меня новая должность. Видите ли, дядя собирается купить мне место главного викария трех епархий. Но он ужасный человек. Он поставил условие, чтобы я принял священный сан. А я, признаюсь, удовлетворился бы одними бенефициями.
Разговаривая, они направились в библиотеку, с которой граф хотел ознакомить гостей прежде всего. Монах Беше, давно мечтавший о встрече с графом де Пейраком, задавал бесчисленные вопросы, на которые граф отвечал с терпеливым смирением.
Анжелика в сопровождении шевалье де Жермонтаза шла сзади. Шевалье не упускал случая коснуться ее руки и то и дело бросал на нее пылкие взгляды.
«Ну и мужлан, — подумала Анжелика. — Он похож на откормленного молочного поросенка, которого украсили цветами и кружевными рюшами, чтобы подать к рождественскому ужину».
— Но мне не совсем понятно, — громко сказала она, — какая связь между вашим посещением лаборатории моего мужа и назначением на духовную должность?
— Признаться, мне это тоже непонятно, хотя дядя долго объяснял. Церковь якобы не так богата и влиятельна, как кажется, а главное, как должна была бы быть. Дядя также жалуется на усиление королевской власти в ущерб самостоятельности провинций. Права архиепископа на церковных ассамблеях и даже в местном парламенте ущемляются. Вся власть сосредоточена в руках наместника провинции и его сбиров из городской стражи, финансовых органов и армии. Так вот, дядя хотел бы противопоставить этому засилью безответственных ставленников короля — союз местной знати. Он знает, что у вашего мужа колоссальное состояние, но ни город, ни церковь ничего от него не получают.
— Нет, сударь, мы жертвуем на благотворительные цели.
— Этого мало. Нужен союз, к которому стремится мой дядя.
«Для ученика Великого инквизитора он действует грубовато, — подумала Анжелика. — А может, так ему и было велено!»
— Короче говоря, — сказала она, — его преосвященство считает, что состояние всех жителей провинции должно быть отдано в руки церкви?
— Церковь должна занимать ведущее место.
— С его преосвященством во главе! А знаете, вы блестящий проповедник. Теперь меня не удивляет, что вас предназначили к духовней деятельности, где красноречие необходимо. Поздравьте дядю от моего имени с удачным выбором.
— Не премину, сударыня, вы очень любезны. У вас восхитительная улыбка, но в глазах нет нежности ко мне. Не забывайте, церковь пока еще могущественная держава, особенно у нас в Лангедоке.
— Да, я вижу, вы убежденный начинающий викарий, несмотря на ваши банты и кружева.
— Деньги — средство очень убедительное. Мой дядя знал, чем меня покорить. Я буду верно служить ему.
Анжелика резким движением захлопнула веер. Теперь она уже не удивлялась, почему архиепископ так доверял своему толстому племяннику. Несмотря на несхожесть характеров, оба были в равной мере честолюбивы.
В библиотеке царил полумрак, так как ставни были прикрыты. Когда граф и его гости вошли туда, там кто-то встрепенулся и склонился перед ними в низком поклоне.
— Что вы здесь делаете, Клеман? — с удивлением спросил граф де Пейрак. — Сюда никто не имеет права входить без моего разрешения, и, насколько я помню, я не давал вам ключа!
— Пусть извинит меня мессир граф, но я решил собственноручно убрать библиотеку, не желая доверять столь ценные книги неотесанному слуге.
Он поспешно схватил тряпку, щетку и скамеечку и выскользнул из библиотеки, отвесив на ходу еще несколько поклонов.
— Да, — вздохнул монах, — несомненно, я увижу здесь немало странного: женщину в лаборатории, слугу в библиотеке, который своими нечистыми руками прикасается к магическим фолиантам, сокровищнице бесценных знаний. Да, должен признать, репутация ваша себя оправдывает! Посмотрим, что же у вас тут есть…
Он увидел в роскошных переплетах книги мэтров алхимии: «Принцип сохранения тел, или мумия» Парацельса, «Алхимия» Альберта Великого, «Герметика» Германа Курингуса, «Толкование 1572 г.» Томаса Эраста и, наконец, что доставило ему огромное удовольствие, свою собственную книгу: Конан Беше «О превращении».
Это умиротворило монаха, и он снова уверовал в графа де Пейрака.
Граф и его гости вышли из дворца и направились во флигель, где находилась лаборатория.

***

Еще издали они увидели над крышей столб дыма, поднимавшийся из широкой трубы, над которой возвышалась изогнутая медная трубка, напоминавшая клюв какой-то апокалипсической птицы. Когда они подошли совсем близко, это сооружение со скрежетом повернулось к ним своей черной пастью, из которой валил дым с сажей.
Монах отскочил назад.
— Это всего-навсего флюгер для усиления тяги печей при помощи ветра, — объяснил граф.
— А у меня в ветреную погоду тяга очень плохая.
— А здесь наоборот, потому что я использую атмосферную депрессию, вызванную ветром.
— Значит, ветер работает на вас?
— Совершенно верно. Так же, как он заставляет работать ветряную мельницу.
— На мельнице, мессир граф, ветер с помощью крыльев крутит жернова.
— У меня печи, конечно, не крутятся, но в них всасывается воздух.
— Вы не можете всасывать воздух, потому что воздух — это пустота.
— И однако, вы сами убедитесь, что у меня тяга, как в аду.
Трижды осенив себя крестом, монах вслед за Анжеликой и графом де Пейраком переступил порог лаборатории, а стоящий в дверях мавр Куасси-Ба в знак приветствия торжественно поднял свою кривую саблю, а затем вложил ее в чехол.
В глубине большого зала находились две раскаленные — докрасна печи. В третьей, точно такой же, огонь был погашен. Перед печами помещались какие-то странные аппараты из кожи и железа, от которых тянулись к печам глиняные и медные трубы.
— Это кузнечные мехи, ими я пользуюсь, когда мне необходим очень сильный жар, например чтобы расплавить медь, золото или серебро, — объяснил Жоффрей де Пейрак.
Вдоль стен в главном зале в несколько рядов были сделаны полки. На них стояли всевозможные сосуды и колбы с наклеенными этикетками, испещренными кабалистическими знаками и цифрами.
— Здесь у меня хранится запас разных ингредиентов: сера, медь, железо, олово, свинец, бура, мышьячная руда, реальгар, самородная киноварь, ртуть, ляпис, или, иначе, адский камень, медный купорос, железный купорос. А напротив, в стеклянных бутылях, — крепкая серная кислота, неочищенная азотная кислота и соляная кислота.
На самой верхней полке вы видите трубки и сосуды из стекла, железа, глазированной глины, а дальше — реторты и перегонные кубы. В той маленькой комнате, в глубине, — порода, содержащая золото, хотя оно и не видно глазу, а вот, например, мышьяковый минерал и различные руды, дающие при плавке серебро. Вот серебряная руда из Мексики, ее мне привез оттуда один испанский сеньор.
— Мессир граф изволит смеяться над жалкими познаниями монаха, утверждая, что это восковое вещество — серебро. Лично я не вижу здесь и намека на драгоценный металл.
— Сейчас я вам его покажу, — сказал граф.
Де Пейрак взял из кучи около печей большой кусок древесного угля, достал из сосуда на полке сальную свечу, зажег ее от пламени печи, железным прутом сделал небольшое углубление в куске угля, положил туда кусочек «мексиканского серебра», которое и в самом деле было грязного серовато-желтого цвета и полупрозрачно, добавил туда немного буры, потом взял изогнутую медную трубочку, поднес ее к пламени свечи и, подув в нее, ловко направил пламя в углубление, где находились руда и бура. Они расплавились, вздулись, изменили цвет, потом на поверхности появились металлические пузырьки, которые, после того как граф подул сильнее, слились в один блестящий шарик.
Граф де Пейрак отставил свечу и кончиком ножа достал крошечный сверкающий слиток.
— Вот расплавленное серебро, которое я добыл на ваших глазах из этой странной на вид породы.
— И вы с такой же легкостью превращаете металл в золото?
— Я ничего ни во что не превращаю, я лишь извлекаю драгоценные металлы из руды, в которой они содержатся но не в чистом виде.
Монаха его слова явно не убедили. Он покашлял и огляделся.
— А что это за трубы и остроконечные ящики?
— Это система для подачи воды, заимствованная у китайцев, она служит для опытов по промывке и добыче золота из песка при помощи ртути.
Монах, покачивая головой, боязливо подошел к одной из гудевших печей, в раскаленной пасти которой стояло несколько тиглей.
— Спору нет, у вас все великолепно оборудовано, — сказал он, — но я не вижу здесь ничего, что хотя бы отдаленно походило на «атанор» — химическую печь, или иначе, на знаменитый «дом премудрого цыпленка».
Граф чуть не задохнулся от смеха.
— Простите меня, отец мой, — извинился он, успокоившись, — но остатки всей этой преподобной чепухи были уничтожены взрывом гремучего золота, который произошел недавно здесь как раз во время визита его преосвященства.
На лице монаха появилось почтительное выражение.
— Действительно, его преосвященство говорил мне об этом. Значит, вам удается получать золото нестойкое, которое взрывается?
— Не скрою от вас, что мне удается получать даже гремучую ртуть.
— А философское яйцо?
— Оно у меня в голове!
— Вы святотатствуете! — возбужденно проговорил монах.
— Что это такое — «цыпленок» и «философское яйцо»? — удивилась Анжелика.
— Я никогда об этом не слышала.
Беше бросил на нее презрительный взгляд. Но, увидев, что граф де Пейрак едва скрывает улыбку, а шевалье де Жермонтаз открыто зевает, решил удовлетвориться хотя бы такой скромной аудиторией.
— Именно в философском яйце рождается философский камень, — сказал он, сверля своим горящим взглядом молодую женщину. — Получается философский камень из очищенного золота — Солнца — и чистого серебра — Луны, к которым надо добавить живое серебро — Меркурий. Алхимик подвергает их в философском яйце действию огня — Вулкана, который должен то усиливаться, то уменьшаться, что вызывает в этой смеси мощное развитие зачаточных свойств Венеры, и зримый результат этого свойства — регенеративное вещество, философский камень. После этого реакции в яйце будут развиваться в определенном порядке, и это позволяет следить за преобразованием вещества. В основном надо обращать внимание на три цвета: черный, белый и красный. Они указывают: первый — на разложение, второй — на расплавление и третий — на образование философского камня. Короче, это процесс чередования смерти с воскрешением через которое, согласно древней философии, должно пройти всякое произрастающее вещество, чтобы воспроизвестись.
Всемирный дух, необходимый посредник между душой и вселенским телом, — это действующая причина зарождения всего сущего, она вдыхает жизнь во все четыре элемента.
Всемирный дух заключен в золоте, но — увы! — он бездействует, он заперт в нем. И только истинный мудрец может освободить его.
— Каким же способом, отец мой, вы освобождаете этот дух, который является основой всего и заперт в золоте? — мягко спросил граф де Пейрак.
Но ирония не отрезвила монаха. Он откинул голову назад и, казалось, весь был во власти своей давней мечты.
— Чтобы освободить его, нужен философский камень. Но и этого недостаточно. Нужно дать импульс с помощью златотворного порошка, это отправная точка феномена, который превратит все в чистое золото.
Некоторое время он молчал, погруженный в свои мысли.
— После многолетних поисков я имею право, как мне кажется, утверждать, что достиг некоторых результатов. Так, соединив философскую ртуть — женское начало — с золотом — мужским началом (только золото должно быть листовым и чистым), я поместил эту смесь в химическую печь, в «дом премудрого цыпленка», святая святых алхимика, которая должна быть в каждой лаборатории. Смесь находилась в реторте безукоризненно овальной формы, герметически закупоренной, чтобы ни одна малость вещества не могла улетучиться, эту реторту я поставил в тазик, наполненный золой, и уже этот тазик поместил в печь. И вот под действием огня, который я беспрерывно поддерживал на определенном уровне, ртуть своим теплом и содержащейся в ней серой постепенно растворила золото. Через полгода у меня получился черный порошок, который я назвал «вершинной тьмой». При помощи этого порошка мне удалось преобразовать поверхность металлических предметов в чистое золото, но жизнетворное начало моего aurum purum
— увы! — еще не обладало достаточной силой, и я ни разу не сумел преобразовать весь предмет целиком и полностью!
— Однако, отец мой, вы, наверно, пытались укрепить это умирающее начало?
— спросил Жоффрей де Пейрак, и в его глазах вспыхнул веселый огонек.
— Да, и дважды, как мне кажется, я был очень близок к цели. Вот как я действовал в первый раз: в течение двенадцати дней я настаивал в навозе соки травы Меркурия — пролески, портулака и чистотела. Затем я дистиллировал этот настой и получил жидкость красного цвета. Я снова поставил ее в навоз. В жидкости появились черви, которые постепенно пожирали друг друга, и наконец остался один. Я откармливал его теми тремя растениями, из которых выжимал сок вначале, откармливал до тех пор, пока он не стал жирным. Тогда я сжег его, а пепел смешал с купоросным маслом и порошком «вершинная тьма». Но действие порошка усилилось лишь самую малость.
— Фу! — с отвращением воскликнул шевалье де Жермонтаз.
Анжелика в ужасе бросила взгляд на мужа, но тот слушал монаха с невозмутимым видом.
— А во второй раз? — спросил он.
— Во второй раз во мне зажглась было великая надежда. Один путешественник, потерпевший кораблекрушение в дальних краях, дал мне земли, на которую, как он утверждал, до него не ступала нога человеческая. Ну а воистину девственная земля содержит семя или зародыш металлов, другими словами — настоящий философский камень. Но видимо, эта горсть земли не была девственной, потому что я не добился того, чего хотел, — жалобным голосом закончил ученый монах.
Теперь уже и Анжелике захотелось рассмеяться, и, чтобы скрыть это, она торопливо спросила:
— Жоффрей, вы же как-то рассказывали мне, что тоже потерпели кораблекрушение и вас выбросило на пустынный туманный остров, покрытый льдом?
Монах Беше вздрогнул, глаза его вспыхнули огнем, и он схватил графа де Пейрака за плечи.
— Вас выбросило на необитаемый остров? Я знал это, я об этом догадывался. Значит, вы один из тех, о ком в наших книгах по герметике говорится, что они вернулись с «обратной стороны Земли, оттуда, где зарождается гром, Ветер, град и дождь. Там и будет найден философский Камень, если хорошенько поискать».
— Нечто похожее на то, что вы описали, там было, — небрежным тоном бросил граф де Пейрак. — И еще там возвышалась огненная гора среди льдов, которые казались мне вечными. И не было ни одной живой души. Это неподалеку от Огненной Земли. Меня спас португальский парусник.
— За горстку этой девственной земли я бы отдал жизнь и даже душу, — воскликнул Беше.
— Увы, отец мой, должен признаться, что мне и в голову не пришло привезти ее.
Монах бросил на него мрачный, подозрительный взгляд, и Анжелика поняла, что он не поверил графу.

***

Светлые глаза Анжелики останавливались поочередно на этих трех мужчинах, стоявших перед ней в этой странной комнате, среди пробирок и колб. Великий лангедокский хромой Жоффрей де Пейрак, прислонившись к кирпичной стенке печи, с надменной иронией смотрел на своих гостей. Он не стесняясь давал им понять, что не испытывает никакого уважения ни к старому Дон-Кихоту от алхимии, ни к его расфранченному Санчо Пансо. Рядом с этими шутами он выглядел таким благородным, независимым, таким необычным, что у Анжелики от нахлынувших чувств даже сердце защемило.
«Я его люблю, — вдруг подумала она. — Я его люблю, и мне очень страшно. О, только бы они не причинили ему зла до того… До того…»
Она боялась закончить свою мысль: «До того, как он сожмет меня в своих объятиях…»

0

22

Глава 21

— Любовь, искусство любить, — говорил Жоффрей де Пейрак, — драгоценнейшее качество, которым наделены мы, французы. Я побывал во многих странах и видел, что это признают все. Так возрадуемся же, друзья мои, возгордимся, но в то же время будем начеку: эта слава может оказаться непрочной, если не придут ей на помощь утонченные чувства и умное тело.
Он наклонил голову, и на его лице в черной бархатной маске, обрамленном пышной шевелюрой, сверкнула улыбка.
— Вот для чего собрались мы здесь, в Отеле Веселой Науки. Но это совсем не означает, что я предлагаю вам окунуться в далекое прошлое. Конечно, я не могу не вспомнить нашего магистра в искусстве любви, который некогда пробудил в сердцах людей это прекрасное чувство, но мы не должны отбрасывать и то, что внесли, совершенствуя его, последующие поколения: искусство вести беседу, развлекать, блистать остроумием, а также и более простые, но тоже немаловажные утехи, располагающие к любви, такие, как заботы о хорошем столе и изысканном вине.
— О, вот это мне больше подходит! — заорал шевалье де Жермонтаз. — Чувства — это все ерунда! Я съедаю половину дикого кабана, трех куропаток, полдюжины цыплят, выпиваю бутылку шампанского — и пошли, красотка, в постель!
— Ну а если красотка зовется госпожой де Монмор, то после она рассказывает, что в постели вы умеете оглушительно храпеть — и только!
— Она рассказывает это? О предательница! Правда, как-то вечером я так отяжелел…
Дружный хохот прервал толстого шевалье, но он, добродушно снеся насмешки, поднял серебряную крышку с одного из блюд и двумя пальцами выхватил оттуда куриное крылышко.
— У меня так — уж если я ем, то ем. Я не валю все в одну кучу, как вы, и не прибегаю ни к каким тонкостям там, где в них нет надобности.
— Грубая свинья, — тихо проговорил граф де Пейрак. — С каким наслаждением я смотрю на вас! Вы — воплощение всего, что мы вытравляем из наших нравов, всего, что мы ненавидим. Смотрите, мессиры, смотрите и вы, любезные дамы, вот потомок варваров, тех самых крестоносцев, которые с благословения своих епископов разожгли тысячи костров между Альби, Тулузой и По. Они так яростно завидовали этому очаровательному краю, где воспевалась любовь к дамам, что испепелили его и превратили Тулузу в город нетерпимости, недоверия, город жестоких фанатиков. Мы не должны забывать, что…
«Не надо бы ему так говорить», — подумала Анжелика, потому что, хотя гости и смеялись, в черных глазах некоторых из них, она заметила, вспыхнул недобрый огонек. Ее всегда поражала, та неукротимая злоба, какую вызывали у этих южан события четырехвековой давности. Но крестовый поход против альбигойцев был, верно, так ужасен, что и до сих пор в деревнях можно услышать, как мать пугает своих детей страшным Монфором.
Жоффрею де Пейраку нравилось разжигать эту злость, и не столько из местнического фанатизма, сколько из ненависти к любой ограниченности ума, к хамству и глупости.
Сидя на противоположном конце огромного стола, Анжелика смотрела на мужа
— он был в бархатном темно-красном костюме, расшитом брильянтами. Маска на его лице и черные кудри оттеняли белизну высокого воротника из фламандских кружев, манжет и длинных подвижных пальцев, унизанных перстнями.
Анжелика была в белом платье, и оно напоминало ей день свадьбы. Как и сегодня, самые знатные сеньоры Лангедока и Гаскони восседали за двумя длинными банкетными столами, которые были накрыты в гостиной. Но сегодня в этом блестящем обществе не было ни стариков, ни священнослужителей. Теперь уже Анжелика знала в лицо каждого гостя, и она заметила, что большинство окружавших ее в этот вечер парочек не были законными супругами. Д'Андижос был с любовницей, пылкой парижанкой, госпожа де Сожак, жена магистрата из Монпелье, нежно склонила свою темную головку на плечо какого-то капитана с золотистыми усами. Несколько кавалеров, которые пришли одни, подсели к тем свободомыслящим дамам, что осмелились явиться на знаменитый Праздник любви без провожатых.
Все эти роскошно одетые мужчины и женщины словно излучали молодость и красоту. В пламени свечей и факелов сверкали их украшения из золота и драгоценных камней. Окна гостиной были широко распахнуты в теплую весеннюю ночь. Чтобы отпугнуть комаров, в курильницах жгли листья лимонной мяты и фимиам, и этот пьянящий запах смешивался с ароматом вин.
Анжелике казалось, что она слишком проста для такого общества, что она здесь неуместна, как полевой цветок среди пышных роз.
Но на самом деле сегодня она была особенно хороша и держалась ничуть не хуже других знатных дам.
Рука юного герцога Форба де Ганжа скользнула по обнаженному плечу Анжелики.
— Какое несчастье, сударыня, — прошептал он, — что вы принадлежите такому мэтру. Сегодня вечером я не могу оторвать от вас взгляда.
Она шаловливо ударила его по пальцам кончиком веера.
— Не торопитесь применять на практике то, чему вас здесь учат. Лучше послушайте слова умудренных опытом; «Глупец, кто спешит и поминутно меняет свои привязанности». Вы не заметили, какие розовые щечки и озорной носик у вашей соседки справа? Между прочим, я слышала, будто эта молоденькая вдовушка потеряла очень старого и очень ворчливого мужа и не прочь, чтобы ее утешили.
— Благодарю вас за ваши советы, сударыня.
— «Новая любовь убивает старую», ведь так сказал мэтр Ле Шаплен.
— Любое поучение из ваших прелестных уст для меня закон. Прошу разрешения поцеловать ваши пальчики и обещаю заняться вдовушкой.

***

На противоположном конце стола разгорелся спор между Сербало и мессиром де Кастель-Жалоном.
— Я гол как сокол, — говорил Кастель-Жалон, — и, не скрою, продал арпан виноградника, чтобы приодеться и приехать сюда в приличном виде. Но клянусь, чтобы быть любимым, не обязательно быть богатым.
— И все-таки такой любви будет недоставать утонченности. В лучшем случае ваша идиллия будет напоминать идиллию какого-нибудь бедняка, который одной рукой поглаживает бутылку, а другой — подружку и с грустью думает, что ему придется расстаться со своими жалкими экю, которые он с трудом заработал, чтобы заплатить и за вино и за любовь.
— А я уверен, что любовь…
— Любовь в нужде чахнет…
Жоффрей де Пейрак засмеялся и, успокаивая спорщиков, протянул вперед руки.
— Мир, мессиры. Послушайте, что говорит нам наш мудрый учитель, чья гуманная философия должна разрешить все наши споры. Вот какими словами открывается его трактат «Искусство любви»: «Любовь аристократична. Чтобы заниматься любовью, надо быть свободным от забот о хлебе насущном, нельзя допустить, чтобы они торопили вас, заставляя считать дни». Итак, мессиры, будьте богаты и одаривайте своих возлюбленных драгоценностями. Блеск, рождающийся в глазах женщины при виде красивого ожерелья, легко может перейти в огонь любви. Лично я нахожу обворожительным взгляд, который нарядная женщина бросает на себя в зеркало. Сударыни, не пытайтесь убедить меня в обратном, не будьте лицемерны. Неужели вам понравится мужчина, если он настолько пренебрегает вами, что даже не старается сделать вас еще красивее?
Дамы, смеясь, начали перешептываться.
— Но я беден! — воскликнул де Кастель-Жалон с печальным видом. — Пейрак, не будь так жесток, верни мне надежду!
— Будь богат!
— Легко сказать!
— Кто хочет, тот добьется. Или, на худой конец; хотя бы не будь скуп. «Скупость — наибольший враг любви». Если ты нищ, не скупись на время, на обещания, иди на безумства и, главное, заставь свою подругу смеяться. «Скука
— это червь, который гложет любовь». Сударыни, не правда ли, вы предпочитаете шута чопорному ученому?.. Но все-таки я тебя утешу, дорогой Кастель-Жалон: «Любви заслуживает лишь достойный».
«Какой у него чудесный голос, как красиво он говорит», — думала Анжелика.
Поцелуй юного герцога жег ей пальцы. Однако, повинуясь ей, он сразу же после этого склонился к розовощекой вдовушке. Анжелика чувствовала себя одинокой и, не отрывая глаз, смотрела сквозь голубоватый дым курильниц на другой конец стола, где вырисовывалась фигура в красном — ее муж. Видел ли он ее? Бросил ли ей хоть один призывный взгляд из-под маски, которой он закрыл свое изуродованное лицо? Или же он забыл о ней и, как истый эпикуреец, бездумно наслаждается этой изящной словесной битвой?
— Знаете, я совершенно сбит с толку, — неожиданно воскликнул юный герцог Форба де Ганзк, немного привстав. — Я впервые здесь, в Отеле Веселой Науки, и, откровенно говоря, ожидал увидеть прелестную свободу нравов, а не услышать столь строгие слова: «Любви заслуживает лишь достойный». Неужели, чтобы покорить наших дам, мы должны стать святыми?
— Упаси вас боже, герцог, — смеясь, возразила вдовушка.
— Вопрос серьезный, — проговорил д'Андижос. — Дорогая моя, вам пришелся бы по вкусу нимб вокруг моей головы?
— О нет!
— Почему вы считаете, что достойный — это обязательно святой? — возразил Жоффрей де Пейрак. — Достойный человек способен на безумства, он весел, любезен, отважен, он сочиняет стихи, а главное — намотайте себе на ус, мессиры, — он великолепный любовник, всегда полный сил. Наши отцы противопоставляли любви куртуазной, возвышенной — любовь плотскую, низменную. А я говорю вам: соединим их воедино. Надо любить по-настоящему, всей душой и телом!
Помолчав, он продолжал более тихим голосом:
— Но не следует пренебрегать и сентиментальной восторженностью, которая, будучи не чужда чувственным желаниям, возвышает и очищает их. Вот почему я утверждаю, что тот, кто хочет изведать любовь, обязан обуздать свое сердце и свои чувства, следуя совету Ле Шаплена: «У возлюбленного должна быть только одна возлюбленная. У возлюбленной должен быть только один возлюбленный». Итак, выбирайте себе друга по сердцу, любите, а когда охладеете — расстаньтесь, только не будьте легкомысленными любовниками, которые опьяняются страстью, как пьяницы вином, не пейте из всех кубков одновременно и не превращаете храм любви в скотный двор.
— Клянусь святым Севереном! — оторвавшись от своей тарелки, воскликнул де Жермонтаз. — Если бы мой дядя-архиепископ слышал вас, он был бы совсем сбит с толку. То, что вы говорите, ни на что не похоже. Меня никогда ничему подобному не учили.
— Вас вообще мало чему учили, шевалье де Жермонтаз. Но что же в моих словах так смутило вас?
— Все. Вы проповедуете верность и распутство, благопристойность и плотскую любовь. А потом вдруг словно с церковной кафедры клеймите «опьянение страстью». Я передам это выражение моему дядюшке-архиепископу. Уверяю вас, в ближайшее же воскресенье он повторит его в соборе.
— То, что я сказал, — это просто человеческая мудрость. Любовь — враг излишеств. В ней, как и в еде, следует отдавать предпочтение не количеству, а качеству. Истинное наслаждение кончается, когда начинается распутство, ибо, погрязнув в нем, приходишь к отвращению. Разве тот, кто жрет, как свинья, и наливается вином, как бездонная бочка, способен упиваться прелестью изысканного поцелуя?
— Должен ли я узнать в этом портрете себя? — проворчал шевалье де Жермонтаз с набитым ртом.

***

Анжелика подумала, что этот шевалье хотя бы добродушен. Но почему Жоффрею словно доставляет удовольствие то и дело задевать его? Разве он не чувствует, какая опасность для него таится в этом неприятном визите?
— Архиепископ подослал своего племянника, чтобы он шпионил за нами, — сказал он ей накануне праздника.
И тут же беспечным тоном добавил:
— А вы знаете, мы с архиепископом объявили друг другу войну?
— Что произошло, Жоффрей?
— Ничего. Но архиепископу нужен секрет моего состояния, а может, даже и самое состояние. Он от меня не отвяжется.
— Но вы будете защищаться, Жоффрей?
— Изо всех сил. К сожалению, еще не родился тот, кто способен уничтожить человеческую глупость.

***

Лакеи унесли блюда, а восемь маленьких пажей вошли с корзинами, наполненными розами и фруктами. Перед каждым гостем были поставлены тарелки с драже, с изюмом и разными сластями.
— Мне было весьма приятно услышать, с какой простотой говорите вы о плотской любви, — сказал юный Сербало. — Представьте себе, я безумно влюблен, и все же я пришел сюда один. Я не думаю, чтобы в моих излияниях чувств недоставало пылкости, и, не бахвалясь, скажу, что бывали минуты, когда мне казалось, что страсть взаимна. Но увы, моя подруга слишком добродетельна! Стоит мне позволить себе хотя бы один смелый жест, как она много дней встречает меня гневным взглядом, выказывая свою холодность. Уже долгие месяцы я кручусь в этом заколдованном кругу: чтобы покорить ее, мне надо доказать ей свою пламенную любовь, но каждый раз, когда я пытаюсь это сделать, она отдаляется от меня!..
Злоключения Сербало всех позабавили. Одна дама крепко обняла его и поцеловала в губы. Когда шум улегся, Жоффрей де Пейрак ласково сказал:
— Наберись терпения, Сербало, и не забывай, что именно добродетельные девушки могут достигнуть вершин сладострастия. Но любовник должен проявить много искусства, чтобы побороть ее сомнения, порожденные тем, что она считает любовь грехом. Остерегайся также девиц, которые слишком часто путают понятия «любовь» и «замужество». А теперь я процитирую тебе несколько поучений: «Наслаждаясь любовью, не доводи любимую до пресыщения», «Даруешь ли ты наслаждение или вкушаешь его, всегда сохраняй некоторую долю целомудрия» и, наконец, «Будь всегда слугой своей дамы».
— Я нахожу, что вы слишком балуете дам! — запротестовал один из сеньоров и тут же получил за это несколько шлепков веером. — Если послушать вас, то нам, мужчинам, остается только умирать у их ног.
— Да ведь это же прекрасно! — одобрительно воскликнула любовница Бернара д'Андижоса. — Знаете, как мы, парижские жеманницы, называем тех, кто волочится за нами? «Умирающие»!
— А я не хочу умирать, — мрачно возразил маркиз д'Андижос. — Пусть умирают мои соперники!
— Неужели следует потакать всем дамским капризам?
— Бесспорно…
— Они будут нас презирать за это…
— И изменять нам…
— И нужно мириться с тем, что тебе изменяют?
— О нет! — сказал Жоффрей де Пейрак. — Вызывайте своих соперников на дуэль, мессиры, и убивайте их. «Кто не ревнует, тот не умеет любить», «Сомнения в любимой даме лишь разжигают страсти пламя».
— Ну и дьявол этот Шаплен, все предусмотрел!

***

Анжелика поднесла рюмку к губам. От вина кровь заиграла в ее жилах, и ей стало весело. Она любила, когда в конце этих пиршеств голоса южан начинали звучать, как фанфары, когда они обменивались шутками и бросали друг другу вызов, когда кто-нибудь вдруг выхватывал свою шпагу, а кто-нибудь брался за гитару…
— Спой нам, спой. Золотой голос королевства! — вдруг потребовал кто-то.
Музыканты, сидевшие на хорах, заиграли тише. Анжелика увидела, как молодая вдовушка положила голову на плечо юного герцога. Нежными пальчиками она брала пастилки и клала ему в рот. Они улыбались друг другу.
На темном бархатном небе появилась луна, круглая и чистая. По знаку Жоффрея де Пейрака слуга одну за другой потушил все свечи. Стало очень темно, но постепенно глаза привыкли к мягкому свету луны. Все заговорили шепотом, и среди внезапной тишины стало слышно, как вздыхают обнявшиеся парочки. Несколько парочек уже поднялись из-за стола и теперь бродили кто в саду, кто по открытым галереям, овеваемым благоухающим ночным ветерком.
— Сударыни, — сказал Жоффрей де Пейрак своим низким приятным голосом, — и вы, судари, будьте желанными гостями Отеля Веселой Науки. Несколько дней мы будем вести беседы и пировать все вместе за одним столом. В этом доме для вас приготовлены комнаты. Там вас ожидают тонкие вина, сласти и шербет. И удобные постели. Если характер у вас угрюмый — спите в них одни. А пожелаете, пригласите к себе друга на час… или на всю жизнь. Ешьте, пейте, любите друг друга, но будьте скромны, ведь, «чтобы сохранилась сладость любви, ей нужна тайна». И еще один совет, он относится к вам, сударыни. Знайте, что лень — тоже великий враг любви. В странах Востока и Африки, где женщина еще раба мужчины, именно ей чаще всего приходится прилагать усилия, чтобы муж остался доволен ею. Вы же, женщины цивилизованного мира, слишком избалованы. И вы иногда злоупотребляете этим и на наш пыл отвечаете вялостью… которая граничит с равнодушием. Итак, будьте щедры и смелы, и наслаждение будет вам наградой. «Нетерпеливый мужчина и бездеятельная женщина не получат удовольствия от любви». А закончу я гастрономическим советом. Запомните, друзья мои, что шампанское вино — несколько бутылок его охлаждается у изголовья ваших кроватей — возбуждает воображение, но не дает стойкости. Иными словами, готовясь к битве, не пейте его слишком много. Зато вы не отыщете лучшего вина, чтобы отпраздновать победу, оно подкрепит вас после счастливой ночи любви, поддержит ваш пыл и придаст новые силы. Сударыни, я приветствую вас.
Он отодвинулся от стола вместе с креслом, скрестив ноги, резким движением закинул их на стол, взял гитару и начал петь. Его лицо, закрытое маской, было обращено к луне.
Анжелика чувствовала себя страшно одинокой, Под сенью Ассезской башни в эту ночь словно возродился ушедший в прошлое мир. Знойная Тулуза вновь обрела свою душу. Страсть снова получила здесь права гражданства, и Анжелика, молодая, созревшая для любви, не могла остаться равнодушной к этому. Нельзя безнаказанно беседовать о любви, о ее утехах, ибо невольно поддаешься ее сладостному томлению. Почти все гости разбрелись по дворцу, и лишь несколько парочек нежно ворковали, стоя у окон с рюмкой розового ликера в руке. Госпожа де Сожак целовалась со своим капитаном. Долгий теплый вечер, тонкие вина, изысканные блюда, приправленные различными специями, музыка и цветы — все это сделало свое дело и ввергло Отель Веселой Науки во власть любовных чар.
Человек в красном продолжал петь, но и он был одинок.
«Чего же он добивается? — с недоумением спрашивала себя Анжелика. — Чтобы я бросилась ему в ноги и взмолилась: возьми меня!»
При этой мысли она вся затрепетала и закрыла глаза.
Ее раздирали сомнения и самые противоречивые чувства. Еще накануне она готова была признать себя побежденной, но сегодня все ее существо восставало против этого искушения. «Он завлекает женщин своими песнями». Когда-то, в далеком Пуату, это наводило на нее ужас, а сейчас, здесь казалось таким прекрасным. Анжелика встала и вышла из гостиной, «подальше от соблазна», как сказала она себе. Но тут же, вспомнив, что этот человек — ее муж перед богом, она в отчаянии тряхнула головой. Она чувствовала себя потерянной, ей было страшно. Получив суровое воспитание, Анжелика робела перед этой слишком вольной жизнью. Она жила в то время, когда всякое проявление слабости влекло за собой угрызения совести и глубокое раскаяние. Женщина, если она ночью со стенаниями отдавалась любовнику, наутро бежала в исповедальню и, рыдая, просила запереть ее в монастырь и постричь в монахини, чтобы она могла искупить свои грехи.
Анжелика великолепно понимала, что Жоффрей де Пейрак стремится привязать ее не узами брака, а узами любви. Будь она женой другого, он вел бы себя с ней совершенно так же. Разве кормилица была не права, когда говорила, что этот человек в сговоре с дьяволом?
Спускаясь по парадной лестнице, она встретила обнимавшуюся парочку. Женщина что-то быстро шептала, словно читала жалобную молитву. Дворец был наполнен вздохами. Анжелика в своем белом платье бродила по парку. Увидев Сербало, который тоже в одиночестве слонялся по аллеям, раздумывая, видимо, над тем, что он скажет своей слишком целомудренной подруге, Анжелика улыбнулась.
«Бедняга Сербало! Интересно, останется он верен своей любви или же покинет ее ради другой девушки, менее жестокой?»
По лестнице неуверенным шагом спускался шевалье де Жермонтаз. Тяжело дыша, он подошел к Анжелике.
— Чтоб они сдохли, все эти слащавые кривляки южане! Моя подружка до сих пор была такой покладистой, а тут вдруг залепила мне пощечину. Я, видите ли, недостаточно деликатен для нее.
— И право, вам уж пора сделать выбор, кто вы: распутник или духовное лицо. Возможно, вы оттого и страдаете, что еще не решили, в чем ваше призвание.
Побагровев, он подошел к ней совсем близко, дыша ей прямо в лицо винным перегаром.
— Я страдаю оттого, что ломаки вроде вас дразнят меня, словно быка. С женщинами у меня один разговор.
И не успела Анжелика сделать движение, чтобы защититься, как он грубо рванул ее к себе и своим жирным слюнявым ртом прижался к ее губам. Она отбивалась, дрожа от отвращения.

0

23

Глава 22

— Мессир де Жермонтаз! — раздался вдруг голос.
Анжелика в ужасе узнала в мужчине, стоящем на верхней ступеньке лестницы, графа де Пейрака. Он поднял руку и сорвал с лица маску. Она увидела его искаженное гневом лицо, от которого могло бы бросить в дрожь даже самого мужественного человека. Медленно, нарочно подчеркивая свою хромоту, он стал спускаться, и, когда дошел до последней ступеньки, в руке его блеснула шпага, которую он вынул из ножен.
Жермонтаз, слегка покачиваясь, отступил. Вслед за Жоффреем де Пейраком по лестнице спускались Бернар д'Андижос и мессир де Кастель-Жалон, Племянник архиепископа повернул голову в сторону сада и увидел за своей спиной Сербало. Жермонтаз шумно запыхтел.
— Да это… это ловушка, — пробормотал он. — Вы хотите меня убить!
— Ты сам устроил себе ловушку, свинья! — бросил в ответ д'Андижос. — Ты вздумал обесчестить жену человека, который оказал тебе гостеприимство!
Анжелика дрожащей рукой тщетно пыталась стянуть на груди разорванный корсаж. Неужели они будут драться? Нет, это невозможно! Нужно вмешаться… Этот здоровенный детина может убить Жоффрея!
Граф продолжал наступать, и внезапно его нескладная фигура обрела гибкость, как у акробата. Подойдя к Жермонтазу, он ткнул его кончиком шпаги в живот и коротко бросил:
— Защищайся!
Тот молниеносно — сказалась военная выучка — выхватил свою шпагу, и они скрестили оружие. Несколько мгновений они сражались так ожесточенно, что чашки эфесов дважды стукнулись друг о друга, а лица противников оказывались совсем рядом.
Но граф де Пейрак каждый раз проворно увертывался от удара. Его ловкость с лихвой компенсировала физический недостаток. Когда Жермонтаз прижал его к лестнице и вынудил подняться на несколько ступеней, он внезапно перепрыгнул через перила, и шевалье едва успел обернуться, чтобы встретить противника лицом к лицу. Жермонтаз начал выдыхаться. Он мастерски фехтовал, но не мог выдержать такого бешеного темпа. Шпага графа разорвала ему правый рукав и поцарапала руку. Рана была неглубокая, но сильно кровоточила; рука, держащая шпагу, стала неметь. Шевалье становилось драться все труднее. В его больших круглых глазах появился панический ужас. Зато в глазах Жоффрея де Пейрака горел зловещий огонь и не было пощады. Анжелика прочла в них смертный приговор.
Она до боли кусала губы, но не осмеливалась шелохнуться. Внезапно она зажмурилась. Раздался глухой, протяжный вскрик, словно ухнул, опуская топор, лесоруб.
Когда она разжала веки, она увидела, что шевалье де Жермонтаз лежит распростертый на мозаичных плитах, а в боку у него торчит рукоятка шпаги. Великий лангедокский хромой с улыбкой склонился к нему.
— «Слащавые кривляки»! — тихо проговорил он.
Он схватил шпагу за рукоятку и резко рванул ее на себя. Что-то мягко всплеснуло, и Анжелика увидела на своем белом платье брызги крови. Ей стало нехорошо, и она прислонилась к стене. Жоффрей де Пейрак нагнулся к ней. По лицу его струился пот, а худая грудь тяжело, словно кузнечные мехи, вздымалась и опускалась под красным бархатным камзолом. Но его внимательный взгляд по-прежнему сохранял живой блеск и остроту. Медленная улыбка раздвинула его губы, когда он встретился с ее зелеными, затуманенными от волнения глазами.
И он повелительно сказал:
— Идем.
Лошадь, медленно ступая, шла вдоль реки, вздымая песок на извилистой узкой дорожке. Сзади, на некотором расстоянии, ехали три вооруженных лакея, охраняя своего сеньора, но Анжелика не замечала их. Ей казалось, что она одна под этим звездным небом, одна в объятиях Жоффрея де Пейрака, который, усадив ее себе в седло, вез теперь в домик на Гаронне, где супругов ждала их первая ночь любви.

***

В домике на Гаронне вышколенные строгим хозяином слуги оставались совершенно невидимыми. В спальне все было приготовлено. На балконе около кушетки стояли фрукты, в медном тазу охлаждались бутылки с вином, и тем не менее дом казался пустынным.
Анжелика и граф молчали. Они долго сидели в тишине. Потом, когда он, скрывая свое нетерпение, привлек ее к себе, она шепотом спросила:
— Почему вы не улыбаетесь? Вы все еще сердитесь? Клянусь вам, я не виновата в этом.
— Знаю, дорогая.
Он глубоко вздохнул и продолжал глухим голосом:
— Не могу сейчас улыбаться, слишком долго я ждал этой минуты, и сейчас мне больно от счастья. Ни одну женщину я никогда не любил так, как тебя, Анжелика, и мне кажется, что я любил тебя еще до того, как узнал. И когда я увидел тебя… Да, именно тебя я ждал. Но ты с надменным видом проходила мимо, близкая и недосягаемая, как болотные эльфы. И я делал тебе шутливые признания, боясь, что ты с ужасом оттолкнешь или высмеешь меня. Ни одну женщину я не ждал так долго, ни с одной не проявил столько терпения. А ведь ты принадлежала мне по закону. Раз двадцать я уже готов был взять тебя силой, но мне нужно не только твое тело, мне нужна твоя любовь. И вот сейчас, когда ты здесь, когда ты наконец моя, я не могу простить тебе те муки, которые ты мне причинила. Не могу простить, — повторил он с обжигающей страстью в голосе.
Она смотрела ему прямо в лицо, которое уже не пугало ее, и улыбалась.
— Отомсти мне, — прошептала она.
Он вздрогнул и тоже улыбнулся.
— Ты больше женщина, чем я предполагал. Ах, не подстрекайте меня. Вы еще попросите пощады, мой очаровательный противник!
С этого момента Анжелика перестала принадлежать себе. Губы, уже однажды опьянившие ее, снова повергли ее в водоворот неведомых прежде ощущений, память о которых оставила у нее смутную тоску. Все пробудилось в ней в предчувствии высшего блаженства, которому ничто теперь не могло помешать, упоение охватило ее с такой силой, что она испугалась.
Прерывисто дыша, она откидывалась назад, пытаясь ускользнуть от его ласк, которые открывали ей все новые и новые истоки наслаждения, и каждый раз, словно вынырнув из глубин всепоглощающей неги, она видела, как качались перед ее глазами звездное небо и покрытая туманом долина, по которой тянулась серебряная лента Гаронны.
Здоровое, крепкое тело Анжелики было создано для любви. Она словно заново ощутила его и была потрясена, она чувствовала себя во власти какой-то неведомой силы, которая жила не столько вне ее, сколько в ней самой и толкала в бездну страсти. Только позже, уже умудренная опытом, Анжелика смогла оценить ту сдержанность, которую проявил тогда Жоффрей де Пейрак, укрощая собственную страсть, чтобы утвердить свою победу.
Она почти не заметила, как он раздел ее и уложил на кушетку. С неутомимым терпением он снова и снова начинал ласкать ее, и с каждым разом она становилась все покорнее, все горячее в ответных ласках, и молящие глаза ее лихорадочно блестели. Она то вырывалась из его объятий, то приникала к нему, но, когда возбуждение, с которым она уже не могла совладать, достигло апогея, ее внезапно охватила истома. Анжелика погрузилась в блаженство, пронзительное и пьянящее; отбросив всякую стыдливость, она отдавалась самой смелой ласке; она закрыла глаза, ее уносил какой-то сладостный поток. Ее не возмутила боль, так как всем своим существом она жаждала господства над собой. И когда он овладел ею, она не закричала, а лишь невероятно широко раскрыла свои зеленые глаза, в которых отразились звезды весеннего неба.
— Уже, — прошептала Анжелика.
Вытянувшись на ложе, она постепенно приходила в себя. Мягкая индийская шаль защищала ее влажное тело от легкого ночного ветерка. Она смотрела на Жоффрея де Пейрака. Он стоя наливал в бокалы прохладное вино. В лунном свете его тело казалось совсем черным. Он рассмеялся.
— Да, душенька моя! Вы еще новичок, и я не могу сейчас продолжить урок. Придет время и для долгих наслаждений. А пока выпьем: сегодня мы потрудились и заслуживаем награды.
Она улыбнулась ему, сама не подозревая, как пленительна ее улыбка, улыбка новой, только что родившейся и расцветшей Анжелики, освобожденной от томивших ее оков. Де Пейрак, словно ослепленный, закрыл глаза. Когда он снова взглянул на Анжелику, он прочел в ее глазах тревогу.
— Шевалье де Жермонтаз, — пробормотала она. — О, Жоффрей, я совсем забыла! Ведь вы убили племянника архиепископа.
Он ласково успокоил ее.
— Не думайте об этом. Он сам вынудил меня, ведь есть же свидетели. Вот если бы я простил его, тогда бы меня осудили. Архиепископ принадлежит к знатному роду, и ему остается только примириться. Боже мой, дорогая, — прошептал он, — вы еще прекраснее, чем я думал.
Он пальцем обвел округлость ее белого и упругого живота. Она улыбнулась и блаженно вздохнула. А ей всегда говорили, что мужчины, удовлетворив свою страсть, становятся грубыми и холодными…

***

Нет, Жоффрей решительно ни в чем не походил на других мужчин.
Он лег рядом с Анжеликой на кушетку, прижался к ней, и она услышала, как он тихо засмеялся.
— Подумать только, архиепископ сейчас смотрит со своей башни на Отель Веселой Науки и проклинает мое распутство! О, если бы он знал, что я в это время вкушаю «плоды преступной страсти» со своей собственной женой, союз с которой он сам благословил!
— Вы неисправимы. Он не зря относится к вам с подозрением. Ведь верно, если существует два способа делать что-то, вы обязательно изыскиваете третий. Вы могли, к примеру, или найти себе любовницу, или честно выполнять свой супружеский долг. Но вам нужно было так обставить нашу брачную ночь, чтобы я в ваших объятиях чувствовала себя грешницей.
— Приятнейшее чувство, не правда ли?
— Замолчите, Жоффрей! Вы просто дьявол! Признайтесь, что сами вы ловко увернулись от греха после своей проповеди, а гостям это вряд ли удалось. До чего же искусно вы вовлекли их в то, что его преосвященство называет «развратом»… И я совсем не убеждена, что вы человек… безопасный!..
— А вы, Анжелика, обольстительный голенький каноник. Не сомневаюсь, что благодаря вам моя душа получит отпущение грехов. Но не будем лишать себя прелестей жизни. У многих народов представления о нравственности совсем иные, чем у нас, но это не мешает им быть благородными и счастливыми. Под своими великолепными одеждами мы скрываем неотесанность души и грубость чувств, и я мечтаю увидеть на радость себе, как женщины и мужчины станут более утонченными, и наша Франция обретет славу самой любезной страны. Меня все это радует, ибо я люблю женщин, как и все прекрасное. Нет, Анжелика, мой ангел, меня не гложет совесть, и я не собираюсь каяться в грехах…

***

Только став женщиной, Анжелика по-настоящему расцвела. Раньше она была как бутон розы, которому тесно в его оболочке. Горячая мавританская кровь ее предков дала себя знать.
Все последующие дни, все то время, пока длились празднества в Отеле Веселой Науки, Анжелику не покидало ощущение, что она перенеслась в другой мир, мир полноты чувств и волшебных открытий. И ей казалось, что за его пределами не существует ничего, что вся жизнь замерла.
Любовь разгоралась в ней все сильнее. У нее порозовели щеки, и даже в смехе ее появилось что-то новое, дерзкое. Каждую ночь Жоффрей де Пейрак находил ее все более жадной до ласк, все более требовательной, и просыпавшаяся иногда в ней целомудренная Диана, отказывавшаяся подчиниться какой-нибудь новой фантазии мужа, очень скоро уступала, и Анжелика полностью отдавалась в его власть.
Гости тоже, казалось, жили в той же атмосфере полной непринужденности и легкости, царившей в замке.
Этим они были обязаны удивительной способности графа де Пейрака позаботиться о всех удобствах для своих гостей, предусмотреть все до мельчайших деталей.
Внешне беспечный, он все время мелькал среди гостей, но Анжелика чувствовала, что он думает только о ней, поет только для нее. Правда, иногда она видела, как взгляд его темных глаз встречается с дерзким взглядом какой-нибудь кокетки, расспрашивавшей его о карте Страны нежности, и ее обуревала ревность. Она прислушивалась к разговору, но всегда вынуждена была признать, что Жоффрей с честью выходил из положения и отделывался шутками, искусно, как умел он один, замаскировав их комплиментами.
Прошла неделя, и Анжелика со смешанным чувством облегчения и грусти провожала тяжелые, украшенные гербами экипажи, которые подкатывали к подъезду дворца, чтобы увезти своих хозяев в далекие имения. Отъезжающие, высунув в дверцы карет изящные руки в кружевных манжетах, посылали последний привет остающимся.
Всадники учтиво махали шляпами с перьями. Анжелика с балкона игриво одаривала их воздушными поцелуями.
Она была рада, что наконец побудет немного в тишине, что теперь муж будет принадлежать ей одной. И в то же время в глубине души она грустила, что кончились эти восхитительные дни. Такие счастливые мгновения бывают только раз в жизни. Никогда — Анжелику вдруг охватило мрачное предчувствие, — никогда больше не повторится эта ослепительно счастливая неделя.

***

В первый же вечер после отъезда гостей Жоффрей де Пейрак заперся в своей лаборатории, где он не был все то время, пока во дворце длился Праздник любви.
Это торопливое бегство привело Анжелику в бешенство, и, тщетно ожидая его, она в ярости металась на своей широкой кровати.
«Вот каковы мужчины! — с горечью думала она. — Они снисходят до того, чтобы мимоходом уделить нам немного времени, но, как только дело коснется их личных увлечений, их уже ничем не удержишь. У одних это дуэли, у других — война. А у Жоффрея — его реторты. Раньше я любила, когда он рассказывал мне о своей работе, мне казалось, что он питает ко мне дружеские чувства, но теперь я ненавижу его лабораторию!»
Так, негодуя на мужа, она в конце концов и уснула.
Проснулась она отсвета свечи и увидела у своего изголовья Жоффрея. Он уже почти разделся. Резким движением она поднялась и села в постели, обхватив колени руками.
— Разве была такая уж необходимость вам приходить сюда? — спросила она. — Я слышу, в саду уже просыпаются птицы. По-моему, вам лучше закончить так прелестно начатую ночь в вашей лаборатории, прижав к сердцу пузатую стеклянную реторту.
Не выразив ни малейшего раскаяния, граф рассмеялся.
— Я в отчаянии, дорогая, но я никак не мог оставить начатый опыт. А знаете, в этом немного виноват и наш ужасный архиепископ. Весть о смерти племянника он принял, как подобает дворянину. Но — будем осторожны — дуэли запрещены. Это для него лишний козырь в игре. Я получил ультиматум: раскрыть этому невежде, монаху Беше, секрет производства золота. Ну а так как о торговле с Испанией я рассказать не могу, то придется повезти его в Сальсинь, чтобы он увидел, как происходит добыча золотоносной руды и как из нее получают золото. Но прежде я вызову саксонца Сорица Хауэра и пошлю гонца в Женеву. Берналли мечтал присутствовать при этих опытах и наверняка приедет.
— Все это меня совершенно не интересует, — сердито прервала его Анжелика.
— Я хочу спать.
Но она великолепно сознавала, что спадающие на лицо распущенные волосы и кружевная оборка ее ночной кофты, соскользнувшая с обнаженного плеча, производят на него гораздо большее впечатление, чем ее слова.
Жоффрей погладил нежное смуглое плечо Анжелики, а она молниеносно вонзила ему в руку свои острые зубки. Он шлепнул ее и, с наигранным гневом толкнув, опрокинул на постель. Началась борьба. И очень скоро Анжелика оказалась побежденной, чему она каждый раз удивлялась. Однако она продолжала строптиво вырываться из его объятий. Но в жилах у нее уже забурлила кровь. Где-то глубоко-глубоко в ней вспыхнула искра страсти и, сразу же разгоревшись, захлестнула все ее существо. Она еще продолжала сопротивляться и в то же время жаждала вновь изведать то поразительное ощущение, которое она только что испытала. Тело ее было объято пламенем. Сладостные волны одна за другой уносили ее все дальше в океан неведомого ей прежде исступления. Она лежала на краю постели, запрокинув голову, с полуоткрытыми губами, и неожиданно в памяти ее всплыли мечущиеся тени в алькове, позолоченном светом ночника, а в ушах прозвучал тихий, жалобный стон, который она услышала сейчас с необыкновенной четкостью. И вдруг она поняла, что это ее стон. В сером предрассветном сумраке она видела над собой улыбающееся лицо фавна. Полузакрыв блестящие глаза, он слушал порожденный им гимн жизни.
— О, Жоффрей — вздохнула Анжелика, — мне кажется, я сейчас умру. Почему с каждым разом это все чудеснее?
— Потому что любовь — это искусство, в котором постепенно совершенствуются, красавица моя, а вы — чудесная ученица.
Насытившись любовью, она захотела покоя и, засыпая, прижалась к нему. Каким темным кажется его тело в кружеве рубашки! Как пьянит ее запах табака!

0

24

Глава 23

Месяца два спустя карета с гербом графа де Пейрака, сопровождаемая несколькими всадниками, въехала по крутой горной дороге в деревню Сальсинь департамента Од.
Анжелика, вначале восторгавшаяся этим путешествием, уже порядком утомилась. Была жара, на дороге столбом стояла пыль. Под убаюкивающий, равномерный шаг своей лошади Анжелика сперва с неприязнью наблюдала за монахом Конаном Беше, который тащился на муле, до земли свесив длинные тощие ноги в сандалиях, потом стала раздумывать, какие последствия для них может иметь непримиримая вражда архиепископа. И наконец, деревня Сальсинь напомнила ей о горбатом Фрице Хауэре и о письме от отца, привезенном ей этим саксонцем, когда он приехал в Тулузу в своей повозке с женой и тремя белокурыми детьми, которые, хотя и прожили долгое время в Пуату, говорили только на грубом немецком диалекте.
Анжелика горько плакала над письмом — отец сообщал ей о смерти старого Гийома Люцена. Забившись в укромный уголок, она рыдала несколько часов. Даже Жоффрею она не смогла бы рассказать о своем горе, объяснить, почему сердце у нее разрывалось, когда она представляла себе бородатое лицо старого солдата и его светлые строгие глаза, которые некогда с такой нежностью смотрели на маленькую Анжелику. Однако вечером, когда муж, ни о чем не расспрашивая, приголубил и приласкал ее, она немного успокоилась. Что было, то прошло. Но письмо барона Армана воскресило в ее памяти маленьких босоногих ребятишек с соломинками в взлохмаченных волосах, бродящих, словно призраки, по промозглым галереям старого замка Монтелу, где летом спасались от жары куры.
Барон жаловался и на свою жизнь. Она по-прежнему нелегка, хотя благодаря торговле муламц и щедрости графа де Пейрака у них есть самое необходимое. Но Пуату постиг страшный голод, и вот это, да еще придирки таможенников к торговцам контрабандной солью, вызвало бунт жителей болотного края. Они отказались платить налоги, вышли из своих камышовых зарослей, разграбили несколько поселков и поубивали таможенников и сборщиков налогов. Усмирять их послали королевских солдат, но бунтовщики ускользали от преследователей, «как угри в мельничном желобе». На перекрестках дорог стояли виселицы с повешенными.
Только тогда Анжелика вдруг осознала, что значит быть одной из самых богатых женщин провинции. Она забыла этот мир, живущий в вечном страхе под гнетом податей и налогов. Ослепленная своим счастьем и богатством, не стала ли она слишком себялюбивой. Кто знает, возможно, архиепископ был бы менее придирчив к ним, займись она благотворительностью? Может, она расположила бы его к себе этим?
Она услышала тяжелый вздох Берналли.
— Ну и дорога! Хуже, чем у нас в Абруццах. От вашего прекрасного экипажа останутся одни щепки. Это преступление, что он тащится по такой дороге впустую.
— Я же умоляла вас сесть в него, — сказала в ответ Анжелика. — Тогда он хотя бы погиб не без пользы!
Но галантный итальянец, потирая ноющую поясницу, возразил:
— Помилуйте, синьора, мужчина, достойный так называться, не станет нежиться в экипаже, если молодая дама путешествует верхом.
— Бедный Берналли, в наше время такая щепетильность не в моде. Теперь не принято быть чересчур учтивым. Но я уже немножко узнала вас и уверена, что от одного вида нашей гидравлической машины, которая накачивает и выбрасывает воду, всю вашу усталость как рукой снимет.
Ученый просиял.
— Неужели, сударыня, вы не забыли моего пристрастия к этой науке, которую я называю гидравликой? Ваш муж заманил сюда меня, сообщив, что построил в Сальсини машину, которая поднимает наверх воду горного потока, текущего в глубоком ущелье. Этого было достаточно, чтобы я немедленно снова пустился в путь. Уж я думаю, не изобрел ли он перпетуум-мобиле?
— Не обольщайтесь, дорогой друг, — раздался сзади голос графа Жоффрея де Пейрака, — это всего-навсего гидравлическая машина, похожая на те, что я видел в Китае. Они могут поднимать воду на сто пятьдесят туазов и даже выше. Вон она, эта машина. Мы уже почти приехали.
Вскоре они очутились на берегу небольшого стремительного горного потока и увидели нечто вроде черпака с опрокидывающим устройством, который вращался на оси и через определенные промежутки времени выбрасывал высоко вверх мощную параболическую струю воды.
Вода падала в водоем, находившийся на возвышенности, а оттуда медленно растекалась по деревянным каналам.
Брызги, искрясь и переливаясь на солнце, создавали вокруг этой установки искусственную радугу, и Анжелика нашла гидравлическую машину очень красивой, но Берналли казался разочарованным, — При вашей системе девятнадцать двадцатых воды пропадает, — сердито сказал он. — И в этом устройстве нет ничего напоминающего перпетуум-мобиле.
— Меня совершенно не волнует, сколько воды и силы я теряю, — заметил граф. — Мне важно, что машина подает воду наверх, и этой одной двадцатой хватает для обогащения размельченной золотоносной руды.
Осмотр самого рудника решили отложить на завтра. Деревенский капитул заранее подготовил для них скромное, но просторное жилье. В повозке приехали кровати и сундуки. Граф де Пейрак предоставил дома в распоряжение Берналли, монаха Беше и маркиза д'Андижоса, который, конечно, тоже отправился с ними.
Сам граф предпочел палатку с двойной крышей, которую он привез из Сирии.
— Мне кажется, что привычка жить по-бивуачному сидит в нас еще со времен крестовых походов. Вот увидите, Анжелика, в такую жару, да еще в самом засушливом краю Франции, в палатке гораздо лучше, чем в каменном или глинобитном доме.
И в самом деле, когда наступил вечер, Анжелика могла наслаждаться свежим горным воздухом. Откинув полу палатки, она любовалась розовым от заката небом и слушала доносившиеся с берега речушки грустные и торжественные песни саксонских рудокопов.
Жоффрей де Пейрак, казалось, был чем-то озабочен, что случалось с ним не часто.
— Не нравится мне этот монах! — неожиданно воскликнул он. — Он не только, ничего не поймет, но еще все истолкует по-своему, ведь у него в голове такая путаница. Я уж предпочел бы объяснить все самому архиепископу, однако ему нужен «ученый свидетель». Но это просто смешно. Им может быть кто угодно, только не этот святоша!
— Но насколько я слышала, — возразила Анжелика, которую слова мужа несколько покоробили, — многие великие ученые тоже были монахами.
Граф с трудом сдержал досадливый жест.
— Я этого не отрицаю и скажу даже больше: в течение многих веков вся мировая культура была достоянием церкви, которая бережно сохраняла ее. Но в наше время церковь погрязла в схоластике. Наука отдана во власть фанатиков, готовых отрицать бесспорную истину, если они не могут связать с теологией какое-нибудь явление, которое объясняется лишь естественными законами.
Он замолчал, рывком привлек Анжелику к своей груди и сказал ей слова, смысл которых она поняла значительно позже:
— Вы тоже свидетель, я выбрал в свидетели вас.

***

На следующее утро пришел саксонец Фриц Хауэр, чтобы проводить приехавших на рудник, где добывают золото.
Каменоломня была расположена у подножия горы Корбьер. На огромном участке
— пятьдесят туазов в длину и пятнадцать в ширину — была вскрыта жила, и здесь при помощи железных и деревянных клиньев от нее откалывали серые глыбы камней, которые затем грузили на тележки и отвозили к жерновам.
Гидравлические трамбовки особенно заинтересовали Берналли. Они представляли собой обитые железом тяжелые деревянные башмаки, которые падали вниз, когда один из гердов для промывки шлака наполнялся водой и терял равновесие.
— Огромная потеря энергии воды, — вздохнул Берналли, — но в то же время до чего простая установка, совершенно не требующая рабочей силы. Это тоже ваше изобретение, граф?
— Я просто последовал примеру китайцев, у них такие установки существуют, как меня уверяли там, уже три или четыре тысячи лет. Китайцы пользуются ими главным образом для вылущивания риса, который является их основной пищей.
— Ну а где же здесь золото? — послышался резонный вопрос Беше. — Я вижу лишь тяжелый серый песок, который ваши рабочие получают из размолотого зеленовато-серого камня.
— Сейчас вы все увидите в саксонской плавильне.
Они спустились ниже, где под навесом стояли закрытые каталонские печи.
От кузнечных мехов, каждый из которых раздували двое мальчишек, на них пахнуло обжигающим, удушливым жаром. Бледные языки пламени, отдававшие сильным чесночным запахом, вырывались из открытой пасти печей, и в воздухе повисал какой-то тяжелый гар, который затем белыми хлопьями, словно снег, оседал вокруг.
Анжелика взяла горсть этого «снега» и, привлеченная запахом чеснока, хотела его попробовать.
Но вдруг, будто гном из подземелья, выскочил какой-то странный человек в кожаном фартуке и резким ударом выбил у нее из рук «снег».
Прежде чем она успела опомниться, гном рявкнул:
— Gift, Gnadige Frau! Это яд, уважаемая госпожа!
Растерянная Анжелика принялась вытирать руку, а монах Беше пристально смотрел на нее.
— У нас, — тихо сказал он ей, — алхимики работают в масках.
Но Жоффрей де Пейрак, услышав его слова, возразил:
— А у нас здесь нет никакой алхимии, хотя все эти ингредиенты нельзя, конечно, не только есть, но даже трогать. Фриц, вы регулярно выдаете молоко рабочим? — спросил он по-немецки.
— Все шесть коров были доставлены сюда еще до нашего приезда, ваше сиятельство!
— Хорошо. И не забывайте, что они должны это молоко пить, а не продавать.
— Да мы не нуждаемся, ваше сиятельство, зачем нам продавать его! И потом, нам хочется прожить как можно дольше, — ответил старый мастер-горбун.
— Могу я узнать, мессир граф, что за вязкая масса плавится вон там, в этой адской печи? — спросил монах Беше, осеняя себя крестом.
— Это все тот же самый тяжелый серый песок, который, как вы видели, добывают на руднике, но только промытый и высушенный.
— Так, по-вашему, эта серая пыль содержит золото? Насколько я заметил, в ней не блеснуло ни единой крупинки его даже на лотке, после того как ее при мне промыли водой.
— И все же это золотоносная руда. Фриц, принесите нам лопату руды.
Рабочий зачерпнул лопатой из огромной кучи зернистого зеленовато-серого песка с металлическим отливом.
Беше осторожно насыпал песок себе на ладонь, понюхал, попробовал на язык, но тут же выплюнул.
— Это сернистый мышьяк. Сильный яд. Он не имеет ничего общего с золотом. Кстати, золото добывается всегда из речного песка, а не из горных пород. А в каменоломне, которую мы осматривали, нет ни грана речного песка.
— Совершенно верно, уважаемый коллега, — согласился Жоффрей де Пейрак и, обратившись к мастеру-саксонцу, сказал:
— Если пора, добавь свинец.
Но оказалось, что нужно еще довольно долго ждать. Масса в печи раскалялась все больше, плавилась, кипела. Клубы белого пара продолжали вырываться наружу, оставляя повсюду, даже на одежде, белый порошкообразный налет.
Затем, когда пара почти не стало пламя уменьшилось, двое саксонцев в кожаных фартуках подвезли на тележке несколько слитков свинца и кинули их в вязкую массу.
Масса в печи стала жиже и перестала бурлить. Саксонец помешал ее длинной зеленой палкой. Сначала масса начала пузыриться, потом вспенилась. Фриц Хауэр в несколько приемов снял пену огромными шумовками. После этого он снова помешал массу.
Наконец он нагнулся к отверстию внизу печи, под тиглем, вытащил оттуда затычку, и в заранее приготовленную изложницу потекла серебристая струйка.
Заинтересованный монах подошел ближе.
— Но это всего-навсего свинец, — сказал он.
— Как всегда, согласен с вами, — ответил граф де Пейрак.
Но монах вдруг пронзительно закричал:
— Я вижу три цвета.
Задыхаясь, он показывал на охлаждающийся слиток, который начал отливать радужными цветами. Руки монаха дрожали, и он бормотал:
— Философский камень! Я увидел философский камень!
— Похоже, наш монах спятил, — заметил маркиз д'Андижос без должного уважения к доверенному лицу архиепископа.
Жоффрей де Пейрак, снисходительно улыбаясь, объяснил:
— Алхимики упорно считают, что появление трех цветов связано с философским камнем и превращением металлов в золото. А на самом деле это явление сродни радуге, которая образуется после дождя, и оно не играет большой роли.
Вдруг монах грохнулся перед графом на колени. Заикаясь, он благодарил графа, наконец он своими глазами увидел то, что составляло «цель его жизни».
Раздосадованный глупым поведением монаха, граф сухо сказал:
— Встаньте, отец мой. Вы пока еще ничего не увидели толком и сейчас сами в этом убедитесь. Должен вас огорчить, но здесь нет никакого философского камня.
Саксонец Фриц Хауэр внимательно наблюдал эту сцену, и на его запыленном лице с въевшимися в кожу крупинками породы отразилось колебание.
— Muss ich das Blei durchbrennen vor allen diesen Herrschaften? — спросил он.
— Поступай так, будто я здесь один, — ответил граф.
Анжелика увидела, как рабочие мокрыми тряпками взяли горячий еще слиток и положили на тележку. Потом подвезли его к маленькой печи, которая стояла на раскаленном докрасна горне.
Кирпичи центральной камеры печи, образующие нечто вроде открытого тигля, были очень белые, легкие и пористые. Их изготовляли из костей животных, чьи трупы, сваленные неподалеку, издавали страшную вонь. К ней примешивался запах чеснока и серы, и от всего этого дышать здесь было трудно.
Красный от жары и возбуждения монах Беше при виде кучи скелетов побелел и, бормоча заклинания, начал креститься.
Граф, не выдержав, рассмеялся.
— Посмотрите, до чего наши работы довели этого великого ученого, — сказал он Берналли. — А ведь во времена греков и римлян купелирование на костной золе было детской игрой!
Но все же Беше не отступил перед ужасным зрелищем. Бледный, перебирая четки, он пристально наблюдал за Приготовлениями старого саксонца и его подручных.
Один из рабочих подсыпал уголь в горн, другой раздувал с помощью педали мехи, и свинец начал плавиться и стекать в круглое углубление в печи, выложенное кирпичами из костной золы.
Когда расплавился весь слиток, огонь в печи еще усилили, и металл начал дымиться.
По знаку старого Фрица появился мальчишка с мехами, к которым была прикреплена небольшая трубка из огнеупорной глины. Горный мастер положил эту трубку на край тигля и принялся нагнетать холодный воздух на темно-красную поверхность расплавленной массы.
И вдруг воздух над металлом со свистом засветился, белесое пятно в том месте, куда он попадал, стало ярче, больше, сделалось ослепительно белым и постепенно распространилось на всю поверхность металла.
Молодые подручные поспешно выгребли из печи все горящие угли. Большие мехи тоже были остановлены.
Купелирование продолжалось уже без огня — металл кипел, и это было поразительное зрелище. Время от времени он покрывался темной пленкой, потом она разрывалась, и клочья ее танцевали в сверкающей расплавленной массе, а когда такой плавучий островок касался стенки тигля, пористые кирпичи, словно по волшебству, втягивали его и поверхность металла становилась еще более гладкой и ослепительной.
Одновременно мениск металла уменьшался Прямо на глазах. Потом он достиг размеров большой лепешки, потемнел и вдруг вспыхнул, как молния. Анжелика отчетливо видела, как остаток металла какое-то время клокотал, потом постепенно успокоился и потемнел.
— Этот процесс образования молнии описан Берцелиусом, который много работал над купелированием и над «разделением» металлов, — сказал Берналли.
— Но я счастлив, что увидел то, о чем прежде имел представление лишь по книгам.
Монах молчал. У него был отсутствующий, невидящий взгляд.
Тем временем Фриц Хауэр схватил щипцами эту блестящую металлическую лепешку, окунул ее в воду и поднес своему хозяину.
— Чистое золото! — восторженно прошептал монах-алхимик.
— И все же оно не совсем чистое, — сказал де Пейрак. — Образовавшаяся молния свидетельствует о наличии серебра.
— Любопытно, растворится ли это золото в хлористо-водородной и селитряной кислоте?
— Конечно, раз это золото.
Оправившись от потрясения, монах спросил, нельзя ли ему взять маленький кусочек этого металла, чтобы показать его благодетелю архиепископу.
— Возьмите для него всю лепешку, — ответил граф де Пейрак, — и как следует объясните ему, что это неочищенное золото, которое мы извлекли из недр наших Корбьер, из породы, в которой оно содержалось, и что дело его преосвященства — отыскать в своих владениях месторождения, которые принесут ему богатство.
Конан Беше тщательно завернул драгоценную лепешку, которая весила по меньшей мере два ливра, в носовой платок и ничего не ответил.

***

На обратном пути произошел инцидент, казалось бы, незначительный, но ему суждено было в дальнейшем сыграть определенную роль в судьбе Анжелики и ее мужа.
На полпути в Тулузу — это был второй день путешествия — гнедая лошадь Анжелики захромала, поранившись острым камнем на кремнистой дороге. Заменить ее можно было только одной из четырех, запряженных в карету, но Анжелика решила, что ей не пристало ехать верхом на обыкновенной упряжной лошади. Она пересела в карету, где уже находился Берналли, так как наездником он оказался никудышным. Видя, насколько утомляет его даже небольшая поездка, Анжелика прониклась к нему чувством восхищения: ведь он способен пуститься в далекий путь ради того, чтобы полюбоваться гидравлической машиной или побеседовать о силе земного тяготения.
К тому же изгнанный из нескольких стран, итальянец был беден и путешествовал без слуг в почтовых каретах. Хотя в карете порядком трясло, ученый восторгался, как он говорил, «замечательным комфортом». Он сидел, положив на скамейку ноги, и, когда Анжелика, смеясь, попросила его уступить ей кусочек сиденья, в смущении быстро убрал их.
Граф и Бернар д'Андижос некоторое время скакали рядом с каретой, но, так как дорога была узкой, им пришлось значительно отстать, чтобы не глотать пыль, поднимаемую экипажем. Впереди ехали на лошадях два лакея.
Дорога все сужалась и петляла. После одного из поворотов карета со скрипом остановилась, и сидевшие в ней увидели несколько всадников, которые явно преграждали им путь.
— Не беспокойтесь, сударыня, — сказал Берналли, выглянув из дверцы кареты, — это всего-навсего слуги какого-то встречного экипажа.
— Но мы ни за что не разъедемся на такой узкой отвесной дороге, — воскликнула Анжелика.
Слуги де Пейрака и владельца встречного экипажа начали рьяно переругиваться, причем последние дерзко угрожали, что они заставят карету мессира де Пейрака повернуть обратно, и в доказательство того, что они имеют больше прав, один из лакеев принялся щелкать кнутом направо и налево и задел при этом слуг графа и лошадей в упряжке. Лошади встали на дыбы, и карета так накренилась, что Анжелике показалось — сейчас они полетят в лощину. Она не удержалась и закричала.
Тем временем к месту происшествия подоспел Жоффрей де Пейрак. С искаженным от гнева лицом он приблизился к лакею, который размахивал кнутом, и с силой ударил его хлыстом. В этот момент подкатила встречная карета и со скрипом остановилась. На дорогу выпрыгнул апоплексического сложения мужчина в кружевном жабо и в бантах; он был покрыт густым слоем пудры и дорожной пыли. Его изысканный туалет, пропитанный потом, являл собою странное зрелище. Потрясая тростью с набалдашником из слоновой кости, перевязанной атласным бантом, он прокричал:
— Кто смеет бить моих людей? Может, вы не знаете, грубиян, что имеете дело с президентом тулузского парламента бароном де Массно, сеньором Пуйяка и других поместий?.. Прошу отъехать в сторону и освободить нам дорогу.
Граф обернулся и церемонно поклонился:
— Счастлив познакомиться с вами. А не родственник ли вы некоего господина Массно, клерка нотариуса, о котором я слышал?
— Мессир де Пейрак! — воскликнул тот, несколько смутившись.
Но тем не менее гнев его, распаленный стоящим в зените солнцем, не утих, и он побагровел.
— Должен заметить, что, хотя дворянское звание получено мною недавно, однако оно не менее аутентично, чем ваше, граф! Я мог бы показать вам грамоту Королевской палаты, подтверждающую возведение меня в дворянство.
— Я вам верю, мессир Массно. Общество до сих пор стенает оттого, что так высоко вознесло вас.
— Я хотел бы, чтобы вы объяснили свой намек. В чем вы меня упрекаете?
— Не кажется ли вам, что для подобной дискуссии место выбрано весьма неудачно? — спросил Жоффрей де Пейрак, с трудом сдерживая свою лошадь, взбудораженную жарой и этим толстяком с багровым лицом, который размахивал перед ее мордой своей тростью. Но барон де Массно не сдавался:
— Не вам бы, мессир граф, ссылаться на мнение общества! Вы даже не снисходите до того, чтобы появляться на ассамблеях парламента.
— Парламент, не пользующийся никаким авторитетом, меня не интересует. Кого я могу там встретить? Одних только честолюбцев и выскочек, обуреваемых жаждой купить себе у мессира Фуке или кардинала Мазарини дворянский титул. И при этом они еще уничтожают в Лангедоке последние остатки нашей свободы.
— Сударь, я являюсь одним из высочайших чиновников королевской юстиции. Лангедок давно уже стал частью французского государства и находится под сенью французской короны. И непристойно при мне говорить о какой-то свободе.
— Непристойно по отношению к самому слову «свобода» произносить его в вашем присутствии. Вы не способны понять его смысл. Вы можете только одно — жить на подачки короля. Вот это вы называете служением ему.
— Я-то служу королю, а вот вы…
— Я? Я ничего у него не прошу, но зато вношу в его казну без задержек налоги за своих крестьян и плачу их чистым золотом, которое получаю со своих рудников или зарабатываю торговлей. Известно ли вам, мессир Массно, что из миллиона ливров дохода, который приносит королю Лангедок, четвертая часть — мои. Пусть примут это к сведению все четыре с половиной тысячи сеньоров и одиннадцать тысяч буржуа Лангедока!
Но президент парламента запомнил из всей тирады лишь одно.
— Зарабатываете торговлей! — воскликнул он с негодованием. — Значит, это правда, что вы занимаетесь торговлей?
— Да, я занимаюсь торговлей и добываю золото. И я горжусь этим. Ибо у меня нет желания просить милостыню у короля.
— О, мессир де Пейрак, напрасно вы так задираете нос! Запомните: будущее королевства и его могущество зависят от буржуа и нового дворянства.
— Я в восторге от этого, — с иронией парировал граф. — Но пусть пока что новое дворянство поучится галантности и уступит дорогу карете, в которой томится госпожа де Пейрак.
Но упрямый новоиспеченный барон продолжал топать ногами в пыли и конском навозе.
— Почему это должен сделать я? Повторяю, мое дворянство ничуть не уступает вашему!
— Но я богаче вас, толстая образина, — громко крикнул граф. — А уж коли такие, как вы, считаются только с деньгами, то потеснитесь, мессир Массно, дайте дорогу золоту!
Он поскакал вперед, сшибая с ног слуг магистрата. Да и сам магистрат едва успел отскочить в сторону, чтобы не попасть под карету с графским гербом. Кучер, который только и ждал знака своего хозяина, был в восторге, что им удалось одержать верх над челядью этого грубияна.
Проезжая, Анжелика увидела багровое лицо Массно. Потрясая своей тростью с бантом, он кричал:
— Я напишу жалобу… Я напишу две жалобы… Его высочество герцог Орлеанский, наместник Лангедока, будет поставлен в известность… так же как и Королевский совет…

***

Как-то утром Анжелика и граф, войдя в библиотеку, застали там дворецкого Клемана Тоннеля, который записывал на восковых дощечках названия книг. Как и в первый раз, когда его застигли в библиотеке, он казался очень растерянным и попытался спрятать свои дощечки и шрифт.
— Черт побери, да вы и впрямь как будто интересуетесь латынью! — воскликнул граф, и в его голосе послышалось скорее удивление, чем досада.
— Меня всегда тянуло к учению, ваше сиятельство. Я мечтал стать клерком у нотариуса, и для меня большая радость служить в доме не только знатного сеньора, но и прославленного ученого.
— Но мои книги по алхимии едва ли помогут вашему юридическому образованию, — нахмурился Жоффрей де Пейрак, которому всегда претили вкрадчивые манеры слуги. Из всей прислуги он одного его называл на «вы».
Когда Клеман Тоннель вышел, Анжелика с огорчением сказала:
— Я не могу пожаловаться на Клемана, что он нерадив, но не знаю почему, его присутствие все больше и больше тяготит меня. Когда я смотрю намного, у меня всегда появляется чувство, будто он напоминает мне о чем-то неприятном. А ведь я привезла его с собой из Пуату.
— Пустяки! — ответил Жоффрей, пожав плечами, — ему недостает скромности, вот и все, но до тех пор, пока в своей жажде знаний он не сует нос в мою лабораторию…
И все-таки Анжелика не могла отделаться от какой-то смутной тревоги, и в течение всего дня изрытое оспой лицо дворецкого то и дело всплывало в ее памяти, лишая покоя.

***

Некоторое время спустя после этого случая Клеман Тоннель попросил разрешения съездить в Ниор, чтобы уладить там кое-какие дела с наследством. «Так он и будет всю жизнь заниматься наследством», — подумала Анжелика. Она помнила, что из-за этого он уже потерял службу в одном доме. Клеман обещал вернуться через месяц, но по тому, с какой тщательностью он навьючивал лошадь, Анжелика почувствовала, что она не скоро увидит своего слугу. У нее мелькнула мысль передать через него письмо родным, но она тут же отказалась от нее.
Когда Клеман Тоннель уехал, Анжелику вдруг охватило необъяснимое желание побывать в Монтелу, побродить по его окрестностям. И однако она не скучала по отцу. Несмотря на то что она была сейчас очень счастлива, она все же не могла простить отцу того, что он выдал ее замуж против воли. Братья и сестры тоже покинули замок, старый Гийом умер, тетушки, судя по письмам, которые она получала, совсем выживали из ума, а кормилица становилась все более властной. На какое-то мгновение всплыл в ее памяти и Никола: она знала, что после ее замужества он исчез.
Анжелика так упорно пыталась понять, что тянет ее в родные места, что наконец доискалась истинной причины: ей хотелось вернуться туда, чтобы побывать в замке дю Плесси и проверить, остался ли злосчастный ларец с ядом в ее тайнике, в башенке замка. Впрочем, почему бы ему там не быть? Его могли обнаружить только в том случае, если бы стали разбирать башню. Но отчего эта давняя история вдруг встревожила ее? О Фронде все уже давно забыли. Кардинал Мазарини, король и его младший брат живы. Мессир Фуке добился власти, не прибегая к преступлению. И разве не поговаривают о том, что принц Конде будет прощен?
Анжелика отбросила тревожные мысли и вскоре опять обрела душевный покой.

0

25

Глава 24

Радостное настроение царило не только в доме Анжелики, но и во всем королевстве. Даже архиепископ Тулузский, озабоченный более важными делами, на время прекратил слежку за своим соперником графом де Пейраком.
И в самом деле, его преосвященство барон де Фонтенак, архиепископ Тулузский, вместе с архиепископом Байоннским был приглашен сопровождать кардинала Мазарини в его поездке к Пиренеям.
По всей Франции из уст в уста передавалась новость: с небывалой помпой, которая потрясла весь мир, кардинал Мазарини отправился в дальний путь. Он ехал к Пиренеям, в страну басков, где на Фазаньем острове, на реке Бидассоа, будет торговаться с испанцами о мире. Наконец прекратится эта бесконечная война, которая каждый год с первыми весенними цветами вспыхивала с новой силой. Но еще больше, чем эта долгожданная новость, всех, вплоть до самого скромного ремесленника королевства, радовала другая весть: в залог мира гордая Испания согласилась отдать свою инфанту в супруги юному королю Франции. И теперь, несмотря на кое-какие недомолвки, на подозрительные взгляды, которые еще бросали друг на друга недавние враги, люди, жившие по обе стороны Пиренеев, ликовали так, как нигде в нынешней Европе, во всех ее странах, — и в бунтующей Англии, и в жалких немецких и итальянских княжествах, и в землях этих грубых, неотесанных мореходов — фламандцев и голландцев, — не сыскать было более достойной пары, чем молодой король и юная инфанта.
И впрямь, какому иному королю могла предназначаться инфанта, единственная дочь Филиппа IV, истинная богиня с перламутровым цветом лица, в строгости воспитанная под сводами мрачных дворцов?
И какая иная принцесса, желавшая стать супругой двадцатилетнего короля, надежды одной из величайших наций мира, могла похвастаться столь благородной кровью и обеспечить столь выгодный союз?
И конечно же, в замках тулузской знати страстно обсуждали это событие, и дамы утверждали, что юный король пролил украдкой немало слез, Так как был безумно влюблен в свою подружку детства, черноглазую Марию Манчини, племянницу кардинала. Но интересы государства превыше всего. И в данном случае кардинал убедительно доказал, что слава его королевского питомца и процветание страны для него важнее всего.
Для кардинала заключение мира было торжеством его интриг, которые он плел своими итальянскими руками многие годы. Он безжалостно устранил с пути собственную родню. Людовик XIV женится на инфанте!

***

Итак, восемь карет кардинала, десять повозок с багажом, двадцать четыре мула, сто пятьдесят ливрейных лакеев, сто всадников и двести пехотинцев тянулись к изумрудному побережью, к Сен-Жан-де-Люзу.
По пути кардинал вытребовал к себе архиепископов Байоннского и Тулузского с их свитами, чтобы придать своему кортежу еще большее великолепие. А в это время по ту сторону Пиренеев дон Луис де Аро, посланец его католического величества, противопоставив всей этой роскоши надменную скромность, ехал по плато Кастилии, везя в своих сундуках одни лишь свернутые рулонами гобелены с изображением сцен, которые должны будут напомнить кое-кому о славном прошлом королевства Карла V.
Ни кардинал, ни представитель Испании не спешили, ибо никто не хотел прибыть первым и тем самым унизить себя ожиданием. В конце концов оба — и итальянец и испанец, — топчась буквально на каждом метре, совершили чудо этикета и прибыли на берег Бидассоа в один и тот же день и в один и тот же час. Некоторое время они пребывали в нерешительности. Кто первым спустит лодку на воду, чтобы отплыть на маленький Фазаний остров посредине реки, где должна состояться встреча? Наконец оба нашли выход, который удовлетворил их гордость. И кардинал и дон Луис де Аро одновременно объявили себя больными. Уловка оказалась неудачной, так как причины были слишком уж сходны, но тем не менее, чтобы все выглядело благопристойно, пришлось ждать, пока «больные» поправятся, но никто не желал «выздоравливать» первым.
Вся Европа сгорала от нетерпения. Будет ли заключен мир? Состоится ли свадьба? Каждая деталь страстно обсуждалась.
В Тулузе Анжелика следила за всем этим без особого интереса. Она была поглощена радостным событием в своей жизни, которое представлялось ей гораздо более важным, чем свадьба короля.
День ото дня они жили с мужем все в большем согласии, и Анжелика начала страстно мечтать о ребенке. Ей казалось, что только материнство сделает ее настоящей женой Жоффрея. Тщетно он без конца уверял ее, что никогда ни одну женщину до нее не любил настолько сильно, чтобы познакомить ее со своей лабораторией и беседовать с ней о математике; она относилась к его словам недоверчиво и, мало того, еще начинала ревновать его к прошлому. Он смеялся над ее ревностью, но в глубине души был от этого в восторге.
Она поняла, насколько чувствительным был этот дерзкий человек, какое мужество он проявлял, чтобы преодолеть свое несчастье. Она восхищалась мужем, одержанной им победой. Ей казалось, что будь он красив и неуязвим, она не любила бы его так страстно. И ей хотелось подарить ему ребенка. Но шло время, и Анжелика уже начала опасаться, что она бесплодна.
Наконец, в начале зимы 1658 года, она поняла, что беременна, и от счастья заплакала.
Жоффрей не скрывал своей радости, своей гордости. В ту зиму, когда все лихорадочно готовились к королевской свадьбе — хотя еще ничего не было решено, — на которой знатные сеньоры Лангедока надеялись быть в числе приглашенных, в Отеле Веселой Науки жизнь текла спокойно. Граф де Пейрак целиком посвятил себя работе и жене, прекратив шумные приемы, которые давал в своем замке. Кроме того, ничего не сказав Анжелике, он воспользовался отсутствием архиепископа, чтобы усилить свое влияние на жизнь тулузского общества, что с одобрением встретили некоторые капитулы и часть именитых горожан.
Незадолго до родов Анжелика переехала в маленький замок графа в Беарне, у подножия Пиренеев, где воздух был лучше, чем в Тулузе.
Будущие родители, естественно, долго обсуждали, какое имя они дадут своему сыну, наследнику графов Тулузских. Жоффрей хотел назвать его Кантором, в честь знаменитого лангедокского трубадура Кантора де Мармоиа, но так как мальчик появился на свет в разгар празднеств по случаю присуждения поэтических премий Тулузской академии, то решили дать ему имя Флоримон.
Малыш родился смуглый, с густыми черными волосами. Вначале Анжелика испытывала смутную неприязнь к нему за причиненные ей страх и муки. Правда, акушерка утверждала, что для первых родов все обошлось очень хорошо, но Анжелика редко болела и не привыкла к физическим страданиям. Несколько долгих часов боль не отпускала ее, разливаясь по всему телу, и Анжелику охватило чувство возмущения. Она была одна со своими страданиями, ни любовь, ни дружба ничем не могли ей помочь, и неведомый еще ребенок уже властвовал над нею. Лица окружавших ее людей казались ей чужими.
Этот час словно предвосхитил то страшное одиночество, которое ей пришлось испытать в дальнейшем. Она еще не знала, что оно ждет ее, но все ее существо как бы ощутило его, и граф де Пейрак с беспокойством гадал, почему она сутки лежала бледная, молчаливая и лишь натянуто улыбалась.
Но вот как-то вечером — это было на третий день — Анжелика с любопытством склонилась над колыбелью, где спал сын, и увидела такие же точеные черты, как у Жоффрея, если смотреть на него с той стороны, где лицо не изуродовано. Она представила себе, как жестокая сабля разрубает личико этого ангела, как беспомощное тельце выбрасывают через окно в Снег и на него падают горящие ветки.
Эта картина так ясно виделась ей, что она закричала от ужаса, схватила ребенка и судорожно прижала к себе. Груди у нее болели, наливались молоком, и акушерка туго забинтовала их. Знатные дамы не должны кормить своих детей. Молодая кормилица, крепкая и здоровая, увезет Флоримона в горы, где он проведет первые годы жизни.
Но когда вечером акушерка вошла в спальню роженицы, она всплеснула руками: Флоримон с наслаждением сосал грудь своей матери.
— Сударыня, это безумие! Как же теперь остановить молоко? У вас поднимется жар, грудь затвердеет!
— Я сама его выкормлю, — тоном, не терпящим возражений, сказала Анжелика.
— Я не желаю, чтобы его выбросили в окно!
Решение Анжелики скандализировало тулузское общество: знатная дама ведет себя, как простая крестьянка. В конце концов было все же решено поселить в доме графини де Пейрак кормилицу, чтобы она подкармливала Флоримона, у которого, кстати, был замечательный аппетит.
Как раз в те дни, когда вопрос о кормлении Флоримона обсуждался всеми, вплоть до капитула беарнской деревушки, прилегавшей к замку, приехал Бернар д'Андижос. Граф де Пейрак наконец сделал его своим камергером и послал в Париж, чтобы тот подготовил дом графа к приезду хозяина — Жоффрей де Пейрак намеревался вскорости посетить столицу.
Из Парижа д'Андижос направился прямо в Тулузу, чтобы представлять графа на празднествах «Цветочных игр».
В Беарне его не ждали. Он приехал очень возбужденный. Кинув поводья слуге, он, перепрыгивая через ступеньки, взлетел по лестнице и ворвался в спальню Анжелики. Она лежала в постели, а Жоффрей де Пейрак, сидя на подоконнике, вполголоса пел, подыгрывая себе на гитаре.
Не обращая внимания на эту семейную идиллию, д'Андижос, задыхась, крикнул:
— Король приезжает!
— Куда?
— К вам, в Отель Веселой Науки, в Тулузу!..
После этого он плюхнулся в кресло и вытер пот с лица.
— Спокойнее, — проговорил Жоффрей де Пейрак, поиграв еще на гитаре, чтобы дать отдышаться д'Андижосу, — не надо впадать в панику. Я слышал, что король с матерью и двор выехали из Парижа и направляются к кардиналу в Сен-Жан-де-Люз, так каким же образом они попадут в Тулузу?
— О, это целая история! Говорят, дон Луис де Аро и кардинал Мазарини так увлеклись этикетом, что до сих пор еще не приступили к обсуждению вопроса о свадьбе. Кстати, ходят слухи, что отношения обострились. Камнем преткновения стал принц Конде. Испания настаивает, чтобы его приняли во Франции с распростертыми объятиями и забыли бы не только предательство Фронды, но и то, что этот принц французской крови в течение нескольких лет был испанским генералом. Такую горькую пилюлю трудно проглотить. В этой обстановке приезд короля будет выглядеть нелепо. Мазарини посоветовал ему попутешествовать. И вот весь двор путешествует. Они отправились в Экс, где присутствие короля, несомненно, усмирит вспыхнувшее там восстание. И все они проедут через Тулузу. А вас нет! И архиепископа тоже нет! Капитулы сходят с ума!..
— Но ведь они не впервые принимают у себя столь высоких особ.
— Вы должны быть там, — умоляюще сказал д'Андижос. — Я приехал за вами. Говорят, король, узнав, что они проедут через Тулузу, сказал: «Наконец-то я познакомлюсь с Великим лангедокским хромым, о котором мне все уши прожужжали».
— О, я хочу в Тулузу, — воскликнула Анжелика, подскочив на постели.
Но тут же, скривившись от боли, она откинулась на подушки. Она слишком долго пролежала в постели и слишком ослабела, чтобы немедленно пуститься в путь по плохим горным дорогам да еще выдержать утомительную роль хозяйки, принимая в своем доме короля. От огорчения она расплакалась.
— О, король в Тулузе! Король в Отеле Веселой Науки, а я этого не увижу!..
— Не плачьте, дорогая, — сказал Жоффрей. — Я вам обещаю, что буду таким предупредительным и любезным, что нас не смогут не пригласить на свадьбу. Вы увидите короля в Сен-Жан-де-Люзе, и не утомленным путешественником, а во всем его великолепии.
Граф вышел, чтобы распорядиться в связи со своим отъездом на заре следующего дня, а добряк д'Андижос тем временем пытался утешить Анжелику.
— Ваш муж прав, красавица моя! Двор! Король! Подумаешь! Ну и что из этого? Один обед в Отеле Веселой Науки куда великолепнее, чем праздник в Лувре. Поверьте мне, я был там и так замерз в приемной Королевского совета, что у меня потекло из носу. Можно подумать, что у короля Франции нет лесов и для него негде нарубить дров. А у придворных короля я сам видел такие дыры на штанах, что даже фрейлины королевы, которые не отличаются стыдливостью, опускали глаза.
— Говорят, что кардинал, наставник молодого короля, не хотел приучать своего воспитанника к чрезмерной роскоши, которая была бы не по средствам стране.
— Не знаю, к чему кардинал хотел приучить короля, но себе он ни в чем не отказывал и скупал брильянты во всех видах, картины, библиотеки, гобелены, гравюры. Однако мне кажется, что король, хотя он выглядит робким, мечтает отделаться от этого опекунства. Ему надоела бобовая похлебка и надоели наставления матери. Ему надоело своим жалким видом олицетворять собой разграбленную Францию, и, когда ты недурен и ко всему еще король, это вполне понятно. Близок час, когда он тряхнет своей львиной гривой.
— Как он выглядит? Опишите мне его! — нетерпеливо потребовала Анжелика.
— Недурен! Недурен! Представительный, величавый. Но из-за вечных скитаний по городам и весям во времена Фронды он пребывает в таком же невежестве, как если бы был слугой, и, не будь он королем, я бы сказал вам, что нахожу его немного неискренним. Кроме того, после оспы он рябой.
— О, вы просто стараетесь разочаровать меня, — вскричала Анжелика, — и сейчас в вас говорит кровь всех этих чертовых гасконцев, беарнцев или альбигойцев, которые до сих пор не могут понять, почему Аквитания не осталась независимой, а была присоединена к французскому королевству. Для вас ничего не существует, кроме вашей Тулузы и вашего солнца. А я сгораю от желания побывать в Париже и увидеть короля.
— Вы увидите его во время свадьбы. Возможно, это событие ознаменует истинную возмужалость нашего государя. Но если вы поедете в Париж, обязательно остановитесь в Во, чтобы нанести визит мессиру Фуке. Вот кто сейчас подлинный король. Какая там роскошь, друзья мои! Какое великолепие!
— Похоже, вы уже полебезили перед этим невежественным мошенником-финансистом, — сказал граф де Пейрак, входя в спальню.
— Дорогой мой, это было необходимо. Необходимо и для того, чтобы в Париже тебя всюду принимали, ибо принцы благоговеют перед ним, и еще потому, что я, признаюсь, сгорал от любопытства: мне хотелось увидеть великого казначея государства в его доме, ведь он сейчас, бесспорно, первое лицо в стране после Мазарини.
— Будьте смелее, не бойтесь сказать: перед Мазарини. Ни для кого не секрет, что кардинал не пользуется никаким доверием у заимодавцев, даже когда деньги нужны на благо государства, в то время как этому Фуке верят все.
— Но ловкий итальянец не завидует. Фуке обогащает королевскую казну и дает возможность вести войны, а большего от него и не требуют… пока что. Его не интересует, сколько процентов платят ростовщикам — двадцать пять или все пятьдесят. Двор, король, кардинал — все живут на деньги, полученные от ростовщиков на грабительских условиях. И Фуке не так-то скоро остановится, долго еще будет всюду красоваться его эмблема — белка и его девиз: «Quo non ascendam…»
.
Жоффрей де Пейрак и Бернар д'Андижос еще некоторое время обсуждали сказочное богатство Фуке, который начал свою карьеру с докладчика Королевского совета, а потом стал советником парижского парламента. А отец его был всего-навсего простым, бретонским магистратом. Анжелика задумчиво слушала их — каждый раз, когда заходила речь о Фуке, она вспоминала ларец с ядом, и эти воспоминания были ей неприятны.
Разговор прервал мальчик-слуга, он принес на подносе завтрак маркизу.
— О! — воскликнул д'Андижос, обжигая пальцы горячей бриошью, в которой каким-то чудом удавалось сохранить ледяной шарик гусиного паштета. — Нигде больше тебя не угостят такой прелестью! Здесь и еще в Во. У Фуке необыкновенный повар, некий Ватель.
И вдруг он воскликнул:
— Да, это напомнило мне об одной встрече… странной встрече. Угадайте, кто вел там длительную беседу с мессиром Фуке, сеньором Бель-Иля и других владений, чуть ли не вице-королем Бретани… Угадайте…
— Трудно. У него столько знакомых.
— Постарайтесь. Это, можно сказать, некто из вашего дома…
Анжелика, подумав, предположила, что речь идет о ее зяте, муже Ортанс, который был судейским в Париже, совсем как некогда знаменитый суперинтендант.
Но д'Андижос отрицательно помотал головой.
— Ах, если бы я не боялся так вашего мужа, я бы назвал это имя только в обмен на поцелуй, потому что вам никогда не догадаться.
— Что ж, я согласна, ведь это даже принято, когда впервые приходишь к молодой матери. И не мучайте меня, скажите скорее.
— Так вот, я застал там вашего бывшего дворецкого, того самого Клемана Тоннеля, который несколько лет жил у вас в Тулузе, и он вел длительную беседу с суперинтендантом.
— Вы, наверно, ошиблись. Он уехал в Пуату, — с неожиданной поспешностью сказала Анжелика. — И потом, чего ради он вдруг окажется в доме столь важной персоны. Разве что только он пытался получить место в Во.
— Так мне и показалось, судя по их разговору. Они говорили о Вателе, поваре суперинтенданта.
— Ну вот видите, — заметила Анжелика с непонятным ей самой облегчением, — он просто хотел служить под началом этого Вателя, который слывет большим искусником. Но все-таки, мне кажется, он мог бы нас предупредить, что не вернется больше в Ламгедок. Впрочем, можно ли рассчитывать на уважение этих простолюдинов, когда они в тебе больше не нуждаются?
— Да, да! — рассеянно согласился д'Андижос, явно думая о чем-то другом. — И все же одна деталь показалась мне любопытной. Случилось так, что в комнату, где Фуке беседовал с этим самым Клеманом, я вошел внезапно. Я был с несколькими дворянами, мы слегка подвыпили… Ну, мы извинились перед суперинтендантом, но я успел заметить, что ваш дворецкий сначала довольно фамильярно разговаривал с Фуке, а когда мы вошли, сразу принял угодливую позу. Он меня узнал. Когда мы выходили, я услышал, как Клеман скороговоркой что-то сказал Фуке. Тот холодным, змеиным взглядом посмотрел на меня и ответил: «Не думаю, что это заслуживает внимания».
— Так это ты не заслуживаешь внимания, друг мой? — проговорил де Пейрак, небрежно перебирая струны гитары.
— Мне показалось…
— Какая здравая оценка!
Д'Андижос сделал вид, что вынимает шпагу, все засмеялись, и беседа потекла дальше.

0

26

Глава 25

«Я обязательно должна это вспомнить, — твердила себе Анжелика. — Это сидит у меня в голове, где-то в глубине памяти. Но я знаю, это очень важно. Я должна, обязательно должна вспомнить!»
Она сжала ладонями виски и закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Это было давно. В замке маркиза дю Плесси. В этом она была уверена, остальное плавало в каком-то тумане.
Пламя от очага жгло ей лоб. Она взяла с камина расписной шелковый веер и машинально начала им обмахиваться. За окнами, во мраке ночи, бушевала буря. Весенняя буря в горах, без молний, но с градом, который ветер, налетая порывами, швырял в стекла. Не в силах заснуть, Анжелика сидела у камина. У нее все еще побаливала поясница, и она злилась на себя, что так долго не может оправиться после родов. Акушерка все время твердила, что нездоровье вызвано ее упорным желанием кормить сына самой, но Анжелика пропускала это мимо ушей: когда она прижимала ребенка к своей груди и смотрела, как он сосет, она испытывала бесконечную радость, которая с каждым разом росла. Она расцветала и чувствовала, что становится степеннее, мягче. Она уже видела себя важной и снисходительной матроной, вокруг которой копошатся дети. Так почему она все чаще возвращается мыслями к своему детству именно теперь, когда маленькая Анжелика уже почти исчезла в далеком прошлом? Нет, это не от недомогания, не от какой-то притаившейся в ней болезни. И мало-помалу она доискалась до истинной причины. «Я должна что-то вспомнить. Я обязательно должна что-то вспомнить!»
В этот вечер она ждала Жоффрея. Он выслал вперед гонца, который предупредил о его возвращении, но сам, видимо, теперь задержался из-за бури и приедет не раньше завтрашнего утра.
Анжелика была раздосадована этим до слез. Она с таким нетерпением ждала рассказа о том, как принимали короля в Отеле Веселой Науки! Это ее бы развлекло. Говорили, что ужин и фейерверк были великолепны. Какая досада, ведь и она могла бы быть там, вместо того чтобы сидеть здесь и ломать себе голову, пытаясь извлечь из глубин памяти какую-то подробность, которая, скорее всего, не имеет никакого значения.
«Это было в замке Плесси. В спальне принца Конде… Я смотрела в окно. Надо вспомнить все-все, с самого начала, шаг за шагом…»
Хлопнула входная дверь их небольшого замка, и снизу донесся шум голосов.
Анжелика вскочила и выбежала из комнаты. Она узнала голос Жоффрея.
— О, дорогой мой, наконец-то! Как я счастлива! Она бегом бросилась вниз по лестнице, и он подхватил ее в свои объятия.

***

Анжелика прильнула к мужу, сидя на подушке у его ног. Когда слуги вышли из комнаты, она нетерпеливо потребовала:
— Рассказывайте.
— Ну что ж, все прошло очень хорошо, — проговорил Жоффрей де Пейрак, пощипывая гроздь винограда. — Город встретил короля великолепно. Но, не хвастаясь, должен сказать, что мой прием в Отеле Веселой Науки превзошел все. Я успел вызвать из Лиона механика, и он устроил превосходный фейерверк.
— А король? Каков король?
— Король? Бог мой, это красивый молодой человек, и он явно наслаждается почестями, которые ему оказывают. У него круглые щеки, ласковые, нежные карие глаза и величественная осанка. По-моему, он очень грустит. Маленькая Манчини нанесла ему сердечную рану, которая не так скоро зарубцуется, но он очень высоко ценит свой королевский титул и жертвует собой во имя государственных интересов. Я видел вдовствующую королеву. Она красивая, печальная и немного себе на уме. Видел Великую Мадемуазель, герцогиню де Монпансье, и брата короля и был свидетелем их спора по вопросам этикета. Ну, что вам рассказать еще? Я видел много знатных господ и уродливых физиономий!.. По правде говоря, больше всего меня порадовала встреча с юным Пегиленом де Лозеном, знаете, тем самым племянником герцога де Грамона, наместника Беарна? Он был у меня в Тулузе пажом, а потом уехал в Париж. Как сейчас помню, у него была такая кошачья мордочка. В свое время я поручил госпоже де Веран лишить его невинности.
— Жоффрей!
Он оправдал мои надежды и применил на практике знания, полученные в Отеле Веселой Науки во всяком случае, я отметил, что у дам он любимец. А своим остроумием он совершенно покорил короля, и тот просто жить не может без его шуток.
— Ну а сам король? Расскажите мне о нем. Он выразил вам свое удовлетворение приемом, который вы дали в его честь?
— Да, и очень любезно. Он несколько раз повторил, что огорчен вашим отсутствием. Да, король удовлетворен слишком удовлетворен.
— Что значит, «слишком» удовлетворен? Почему вы говорите об этом с недоброй усмешкой?
— Потому что мне передали одну его фразу. Когда он садился в карету, один из его приближенных заметил, что, мол, наш прием не уступил по своей роскоши приемам Фуке. И его величество ответил: «Да, я и впрямь подумываю, не пришло ли время заставить этих людей отдать награбленное ими добро!» Тут добрая королева якобы воскликнула: «Сын мой, такие мысли на торжественном приеме, данном специально, чтобы вас развеселить!» — на что король ответил: «Мне надоело, что мои подданные подавляют меня своей роскошью».
— Вот как! Такой завистливый юноша! — с возмущением воскликнула Анжелика.
— Нет, я не могу поверить! Вы убеждены, что это правда?
— Мой верный Альфонсо придерживал в это время дверцу королевской кареты, он мне все и рассказал.
— У короля не могли возникнуть такие низменные чувства. Это придворные озлобили его и натравили на нас. Вы уверены, что не оскорбили никого из них?
— Я был до слащавости мил с ними, уверяю вас. Так старался быть приятен, что дальше некуда. Я даже положил в спальню каждому сеньору, который ночевал в моем замке, по кошельку, набитому золотом. И клянусь вам, ни один из них не забыл захватить его с собой.
— Вы им льстите, но презираете их, и они это чувствуют, — сказала Анжелика, задумчиво покачивая головой.
Она пересела к мужу на колени и прижалась к нему. За окном продолжала бушевать буря.
— Каждый раз, когда при мне произносят имя Фуке, я вздрагиваю, — прошептала Анжелика. — Я снова вижу этот ларец с ядом, о котором столько лет не вспоминала, а теперь он меня просто преследует.
— Вы стали очень нервной, моя милая! Неужели отныне мою жену будет кидать в дрожь от малейшего дуновения?
— Я должна что-то вспомнить, — простонала Анжелика, закрывая глаза.
Она потерлась щекой о его теплые, пахнущие фиалкой волосы, которые после дождя закрутились колечками.
— Если бы вы могли помочь мне вспомнить… Но это не в ваших силах. Мне кажется, если бы я вспомнила, я бы поняла, откуда нам грозит опасность.
— Нам не грозит никакая опасность, радость моя. Рождение Флоримона совсем выбило вас из колеи.
— Я вижу комнату — прошептала Анжелика с закрытыми глазами. — Принц Конде соскочил с кровати, потому что постучали в дверь… Я стука не слышала. Принц накинул на плечи халат и крикнул: «Я с герцогиней де Бофор…» Но дверь в глубине комнаты отворилась, и слуга ввел монаха в капюшоне… Монаха звали Экзили…
Она умолкла вдруг и смотрела перед собой застывшим взглядом. Граф испугался.
— Анжелика! — вскрикнул он.
— Теперь я вспоминаю… Слугой принца Конде был… Клеман Тоннель.
— Вы сошли с ума, дорогая, — засмеялся граф. — Этот человек прослужил у нас несколько лет, и вы только сейчас обнаружили это?
— Я видела его тогда мельком и в полутьме. Но это рябое лицо, вкрадчивые манеры… Нет, Жоффрей, теперь я уверена: это он. И я наконец поняла, почему в Тулузе мне всегда становилось не по себе, когда я смотрела на него. Помните, вы однажды сказали: «Самый опасный шпион — тот, кого не подозреваешь». Вы чувствовали, что в доме завелся шпион. Так этим шпионом был Клеман Тоннель!
— Вы слишком романтичны для женщины, которая интересуется науками.
Он ласково провел рукой по ее лбу.
— Нет ли у вас жара? Она покачала головой.
— Не смейтесь надо мной. Меня терзает мысль, что этот человек выслеживает меня столько лет. Кому он служит? Принцу Конде? Фуке?
— Вы никогда никому не рассказывали эту историю?
— Только вам… один раз… и он нас слышал…
— Но это было так давно! Успокойтесь, ангел мой. Мне кажется, ваши страхи сильно преувеличены.

***

Однако несколько месяцев спустя, вскоре после того как Анжелика отняла Флоримона от груди, граф как-то утром сказал ей небрежным тоном:
— Я не хочу вас заставлять, по мне было бы приятно знать, что каждый день за утренним завтраком вы принимаете вот это.
Он раскрыл ладонь, и она увидела на ней белоснежную пастилку.
— Что это?
— Яд… Крошечная доза. Анжелика посмотрела на мужа.
— Чего вы боитесь, Жоффрей?
— Ничего. Но сам я делаю это уже давно и всегда превосходно себя чувствовал. Организм постепенно привыкает к яду.
— Вы думаете, кто-то захочет отравить меня?
— Я ничего не думаю, дорогая… Просто я не верю в силу рога нарвала.

***

В мае граф де Пейрак с супругой были приглашены на свадьбу короля. Свадьба должна была состояться в Сен-Жан-де-Люзе, на берегу Бидассоа. Король Испании Филипп IV сам привезет юному королю Людовику XIV свою дочь — инфанту Марию-Терезию. Мир был подписан… вернее, почти подписан. Французская знать запрудила все дороги, направляясь в маленький баскский городок.
Жоффрей де Пейрак и Анжелика выехали из Тулузы рано утром, до наступления жары. Флоримон, естественно, тоже отправился в путешествие со своей кормилицей, колыбелью и арапчонком, в обязанности которого входило смешить его. Флоримон к этому времени превратился в крепкого, хотя и не слишком толстого мальчугана с очаровательным личиком младенца Иисуса, каким обычно его изображают в Испании: черноглазого и кудрявого.
Незаменимая служанка Марго везла в одной из повозок гардероб своей хозяйки. Куасси-Ба, которому сшили три ливреи — одну ослепительнее другой, — восседал, словно великий визирь, на таком же черном, как и он сам, коне. Ехали в свите и Альфонсо, верный слуга графа де Пейрака, и четверо музыкантов — из них один, молоденький скрипач Джованни, пользовался особой симпатией Анжелики, — и некий Франсуа Бине, цирюльник, которого Жоффрей де Пейрак всюду возил с собой. В свиту входили также служанки, слуги и лакеи. Впереди них ехали кареты маркиза Бернара д'Андижоса и барона де Сербало.
Возбужденная предотъездной суматохой, Анжелика почти не заметила, как они выехали из предместий Тулузы.
Когда карета переезжала мост через Гаронну, Анжелика вскрикнула и высунула голову в оконце.
— Что с вами, дорогая? — спросил Жоффрей де Пейрак.
— Мне хочется еще раз взглянуть на Тулузу, — ответила Анжелика.
Она любовалась раскинувшимся на берегу реки розовым городом с высокими шпилями соборов и неприступными башнями.
Острая тоска сжала ее сердце.
— О, Тулуза! — прошептала она. — О, наш Отель Веселой Науки!
У нее было предчувствие, что она никогда больше не увидит их.

0

27

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. В ГАЛЕРЕЯХ ЛУВРА

Глава 26

— О боже, я и без того убита горем, а мне еще приходится терпеть вокруг себя всяких олухов! Если бы не обязательства, которые налагает на меня мой титул, я выбросилась бы с этого балкона, чтобы раз и навсегда покончить с такой жизнью, и ничто бы меня не удержало!
Эта горькая тирада заставила Анжелику выбежать на балкон своей комнаты. На балконе соседнего дома она увидела высокую даму в ночной кофте, которая, опустив голову на перила, уткнулась лицом в носовой платок.
К рыдающей даме подошла фрейлина, но та замахала на нее руками, словно ветряная мельница.
— Дура! Дура! Оставьте меня, я вам сказала! Из-за вашей глупости я никогда не буду одета. Впрочем, мне все равно. Я в трауре, и мне остается лишь заживо похоронить себя. Пусть я буду причесана, как чучело, — подумаешь, какая важность!
Она взлохматила свои пышные волосы и подняла мокрое от слез, красивое, с аристократическими чертами, хотя и чуть тяжеловатое лицо. Ей было лет тридцать.
— Если госпожа Вальбон больна, кто же меня причешет? — снова заговорила она трагическим голосом. — Ведь у вас у всех руки такие неловкие, хуже, чем лапы у медведя на ярмарке в Сен-Жермене!
— Сударыня! — вмешалась Анжелика.
На этой узкой улочке в Сен-Жан-де-Люзе, где тесно стояли небольшие дома, сейчас битком набитые придворными, балконы почти соприкасались. Поэтому каждый невольно был осведомлен о том, что происходит у соседей.
Хотя заря только занималась и небо было розоватым, словно анисовый ликер, город уже гудел как улей.
— Сударыня, — повторила Анжелика, — не могу ли я вам помочь? Я поняла, что вы в затруднении из-за прически. Со мной искусный цирюльник, у него есть и щипцы, и всевозможные пудры. Он в вашем распоряжении.
Дама вытерла скомканным платочком свой длинный покрасневший нос и глубоко вздохнула.
— Вы очень любезны, дорогая. Да, конечно, я принимаю ваше предложение. Сегодня я не могу добиться от своих людей никакого толку. Прибытие испанцев привело их в такую ажитацию, словно они попали на поле битвы во Фландрию. Ну скажите на милость, кто он такой, этот король Испании?
— Король Испании, — засмеялась Анжелика.
— Подумаешь! Если все взвесить, так его род не может по благородству сравниться с нашим! Ну, не буду спорить, золота у них много, но они питаются репой и сами скучнее ворон.
— О, сударыня, не разочаровывайте меня. Я в таком восторге, что увижу их. Говорят, король Филипп IV и его дочь — инфанта — прибудут сегодня на испанский берег.
— Возможно. Во всяком случае, я не смогу их приветствовать, так как мой туалет никогда не будет закончен.
— Наберитесь немного терпения, сударыня, я быстро оденусь и приведу к вам своего цирюльника.
Анжелика поспешно вернулась в комнату, где царил неописуемый беспорядок. Марго со служанками доглаживали великолепное платье своей госпожи. Сундуки и ларцы с драгоценностями были раскрыты, и Флоримон без штанишек ползал по полу, с вожделением разглядывая все эти сокровища.
«Надо будет, чтобы Жоффрей сам подобрал украшения к этому платью из золотой парчи», — подумала Анжелика, снимая пеньюар и надевая скромное платье, а поверх него — накидку.
Франсуа Бине она разыскала внизу, на первом этаже, где он всю ночь завивал тулузских дам, подруг Анжелики, и даже служанок, которые хотели выглядеть понаряднее. Бине взял медный тазик на случай, если придется брить кого-нибудь из сеньоров, ящичек, набитый гребенками, щипцами, мазями и накладными косами, и вместе с мальчиком, который тащил жаровню, вслед за Анжеликой вошел в соседний дом.
Здесь было еще теснее, чем в доме старушки — отдаленной родственницы графа де Пейрака, которая приютила их.
Анжелика обратила внимание на роскошные ливреи слуг и подумала, что заплаканная дама, должно быть, очень важная персона. Здороваясь с нею, она на всякий случай сделала глубокий реверанс.
— Вы очаровательны, — сказала дама томным голосом, пока цирюльник раскладывал на табурете свои принадлежности. — Если б не вы, я бы совсем испортила себе лицо слезами.
— О нет, сегодня плакать нельзя! — запротестовала Анжелика.
— Что вы хотите, дорогая моя, все эти увеселения не для меня!
Она скорчила грустную мину.
— Разве вы не заметили, что я в трауре? Я только что потеряла отца.
— О, я глубоко вам сочувствую…
— Мы так ненавидели друг друга и столько ссорились, что это еще больше усиливает мое горе. И как это ужасно — носить траур во время празднеств! Зная злобный характер моего отца, я подозреваю, что он…
Не договорив, она закрыла лицо картонным колпаком, который ей подал Бине, так как он стал обильно посыпать голову своей клиентки душистой пудрой. Анжелика чихнула.
— …я подозреваю, — вынырнув из-под колпака, закончила дама, — что он сделал это мне назло.
— Назло? Что назло, сударыня?
— Умер, черт побери! Ну ладно, ничего не поделаешь! Я ему прощаю. Что бы обо мне ни болтали, но у меня всегда была нежная душа. И отец мой умер как добрый христианин… Это для меня большое утешение. Но меня возмущает, что его тело сопровождали в Сен-Дени всего лишь несколько гвардейцев и священников… никакой помпы, так убого… Вы считаете это пристойным?
— Конечно же, нет, — ответила Анжелика, боясь, как бы не попасть впросак. Если этого дворянина похоронили в Сен-Дени, значит, он принадлежал к королевской семье. Или она не совсем правильно поняла даму…
— Будь там я, все было бы по-иному, поверьте мне, — заключила дама, гордо вскинув голову. — Я люблю пышность и хочу, чтобы каждому воздавалось в соответствии с его рангом.
Она замолчала, чтобы оглядеть себя в зеркало, которое, стоя на коленях, держал веред ней Франсуа Бине, я лицо ее озарилось улыбкой.
— Великолепно! — воскликнула она. — Вот это прическа — и к лицу, и приятна. Милая моя, ваш цирюльник — настоящий артист. Тем более, что я знаю: волосы у меня трудные.
— У вашей светлости волосы тонкие, но пышные и послушные, — ответил цирюльник с глубокомысленным видом. — Именно из таких волос можно создавать самые прекрасные прически.
— Правда? Вы мне льстите! Я скажу, чтобы вам заплатили сто экю. Сударыни! Сударыни! Этот человек должен обязательно завить малышек.
Из соседней комнаты, где болтали фрейлины и горничные, с трудом вытащили «малышек», которые оказались двумя девочками-подростками.
— Это ваши дочери, сударыня? — поинтересовалась Анжелика.
— Нет, мои сестры. Они невыносимы. Посмотрите на младшую, у нее только и есть хорошего, что цвет лица, так она ухитрилась дать себя покусать мошкам, как их там… комарам… и вот, пожалуйста, вся опухла. И еще она без конца ревет.
— Наверно, тоже горюет по отцу?
— Ничего подобного! Просто ей слишком много твердили, что она выйдет замуж за короля, даже называли «маленькой королевой». А теперь она в обиде, что он женится на другой.
Цирюльник занялся девочками, а в это время с узкой лестницы донесся какой-то шум, и на пороге появился молодой человек. Он был очень маленького роста, со свежим, румяным лицом над пышным кружевным жабо. На манжетах и под коленями у него тоже было несколько кружевных воланов. Несмотря на ранний час, одет он был с большой тщательностью.
— Кузина, — сказал он жеманным голосом, — я слышал, что у вас есть цирюльник, который творит чудеса.
— Ах, Филипп, такие новости до вас доходят быстрее, чем до любой красавицы. Но скажите, по крайней мере, что я хороша.
Молодой человек скривил свои красные толстые губы и, прищурив глаза, оглядел кузину.
— Должен признать, что этот волшебник сумел сделать вас более красивой, чем можно было надеяться, — дерзко сказал он, смягчая свои слова кокетливой улыбкой.
Затем он вышел в прихожую и, перегнувшись через перила лестницы, крикнул:
— Де Гиш, дорогой мой, поднимайтесь. Это действительно здесь.
В статном и красивом молодом брюнете, который вошел в комнату, Анжелика узнала графа де Гиша, старшего сына герцога де Грамона, наместника Беарна. Тот, кого называли Филиппом, схватил графа под руку и нежно прижался к нему.
— О, я счастлив. Теперь уж наверняка мы с вами будем причесаны лучше всех при дворе. Пегилен и маркиз д'Юмьер побелеют от зависти. Я видел, как они в отчаянии метались в поисках своего цирюльника, которого с помощью тугого кошелька переманил Вард. Этим прославленным капитанам королевских телохранителей придется предстать перед королем с колючими, как кожура каштана, подбородками.
Он засмеялся немного визгливым смехом, провел рукой по своему свежевыбритому подбородку, затем ласковым жестом погладил по щеке графа де Гиша, без всякого стеснения прильнув к нему и глядя на него томным взглядом. Де Гиш самодовольно улыбался, принимая эти знаки почитания без всякого смущения.
Анжелика никогда не видела, чтобы так держались двое мужчин, и она испытывала даже какую-то неловкость. Видимо, и хозяйке дома это пришлось не по душе, потому что она вдруг воскликнула:
— Ах, Филипп, пожалуйста, не нежничайте друг с другом здесь. Ваша мать снова обвинит меня в том, что я потакаю вашим нездоровым инстинктам. С того праздника в Лионе, когда, помните, вы, я и мадемуазель де Вильруа переоделись бресскими крестьянками, она замучила меня своими упреками. И не говорите при мне, что юный Пегилен в отчаяньи, не то я пошлю человека, чтобы его отыскали и привели сюда. Ну-ка я взгляну, не видно ли его. Пегилен — самый блестящий юноша из всех, кого я знаю, и я обожаю его.
Шумно и стремительно, как она делала все, дама выбежала на балкон, но тут же попятилась назад, прижимая руку к своей пышной груди.
— Ох, боже мой, это он!
— Пегилен? — поинтересовался юный сеньор.
— Нет, тот дворянин из Тулузы, что наводит на меня такой страх.
Анжелика тоже вышла на балкон и увидела, что по улице в сопровождении Куасси-Ба идет ее муж, граф Жоффрей де Пейрак.
— Да это же Великий лангедокский хромой! — воскликнул Филипп, который, в свою очередь, присоединился к дамам. — Кузина, почему вы боитесь его? У него нежный взгляд, ласковые руки и блестящий ум.
— Вы говорите, как женщина, — с отвращением сказала дама. — Я слышала, все женщины от него без ума.
— Кроме вас.
— Я никогда не была чересчур чувствительной. Я вижу только то, что вижу. А разве вы не находите, что в этом мрачном хромом, да еще когда он рядом со своим черным, словно выскочившим из ада мавром, есть нечто такое, что наводит ужас?
Граф де Гиш в растерянности поглядывал на Анжелику и даже дважды пытался вставить слово, но Анжелика сделала ему знак молчать. Этот разговор очень забавлял ее.
— Нет, поистине вы не умеете видеть мужчин глазами женщины, — проговорил Филипп. — Вы просто не можете забыть, что этот сеньор отказался преклонить колени перед герцогом Орлеанским, вот и вся причина, отчего вы так взъелись на него.
— Но ведь он и впрямь проявил тогда неслыханную дерзость…
В этот момент Жоффрей де Пейрак обратил взгляд к балкону, остановился и, сняв шляпу с перьями, отвесил несколько глубоких поклонов.
— Вот видите, как несправедлива молва, — заметил Филипп. — О нем говорят, что он спесив, и однако… Кто еще может поклониться с такой грацией! А вы что думаете, мой дорогой?
— Совершенно верно, граф де Пейрак де Моран славится своей галантностью,
— поспешно согласился де Гиш, не зная, как прекратить этот бестактный разговор, свидетелем которого он стал. — А вы помните, какой великолепный прием он дал, когда мы были в Тулузе?
— О, даже сам король был несколько уязвлен такой роскошью. Впрочем, его величество проявляет живейший интерес к жене хромоногого. Он хочет знать, так ли она хороша, как гласит молва. Ему кажется непостижимым, что можно любить…
Анжелика тихонько вернулась в комнату и, отведя в сторону Франсуа Бине, ущипнула его за ухо.
— Твой хозяин вернулся и сейчас потребует тебя. И не вздумай польститься на экю этих господ, не то я прикажу задать тебе хорошую трепку.
— Будьте покойны, госпожа. Я причешу эту юную мадемуазель и тихонько улизну.
Анжелика спустилась вниз и пошла к себе. Она думала о Бине, он ей очень нравился, и не только потому, что он мастер своего дела и у него безупречный вкус, но и потому, что у этого опытного хитрого слуги была своя философия. Ко всем аристократам, чтобы невзначай не обидеть кого-нибудь, он обращался «ваша светлость».
В комнате Анжелика застала еще больший беспорядок. Жоффрей, повязав салфетку вокруг шеи, уже ждал своего брадобрея.
— Ну, сударыня моя, вы времени зря не теряете, — вскричал он. — Вы были еще совершенно заспанной, когда я вышел разузнать о новостях и о порядке церемоний. А час спустя я уже нахожу вас в дружеской беседе с герцогиней де Монпансье и братом короля.
— Герцогиня де Монпансье! Великая Мадемуазель! — воскликнула Анжелика. — Боже мой! Как же я не догадалась, ведь она сказала, что ее отца похоронили в Сен-Дени.
Раздеваясь, Анжелика рассказала, каким образом она совершенно случайно познакомилась со знаменитой фрондеркой, старой девой королевской крови, которая после недавней смерти своего отца, Гастона Орлеанского, стала самой богатой наследницей Франции.
«Значит, эти две девочки — ее сводные сестры де Валуа и д'Алансон, те самые, что понесут шлейф королевы во время свадебной церемонии. Бине причесал и их», — подумала Анжелика.
В комнату, запыхавшись, влетел цирюльник и сразу же принялся намыливать подбородок своему хозяину. Анжелика стояла в одной рубашке, но сейчас это никого не смущало. Пора было отправляться на аудиенцию к королю, который потребовал, чтобы все приглашенные дворяне явились приветствовать его сегодня же утром. Потом, когда все будут поглощены встречей испанцев, французам будет недосуг представляться друг другу.
Маргарита, зажав во рту булавки, надела на Анжелику первую юбку из тяжелой золотой парчи, потом вторую, тонкую, как паутина, из золотого кружева, рисунок которого оттеняли драгоценные камни.
— Так вы говорите, что этот женственный молодой человек — брат короля? — спросила Анжелика. — Он так странно держался с графом де Гишем, словно влюблен в него. О, Жоффрей, вы и в самом деле думаете, что… они…
— Это называется любовью по-итальянски, — смеясь, сказал граф. — Наши соседи по ту сторону Альп настолько утонченные люди, что их уже не удовлетворяют естественные наслаждения. Мы обязаны им, правда, возрождением литературы и искусства, да еще вдобавок плутом министром, ловкость которого порою оказывается весьма полезной Франции, но зато от них проникли к нам эти странные нравы. Жаль, что они пришлись по душе единственному брату короля.
Анжелика нахмурилась.
— Принц сказал, что у вас ласковые руки. Интересно, когда он успел это заметить.
— Боже мой, маленький брат короля вечно липнет к мужчинам, и, возможно, он попросил меня поправить ему воротник или манжеты. Он не упустит случая, чтобы за ним поухаживали.
— Он говорил о вас так, что во мне чуть не проснулась ревность.
— Душенька моя, если вы только позволите себе волноваться, то очень скоро интриги захлестнут вас с головой. Двор — это огромная липкая паутина. Вы погибнете, если будете все принимать близко к сердцу.
Франсуа Бине, который, как и все брадобреи, любил поговорить, вмешался в разговор:
— Я слышал, что кардинал Мазарини потакал склонностям маленького брата короля, чтобы он не вызывал подозрений у Людовика XIV. По распоряжению кардинала Мазарини мальчика одевали девочкой, и его друзей заставляли одеваться так же. Раз он брат короля, значит, всегда будут бояться, что он начнет устраивать заговоры, как покойный герцог Гастон Орлеанский, который был просто невыносим.
— Уж слишком сурово ты судишь о своих принцах, цирюльник, — заметил Жоффрей де Пейрак.
— У меня, мессир граф, нет иного богатства, кроме собственного языка и права болтать им.
— Лгун! Я сделал тебя богаче королевского брадобрея!
— Истинная правда, мессир граф, но этим я не хвастаюсь. Пробуждать к себе зависть было бы неблагоразумно.
Жоффрей де Пейрак окунул лицо в тазик с розовой водой, чтобы освежить горящую после бритья кожу. Из-за многочисленных шрамов эта процедура у него всегда длилась долго и требовала осторожности, и здесь незаменима была легкая рука Бине. Граф сбросил халат и начал одеваться с помощью камердинера и Альфонсо.
Анжелика тем временем уже надела корсаж из золотой парчи и теперь стояла неподвижно, пока Маргарита прикрепляла шемизетку, — настоящее произведение искусства из шелка и филигранного золота. Золотые кружева сверкающей пеной окутывали ее обнаженные плечи, придавая нежной коже прозрачность фарфора. Щеки, горевшие мягким румянцем, чуть подкрашенные ресницы и брови, волнистые, отливавшие, как и платье, золотом волосы, безмятежная, ясная глубина зеленых глаз — вот что увидела Анжелика в зеркале, и она сама себе показалась каким-то необыкновенным божеством, созданным только из драгоценных материалов: золота, мрамора, изумрудов.
Вдруг Марго, вскрикнув, бросилась к Флоримону — малыш уже тянул в рот бриллиант в шесть карат…
— Жоффрей, что мне надеть из украшений? Жемчуг, пожалуй, слишком скромен, бриллиант — резок.
— Изумруды, — ответил он. — Они подходят к вашим глазам. Одно лишь золото
— крикливо, да и блеск его несколько холоден. Ваши глаза смягчают его, вдыхают в него жизнь. Наденьте серьги и изумрудное ожерелье. А вот из колец одно-два, может быть, и с бриллиантами.
Анжелика склонилась к футлярам с драгоценностями, поглощенная выбором украшений. Она до сих пор еще не пресытилась ими, и каждый раз это изобилие приводило ее в восторг.
Когда она подняла голову, граф де Пейрак прикреплял шпагу к своей усыпанной бриллиантами перевязи.
Анжелика долго смотрела на него, и неожиданно словно дрожь пробежала по ее телу.
— А знаете, герцогиня де Монпансье отчасти права. В вас действительно есть что-то, наводящее ужас, — сказала она.
— Мне все равно не скрыть своего уродства, — ответил граф. — Если я стану одеваться, как все королевские франты, у меня будет смешной и жалкий вид. Поэтому я подбираю туалет, который мне подходит.
Анжелика посмотрела на его лицо. Оно принадлежало ей. Она ласкала его, она знала на нем каждую морщинку. Она улыбнулась и прошептала: «Любовь моя!»
В костюме графа сочетались цвета черный и серебра. Под плащом из черного муара, отделанным серебряными кружевами, которые были прикреплены брильянтовыми застежками, виднелся камзол из серебряной парчи с изысканными черными кружевами. Из тех же кружев были воланы, тремя рядами спускавшиеся до самых колен из-под черных бархатных рингравов. Пряжки на туфлях были с бриллиантами. Шейный платок не свисал в виде жабо, а был завязан широким бантом и тоже расшит крошечными бриллиантиками. Пальцы графа украшали перстни с бриллиантами, и только один перстень был с огромным рубином.
Граф надел мягкую шляпу с белыми перьями и осведомился, взял ли Куасси-Ба подарки, предназначенные королевской невесте, которые он должен вручить королю.
Куасси-Ба стоял на улице у дверей, вызывая восхищение зевак: на нем был бархатный камзол вишневого цвета, широкие турецкие шаровары из белого атласа и такой же тюрбан. Все пальцами показывали на его кривую саблю. На подушечке он держал великолепную красную сафьяновую шкатулку, обитую золотыми гвоздиками.

***

Два портшеза ждали графа и Анжелику.
Их быстро доставили в особняк, где остановились король, его мать и кардинал. Как и все особняки Сен-Жан-де-Люзе, это был небольшой дом в испанском стиле со множеством балюстрад и перил с фигурными столбиками из позолоченного дерева. Придворные запрудили площадь перед домом, и порывы ветра, доносившего соленый запах океана, шевелили перья на их шляпах.
Едва Анжелика переступила порог, сердце ее затрепетало.
«Сейчас я увижу короля! — подумала она. — Увижу королеву-мать! Кардинала!»
Как он всегда был близок ей, юный король, о котором рассказывала кормилица, юный король, преследуемый разъяренной толпой Парижа, вынужденный, скитаться по разоренной Фрондой Франции, переезжать из города в город, из замка в замок; король, по воле принцев всеми преданный, покинутый. И вот, наконец, он победил. Теперь он вкушает плоды своей победы. Но еще больше, чем сам король, упивалась этой победой женщина под черной вуалью, которую Анжелика увидела в глубине залы, — королева-мать. У нее было матовое лицо испанки, надменное и в то же время приветливое, ее маленькие прекрасные руки покоились на темном платье.
Анжелика и ее муж по сверкающему паркету прошли через всю залу. Два арапчонка держали шлейф ее верхнего платья из золотой травчатой парчи, в отличие от блестящей гладкой парчи, из которой были сшиты юбка и корсаж. Гигант Куасси-Ба следовал за ними. В зале было сумрачно и очень душно из-за обилия ковров и толпы придворных.
Старший камергер короля объявил:
— Граф де Пейрак де Моран д'Иристрю.
Анжелика присела в глубоком реверансе. Сердце у нее отчаянно билось. Она видела перед собой только черную и красную фигуры: королеву-мать и кардинала.
«Жоффрею следовало бы поклониться ниже, — мелькнуло у нее в голове. — Ведь только что он так красиво приветствовал герцогиню де Монпансье. А перед высочайшими он лишь слегка отставил ногу… Бине прав… Бине прав…»
Это, конечно, было глупо вдруг вспомнить о добряке Бине, глупо твердить, что он прав. Да и в чем он прав, кстати?
Она услышала чей-то голос:
— Мы счастливы снова видеть вас, граф, и приветствовать… полюбоваться графиней, о красоте которой столько наслышаны. Обычно молва преувеличивает, но мы должны признать, что на сей раз действительность превзошла все ожидания.
Анжелика подняла голову и встретилась взглядом с блестящими карими глазами, весьма внимательно разглядывавшими ее, встретилась взглядом с королем.
Король был одет роскошно и, несмотря на то, что роста был среднего, держался так прямо, что выглядел куда представительнее всех окружавших его придворных. Его лицо несколько портили оспинки — память о болезни, которую он перенес в детстве. Нос у него был довольно длинный, губы — крупные, улыбчивые, а над ними — тонкая, еле заметная линия темных усиков. Густые каштановые волосы, судя по всему не накладные, были завиты. Ноги были стройные, руки — изящные. Под кружевами и бантами угадывалось сильное, гибкое тело, натренированное охотой и верховой ездой.
«Кормилица сказала бы: отменный мужчина. Правильно делают, что женят его», — подумала Анжелика.
И снова упрекнула себя за низменные мысли в столь торжественный момент своей жизни.
Королева-мать попросила открыть шкатулку, которую, упав на колени и уткнувшись лбом в пол, словно волхв, преподнес Куасси-Ба.
Общий возглас восхищения вызвал маленький несессер с различными коробочками, гребенками, ножницами, крючками, печатками, все из литого золота и черепахового панциря с островов. Набожных дам из свиты королевы восхитила миниатюрная дорожная часовенка. Королева улыбнулась и перекрестилась. Распятие и две статуэтки испанских святых, а также лампадка и крошечное кадило были из золота и позолоченного серебра. Жоффрей де Пейрак заказал итальянскому художнику деревянный позолоченный триптих с изображением страстей господних. Миниатюры были выполнены тонко и отличались свежестью красок. Анна Австрийская заявила, что инфанта слывет очень набожной и, конечно же, будет в восторге от такого подарка.
Королева повернулась к кардиналу, чтобы и он полюбовался триптихом, но тот разглядывал вещицы из несессера и медленно крутил их между пальцами, чтобы золото переливалось на солнце.
— Говорят, мессир де Пейрак, золото течет вам в руки, как источник из скалы, — с улыбкой сказал он.
— Образ правильный, ваше высокопреосвященство, — мягко ответил граф, — именно как источник из скалы… но из скалы, которую предварительно взорвали с помощью фитилей и пороха, в которую глубоко вгрызлись, которую перетряхнули, измельчили, почти сровняли с землей. Вот тогда, если трудиться не покладая рук, до седьмого пота, не щадя себя, действительно золото, может быть, потечет. И даже в изобилии.
— Прекрасная притча о труде, который приносит свои плоды. Мы не привыкли слышать подобные слова из уст человека вашего ранга, но, признаться, мне они по душе.
Мазарини продолжал улыбаться. Он поднес к лицу зеркальце из несессера и мельком взглянул в него. Сквозь румяна и пудру, под которыми он пытался скрыть желтизну лица, он увидел, что на висках проступила испарина, отчего волосы, спадавшие из-под красной кардинальской шапочки, слиплись.
Болезнь изнуряла его долгие месяцы, и когда он, ссылаясь на боли в почках, заявил, что не может первым нанести визит испанскому посланцу Луису де Аро, он-то как раз не лгал. Анжелика перехватила взгляд вдовствующей королевы, брошенный на кардинала, — встревоженный взгляд женщины, которую снедает беспокойство. Казалось, она умоляла: «Не говорите много, это утомляет вас. И потом, вам уже пора выпить настой из трав».
Правда ли, что королева, которой слишком целомудренный супруг столько времени пренебрегал, любила своего итальянца? Об этом говорили все, но достоверно никто ничего не знал. Потайные переходы Луврского дворца надежно хранили тайны. И возможно, лишь один человек знал все — ее сын, король, которого она так рьяно защищала. И разве в письмах, которыми обменивались кардинал и королева, не его называли они своим доверенным лицом? Что же ему доверено?
— При случае я с удовольствием побеседовал бы с вами о ваших трудах, — проговорил кардинал.
Юный король с живостью поддержал его:
— И я тоже. То, что я слышал о них, пробудило во мне любопытство.
— Я в вашем распоряжении, ваше величество и ваше высокопреосвященство.
На этом аудиенция закончилась.
Анжелика с мужем подошли поздороваться с архиепископом Тулузским, бароном де Фонтенаком, которого они заметили в числе окружавших кардинала духовных лиц.
Затем они раскланялись с другими знатными особами и со своими знакомыми. У Анжелики от реверансов ныла спина, но она была так возбуждена, так счастлива, что не чувствовала усталости. Комплименты, которыми осыпали ее со всех сторон, не оставляли сомнений в ее успехе. Да, слов нет, она и граф привлекли всеобщее внимание.
Пока граф беседовал с маршалом де Грамоном, к Анжелике подошел невысокий молодой человек с приятным лицом.
— Узнаете ли вы меня, о богиня, сошедшая с солнечной колесницы?
— О, разумеется, вы — Пегилен! — радостно воскликнула она и тут же извинилась:
— Простите мою фамильярность, мессир де Лозен, но что делать, если повсюду я только и слышу: Пегилен, Пегилен. Пегилен здесь, Пегилен там! Все так вас обожают, что я, хотя уже давно не видела вас, невольно поддалась общему порыву.
— Вы обворожительны и радуете не только мой взор, но и мое сердце. Знаете ли вы, что из всех присутствующих дам вы — самая очаровательная? Некоторые завистницы уже ломают от досады свои веера и рвут в клочья носовые платки, настолько поразил их ваш туалет. Если вы так начинаете, что же будет в день свадьбы?
— О, тогда я померкну перед пышностью свадебного кортежа. Но сегодня у меня особенный день — меня представили королю. Я до сих пор не могу прийти в себя от волнения.
— Вы нашли его приятным?
— Как же можно не найти приятным короля? — рассмеялась Анжелика.
— Я вижу, вы уже усвоили, что следует и чего не следует говорить при дворе. А я вот удивлен, каким чудом до сих пор еще не изгнан отсюда. Мало того, даже назначен капитаном королевских телохранителей.
— В вашем мундире вы неотразимы.
— Пожалуй, он мне идет… Да, конечно, король очаровательный друг, но — осторожно! — играя с ним, упаси вас бог царапнуть его слишком сильно.
И он добавил, склонившись к ее уху:
— Вы знаете, что я чуть не угодил в Бастилию?
— Что же вы натворили?
— Даже не припомню сейчас. Кажется, слишком нежно обнял крошку Марию Манчини, в которую король был безумно влюблен. Королевский приказ о моем заточении без суда и следствия уже был готов, но меня вовремя предупредили. Я в слезах бросился в ноги королю и так его насмешил, что он простил меня и не только не запер в темницу, но даже назначил капитаном. Как видите, он очаровательный друг… если только он не враг.
— Зачем вы мне говорите все это? — неожиданно спросила Анжелика.
Пегилен де Лозен широко раскрыл светлые глаза, которыми он превосходно кокетничал.
— Да просто так, дорогая мой.
Он фамильярно подхватил ее под руку и куда-то потащил.
— Идемте, я должен представить вам моих друзей, они сгорают от желания познакомиться с вами.
Друзьями Пегилена оказались молодые люди из королевской свиты. Анжелика была в восторге, что сразу же попала в окружение самых близких к королю людей. Сен-Тьери, Бриенн, Кавуа, Ондедей, маркиз д'Юмьер, которого де Лозен представил как своего извечного врага, Лувиньи, второй сын герцога де Грамона, — все они показались ей очень веселыми, галантными, все блистали нарядами. Был среди них и де Гиш, на котором по-прежнему вис брат короля. Принц задержал на Анжелике враждебный взгляд.
— О, вот она опять… — пробормотал он.
И повернулся к ней спиной.
— Не обращайте на него внимания, дорогая, — прошептал Пегилен. — Маленький брат короля в каждой женщине видит соперницу, а де Гиш имел неосторожность приветливо взглянуть на вас.
— А знаете, теперь, после смерти своего дяди Гастона Орлеанского, он хочет, чтобы его называли не маленьким братом, а просто братом короля, — вмешался маркиз д'Юмьер.
В толпе придворных возникло какое-то движение, она всколыхнулась, и несколько услужливых рук торопливо протянулись к Анжелике, чтобы поддержать ее.
— Берегитесь, мессиры, — воскликнул Лозен, с важным видом подняв палец, — не забывайте о знаменитой шпаге Лангедока!
Но Анжелику так теснили со всех сторон, что она, смеющаяся и немного сконфуженная, невольно то и дело оказывалась прижатой к украшенным бантами и приятно пахнущим ирисовой пудрой и амброй камзолам.
Королевские стольничие расчищали путь для вереницы лакеев с серебряными блюдами и сотейниками. По зале пробежал слух: их величества и кардинал, утомленные аудиенцией, удалились на короткое время перекусить и отдохнуть.
Де Лозен и его друзья тоже ушли — их призывала служба.
Анжелика поискала глазами своих тулузских знакомых. Собираясь сюда, она страшилась встречи с пылкой Карменситой, но здесь узнала, что незадачливый мессир де Мерекур, испив горькую чашу до дна, неожиданно в порыве гнева за поруганную честь запер жену в монастырь, но жестоко расплатился за эту оплошность — он впал в немилость.
Анжелика стала пробираться сквозь толпу к выходу. Запах жаркого, смешанный с ароматом духов, вызвал у нее мигрень. Жара была нестерпимая.
Анжелика порядком проголодалась. «Должно быть, день уже в разгаре!» — подумала она и решила, что если не сумеет быстро отыскать своего мужа, то вернется домой одна и прикажет подать себе окорок и вино.
По-видимому, ее знакомые — тулузцы тоже все вместе собрались у кого-нибудь, чтобы позавтракать. Кругом были чужие лица. А их речь, не окрашенная южным акцентом, казалась ей сейчас необычной. А может, и она сама за годы, проведенные в Лангедоке, стала говорить так же быстро и певуче? Она даже огорчилась немного.
Наконец она добралась до какого-то закоулка под лестницей и присела на банкетку, чтобы перевести дух и обмахнуться веером. Нелегко выбраться из этих построенных а испанском стиле домов с бесконечными коридорами и потайными дверями.
Как бы в подтверждение этой мысли в нескольких шагах от себя она увидела в стене между двумя коврами щель, через которую, раздвинув ковры, вылезла из соседней комнаты собака с куриной костью в зубах.
Анжелика заглянула в эту щель и увидела сидящую вокруг стола королевскую семью вместе с кардиналом, архиепископами Тулузским и Байоннским, маршалом де Грамоном и мессиром де Льонном. Стольничие, подававшие блюда, входили и выходили через другую дверь.
Король несколько раз тряхнул головой, откидывая назад волосы, и обмахнулся салфеткой.
— Здешняя жара испортит любое торжество.
— На Фазаньем острове свежее. Там с моря дует ветер, — заметил мессир де Льонн.
— Мне им не наслаждаться, ведь по испанскому этикету я не должен видеть своей невесты до дня свадьбы.
— Но вы поедете на Фазаний остров, чтобы встретиться там со своим дядей, королем Испании, который теперь станет и вашим тестем, — объяснила сыну королева. — Вот тогда и будет подписан мир.
И повернувшись к своей фрейлине, госпоже де Мотвиль, она добавила:
— Я так взволнована! Я очень любила брата, часто писала ему! Подумайте только, мне было всего двенадцать лет, когда я простилась с ним на этом самом берегу, и с тех пор мы ни разу не виделись.
Все вокруг сочувственно заахали. Никто, казалось, и не вспомнил, что этот брат, король Филипп IV, был самым лютым врагом Франции и что его переписка с Анной Австрийской дала повод кардиналу Ришелье заподозрить королеву в заговоре и измене. Но теперь все это было далеким прошлым. Новый союз между Францией и Испанией вселял в души людей такие же надежды, как и пятьдесят лет назад, когда на этой самой реке Бидассоа две страны обменялись своими принцессами, совсем юными, с пухлыми щечками, неуклюжими в огромных гофрированных воротниках: Анна Австрийская была отдана в жены Людовику XIII, а Елизавета Французская — юному инфанту Филиппу IV. Инфанта Мария-Терезия, которую ожидали здесь сегодня, была дочерью той самой Елизаветы.
Анжелика со страстным любопытством наблюдала этих великих мира сего в своем кругу. Король ел жадно, но с чувством собственного достоинства. Пил он мало и несколько раз просил, чтобы вино ему разбавили водой.
— Черт возьми! — воскликнул он вдруг. — Самое поразительное из всего, что я видел сегодня, — это весьма странная чета из Тулузы в черном и в золоте. Какая женщина, друзья мои! Роскошь! Мне говорили о ней, но я не верил. И знаете, похоже, что она и впрямь влюблена в него. По правде говоря, этот колченогий меня смущает.
— Он смущает всех, с кем бы ему ни пришлось встретиться, — кислым тоном вставил архиепископ Тулузский. — Я знаю его уже многие годы, и я отказываюсь понимать его. В нем есть что-то дьявольское.
«Ну вот, опять он понес этот вздор», — с огорчением подумала Анжелика.
У нее так сладко застучало сердце от слов короля, но реплика архиепископа вновь пробудила в ней тревогу. Нет, он не сложил оружия!
Один из придворных королевской свиты, усмехнувшись, сказал:
— Быть влюбленным в собственного мужа! Вот уж смешно! Этой юной особе полезно немного побыть при дворе. Тут ее живо заставят расстаться с этим глупым предрассудком.
— Судя по вашим словам, сударь, можно подумать, что двор — это место, где законом является адюльтер, — сурово проговорила Анна Австрийская. — А между тем, ведь это же хорошо и так естественно, когда супруги любят друг друга. И тут нет ничего смешного.
— Но любовь между супругами так редка! — вздохнула госпожа де Мотвиль.
— А все потому, что редко женятся по любви, — разочарованным тоном сказал король.
Наступило неловкое молчание. Королева обменялась с кардиналом огорченным взглядом. Архиепископ Тулузский умиротворяюще поднял руку:
— Не печальтесь, сир. Сколь неисповедимы пути провидения, столь же неисповедимы и пути юного бога Эроса. А уж коли вас, судя по всему, взволновал пример этого дворянина и его жены, то могу вас заверить, что они никогда не виделись до дня бракосочетания, и их союз был благословлен мною в тулузском соборе. И тем не менее после нескольких лет супружеской жизни, увенчавшейся рождением сына, их взаимная любовь бросается в глаза даже непосвященным людям.
Королева-мать благодарно улыбнулась архиепископу, и тот самодовольно выпятил грудь.
«Лицемерит он или искренен?» — подумала Анжелика.
И тут она услышала немного шепелявый голос кардинала:
— Сегодня утром было у меня такое ощущение, будто я присутствую на каком-то спектакле. Казалось бы, безобразный урод, калека, но когда рядом с ним появилась ослепительная красавица жена, а за ними огромный мавр в белом атласном одеянии, я подумал: «О, как они прекрасны!»
— Есть хоть на ком взгляду отдохнуть от всех этих постных физиономий, — сказал король. — А правда, что у него чудесный голос?
— Да, об этом все твердят.
Придворный, который уже раз вмешался в разговор, снова язвительно проговорил:
— Ах, какая трогательная история, просто волшебная сказка. Только на Юге можно услышать подобное!
— О, вы невыносимы со своими насмешками, — снова протестующе воскликнула королева. — Ваш цинизм мне не по душе, сударь!
Придворный почтительно склонил голову и, поскольку разговор вернулся в свое русло, сделал вид, будто заинтересовался собакой, которая грызла в дверях кость. Увидев, что он направляется в ее сторону, Анжелика торопливо встала, чтобы уйти.
Она сделала несколько шагов, но зацепилась своим тяжелым платьем за завитки какой-то консоли.
В то время как она нагнулась, чтобы отцепить подол, молодой человек отшвырнул ногой собаку, вышел и притворил за собой скрытую ковром дверцу. Почувствовав неудовольствие королевы-матери, он счел благоразумным ретироваться.
С беспечным видом он прошел мимо Анжелики, но потом обернулся и посмотрел на нее.
— О, да это же дама в золотом!
Она высокомерно взглянула на него и хотела было уйти, но он преградил ей путь.
— К чему так спешить! Дайте и мне полюбоваться чудом. Значит, вы и есть та самая дама, которая влюблена в собственного мужа? И в какого мужа! Истинный Адонис!
Она смерила его спокойным и презрительным взглядом. Он был выше ее и хорошо сложен. Лицо его было бы довольно красивым, если бы не узкий злой рот и миндалевидные рыжеватые глаза в коричневую крапинку. Эти неопределенные, очень невыразительные глаза несколько портили его. Одет он был со вкусом, весьма изысканно. Светлый, почти седой парик особенно подчеркивал свежесть его молодого лица.
Анжелика не могла не признать, что он недурен, но холодно сказала:
— Да, вы едва ли выдержите сравнение с ним. В наших краях такие глаза, как у вас, называют «червивыми яблоками». Вы меня поняли? Что же касается волос, то у моего мужа они хотя бы собственные.
Самолюбие молодого дворянина явно было задето, потому что лицо его омрачилось.
— Не правда, он носит парик, — воскликнул он.
— Если у вас хватит смелости, попробуйте его сдернуть.
Судя по всему, она коснулась его больного места, и она заподозрила, что он носит парик потому, что начал лысеть. Но он быстро взял себя в руки. Сощурив глаза так, что видны были лишь две блестящие щелочки, он сказал:
— Значит, мы пытаемся кусаться? Право же, что-то слишком много талантов для маленькой провинциалочки.
Он быстро оглянулся и, схватив ее за запястья, толкнул в угол под лестницу.
— Оставьте меня! — сказала Анжелика.
— Сейчас, красавица. Но прежде мы сведем с вами счеты.
И, не дав Анжелике опомниться, он закинул назад ее голову и больно укусил за губу. Анжелика закричала. Рука ее проворно взлетела и опустилась на щеку оскорбителя. Великосветские манеры, которые она столь успешно усваивала долгие годы, не заглушили в ней природную необузданность чувств здоровой деревенской девушки. Если в ней пробуждали ярость, она вела себя точно так же, как много лет назад, когда с кулаками набрасывалась на своих сельских дружков. От увесистой звонкой пощечины у молодого дворянина, наверное, искры из глаз посыпались, потому что он отскочил от нее, схватившись рукой за щеку.
— Черт побери, только прачка может так драться!
— Дайте мне пройти, — повторила Анжелика — Иначе я так разукрашу вам физиономию, что вы не сможете показаться на глаза королю.
Он понял, что она выполнит свое обещание, и отступил.
— О, попадись вы мне в руки на всю ночь, — прошептал он, стиснув зубы, — клянусь, к утру вы бы стали мягкой как воск!..
— Вот-вот, — рассмеялась она, — продумайте как следует свою месть… держась рукой за щеку.
Она ушла и быстро пробралась к выходу, так как толпа уже поредела — многие отправились завтракать.
Чувствуя себя оскорбленной и униженной, Анжелика прижимала к укушенной губе платочек.
«Только бы было не очень заметно… — думала она. — Что я скажу Жоффрею, если он спросит? Он проткнет мерзавца шпагой, этого нельзя допустить. А может, просто посмеется… Уж Жоффрей-то, во всяком случае, не питает иллюзий в отношении нравов этих блестящих сеньоров-северян… Теперь я начинаю понимать, что имеет он в виду, когда говорит, что двору необходимо привить светские манеры… но лично у меня нет ни малейшей охоты заниматься этим…»
В толпе, заполнившей площадь, она стала высматривать свой портшез и носильщиков.
Кто-то взял ее под руку, и Анжелика увидела рядом высокую фигуру герцогини де Монпансье.
— Душенька, я вас искала, — сказала ей герцогиня. — Я так терзаюсь, вспоминая глупости, которые я наговорила при вас утром, не зная, кто вы. Но что вы хотите, такой торжественный день, а я лишена привычных удобств, и нервы, естественно, расшалились, а язык несет всякий вздор.
— Пусть ваша светлость не беспокоится, ведь все сказанное — истина, хотя и не слишком приятная. В моей памяти сохранятся лишь эти ваши слова.
— Вы — само очарование. Я счастлива, что мы с вами оказались соседями… Вы еще одолжите мне своего цирюльника? Вы не торопитесь? Пойдемте в тень, там можно пощипать немножко винограда. Хотите? Эти испанцы, верно, никогда не прибудут…
— Я в вашем распоряжении, ваша светлость, — приседая в реверансе, ответила Анжелика.

***

На следующее утро все отправились на Фазаний остров, чтобы присутствовать при завтраке испанского короля. Сеньоры, толкаясь, лезли в лодки, не боясь замочить свои нарядные туфли, дамы поднимали подолы юбок и то и дело вскрикивали.
Анжелика в зеленом платье, а поверх него — в белом атласном, расшитом серебром, с помощью Пегилена оказалась в лодке между какой-то принцессой с одухотворенным лицом и маркизом д'Юмьером. Здесь же сидел и Филипп Орлеанский, он много смеялся, вспоминая огорченное лицо старшего брата, которому пришлось остаться в своей резиденции. Людовик XIV не должен видеть инфанту, пока она, обвенчавшись по доверенности на испанском берегу, не станет королевой. Только тогда он собственной персоной прибудет на Фазаний остров, чтобы дать клятву жить в мире с Испанией и увезти свою блистательную победу. А настоящая свадьба будет в Сен-Жан-де-Люзе, где новобрачных благословит архиепископ Байоннский.
Лодки с ослепительно нарядными пассажирами скользили по неподвижной глади реки. Когда подплыли к берегу и Анжелика ожидала своей очереди, чтобы выйти из лодки, один из придворных, ставя ногу на скамейку, где она сидела, наступил высоким каблуком ей на пальцы. Она с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть от боли. Подняв глаза, она узнала того самого молодого дворянина, который так нагло вел себя с нею накануне.
— Это маркиз де Вард, — сказала сидевшая рядом с Анжеликой юная принцесса. — И конечно же, он сделал это нарочно.
— Настоящая скотина! — жалобно сказала Анжелика. — Как можно терпеть таких грубиянов в свите короля?
— Он забавляет короля своим бесстыдством. Впрочем, в присутствии его величества он свои коготки прячет. Его репутация при дворе всем известна. Даже песенку о нем сочинили.
И она вполголоса запела:
Осел, хоть шкуры нет на нем, Но без нее ясна картина:
Ни плащ, ни шпага, ни камзол Не утаят, что Вард — скотина.
— Замолчите, Генриетта! — крикнул брат короля. — Если вас услышит госпожа де Суассон, она придет в ярость и нажалуется королю, что высмеивают его любимца.
— Чепуха! Госпожа де Суассон уже не пользуется таким доверием у его величества. Теперь, когда король женится…
— Но почему вы решили, сударыни, что жена, будь она даже инфанта, может иметь больше влияния на мужа, чем его давняя возлюбленная? — вмешался в разговор де Лозен.
— О господа! О сударыни! — запричитала госпожа де Мотвиль. — Умоляю вас! Разве сейчас время для подобных разговоров, когда испанские гранды едут нам навстречу?
Какая-то почерневшая, высохшая, с лицом, изборожденным морщинами, она своим темным туалетом и чересчур целомудренным видом странно выделялась среди разряженных дам и болтливых красавцев мужчин. Кто знает, может быть, фрейлина Анны Австрийской оказалась здесь не совсем случайно? Скорее всего, королева-мать поручила ей следить, как бы эти неразумные молодые дамы и кавалеры, привыкшие к злословию и сплетням, не задели чем-нибудь обидчивых испанцев.
Анжелика начинала уже уставать от этих пустых, злых сплетников, у которых за показным лоском скрывались развращенные души.
Она услышала, как темноволосая графиня де Суассон сказала одной из своих подруг:
— Дорогая, я нашла двух скороходов и ужасно горжусь ими. Мне так расхваливали басков, говорили, будто они бегают быстрее ветра. И вы знаете, они действительно могут проделать за день больше двадцати лье. Не правда ли, когда впереди кареты, выкрикивая ваше имя, мчатся скороходы с собаками, а собаки лают, разгоняя чернь, — это великолепное зрелище?
Слова графини напомнили Анжелике, что Жоффрей, хотя он и любит роскошь, тем не менее противник того, чтобы скороходы бежали перед его экипажами.
Кстати, куда запропастился Жоффрей?
Она не видела его со вчерашнего дня. Он заходил домой переодеться и побриться, но она в это время сидела у герцогини де Монпансье. Анжелике тоже пришлось раза три или четыре в спешке, нервничая, менять туалеты. Спала она всего несколько часов, но хорошее вино, которое все пили по любому поводу, придавало ей бодрости. Она даже как-то забыла про Флоримона: дня через три или четыре она узнает, кормила ли его служанка вовремя или же бегала любоваться экипажами и любезничать с королевскими пажами и лакеями. Впрочем, Марго следила за порядком. Как истая гугенотка, она осуждала празднества и, хотя с усердием помогала своей госпоже наряжаться, прислугу, которая была подчинена ей, держала в строгости.
Когда Анжелика вместе с придворными вошла в дом, стоявший в центре острова, она, наконец, увидела в толпе Жоффрея.
Она пробралась к нему и тронула его веером. Он бросил на нее рассеянный взгляд.
— Ах, это вы!
— Жоффрей, мне ужасно вас недостает. Но вы, кажется, не слишком рады видеть меня. Неужели и вы поддались предрассудку, что супружеская любовь смешна? Вы меня стыдитесь как будто?
Он нежно улыбнулся и обнял ее за талию.
— Нет, любовь моя. Но я видел вас в столь знатной и приятной компании…
— О, приятной… — Анжелика провела пальцем по синяку на руке. — Боюсь, что я покину ее серьезно покалеченной. А что делали вы со вчерашнего дня?
— Встретился кое с кем из друзей, поболтал с одним, с другим. Вы уже видели короля Испании?
— Нет еще.
— Идемте в ту залу. Там накрывают на стол. По испанскому этикету король должен есть один, следуя весьма сложному церемониалу.
На стенах зала висели гобелены приглушенных тонов — коричневато-золотистые, с красными и серовато-синими пятнами, изображающие сцены из истории испанского королевства. Народу в зале было полным-полно, все стояли, тесно прижатые друг к другу.
Испанский и французский дворы состязались в роскоши и великолепии. Испанцы превзошли французов количеством золота и драгоценных камней, зато французы затмили испанцев элегантностью своих туалетов. Молодые сеньоры из свиты Людовика XIV облачились в этот день в плащи из серого муара, отделанные золотыми кружевами с огненно-красными маленькими рубинами. Подкладка плащей была из тонкой золотой парчи, камзолы — из более плотной. Широкие поля шляп с белыми перьями по бокам были загнуты и заколоты бриллиантовыми булавками.
Французы откровенно посмеивались над вышедшими из моды длинными усами испанских грандов и их обильно разукрашенными вышивкой костюмами, что тоже давно устарело.
— Вы видели, какие на них плоские шляпы, какие там маленькие, жиденькие перышки? — прошептал, фыркая от смеха, Пегилен.
— А дамы? Это просто вереница старых скелетов, у них под мантильями кости выпирают!
— Испания — страна, где красивые жены сидят дома за решеткой.
— Инфанта, говорят, до сих пор носит фижмы и такой широкий кринолин, что проходит в дверь боком.
— И так затянута в корсет, что можно подумать, будто у нее совсем нет бюста, хотя, говорят, он у нее великолепен, — вставила госпожа де Мотвиль, взбивая кружева на своей плоской груди.
Жоффрей де Пейрак бросил на нее язвительный взгляд.
— Вот уж поистине, — сказал он, — как бездарны должны быть мадридские портные, чтобы так обезобразить то, что прекрасно, и как искусны парижские, если они умеют показать то, чего нет.
Анжелика ущипнула его сквозь бархатный рукав. Он засмеялся и с видом заговорщика поцеловал ей руку. На мгновение ей показалось, будто он скрывает от нее какую-то заботу, но внимание ее было рассеянно, и она тут же забыла об этом. Внезапно воцарилась тишина — в залу вошел король Испании. Анжелика, которая была невысокого роста, вскарабкалась на скамеечку.
— Он похож на мумию, — шепнул ей Пегилен.
И действительно, лицо у Филиппа IV было пергаментное, мертвенно-бледное, прозрачное, с неестественным румянцем на щеках. Он шагал к столу, как марионетка. Его большие тусклые глаза смотрели вперед, не мигая. Резко очерченный подбородок, выступающие челюсти, красные губы, жидкие, с медным оттенком светлые волосы придавали ему особенно болезненный вид.
Несмотря на это, он был настолько преисполнен чувства своего почти божественного величия, что не сделал ни единого жеста, который выходил бы за рамки требований этикета. Парализованный своим могуществом, он в одиночестве сидел за столом и ел так, словно совершал священный обряд.
Толпа придворных бурлила, как водоворот, продолжала расти, и передние ряды, не выдержав натиска, неожиданно подались вперед. Столик короля чуть не опрокинули.
В зале было душно, и Филиппу IV стало нехорошо. Все увидели, как он вдруг поднес руку к горлу и оттянул кружевное жабо, чтобы глотнуть воздуху. Но почти тотчас же он снова принял свою торжественную позу, как честный актер, готовый на любые жертвы.
— Кто бы мог сказать, что этот призрак плодит детей так же легко, как петух? — сказал неисправимый Пегилен де Лозен, когда завтрак кончился и все вышли на улицу. — Его внебрачные дети наполняют своими криками мрачные коридоры дворца, а вторая жена продолжает производить на свет тщедушных младенцев, которые, едва покинув колыбель, отправляются в гробницы Эскуриала.
— Последний умер как раз в то время, когда мой отец был послан в Мадрид просить руки инфанты, — сказал де Лувиньи, второй сын герцога де Грамона. — Правда, после этого родился еще один сын, но он тоже на ладан дышит.
Восторженный маркиз д'Юмьер воскликнул:
— Он умрет, и кто же тогда станет наследником трона Карла V? Инфанта — французская королева.
— Вы слишком смело и далеко заглядываете в будущее, маркиз, — возразил настроенный пессимистически герцог де Буйон.
— А почему вы полагаете, что его высокопреосвященство кардинал, а может, даже и его величество не подумали и об этом?
— Да, возможно, возможно, но слишком честолюбивые мечты никогда не служат делу мира.
Втягивая длинным носом морской воздух, словно ему почудились в нем какие-то подозрительные запахи, герцог де Буйон проворчал:
— Мир! Ох уж этот мир! Не пройдет и десяти лет, как он пошатнется!
Но он пошатнулся через два часа. Неожиданно все рухнуло, прошел слух, будто свадьба не состоится.
Дон Луис де Аро и кардинал Мазарини слишком долго оттягивали урегулирование последних деталей мирного договора и уточнение некоторых щекотливых пунктов, касающихся деревень, дорог и границ, так как каждый надеялся, воспользовавшись праздничной суматохой, добиться своего. Теперь же ни один из них не желал пойти на уступки. Война продолжалась. Полдня прошло в тревоге. И тогда решили призвать на помощь бога любви, чтобы он соединил жениха и невесту, которые никогда даже не видели друг друга. Одному из придворных удалось передать инфанте записку о том, что король сгорает от нетерпения, ожидая встречи с ней. Дочь всевластна над сердцем отца. А инфанта, хотя и слыла послушной дочерью, не имела ни малейшего желания возвращаться в Мадрид теперь, когда перед ней открывалось такое блестящее будущее… И она дала понять Филиппу IV, что желает получить своего мужа, после чего нарушенная было церемония пошла своим чередом.
Церемония бракосочетания по доверенности состоялась на испанском берегу, в Сан-Себастьяне. Герцогиня де Монпансье, пригласив с собой Анжелику, отправилась туда, хотя дочери Гастона Орлеанского, носившей траур по отцу, не полагалось присутствовать на подобном торжестве. Но она решила появиться на нем «инкогнито», то есть повязав голову атласным платком и не напудрив волосы.
Процессия, двигавшаяся по улицам города, произвела на французов впечатление какой-то странной вакханалии. Впереди шли сто танцоров в белых костюмах, с колокольчиками на ногах, жонглируя шпагами, а за ними пятьдесят мальчиков в масках били в тамбурины. Следом несли трех сплетенных из ивовых прутьев великанов, наряженных мавританскими королями, таких огромных, что они достигали второго этажа домов, гигантского святого Христофора, чудовищного дракона, превосходящего длиною огромного кита, и, наконец, под балдахином — святые дары в громадном золотом потире, перед которым толпа преклоняла колени.
Эта странная пантомима, пронизанная мистикой, ошеломила гостей.
В соборе, позади дарохранительницы, к самому своду поднималась лестница, украшенная множеством свечей.
Анжелика, ослепленная, смотрела на эту неопалимую купину. Тяжелый, густой запах ладана дополнял эту непривычную атмосферу собора, построенного в мавританском стиле. В полумраке сводов и приделов блестели позолоченные витые столбики трехъярусных хоров, где теснились по одну сторону мужчины, а по другую — дамы.
Ждать пришлось долго. Священники от нечего делать беседовали с француженками, а госпожа де Мотвиль опять ужасалась дерзостям, которые ей наговорили, воспользовавшись темнотой.
— Perdone, dejeme pasar
, — хриплым голосом неожиданно проговорил кто-то по-испански рядом с Анжеликой.
Она оглянулась и, опустив глаза, увидела какое-то странное существо. Это была карлица, такая маленькая и широкая в плечах, что она казалась квадратной, с лицом, которое пугало своим уродством. Ее пухлая ручка лежала на шее огромной черной борзой.
За ней в таком же пестром костюме с большим жабо следовал карлик, но у него было такое лукавое выражение лица, что при взгляде на него невольно хотелось смеяться. Толпа расступилась, пропуская карликов и собаку.
— Это карлица инфанты и ее шут Томазини, — сказал кто-то. — Говорят, она повезет их с собой во Францию.
— А зачем ей нужны эти уроды? Во Франции у нее будет чем поразвлечься.
— Она говорит, что только ее карлица умеет сварить для нее шоколад с корицей.
Анжелика увидела наверху чью-то величественную фигуру в светлом одеянии. Его преосвященство архиепископ Тулузский в сутане из сиреневого атласа с короткой горностаевой пелериной поднялся на хоры из позолоченного дерева. Он стоял, перевесившись через перила. Глаза его горели испепеляющим огнем. Он разговаривал с кем-то, кого Анжелика не видела.
И вдруг, охваченная тревогой, она начала пробираться сквозь толпу в ту сторону. Внизу, у лестницы, стоял Жоффрей де Пейрак и, задрав голову, с насмешкой смотрел на архиепископа.
Помните о «тулузском золоте», — вполголоса говорил де Фонтенак. — Сервилий Сципион, который ограбил тулузские храмы, был покаран за свое святотатство. Вот почему поговорка о «тулузском золоте» заставляет думать о несчастье, которое неизбежно следует в расплату за богатство, нажитое сомнительным путем.
Граф де Пейрак продолжал улыбаться.
— Я вас люблю, — проговорил он тихо, — я восхищаюсь вами. Вы наивны и жестоки, как все праведники. Я вижу в ваших глазах пламя костров инквизиции. Итак, вы меня не пощадите?
— Прощайте, сударь, — сказал архиепископ, поджав губы.
— Прощайте, Фульк из Нейи
.
Отблеск свечей падал на лицо Жоффрея де Пейрака. Его взор был устремлен в пространство.
— Что опять произошло? — шепотом спросила Анжелика.
— Ничего, моя красавица. Наши вечные ссоры…
Король Испании, бледный как смерть, одетый без всякой пышности, шел к алтарю, держа за правую руку инфанту.
У инфанты была удивительной белизны кожа, выхоленная в сумраке суровых мадридских дворцов, голубые глаза, очень светлые шелковистые волосы, которым придавали пышность накладные локоны, и покорный, безмятежный вид. Она напоминала скорее фламандку, чем испанку.
Ее наряд из белой шерстяной материи, слегка приукрашенный вышивкой, французы нашли чудовищным.
Король подвел дочь к алтарю, она преклонила колени. Дон Луис де Аро, который — неизвестно почему — должен был обвенчаться с нею вместо короля Франции, стал слева от нее, на довольно почтительном расстоянии.
Когда наступил момент клятвы в верности, инфанта и дон Луис протянули друг другу руки, но пальцы их не соприкоснулись. Другую руку инфанта подала отцу и поцеловала его. По пергаментным щекам короля покатились слезы. Герцогиня де Монпансье шумно высморкалась.

0

28

Глава 27

— Вы споете для нас? — спросил король.
Жоффрей де Пейрак вздрогнул и, повернувшись к Людовику XIV, смерил его надменным взглядом, словно это был какой-то незнакомец, которого ему не представили. Анжелику бросило в жар, она схватила его за руку.
— Спой для меня, — прошептала она.
Граф улыбнулся и подал знак Бернару д'Андижосу, который сразу же умчался.
Праздничный вечер подходил к концу. Рядом со вдовствующей королевой, кардиналом, королем и его братом, напряженна выпрямившись, сидела инфанта, опустив глаза под взглядом своего супруга, с которым завтра ее соединит торжественный обряд. Она уже была отторгнута от Испании. Филипп IV и его идальго с болью в сердце уехали в Мадрид, оставив гордую и чистую инфанту в залог мира…
Юный скрипач Джованни, пробравшись сквозь толпу придворных, подал графу де Пейраку его гитару и бархатную маску.
— А зачем вы надеваете маску? — спросил король.
— Голос любви не имеет лица, — ответил де Пейрак, — и когда прекрасные дамы погружаются в грезы, их взгляд не должно смущать никакое уродство.
Он взял несколько аккордов и запел старинные песни на провансальском языке, перемежая их любовными серенадами.
Потом он встал и, подойдя к инфанте, присел рядом с нею и спел неистовые испанские куплеты, с хриплыми вскриками на арабский манер, в которые, казалось, была вложена вся страстность, весь пыл иберийского полуострова.
Застывшее лицо инфанты с белой перламутровой кожей наконец выразило волнение — она подняла ресницы и все увидели, как заблестели ее глаза. Возможно, она в последний раз мысленно вернулась в свою уединенную обитель, где маленьким божеством жила в окружении своей старшей камеристки, своих дуэний и карликов, которые смешили ее; жизнь унылая, неторопливая, но привычная: играли в карты, принимали монахинь, которые предсказывали судьбу, устраивали завтраки с вареньем и пирожными, украшенными фиалками и цветами апельсинового дерева.
На лице ее мелькнул испуг, когда она огляделась и увидела вокруг лица одних лишь французов.
— Вы нас очаровали, — сказал король певцу. — Отныне я желал бы только одного — слышать вас как можно чаще.
Глаза Жоффрея де Пейрака странно блеснули из-под маски.
— Никто не желает этого так, как я, сир. Но ведь все зависит от воли вашего величества, не так ли?
Анжелике показалось, что король чуть нахмурил брови.
— Да, это так. И я рад был услышать это из ваших уст, мессир де Пейрак, — проговорил он с некоторой холодностью.

***

Вернувшись в отель уже совсем ночью, Анжелика сорвала с себя одежду, не дожидаясь помощи служанки, и, с облегчением вздохнув, бросилась на кровать.
— Я совершенно разбита, Жоффрей. Кажется, я еще не подготовлена для придворной жизни. Как это они могут столько развлекаться и еще находить в себе силы ночью изменять друг другу.
Граф, ничего не ответив, лег рядом с нею. Было так жарко, что даже прикосновение простыни вызывало неприятное ощущение. Через открытое окно по комнате иногда проплывал красноватый отсвет проносимых по улице факелов, освещая всю кровать, полог которой супруги оставили поднятым. В Сен-Жан-де-Люзе царило оживление — готовились к завтрашнему торжеству.
— Если я не посплю хоть немного, я упаду во время церемонии, — проговорила Анжелика, зевая.
Она потянулась, потом прижалась к смуглому, худощавому телу мужа.
Он протянул руку, погладил ее округлое, белевшее в темноте бедро, коснулся талии, отыскал маленькую упругую грудь. Пальцы его затрепетали, стали настойчивее, спустились к бархатистому животу. Но когда он позволил себе более смелую ласку, Анжелика сквозь дремоту протестующе пробормотала:
— О, Жоффрей, мне так хочется спать!
Он не настаивал, я она взглянула на него из-под опущенных ресниц, проверяя, не рассердился ли он. Опершись на локоть, он смотрел на нее и тихо улыбался.
— Спи, любовь моя, — прошептал он.

***

Когда «на проснулась, ом по-прежнему смотрел на нее и, казалось, так и не шелохнулся с тех пор. Она улыбнулась ему.
В комнате было свежо. Ночь еще не кончилась, но небо приняло зеленоватый оттенок — знак того, что близится рассвет. Городок ненадолго погрузился в оцепенение.
Анжелика, еще совсем сонная, потянулась к мужу, и их руки сплелись в тесном объятии.
Он научил ее продлевать наслаждение, научил искусству поединка с его притворными отступлениями, атаками, поединка, в котором два любящих существа, слившись воедино, терпеливо ведут друг друга к вершине блаженства. Когда они наконец разжали объятия, усталые, утоленные, солнце стояло уже высоко в небе.
— Кто бы подумал, что нас ждет утомительный день! — засмеялась Анжелика.
В дверь постучалась Марго.
— Сударыня, сударыня, пора. Кареты уже направились к собору, и вы не проберетесь, чтобы посмотреть на кортеж.

***

Свадебный кортеж был небольшой. По дороге, покрытой коврами, шло всего несколько человек.
Впереди шествовал кардинал де Гонди, блестящий и неистовый, бывший герой Фронды, присутствие которого здесь в такой знаменательный день подтверждало готовность обеих сторон предать забвению все эти грустные события.
За ним в пурпурных волнах мантии плыл кардинал Мазарини.
Чуть в отдалении следовал король в костюме из золотой парчи, отделанном пышными черными кружевами. По обеим сторонам его шли маркиз д'Юмьер и Пегилен де Лозен, капитаны королевских телохранителей, оба несли по голубому жезлу — символу их должности.
Сразу же за ними шла инфанта, новая королева, которую с правой стороны поддерживал брат короля, а с левой — ее придворный кавалер мессир де Бернонвиль. На ней было платье из серебряной парчи, а поверх него платье из фиолетового бархата, усеянного золотыми лилиями, по бокам очень короткое, но с длинным, в десять локтей, шлейфом, который несли юные кузины короля — мадемуазель де Валуа и мадемуазель д'Алансон — и принцесса де Кариньян. Две придворные дамы держали над головой королевы корону. Блестящий кортеж с трудом продвигался по узкой улочке, вдоль которой по обеим сторонам выстроились отряды швейцарцев, королевские гвардейцы и мушкетеры.
Королева-мать под черной, расшитой серебром вуалью шла за молодой четой, окруженная фрейлинами и телохранителями.
Замыкала шествие герцогиня де Монпансье, «самая легкомысленная из королевской семьи», причинявшая всем немало хлопот, тоже в черном платье, но зато с жемчужном ожерельем в двадцать ниток.
Путь от королевской резиденции до собора был недалек, но и тут не обошлось без происшествий. Все заметили, как маркиз д'Юмьер ссорился с Пегиленом.
В соборе Пегилен и маркиз д'Юмьер заняли места по обе стороны от короля и вместе с графом де Шаро, командиром отрядов королевских телохранителей, и маркизом де Вардом, капитаном швейцарской гвардии, сопровождали короля во время церемонии приношения даров.
В данном случае эта церемония состояла в том, что Людовик XIV взял из рук брата свечу в двадцать луидоров, которую тому передал главный церемониймейстер двора, и вручил ее Жану д'Ольсу, епископу Байоннскому.
Марии-Терезии свечу передала герцогиня де Монпансье — она выполняла при юной королеве те же функции, что брат короля при Людовике XIV.
— Не правда ли, я великолепно исполнила свою роль? — спросила потом герцогиня у Анжелики.
— О, бесспорно! Ваша светлость держались так величественно!
Герцогиня была горда собой.
— О, я создана для торжественных церемоний и умею держаться столь же величественно, сколь величественно звучит мое имя.

***

Благодаря покровительству герцогини Анжелика смогла присутствовать на всех торжествах, которые последовали за церемонией бракосочетания: на трапезах, на балу. Вечером она прошла в длинной веренице придворных и знати, прошла, как и все, склонившись в глубоком реверансе перед широкой кроватью, где возлежали рядом король и его молодая супруга.
Анжелика видела, как лежат эти два юных существа, словно куклы, застывшие под взглядом толпы в своих кружевных простынях.
В том, что должно было сейчас свершиться, этикет убивал все — жизнь, теплоту. Как эти супруги, еще вчера не знавшие друг друга, преисполненные сознанием собственного величия, чопорные и высокомерные, смогут повернуться друг к другу и крепко обняться, когда, следуя обычаю, мать короля опустит полог на пышную постель? Анжелике стало жаль инфанту: наверно, под ее бесстрастной маской скрываются девичья стыдливость и смятение. А может быть, она и не испытывала никакого волнения, ведь она с детства приучена к роли статистки на всех представлениях. И собственная свадьба была для нее лишь очередным ритуалом. А за Людовика XIV можно было не беспокоиться, недаром в его жилах текла кровь Бурбонов.
Дамы и сеньоры, спускаясь по лестнице, обменивались не совсем невинными шутками. Анжелика думала о Жоффрее, о том, как мягок и терпелив был он с нею. Но где же Жоффрей? Она целый день не видела его.
Внизу к ней подошел запыхавшийся Пегилен де Лозен.
— Где ваш муж, граф де Пейрак?
— Право, я сама его ищу.
— Когда вы виделись с ним в последний раз?
— Мы с ним расстались сегодня утром. Я отправилась в собор с герцогиней де Монпансье, а он сопровождал герцога де Грамона.
— И с тех пор вы его не видели?
— Нет, я же вам сказала. У вас очень, взволнованный вид. Что случилось?
Пегилен схватил ее за руку и увлек за собой.
— Идемте к герцогу де Грамону.
— Что случилось?
Пегилен ничего не ответил. Он был в своем нарядном мундире, но лицо его вопреки обыкновению было хмурым.
От герцога де Грамона, знатного вельможи, которого они застали за столом с друзьями, они узнали, что он расстался с графом утром, сразу же после церемонии в соборе.
— Он был один? — спросил де Лозен.
— Один? Как это — один? — проворчал де Грамон. — Что вы хотите этим сказать, мой мальчик? Разве во всем Сен-Жан-де-Люзе найдется человек, который мог бы похвастаться, что сегодня он был один? Пейрак не посвятил меня в свои планы, и я могу только сказать вам, что он ушел в сопровождении своего мавра.
— Ну что ж, это уже лучше, — проговорил де Лозен.
— Он, должно быть, с гасконцами. Вся эта компания веселится в портовой таверне. А может, он принял приглашение принцессы Генриетты Английской — она хотела попросить его спеть для нее и ее фрейлин.
— Идемте, Анжелика, — сказал де Лозен.
Английская принцесса была та самая приятная девушка, рядом с которой Анжелика сидела в лодке, когда они ехали на Фазаний остров. На вопрос Пегилена она покачала головой.
— Нет, сюда он не приходил. Я посылала одного из своих придворных разыскать графа, но он его не нашел.
— Но ведь его мавра Куасси-Ба трудно не заметить.
— Мавра тоже не видели.
В таверне «Золотой кит» Бернар д'Андижос с трудом поднялся из-за стола, за которым собрался весь цвет Гаскони и Лангедока. Нет, графа де Пейрака никто не видел. А уж как его искали, звали! Даже камешки бросали в окна его особняка на Речной улице. До того усердствовали, что разбили стекла у герцогини де Монпансье. Но де Пейрак словно сквозь землю провалился.
Лозен задумался, сжав рукой подбородок.
— Надо отыскать де Гиша. Брат короля нежно поглядывал на вашего мужа. Может, де Гиш завлек графа к своему фавориту, посулив что-нибудь интересное.
Анжелика шла вслед за герцогом по запруженным народом улочкам, освещенным факелами и разноцветными фонарями. Они заходили в дома, расспрашивали, шли дальше. Люди сидели за столами, воздух был пропитан запахом различных блюд, дымом от множества свечей, винным перегаром — слуги весь день пили вино, которое лилось рекой.
На перекрестках танцевали под звуки тамбуринов и кастаньет. В темноте дворов ржали лошади.
Граф де Пейрак исчез.
Не выдержав, Анжелика вдруг схватила Пегилена за руку и резко повернула его к себе.
— Хватит, Пегилен, скажите все. Почему вы так волнуетесь из-за моего мужа? Вы что-то знаете?
Он вздохнул и, незаметно приподняв парик, вытер пот со лба.
— Я ничего не знаю. Придворный из свиты короля никогда ничего не знает. Иначе он может здорово поплатиться. Но с некоторых пор я подозреваю заговор против вашего мужа.
И он прошептал ей прямо в ухо:
— Боюсь, как бы его не арестовали.
— Арестовали? — переспросила Анжелика. — Но за что?
Пегилен развел руками.
— Вы сошли с ума, — продолжала Анжелика. — Кто может отдать приказ арестовать его?
— По-видимому, король.
— У короля сегодня такой день, что ему не до арестов. Нет, вы говорите вздор, это немыслимо.
— Надеюсь. Вчера вечером я послал предупредить его. У него еще было время вскочить на лошадь и скрыться. Сударыня, вы уверены, что он провел ночь рядом с вами?
— О да, совершенно уверена. — И Анжелика слегка покраснела.
— Он не понял. Он опять рисковал, опять играл собственной судьбой.
— Пегилен, вы сведете меня с ума! — закричала Анжелика, тряхнув его за плечи. — Уж не надумали ли вы сыграть со мной злую шутку?
— Тс-с-с!
Он привлек ее к себе уверенным жестом мужчины, умеющим обращаться с женщинами, и, чтобы успокоить, прижался щекой к ее щеке.
— Я очень скверный человек, моя крошка, но терзать ваше сердечко — нет, на это я не способен! И потом, после короля нет другого человека, которого бы я любил так, как графа де Пейрака. Не надо терять голову, моя красавица. Может, он успел убежать…
— Но в конце концов… — громко начала она. Пегилен остановил ее властным жестом.
— Но в конце концов, — повторила она более тихим голосом, — зачем королю понадобилось арестовывать его? Еще вчера вечером его величество был к нему так благосклонен, и я сама случайно слышала, как король отозвался о Жоффрее с большой симпатией…
— Увы! Симпатия!.. А государственные интересы?.. Влияние окружающих?.. Не нам, бедным придворным, судить об истинных чувствах короля. Не забывайте, что он воспитанник Мазарини, и кардинал как-то сказал о нем нечто вроде: «Он не сразу найдет свою дорогу, но пойдет дальше других».
А вы не думаете, что это все дело рук архиепископа Тулузского, барона де Фонтенака?
— Не знаю… я ничего не знаю… — повторил Пегилен.
Он проводил Анжелику до ее дома, пообещал разузнать, что возможно, и прийти к ней завтра утром.
Возвращаясь домой, Анжелика лелеяла безумную надежду, что муж ждет ее там, но она застала лишь Марго, сидевшую у постельки спящего Флоримона, да старую тетку, всеми забытую во время этих празднеств, которая сновала по лестницам. Слуги ушли в город танцевать.
Анжелика одетая бросилась на кровать, скинув только туфли и чулки. Ноги ее отекли от сумасшедшей беготни по городу с де Лозеном. В голове была какая-то пустота.
«Я все обдумаю завтра», — решила она и погрузилась в тяжелый сон.
Ее разбудил крик с улицы:
— Каспаша! Каспаша!
Луна плыла над плоскими крышами городка. Со стороны порта и главной площади еще доносились крики и пение, но в их квартале было тихо, почти все спали, сраженные усталостью.
Анжелика выбежала на балкон и в полосе лунного света увидела внизу Куасси-Ба.
— Каспаша! Каспаша!
— Подожди, я сейчас открою тебе.
Чтобы не терять времени, она босиком сбежала по лестнице вниз, зажгла в прихожей свечу и открыла дверь.
Неслышным звериным движением мавр скользнул в дверь. Глаза его горели странным огнем. Она увидела, что он дрожит, словно объятый ужасом.
— Откуда ты?
— Оттуда, — неопределенно махнул он рукой. — Мне нужна лошадь. Скорее лошадь!
Он вдруг оскалил зубы, и лицо его исказила какая-то дикая гримаса.
— На моего господина напали, — прошептал он. — А у меня не было с собой моей большой сабли. О, почему я не взял сегодня свою большую саблю!
— Что значит «напали», Куасси-Ба? Кто?
— Не знаю, каспаша. Откуда мне знать, жалкому рабу? Какой-то паж принес ему маленькую бумажку. Господин пошел за ним. Я — следом. Во дворе того дома никого не было, стояла только карета с черными занавесками. Из нее вышли люди и окружили моего господина. Он выхватил свою шпагу. Но тут подоспели еще другие. Они избили его и бросили в карету. Я кричал. Я уцепился за карету. Двое слуг вскочили на запятки, и они били меня, пока я не упал, но вместе со мною упал и один из них, я придушил его.
— Ты задушил его?
— Своими руками, вот так. — И мавр, словно тиски, сжал и разжал свои розовые ладони. — Я побежал по дороге. Солнце очень пекло, и у меня язык стал больше головы, так я хотел пить.
— Иди попей, расскажешь потом. Она пошла вслед за ним в конюшню, где он долго пил из ведра.
— А теперь, — сказал он, вытирая толстые губы, — я возьму лошадь и поскачу за ними. Я всех их зарублю своей большой саблей.
Он разворошил солому и достал свои вещи. Пока он снимал с себя разодранный и испачканный атласный костюм и надевал свою повседневную ливрею, Анжелика со стиснутыми зубами вошла в стойло и отвязала лошадь Куасси-Ба. Солома колола ее босые ноги, но она не обращала на это внимания. Ей казалось, что она переживает какой-то кошмарный сон, бесконечно тягучий…
Словно она бежала к своему мужу, протягивала к нему руки. И в то же время сознавала, что никогда не сможет с ним соединиться, никогда…
Она смотрела, как удаляется черный всадник. Лошадь копытами выбивала искры из круглого булыжника, которым была вымощена улица. Затем топот постепенно затих, и в это время в предрассветном чистом воздухе родился новый звук — звон колоколов, сзывающий к утреннему благодарственному молебну.
Королевская брачная ночь окончилась. Инфанта Мария-Терезия стала королевой Франции.

0

29

Глава 28

Проезжая через деревни и цветущие сады, двор возвращался в Париж.
Среди полей, покрытых весенними всходами, тянулся длинный караван: кареты шестериком, фуры, нагруженные кроватями, сундуками и коврами, навьюченные мулы, лакеи и телохранители верхом на лошадях.
Из городских ворот навстречу им выходили по пыльной дороге депутации магистратов, которые несли к королевской карете на серебряном блюде или бархатной подушечке ключи от города.
Так этот шумный караван проехал Бордо, Сент и Пуатье, на который Анжелика, оглушенная и растерянная, едва обратила внимание.
Она тоже ехала в Париж вместе со всем двором.
— Уж коли вас держат в неведении, ведите себя так, словно ничего не произошло, — посоветовал ей Пегилен.
Он все чаще повторял свое «Тс-с!» и вздрагивал при малейшем шорохе.
— Ваш муж собирался в Париж, — поезжайте туда. Там все прояснится. В конце концов, может, это просто недоразумение.
— Пегилен, но что известно вам?
— Ничего, ничего… я ничего не знаю.
Он встревоженно оглядывался и уходил разыгрывать шута перед королем.
В конце концов Анжелика, попросив д'Андижоса и Сербало сопровождать ее, отослала в Тулузу часть своего багажа. Она оставила только карету и одну повозку с вещами и взяла с собой лишь Марго, молоденькую служанку — няню Флоримона, трех лакеев и двух кучеров. В последний момент парикмахер Бине и юный скрипач Джованни упросили ее взять их с собой.
— Если мессир граф ждет нас в Париже, а я не приеду, он будет разгневан, уверяю вас, — сказал Франсуа Бине.
— Увидеть Париж, о, увидеть Париж! — твердил юный музыкант. — Если мне удастся встретиться там с придворным композитором Батистом Люлли, о котором столько говорят, я уверен, он наставит меня на путь истинный и я стану великим артистом.
— Ну хорошо, хорошо, великий артист, — сдалась Анжелика.
Она старалась улыбаться, чтобы не уронить достоинства, утешая себя словами Пегилена: «Это просто какое-то недоразумение». И действительно, если не считать того, что граф де Пейрак вдруг бесследно исчез, ничто, казалось, не изменилось, не было никаких слухов о его опале.
Герцогиня де Монпансье пользовалась любым поводом, чтобы дружески побеседовать с Анжеликой. Притворяться она не смогла бы, она была до предела наивна и бесхитростна.
Многие спрашивали о графе де Пейраке, но это было совершенно естественно. В конце концов Анжелика стала отвечать, что он уехал в Париж заранее, чтобы все подготовить к ее прибытию.
Перед отъездом из Сен-Жан-де-Люза она попыталась было встретиться с бароном де Фонтенаком, но тщетно. Его преосвященство вернулся в Тулузу.
Бывали минуты, когда Анжелике казалось, что все это приснилось ей, и она тешила себя невероятными надеждами: а может быть, Жоффрей просто уехал в Тулузу?
Когда они проезжали по раскаленным ландам, неподалеку от Дакса, одно мрачное происшествие вернуло ее к трагической действительности. Навстречу каравану вышли жители одной из деревень и попросили дать им несколько стражников: они устраивают облаву на какое-то страшное черное чудовище, которое держит в страхе всю округу.
Д'Андижос подскакал к карете Анжелики и шепотом сообщил ей, что, видимо, речь идет о Куасси-Ба.
Она сказала, что хотела бы видеть этих людей. Это оказались пастухи, которые пасли овечьи гурты, они подошли к ней на ходулях — по зыбучим песчаным дюнам иначе не пройдешь.
Их рассказ подтвердил опасения Анжелики.
Да, два дня назад пастухи услышали крики и стрельбу на дороге. Они бросились туда и увидели карету, на которую напал, размахивая кривой, как у турок, саблей, всадник с черным лицом. К счастью, у сидевших в карете был пистолет. По-видимому, они ранили черного всадника, и он убежал.
— А что за люди сидели в карете? — спросила Анжелика.
— Этого мы не знаем, — ответили пастухи. — Занавески были задернуты. А сопровождали их только два всадника. Они нам дали денег, чтобы мы похоронили того, которому чудовище отрубило голову.
— Отрубило голову! — проговорил ошеломленный д'Андижос.
— Да, да, мессир, и еще так ловко, что она скатилась в канаву, мы ее оттуда и вытащили.

***

Ночью, когда большинство путешественников принуждены были остановиться на отдых в деревнях в окрестностях Бордо, Анжелике снова почудился во сне зловещий зов:
— Каспаша! Каспаша!
Она заметалась и проснулась. Ее кровать стояла в единственной комнате этого дома, хозяева ушли спать в конюшню. Колыбель Флоримона находилась у очага. Марго и молодая служанка спали вдвоем на соломенном тюфяке.
Анжелика увидела, что Марго поднялась и надевает юбку.
— Ты куда?
— Это Куасси-Ба, я уверена, — прошептала Марго.
В одно мгновение Анжелика выскользнула из-под простыни.
Они осторожно открыли расшатанную дверь. Ночь, к счастью, была очень темная.
— Куасси-Ба, входи, — тихо позвали они. Что-то шевельнулось, и огромный мавр, шатаясь, перевалился через порог. Они усадили его на скамью. При свете свечи они увидели его посеревшее, изможденное лицо. Одежда его была в крови. Раненый, он три дня бродил по ландам.
Марго, порывшись в сундуках, дала ему выпить глоток спиртного, после чего он заговорил.
— Только одну голову, хозяйка, только одну я смог отрубить.
— Этого вполне достаточно, уверяю тебя, — горько усмехнулась Анжелика.
— Я потерял свою большую саблю и коня.
— Я тебе дам и то и другое. И помолчи, тебе не надо сейчас разговаривать. Ты нас нашел, это главное. Когда господин увидит тебя, он скажет: «Молодец, Куасси-Ба».
— А мы увидим нашего господина?
— Увидим, обещаю тебе.
Разговаривая, Анжелика разорвала на полоски простыню. Она боялась, не застряла ли пуля под ключицей, где была рана, но, обнаружив второе отверстие под мышкой, поняла, что пуля вышла. Анжелика полила обе раны спиртом и туго забинтовала их.
— Что же мы будем делать с ним, сударыня? — испуганно спросила Марго.
— Возьмем с собой, ясно. Он поедет в повозке, как обычно.
— А что будут говорить?
— Кто будет говорить? Неужели ты думаешь, что кому-нибудь из окружающих есть дело до того, чем занят мой мавр… Сладко поесть, получить хороших лошадей на почтовой станции, спокойно переночевать — вот и все их заботы. В повозке его никто не увидит, а в Париже, когда мы будем у себя дома, все уладится само собой.
И твердым голосом, чтобы убедить самое себя, она добавила:
— Ты пойми, Марго, все это просто недоразумение.

***

Теперь карета катила по лесу Рамбуйе. Стояла чудовищная жара, и Анжелика задремала. Флоримон спал на коленях у Марго. Внезапно их разбудил странный сухой звук. Карету сильно тряхнуло. Анжелика увидела, что они на краю глубокой рытвины. Окутанная облаком пыли карета с ужасным треском опрокинулась туда. Прижатый упавшей на него служанкой, отчаянно завопил Флоримон. Слышно было, как звонко ржали лошади, кричал, щелкая кнутом, кучер.
Потом снова повторился тот же сухой звук, и на стекле кареты Анжелика увидела какую-то странную звездочку, похожую на морозный узор, с дырочкой посередине. Анжелика попыталась подняться, вытащить Флоримона.
Вдруг кто-то рванул над ее головой дверцу, и показалась голова Пегилена де Лозена.
— Никто не пострадал, надеюсь?
Последнее слово он от волнения произнес мягко, с певучим южным акцентом.
— Все кричат, значит, похоже, все живы, — ответила Анжелика.
Осколком стекла она слегка поранила руку, но царапина была неглубокая.
Она передала малыша Пегилену. Подоспевший в это время шевалье де Лувиньи подал ей руку и помог выбраться из экипажа. Очутившись на твердой земле, она порывисто схватила Флоримона и, прижав к груди, стала успокаивать. Малыш так пронзительно кричал, что заглушал всех, и невозможно было сказать ни слова.
Успокаивая мальчика, Анжелика увидела, что к ее карете подъехал и остановился экипаж герцога де Лозена, а за ним экипаж сестры де Лозена Шарлотты, графини де Ножан, а также экипажи обоих братьев де Грамон. Со всех сторон к месту происшествия спешили придворные дамы, друзья, слуги.
— Что же все-таки произошло? — спросила Анжелика, едва Флоримон немного утих.
У кучера был испуганный вид. Он вообще был человек не очень надежный: хвастун и болтун, вечно что-то напевает, а главное — не прочь приложиться к бутылке.
— Ты выпил и заснул?
— Нет, госпожа, право слово. Я от жары мучился, это верно, но поводья держал крепко. И лошади шли спокойно. А потом вдруг из-за деревьев выскочили двое мужчин. У одного был пистолет. Он выстрелил в воздух, и это испугало лошадей. Они сразу на дыбы, рванулись назад. Вот тут-то карета и опрокинулась в яму. Один из мужчин схватил лошадей под уздцы. Я его кнутом как хлестанул изо всей мочи! А второй в это время перезаряжал свой пистолет. Потом он подошел и выстрелил в оконце. Но тут подъехала повозка, а потом и вот эти господа верхом… Те двое голубчиков и удрали…
— Странная история, — заметил де Лозен. — Лес надежно охраняется. К приезду короля стража выловила всех бродяг. А как выглядели эти негодяи?
— Не могу сказать, мессир герцог. Но мне думается, это не разбойники. Они были хорошо одеты, чисто выбриты. Я бы сказал, что они больше похожи на лакеев.
— Двое уволенных слуг решили заняться грабежом? — высказал предположение де Гиш.
Чья-то тяжелая карета проехала мимо стоявших экипажей и остановилась. Из нее выглянула герцогиня де Монпансье.
— Опять эти гасконцы подняли тарарам! Вы что, хотите распугать своими трубными голосами всех птиц Иль-де-Франса?
Пегилен де Лозен подбежал к ней, несколько раз поклонившись на ходу. Он объяснил, что с графиней де Пейрак только что произошло неприятное происшествие и понадобится некоторое время, пока ее карету поднимут и починят.
— Так пусть она идет сюда, пусть сядет к нам! — воскликнула герцогиня. — Пегилен, милый, сходите за ней. Идите сюда, дорогая, у нас свободна целая скамья. Вам и вашему малышу здесь будет очень удобно. Бедный ангелочек! Бедный малютка!
Герцогиня сама помогла Анжелике войти в карету и устроиться поудобнее.
— Вы же ранены, бедный мой дружок. Как только будет остановка, я пошлю за своим доктором.
Анжелика в смятении заметила, что дама, сидящая в глубине кареты рядом с герцогиней де Монпансье, не кто иная, как сама королева-мать.
— Да простит меня ваше величество…
— Вам незачем извиняться, сударыня, — очень любезно ответила Анна Австрийская, — герцогиня де Монпансье поступила совершенно правильно, предложив вам воспользоваться нашей каретой. Скамья удобная, и здесь вы отдохнете и оправитесь от волнений. Но меня тревожит, что это за вооруженные люди, которые на вас напали.
— Боже мой, а вдруг они замышляли что-то против короля или королевы! — всплеснула руками герцогиня.
— Их кареты окружены телохранителями, и думаю, что за них можно не опасаться. Но я все же поговорю с начальником стражи.
Только теперь у Анжелики наступила реакция после перенесенного потрясения. Она почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, и, закрыв глаза, откинула голову на мягкую спинку сиденья. Незнакомец в упор выстрелил в стекло. Это просто чудо, что никто из сидевших в карете не пострадал. Она крепко прижала к себе Флоримона. Сквозь легкую ткань одежды она заметила, как похудел он за последние дни, и упрекнула себя: «Его измучила эта бесконечная поездка». С тех пор как мальчика разлучили с его кормилицей и арапчонком, он часто хныкал, отказывался пить молоко, которое Марго покупала для него в деревнях. Сейчас он тяжело вздыхал во сне, и на его длинных ресницах, от которых падала тень на побледневшие щечки, застыли слезинки. Ротик у него был крошечный, круглый и красный, как вишенка. Анжелика осторожно вытерла платком капли пота на его выпуклом белом лбу. Герцогиня де Монпансье громко вздохнула.
— Такая жара, что кровь в жилах свертывается.
— Когда мы ехали по лесным дорогам, было легче, — заметила Анна Австрийская, обмахиваясь большим черным черепаховым веером, — а здесь повсюду лес вырублен.
Наступило молчание, потом герцогиня де Монпансье шумно высморкалась и утерла глаза. Губы у нее дрожали.
— Как жестоко с вашей стороны, сударыня, колоть мне глаза тем, от чего у меня и так разрывается сердце. Да, этот лес принадлежит мне, но только теперь я увидела, что герцог Орлеанский, мой покойный отец, в погоне за деньгами почти полностью уничтожил его. Я потеряла не меньше ста тысяч экю, на которые могла бы приобрести великолепные бриллианты и красивейший жемчуг!
— Дорогая моя, поступки вашего отца никогда не отличались рассудительностью.
— Не правда ли, ужасное зрелище — эти торчащие из земли пни? Если бы я не сидела в вашей карете, я бы решила, что меня обвинили в преступлениях против вашего величества — ведь существует обычай вырубать леса непокорных подданных.
— Но это и впрямь чуть не произошло, — сказала королева-мать.
Герцогиня залилась краской до самых ушей.
— Ваше величество столько раз заверяли меня, что все вычеркнуто из памяти! Я не осмеливаюсь даже принять это за намек.
— Пожалуй, я не должна была так говорить с вами. Но что делать, если сердце вспыльчиво, даже когда разум хочет быть милосердным. И все-таки я всегда вас любила. Но было время, когда вы вызывали мое негодование. Я бы могла еще простить вам Орлеан, но битву у Сент-Антуанских ворот и пушку Бастилии… О! Попадись вы тогда мне в руки, я бы вас задушила.
— И вполне заслуженно, ведь я прогневала ваше величество. Мое несчастье состояло в том, что я оказалась с людьми, которые вынудили меня так действовать, уверяя, что именно к этому призывают меня долг и честь.
— Не всегда легко разобраться, что является делом чести, в чем состоит твой долг, — сказала королева.
Они обе глубоко вздохнули. Слушая их, Анжелика думала, что ссоры сильных мира сего и простых смертных мало чем отличаются. Просто одни бьют по физиономии, а другие бьют из пушки. У одних остается только глухая вражда, у других — тяжелая память о прошлом, полном опасных интриг. Говорят, что все забыто, улыбаются народу, в угоду испанцам принимают принца Конде, ради денег обласкивают Фуке, но в глубине души каждый помнит все.
Если бы письма, лежащие в ларце, спрятанном в башенке замка дю Плесси, всплыли бы сейчас на свет божий, разве не явилось бы это поводом для того, чтобы из тлеющих угольков, готовых в любую минуту разгореться, снова вспыхнул страшный пожар?
У Анжелики было такое ощущение, точно этот ларец запрятан в ней самой и теперь он, словно свинцом, придавил ее жизнь. Она сидела с закрытыми глазами. Она боялась, что сидящие рядом с ней увидят проходящие перед ее мысленным взором странные картины: принца Конде, склонившегося над пузырьком с ядом или перечитывающего письмо, которое он перед этим подписал: «Заверяю мессира Фуке… всегда буду верен только ему и никому другому…»
Анжелика чувствовала себя очень одинокой. Никому не могла она довериться. Эти приятные светские знакомства ничего не стоят. Каждый жаждет только покровительства и милостей, и все немедленно отвернутся от нее, едва почуют, что она в опале. Правда, Бернар д'Андижос предан ей, но он такой легкомысленный! Едва они приедут в Париж, он сразу же исчезнет: подхватив под руку свою любовницу мадемуазель де Монмор, он будет веселиться на придворных балах или ночами пропадать с гасконцами в тавернах и игорных домах.
А впрочем, какое это имеет значение! Главное — поскорее добраться до Парижа. Там она вновь обретет под ногами твердую почву. Она поселится в прекрасном доме графа де Пейрака, в квартале Сен-Поль. И она тотчас же начнет поиски и хлопоты, чтобы узнать, что случилось с ее мужем.

***

— Мы приедем в Париж еще до полудня, — сообщил Анжелике д'Андижос, когда она с Флоримоном на следующее утро пересела в его карету, поскольку ее экипаж после вчерашнего инцидента был сильно поврежден.
— Может быть, муж уж ждет меня там и все разъяснится, — сказала Анжелика.
— А почему вдруг вы повесили нос, маркиз?
— Потому что вчера вас просто чудом не убили. Если бы карета не опрокинулась, вторая пуля этого негодяя попала бы в вас. Она пробила стекло, и я нашел ее под чехлом, в спинке сиденья, как раз в том месте, где должна была находиться ваша голова.
— Ну, вот видите, судьба на нашей стороне! Возможно, это счастливое предзнаменование — все будет в порядке!

***

Они проезжали предместья, но Анжелика думала, что это уже Париж. Когда миновали ворота Сент-Оноре, она была разочарована узкими и грязными улицами. В их шуме не было звучности, свойственной Тулузе, он был какой-то резкий, пронзительный. Крики торговцев и, в особенности, кучеров и лакеев, которые возвещали о приближении экипажей, крики носильщиков портшезов прорезали глухой гул, похожий на отдаленный гром. Воздух был душный и зловонный.
Анжелика в карете, сопровождающий ее верхом Бернар д'Андижос, повозка с вещами и оба лакея на лошадях больше двух часов тащились по улицам, прежде чем добрались до квартала Сен-Поль.
Наконец они въехали на улицу Ботрей и замедлили ход.

***

Карета остановилась у высоких светлых деревянных ворот с фигурными бронзовыми молоточками и запорами. За белокаменной оградой виднелись двор и дом, построенный в современном стиле из тесаного камня, с высокими окнами, застекленными не разноцветными, а прозрачными стеклами, с новой черепичной крышей, со слуховыми окошками, которые блестели на солнце.
Лакей распахнул дверцу кареты.
— Приехали, сударыня, — сказал маркиз д'Андижос.
Он еще не спешился и удивленно смотрел на ворота. Анжелика спрыгнула на землю и подбежала к маленькому домику, где, должно быть, жил привратник, охранявший отель.
Она в гневе рванула звонок. Ее возмущало, что до сих пор не открыли ворота. Но на трезвон колокольчика никто не отозвался. Окна в домике были грязные. И все вокруг словно вымерло.
И тут Анжелика вдруг заметила на воротах что-то непонятное, на что, словно громом пораженный, смотрел д'Андижос.
Она подошла поближе.
Створки ворот опутывал красный шнур, на концах которого были толстые печати из цветного воска. Рядом белел листок, тоже прикрепленный восковыми печатями.
Анжелика прочла:
Королевская судебная палата Париж 1 июля 1660 года
Застыв в оцепенении, она смотрела и ничего не понимала. В этот момент дверь домика приотворилась и оттуда высунулось встревоженное лицо слуги, одетого в помятую ливрею. Увидев карету, он торопливо захлопнул дверь, но потом, спохватившись, снова открыл ее и неуверенно вышел на улицу.
— Вы привратник отеля? — спросила Анжелика.
— Да, госпожа… да, это я, Батист… и я узнал карету… карету моего… моего… моего господина.
— Да перестань же ты заикаться, болван! — топнув ногой, крикнула Анжелика. — Скажи лучше, где мессир граф де Пейрак?
Слуга боязливо огляделся. Никого из соседей поблизости не было, и он, кажется, успокоился. Подойдя к Анжелике, он посмотрел ей прямо в глаза и неожиданно упал перед ней на колени, продолжая испуганно озираться.
— О, бедная моя молодая госпожа! — простонал он. — Бедный мой господин!.. О, какое ужасное несчастье!
— Да говори же ты! Что случилось?
Охваченная безумной тревогой, она трясла его за плечо.
— Встань, болван! Я ничего не слышу, что ты там бубнишь? Где мой муж? Он умер? Слуга с трудом поднялся.
— Говорят, его бросили в Бастилию, — прошептал он. — Отель опечатан. За его сохранность я отвечаю головой. А вы, госпожа, бегите отсюда, бегите, пока не поздно.
Упоминание знаменитой крепости-тюрьмы Бастилии не только не привело Анжелику в отчаяние, но, напротив, даже как будто успокоило, потому что у нее уже зародились было самые ужасные предположения.
Из тюрьмы можно выйти. Она знала, что самая страшная тюрьма в Париже — это тюрьма парижского архиепископства, расположенная ниже уровня Сены, где зимой можно утонуть, знала, что Шатле предназначен для простого люда. Бастилия же была тюрьмой аристократической. Какие бы мрачные легенды ни ходили о неприступных камерах ее восьми башен, всем известно, что пребывание в этой тюрьме не считается позорным.
Анжелика тихонько вздохнула, силясь собраться с мыслями.
— Я думаю, нам здесь лучше не задерживаться, — сказала она маркизу д'Андижосу.
— Да-да, госпожа, уезжайте поскорее, — настаивал привратник.
— Нужно еще решить куда. Впрочем, у меня в Париже сестра. Правда, адреса я не знаю, но ее муж, мэтр Фалло, — королевский прокурор. Мне помнится, после женитьбы он носит имя Фалло де Сансе.
— Отправимся во Дворец правосудия и там уж наверняка все разузнаем.
И Анжелика со своей свитой снова двинулась в путь по улицам Парижа. Но теперь она уже не смотрела по сторонам. Город, встретивший ее так враждебно, больше не интересовал ее. Флоримон плакал. У него резались зубки, и Марго тщетно пыталась облегчить его страдания, втирая ему в десны снадобье из меда и укропа.
Они в конце концов узнали адрес королевского прокурора, который, как и большинство судейских чиновников, жил неподалеку от Дворца правосудия, на острове Сите, в приходе Сен-Ландри.
Улица называлась улицей Ада, и Анжелика сочла это зловещим предзнаменованием. Здесь еще сохранились старинные серые дома с остроконечными крышами, редкими окнами, лепными украшениями и водосточными трубами с головами чудовищ.
Дом, около которого остановилась карета, был не менее мрачен, чем соседние, хотя на каждом этаже было по три довольно высоких окна. На первом этаже находилась контора, на дверях которой висела дощечка:
Мэтр Фалло де Сансе. Королевский прокурор.
Не успела Анжелика выйти из кареты, как к ней бросились два клерка, праздно стоявшие у порога. Они буквально оглушили ее потоком слов на каком-то непонятном ей жаргоне. В конце концов она догадалась, что они восхваляют контору мэтра де Сансе, утверждая, что это единственное место в Париже, где клиент, желающий выиграть процесс, может получить советы.
— Я совсем не по поводу судебного процесса, — сказала Анжелика. — Мне нужна госпожа Фалло.
Разочарованные клерки указали ей на дверь слева, которая вела в жилище прокурора.
Анжелика ударила в дверь бронзовым молотком и с волнением стала ждать, когда ей откроют.
Аккуратно одетая толстая служанка в белом чепчике провела ее в прихожую, и почти тотчас же на лестнице появилась Ортанс. Она увидела карету в окно.
Анжелике показалось, что в первое мгновение сестра хотела броситься ей на шею, но спохватилась, и лицо ее приняло отчужденное выражение. Впрочем, в прихожей царила такая темень, что сестрам даже трудно было разглядеть друг друга. Они расцеловались довольно холодно.
Ортанс выглядела еще более сухопарой и длинной, чем прежде.
— Несчастная моя сестра! — воскликнула она.
— Почему «несчастная»? — спросила Анжелика.
Госпожа Фалло, кивнув в сторону служанки, провела Анжелику в спальню. Это была большая комната, служившая одновременно и гостиной, потому что вокруг кровати с красивым пологом, покрытой стеганым одеялом из желтой камчатой ткани, стояли кресла, табуреты, стулья и скамеечки. Анжелика подумала, уж не принимает ли ее сестра гостей лежа, как парижские «жеманницы». Ортанс и в самом деле когда-то слыла умной и острой на язык девушкой.
Цветные стекла окна создавали в комнате полумрак, но, поскольку на улице стояла жара, это оказалось даже приятным. На плитах пола для аромата были разбросаны пучки зеленой травы. Анжелика с наслаждением вдохнула деревенский запах лугов.
— Как у тебя хорошо! — сказала она Ортанс. Но сестра оставалась все такой же хмурой.
— Не пытайся обмануть меня своим беспечным видом. Я все знаю.
— Что ж, тебе повезло, а вот я, признаюсь, нахожусь в полном неведении, что случилось.
— Какая неосмотрительность с твоей стороны — так открыто появиться в центре Парижа! — сказала Ортанс, закатив глаза к небу.
— Послушай, Ортанс, оставь свои гримасы. Не знаю, как твой муж, но я, помнится, никогда не могла видеть их спокойно, не залепив тебе оплеуху. Лучше я расскажу все, что знаю, а потом ты расскажешь, что известно тебе.
И Анжелика поведала сестре, как во время их пребывания в Сен-Жан-де-Люзе, по случаю бракосочетания короля, граф де Пейрак неожиданно исчез. Кое-кто из друзей высказал предположение, что его схватили и увезли в Париж, поэтому она тоже приехала в столицу. Но тут выяснилось, что их отель опечатан, а граф, по-видимому, находится в Бастилии.
— В таком случае, — сурово заметила Ортанс, — ты могла бы подумать, не скомпрометирует ли твое появление здесь средь бела дня королевского сановника. А ты прикатила прямо сюда!
— Да, это действительно странно, — ответила Анжелика, — но моей первой мыслью было искать помощи у родных.
— Насколько я помню, это единственный случай, когда ты о них вспомнила! Я не сомневаюсь, что не увидела бы тебя здесь, если бы ты могла задирать нос в своем новом отеле в квартале Сен-Поль. Что же ты не попросила приюта у блистательных друзей твоего такого богатого и такого красивого мужа, у всех этих принцев, герцогов и маркизов, а предпочла своим появлением здесь навлечь неприятности на нас?
Анжелика уже готова была подняться и уйти, хлопнув дверью, но в этот момент ей послышалось, что с улицы доносится плач Флоримона, и она пересилила себя.
— Я не обманываюсь на твой счет, Ортанс. Как воистину любящая и преданная сестра, ты меня выставляешь за дверь. Но со мной мой сын, которому всего год и два месяца, его нужно выкупать, переодеть, накормить. А сейчас уже поздно. Если я отправлюсь искать пристанище, то может случиться, что мы заночуем на улице. Приюти нас на одну ночь.
— И одной ночи вполне достаточно, чтобы поставить под угрозу благополучие моей семьи.
— Но разве у меня такая скандальная репутация?
Госпожа Фалло поджала свои тонкие губы, и ее живые карие глазки заблестели.
— И у тебя репутация небезупречна, а уж у твоего мужа — просто чудовищна.
Трагические нотки в голосе сестры вызвали у Анжелики улыбку.
— Уверяю тебя, мой муж — превосходный человек. Ты бы сама убедилась в этом, если бы познакомилась с ним.
— Упаси меня боже! Я бы умерла от страха. Если все, что мне говорили, правда, то я не понимаю, как ты могла столько лет прожить с ним под одной крышей. Не иначе как он околдовал тебя.
И, немного подумав, она добавила:
— Правда, у тебя с самого детства явная склонность ко всяким порокам.
— Ты сама любезность, дорогая! А вот у тебя поистине с самого детства явная склонность к желчности и злословию!
— Час от часу не легче? Теперь ты уже оскорбляешь меня в моем собственном доме!
— Но почему ты не хочешь поверить мне? Я же тебе говорю, что мой муж попал в Бастилию по недоразумению.
— Если он в Бастилии, значит, есть на свете справедливость!
— Если есть справедливость, то он скоро будет на свободе!
— Вы великолепно рассуждаете о справедливости, сударыни, но позвольте мне вмешаться, — раздался за спиной Анжелики степенный мужской голос.
В комнату вошел мужчина. Ему было лет тридцать, но держался он крайне солидно. Каштановый парик окаймлял его полное, тщательно выбритое лицо, на котором были написаны важность и в то же время внимание — лицо духовного пастыря. Голову он держал слегка склоненной набок, как человек, который в силу своей профессии привык выслушивать исповеди.
По его черному суконному костюму, добротному, но украшенному лишь черным галуном и роговыми пуговицами, по белоснежным скромным брыжам Анжелика догадалась, что перед ней ее зять — прокурор. Желая смягчить его, она присела в реверансе Он подошел к ней и торжественно расцеловал в обе щеки, как полагается близкому родственнику.
— Не надо подвергать сомнению существование справедливости, сударыня. Справедливость есть. И во имя ее, во имя того, что она существует, я даю вам приют в своем доме.
Ортанс подскочила, словно ошпаренная:
— Да что с вами, Гастон, вы совсем сошли с ума! С первого дня нашего супружества вы только и твердили мне, что ваша карьера для нас превыше всего и что она зависит исключительно от короля.
— И от справедливости, моя дорогая, — мягко, но решительно прервал ее прокурор — Однако она не мешает вам вот уже несколько дней без конца повторять о своих опасениях, как бы моя сестра не стала искать пристанища у нас. Ведь то, что вам известно об аресте ее мужа, говорили вы, дает вам основание предполагать, что это было бы для нас погибельным.
— Замолчите, сударыня, вы заставляете меня горько сожалеть о том, что я разгласил, если можно так сказать, профессиональную тайну, поведав вам кое-что, узнанное случайно.
Анжелика решила поступиться своим самолюбием.
— Вы что-то узнали? О, сударь, умоляю, расскажите мне. Вот уже несколько дней я нахожусь в полном неведении.
— Сударыня, я не буду ни ссылаться на то, что обязан хранить служебную тайну, ни рассыпаться в утешениях. Признаюсь вам сразу, что мои сведения — увы! — весьма скудны. Я узнал об аресте мессира де Пейрака из официальных источников во Дворце правосудия и, не скрою, был этим весьма поражен. Вот почему я вас прошу в ваших собственных интересах и в интересах вашего мужа до поры до времени нигде не ссылаться на то, что я вам сообщу. Впрочем, повторяю, мои сведения весьма скудны. Так вот, ваш муж был арестован по королевскому указу третьей категории о заточении без суда и следствия, то есть по так называемому «королевскому письму». Обвиняемого чиновника или дворянина король этим письмом приглашает отправиться тайно, но свободно, хотя и в сопровождении королевского эмиссара, в предписанное ему место. Что же касается вашего мужа, то он сперва был препровожден в Фор-Левек, а затем по приказу, подписанному канцлером Сегье, его перевели в Бастилию.
— Благодарю вас, вы подтвердили те, в общем, успокоительные сведения, которые я имела. Многие знатные дворяне были заключены в Бастилию, но затем оправданы и выпущены на свободу, как только удавалось разоблачить клевету, из-за которой они попали туда.
— Я вижу, вы из тех женщин, что умеют владеть собой, — сказал мэтр Фалло, одобрительно кивая головой, — но мне бы не хотелось вводить вас в заблуждение, утверждая, будто все с легкостью уладится, ибо я узнал также, что в приказе об аресте, подписанном королем, было оговорено, чтобы в тюремную книгу не заносились ни имя заключенного, ни преступление, в котором он обвиняется.
— Видимо, король не желает бесчестить одного из своих верных подданных, прежде чем сам не разберется, в чем его вина. Он хочет иметь возможность без огласки оправдать…
— Или же забыть.
— Как это… забыть? — переспросила Анжелика, и дрожь пробежала у нее по спине.
— В тюрьмах томится много людей, о которых забыли, — проговорил мэтр Фалло, прищуривая глаза и устремив взгляд вдаль, — совсем забыли, словно они уже умерли. Конечно, заключение в Бастилию само по себе не является позором, это тюрьма для знатных людей, и в ней побывало немало принцев крови, что отнюдь не унизило их. Однако — я хочу обратить на это ваше внимание — безымянный заключенный, да еще в одиночной камере, — дело чрезвычайно серьезное.
Некоторое время Анжелика молчала. Она вдруг почувствовала страшную усталость, и у нее засосало под ложечкой от голода. А может быть, от ужаса? Она подняла глаза на прокурора, надеясь найти в нем союзника.
— Если уж вы так добры, сударь, что ввели меня в курс дела, то посоветуйте, что мне предпринять?
— Еще раз повторяю, сударыня, дело не в доброте, а в справедливости. Именно это чувство побудило меня дать вам приют под моей крышей, а вот за советом я направлю вас к другому законнику. Я боюсь, как бы мое вмешательство в ваше дело не послужило поводом для обвинения меня в пристрастности, в заинтересованности, хотя до сих пор между нашими семьями, по существу, не было родственной близости.
Ортанс, которая с трудом сдерживала себя, визгливым голосом — так она кричала в детстве — вмешалась в разговор:
— Вот именно! Пока у нее были замки и деньги ее колченогого мужа, она нами не интересовалась. Ведь вы же сами прекрасно понимаете, что граф де Пейрак — он же был советником тулузского парламента! — наверняка мог бы помочь вашему продвижению по службе, рекомендовав вас парижским сановникам из Дворца правосудия.
— У Жоффрея почти не было связей в столице, — сказала Анжелика.
— Ну конечно же, — с иронией заметила сестра. — Лишь такие незначительные знакомства, как наместник Лангедока и Беарна, как кардинал Мазарини, королева-мать и ее сын — король!
— Ты преувеличиваешь…
— Но разве вы не были приглашены на свадьбу короля?
Ничего не ответив, Анжелика вышла из гостиной. Этот спор может продолжаться до бесконечности. Раз муж Ортанс согласился их приютить, надо принести сюда Флоримона. Спускаясь по лестнице, Анжелика поймала себя на том, что улыбается. До чего же быстро они поссорились, совсем, как в детстве… Итак, Монтелу жив… Уж лучше оттаскать друг друга за волосы, чем держаться отчужденно.
Она вышла на улицу. Франсуа Бине сидел на подножке кареты со спящим Флоримоном на руках. Молодой цирюльник сказал, что видя, как страдает малыш, он дал ему лекарство собственного изготовления — смесь опия и тертой мяты, которое у него оказалось при себе, — ведь, как и все люди его профессии, он был еще немножко и аптекарем, и хирургом. Анжелика поблагодарила его. Потом она спросила, куда делись Марго и няня Флоримона. Ей ответили, что Марго, истомившись долгим ожиданием, соблазнилась баней, в которую зазывал слуга банщика, распевая на всю улицу немудреную песенку:
По примеру святой Жанны, Мойтесь, дамы, только в бане, К нам скорей спешите в гости Попарить ваши кости.
Как и все гугеноты. Марго была очень чистоплотной, и Анжелика поощряла эту ее страсть.
— Я бы тоже не прочь последовать примеру святой Жанны, — вздохнула Анжелика.
Лакеи и оба кучера, сидя в тени повозки, ели вяленую рыбу, поскольку была пятница, и запивали ее легким вином.
Анжелика с грустью посмотрела на свое пропыленное платье, на запачканное, перемазанное медом до самых бровей личико Флоримона. Какой жалкий вид у семьи графа!
Но жене неимущего прокурора все это, видимо, показалось роскошным, так как Ортанс, спустившаяся вслед за Анжеликой, злобно усмехнулась:
— Да, дорогая моя, хоть ты и плачешься, что вынуждена будешь ночевать на улице, но, как я вижу, дела твои не так уж плохи — карета, повозка, шесть лошадей, человек пять слуг да еще две служанки, которые ходят в баню!
— У меня есть кровать… может, сказать, чтобы ее подняли наверх? — спросила Анжелика.
— Не нужно. У нас есть, на что тебя уложить. Но всю твою челядь мне девать некуда.
— Может, в мансарде у тебя найдется место для Марго и няни? А слугам я дам денег на трактир.
Поджав губы, Ортанс с возмущением смотрела на этих слуг-южан, которые считали, что ради жены прокурора нечего нарушать свой обед, и продолжали закусывать, разглядывая ее жгучими глазами.
— Знаешь, твои слуги сильно смахивают на разбойников, — проговорила она приглушенным голосом.
— Ты наделяешь их достоинствами, которых у них нет. Их можно упрекнуть лишь в одном — они любят поспать на солнышке.

***

Анжелику провели в большую комнату на третьем этаже, и она испытала истинное блаженство, когда села в лохань и освежилась прохладной водой. Она даже вымыла голову и с грехом пополам причесалась, глядя в металлическое зеркальце, висящее над камином. Комната была мрачная, обставленная уродливой мебелью, но все необходимое было. В кроватке на чистых простынях лежал Флоримон, который благодаря снадобью цирюльника все еще спал.
Чуть подрумянив щеки — она подозревала, что зять не любит женщин, которые сильно румянятся, — Анжелика принялась раздумывать, какое же платье ей надеть. Даже самое скромное покажется чересчур нарядным по сравнению с туалетом бедняжки Ортанс, серый суконный корсаж которой был украшен лишь несколькими бантиками и бархатной лентой.
Анжелика остановила свой выбор на домашнем платье кофейного цвета с довольно скромной золотой вышивкой, а вместо тонкой кружевной пелерины накинула на плечи черный атласный платок. Она уже заканчивала свой туалет, когда, прося прощения за опоздание, появилась Марго.
Горничная ловкими движениями красиво уложила волосы своей госпожи, сделав ее обычную прическу, и, не удержавшись, надушила ее.
— Не переусердствуй. Я не должна выглядеть слишком нарядной. Мне нужно внушить доверие моему зятю-прокурору.
— Увы! Столько знатных сеньоров было у ваших ног, а теперь вы должны думать, как прельстить какого-то прокурора!
Их разговор прервал пронзительный крик, донесшийся снизу. Они выбежали на лестничную площадку.
На первом этаже душераздирающе кричала женщина. Анжелика быстро сбежала вниз и в прихожей увидела своих слуг. С недоумевающим видом они теснились на пороге. Вопли продолжались, но теперь они звучали как-то глухо и исходили, казалось, из высокого сундука под красное дерево, который украшал переднюю.
Прибежавшая на крик Ортанс откинула крышку сундука и выволокла оттуда толстую служанку, ту самую, которая впустила Анжелику в дом, и двух ребятишек лет восьми и четырех, которые вцепились в ее юбку. Госпожа Фалло сначала отвесила толстухе пощечину, а уж потом спросила, что с нею стряслось.
— Там! там! — вопила служанка, указывая пальцем в сторону двери.
Анжелика посмотрела туда и увидела беднягу Куасси-Ба. Он смущенно прятался за спинами слуг.
При виде мавра Ортанс невольно вздрогнула, но взяла себя в руки и сухо сказала:
— Ну и что? Это чернокожий, мавр, и нечего вопить. Разве вы никогда не видели мавров?
— Н-не… нет, сударыня, нет.
— В Париже нет человека, который бы не видел мавра. Сразу видно, деревенщина! Вы просто дура!
И, подойдя к Анжелике, она тихо сказала сквозь зубы:
— Поздравляю, дорогая. Ты сумела переполошить весь мой дом. Даже привезла дикаря с островов. Возможно, служанка тотчас же сбежит от меня. А мне стоило таких трудов ее найти!
— Куасси-Ба, — позвала Анжелика. — Эти дети и девушка боятся тебя. Покажи-ка им, как ты умеешь веселить людей.
— Карашо, каспаша.
Одним прыжком мавр оказался на середине прихожей. Служанка снова завопила и в ужасе прижалась к стенке, словно пытаясь втиснуться в нее. Но Куасси-Ба, сделав несколько сальто, достал из карманов разноцветные шарики и с поразительной ловкостью принялся ими жонглировать. Недавнее ранение, казалось, ничуть ему не мешало. Когда дети заулыбались, мавр взял у Джованни гитару, сел на пол, скрестив ноги, и принялся петь мягким, приглушенным голосом.
Анжелика подошла к своим слугам.
— Я дам вам денег, чтобы вы могли ночевать и питаться в трактире, — сказала она.
Кучер, который правил каретой, вышел вперед и, теребя свою шляпу с красным пером — непременное дополнение к роскошной ливрее лакеев графа де Пейрака, — проговорил:
— Простите, госпожа, но мы хотели попросить вас выплатить нам все жалованье. Ведь мы в Париже, а Париж требует больших расходов.
Поколебавшись немного, Анжелика решила выполнить просьбу слуг Она велела Марго принести шкатулку и выдала каждому, что положено. Слуги поблагодарили и попрощались. Джованни сказал, что завтра придет, чтобы получить распоряжения госпожи графини. Остальные ушли молча. Они были уже в дверях, когда Марго с лестницы крикнула им что-то на лангедокском наречии, но они ничего не ответили.
— Что ты им сказала? — задумчиво спросила Анжелика.
— Сказала, если они не придут завтра, хозяин наведет на них порчу.
— Ты думаешь, они не вернутся?
— Боюсь, что да.
Анжелика устало провела рукой по лбу.
— Не надо было говорить, Марго, что хозяин наведет на них порчу. Их эти слова вряд ли напугают, а нам принесут вред. Возьми шкатулку, отнеси в мою комнату и позаботься о кашке для Флоримона, чтобы он мог поесть, когда проснется.
— Сударыня, — раздался тоненький голосок рядом с Анжеликой, — папа просил передать вам, что ужин подан, и мы вас ждем в столовой, чтобы вместе прочесть молитву.
Это был тот самый восьмилетний мальчуган, который прятался в сундуке.
— Ты больше не боишься Куасси-Ба? — спросила она его.
— Нет, сударыня, я очень рад, что познакомился с мавром. Все мои приятели будут мне завидовать.
— Как тебя зовут?
— Мартен.
В столовой раскрыли окна, чтобы было светлее и не пришлось бы зажигать свечи. Над крышами виднелось чистое, розовое от заката небо. Как раз в это время в церквах начали звонить к вечерней молитве. Величественный перезвон больших колоколов ближней церкви выделялся на фоне других и, казалось, уносил вдаль молитву самого города.
— В зашей церкви прекрасные колокола, — заметила Анжелика, чтобы нарушить напряженное молчание, которое наступило после того, как все, прочитав молитву, сели за стол.
— Наша приходская церковь — Сен-Ландри, — сказал мэтр Шалло, — а это колокола Собора Парижской богоматери, он совсем рядом. Если выглянуть в окно, то можно увидеть две его высокие башни и шпиль апсиды.
На противоположном конце стола с ученым видом молча сидел старик, дядя прокурора, бывший магистрат.
В начале ужина он и его племянник деловито бросили в свои стаканы по кусочку рога нарвала. Это напомнило Анжелике, что она забыла в это утро принять пастилку яда, к которому Жоффрей де Пейрак хотел приучить ее.
Служанка принесла суп. Белая накрахмаленная скатерть еще хранила ровные квадратные складки от утюга.
Столовое серебро было довольно красивое, но вилками в семье Фалло не пользовались, они вообще были еще мало распространены. Анжелика привыкла к вилке в доме Жоффрея, и она вспомнила, как неловко чувствовала себя в день своей свадьбы, в Тулузе, когда у нее в руках оказались эти маленькие вилы. Подали несколько блюд из рыбы, яиц и молочных продуктов. Анжелика заподозрила, что два или три из них были приготовлены в соседней харчевне, куда сестра послала слуг, чтобы пополнить меню.
— Только, пожалуйста, ничего в доме не меняй из-за меня, — попросила Анжелика.
— Ты, верно, воображаешь, что семья прокурора питается только ржаной кашей да супом из капусты, — ядовито ответила Ортанс.
В этот вечер, несмотря на усталость, Анжелика долго не могла уснуть. Она прислушивалась к доносящемуся с узких сырых улочек шуму незнакомого города.
Прошел маленький торговец вафельными трубочками, постукивая игральными костями. Бездельники, которые засиживались допоздна, зазывали его к себе, надеясь выиграть корзину трубочек.
Чуть позже Анжелика услышала, как глашатай выкрикивал имена умерших:
Слушайте все спящие, Молитесь богу за усопших…
Анжелика вздрогнула и уткнулась лицом в подушку. Как ей недоставало сейчас рядом Жоффрея. Как ей недоставало его веселых шуток, остроумия, его чудесного голоса, его ласковых рук.
Когда они встретятся? О, какое это будет счастье! Она замрет в его объятиях, и пусть он ее целует, пусть прижимает к себе еще крепче… Она заснула, крепко обняв подушку в грубой полотняной наволочке, пахнущей лавандой.

0

30

Глава 29

Анжелика открыла одностворчатую ставню, затем окно с разноцветными стеклами в виде ромбов, вставленными в свинцовую раму. Только парижане способны спать в такую жару с закрытыми окнами. Она глубоко вдохнула свежий утренний воздух и в изумлении замерла.
Окно ее комнаты выходило не на улицу Ада, а в противоположную сторону, и из него была видна река — гладкая и блестящая, как шпага, позолоченная восходящим солнцем, и ее во всех направлениях бороздили лодки и груженые баржи.
На противоположном берегу, словно меловое пятно на фоне затянутого дымкой пейзажа в пастельных тонах, белела баржа-прачечная с полотняным куполом. Крики прачек, стук вальков долетали до Анжелики, смешиваясь с криками, доносившимися с барж и лодок, и ржанием лошадей, которых вели на водопой конюхи.
Но какой-то назойливый запах, терпкий и сладковатый одновременно, раздражал Анжелику. Она высунулась в окно и увидела, что деревянные сваи старого дома уходят в песчаный берег, покрытый тиной и горой гнилых фруктов, вокруг которых роились осы.
Справа был расположен небольшой порт, и в нем стояло на причале множество шаланд, с которых разгружали корзины с апельсинами, вишнями, виноградом, грушами. Красивые лодочники в лохмотьях, стоя на носу своих барок, с наслаждением жевали апельсины, бросая кожуру в воду, мелкие волны прибивали ее к домам. Потом лодочники скидывали одежду и ныряли в светлые воды реки. Деревянный мостик, выкрашенный в ярко-красный цвет, соединял Сите с маленьким островком.
Напротив, чуть левее баржи-прачечной, далеко вдоль берега вереницей растянулись лодки торговцев.
На берегу прямо на глазах росли ряды бочек, груды мешков, стога сена для конюшен.
Матросы с барж баграми захватывали плывущие по течению реки плоты, подтягивали их к берегу, где какие-то оборванцы выкатывали бревна на сушу и складывали их штабелями.
Вся эта оживленная картина была освещена удивительно нежным золотистым светом, отчего каждая сценка преображалась в полотно художника, написанное в мягких, воздушных тонах, тут и там оттененных светлыми бликами, яркой рубашкой, белым чепцом, крикливой чайкой, пролетавшей над самой водой.
— Сена, — прошептала Анжелика.
А Сена — это Париж.

***

В дверь постучали, и вошла служанка Ортанс с кувшинчиком молока.
— Я принесла парное молоко для малыша, госпожа. Я сама сбегала на площадь Пьер-о-Лэ с утра пораньше, к приходу деревенских торговок. И знаете, когда я пришла, молоко в кувшинах было еще теплым.
— Я вам очень благодарна за заботу, милая, но к чему столько беспокойства. Уж наверх-то с молоком вы могли послать няню, которая приехала со мной, она бы принесла кувшин.
— Я хотела посмотреть, проснулся ли малыш. Я так люблю маленьких детей. Мне очень жалко, что госпожа Ортанс отсылает своих в деревню. Не далее как шесть месяцев назад у нее родился ребеночек, и я отвезла его кормилице в Шайо. И знаете, у меня каждый день сердце болит, все боюсь, вдруг приедут и скажут, что он умер. Ведь у кормилицы совсем не было молока, и мне кажется, что она его кормит миолем — хлебным мякишем, размоченным в воде с вином.
Служанка была пухленькой девушкой с упругими блестящими щеками и наивными голубыми глазами. Анжелика почувствовала к ней симпатию.
— Как тебя зовут, милая?
— Меня зовут Барба, госпожа.
— А я, Барба, первые месяцы сама кормила сына грудью и надеюсь, он вырастет здоровым.
— Никто не заменит ребенку мать! — нравоучительным тоном сказала Барба.
Проснулся Флоримон и, уцепившись ручонками за решетку кроватки, сел. Своими блестящими черными глазками он уставился на незнакомое лицо.
Девушка взяла на руки еще потного со сна мальчика.
— Сокровище мое, миленький мой, здравствуй, моя крошечка! — Приговаривая так, она поднесла его к окну, чтобы он посмотрел на баржи, на чаек, на корзины, наполненные апельсинами.
— Что это за пристань? — спросила Анжелика.
— Это Сен-Ландри, фруктовая пристань, а там, подальше, — Красный мост, он ведет на остров Сен-Луи. Напротив тоже пристани, где выгружают разный товар: на той — сено, чуть подальше лес, потом хлебная пристань, за ней — винная. Это все для тех господ, что сидят в ратуше, вон в том красивом доме, который стоит за песчаным берегом.
— А как называется площадь перед ратушей?
— Гревская площадь.
Барба сощурила глаза, вглядываясь.
— Что-то сегодня там уже с утра много народу. Наверно, кого-нибудь повесили.
— Повесили? — с ужасом переспросила Анжелика.
— Ну да, ведь казнят на Гревской площади. Окошко моего чердака как раз над вашим окном, и я смотрю все казни, хотя это и далековато. Но, пожалуй, так оно и лучше, ведь у меня такое чувствительное сердце! Чаще всего вешают, но два раза я видела, как отрубали голову топором, а один раз — как жгли на костре колдуна.
Анжелика вздрогнула и отвернулась. Теперь вид из окна уже не радовал ее.

***

Решив поехать в Тюильри, Анжелика оделась понаряднее и попросила Марго прихватить накидку и сопровождать ее. Флоримон останется с молоденькой няней, а Барба присмотрит за ними. Анжелика была рада, что они подружились с Барбой, и теперь эта девушка не уйдет из-за нее от Ортанс, у которой и без того было мало помощников. Кроме Барбы, в доме была только кухарка, да еще слуга, который приносил воду, дрова для очага зимой, следил за свечами и мыл полы.
— Скоро ваш экипаж потеряет вид, сударыня, — поджав губы, заметила Марго.
— Именно этого я и опасалась. Весь этот сброд, ваши лакеи и кучера, сбежал, и теперь некому править каретой и ухаживать за лошадьми.
После минутного замешательства Анжелика взяла себя в руки.
— Ну что ж, это даже к лучшему. Ведь у меня с собой всего четыре тысячи ливров. Я, правда, собираюсь послать мессира д'Андижоса в Тулузу за деньгами, но пока что — кто знает, как там все сложится, — даже хорошо, что не придется платить этим людям. Лошадей и карету я продам. А сегодня мы пойдем пешком. Кстати, мне очень хочется взглянуть на лавки.
— Сударыня не представляет себе, какая на улицах грязища. В некоторых местах можно по щиколотку увязнуть в нечистотах.
— Сестра сказала, что надо надеть на обувь деревянные подошвы и тогда можно пройти. Ладно, дорогая Марго, не ворчи. Зато мы познакомимся с Парижем, разве это не чудесно?
Внизу, в прихожей, Анжелика увидела Франсуа Бине и музыканта Джованни.
— Спасибо вам за вашу преданность, — растроганно сказала она, — но боюсь, что нам придется расстаться, ведь теперь я уже не смогу держать вас у себя на службе. Бине, хочешь я порекомендую тебя герцогине де Монпансье? Ты привел ее в такой восторг в Сен-Жан-де-Люзе, что я не сомневаюсь, она возьмет тебя к себе или же, в свою очередь, порекомендует какому-нибудь знатному дворянину.
К ее великому удивлению, цирюльник отказался от этого предложения.
— Благодарю вас, сударыня, за вашу доброту, но думаю, мне лучше всего пойти в подмастерья к какому-нибудь брадобрею.
— Тебе? Подмастерьем? — запротестовала Анжелика. — Ведь ты был лучшим цирюльником Тулузы!
— К сожалению, я не могу претендовать на большее в этом городе, где корпорации так замкнуты…
— Ну а при дворе…
— Завоевывать признание сильных мира сего — дело кропотливое, сударыня. Не следует сразу лезть наверх, особенно такому скромному ремесленнику, как я. Ведь иногда достаточно совсем немногого, одного словечка, ехидного намека, чтобы тебя низвергли с вершины славы, и ты окажешься в еще более жалком положении, чем то, которое занимал бы, если б скромно держался в тени. Благосклонность великих мира сего так изменчива, и лавры, которыми они нас венчают, могут порой и погубить.
Она пристально посмотрела на него.
— Ты хочешь дать им время забыть, что служил у графа де Пейрака?
Он потупил взор.
— Лично я никогда этого не забуду, сударыня. Пусть только мой господин победит своих врагов, и я с радостью вернусь к нему. Но я всего-навсего простой брадобрей.
— Ты прав, Бине, — с улыбкой проговорила Анжелика. — Мне нравится твоя откровенность. Зачем тебе подвергаться гонениям вместе с нами! Вот тебе сто экю и будь счастлив.
Бине поклонился ей, взял свой ящичек и, пятясь задом к двери, на ходу отвешивая поклоны, вышел.
— А ты, Джованни, хочешь, чтобы я познакомила тебя с господином Люлли?
— О, конечно, хочу, госпожа.
— Ну, а что будешь делать ты, Куасси-Ба?
— Гулять с тобой, каспаша.
Анжелика улыбнулась.
— Хорошо. Тогда идите оба со мной. Мы отправляемся в Тюильри.
В этот момент приоткрылась дверь и показался роскошный темный парик прокурора Фалло.
— Я услышал ваш голос, сударыня… А я как раз поджидал вас, чтобы поговорить с вами.
Анжелика знаком приказала слугам дожидаться ее.
— Сударь, я в вашем распоряжении.
Вслед за прокурором Анжелика прошла в его контору, где суетились клерки и писцы. Сладковатый запах чернил, унылый скрип гусиных перьев, царивший в зале полумрак и черная суконная одежда этого бедного люда навевали тоску. На стене конторы висело множество черных мешков, где хранились судебные дела.
Мэтр Фалло провел Анжелику в примыкавший к залу небольшой кабинет. Навстречу им поднялся какой-то мужчина. Прокурор представил его:
— Мэтр Дегре, адвокат. Мэтр Дегре будет в вашем распоряжении для ведения прискорбного дела вашего супруга.
Анжелика с изумлением разглядывала незнакомца. Такой адвокат графу де Пейраку?! Где еще найдешь адвоката в такой поношенной одежде, в такой потрепанной рубашке, в такой жалкой шляпе! Даже прокурор, который, кстати сказать, разговаривал с адвокатом с большим уважением, и тот на его фоне казался одетым роскошно. Бедняк адвокат даже парика не носил, и его длинные волосы были словно из той же грубой коричневой шерсти, что и его одежда. Но, несмотря на свою вопиющую нищету, держался он с большим апломбом.
— Сударыня, не будем говорить ни в будущем времени, ни даже в условном наклонении. Я уже в вашем распоряжении, — тотчас же заявил он. — А теперь без опасений доверьтесь мне и расскажите все, что вам известно.
— Что вам сказать, мэтр, — довольно холодно проговорила Анжелика, — я ничего или почти ничего не знаю.
— Очень хорошо, это оградит нас от не правильных предположений.
— Но есть все же один бесспорный факт, — вмешался мэтр Фалло. — Приказ об аресте подписан самим королем.
— Совершенно верно, мэтр. Король. От короля и нужно исходить.
Молодой адвокат ухватился рукой за подбородок и нахмурил брови.
— Да, не очень это все удачно. Придется начинать расследование чуть ли не с самого верха.
— Я как раз собираюсь повидаться с герцогиней де Монпансье, кузиной короля, — сказала Анжелика. — Я думаю, через нее мне удастся получить более точные сведения, особенно если причина ареста — в придворных интригах, как я подозреваю. Может быть, с ее помощью я сумею даже дойти до его величества.
— Герцогиня де Монпансье! — с презрительной гримасой фыркнул адвокат. — Эта длинная жердь — не лучший помощник. Не забывайте, сударыня, что она принимала участие во Фронде и именно она отдала приказ стрелять по войскам своего кузена короля. Поэтому при дворе к ней всегда будут относиться с подозрением. Кроме того, король немного завидует ее богатству. И она очень скоро поймет, что не в ее интересах защищать вельможу, впавшего в немилость.
— Но мне показалось, и я много раз слышала об этом, что у герцогини де Монпансье доброе сердце.
— Дай бог, чтобы она дала вам возможность убедиться в этом, сударыня. Я истый парижанин и не очень-то доверяю сердцам вельмож, которые предоставляют народу пожинать плоды своих распрь, плоды столь же горькие и гнилые, как те, что гниют под окнами вашего дома, господин прокурор. А впрочем, попробуйте и этот ход, сударыня, если он кажется вам хорошим. Однако я советую вам говорить об этом с герцогиней и принцами как бы между прочим и не слишком упирать на то, что по отношению к вам допущена несправедливость.
«Не хватает еще, чтобы какой-то голодранец адвокатишка учил меня, как вести себя при дворе!» — с раздражением подумала Анжелика.
Она достала кошелек и вынула из него несколько экю.
— Это аванс в счет расходов, которые могут возникнуть в ходе следствия.
— Благодарю вас, сударыня, — ответил адвокат и, бросив довольный взгляд на деньги, сунул их в свой весьма тощий кожаный кошель, который болтался у него на поясе.
Затем он вежливо поклонился и вышел.
И тотчас же навстречу ему поднялся огромный белый датский дог в больших коричневых пятнах, который терпеливо ждал его на углу дома, и пошел вслед за хозяином. Тот, засунув руки в карманы и весело насвистывая, вскоре исчез из виду.
— Этот человек не внушает мне доверия, — сказала зятю Анжелика. — По-моему, он просто самодовольный болван.
— Он блестящий адвокат, но беден, как почти все они, — возразил прокурор.
— В Париже слишком много адвокатов, которые сидят без дела. Свою должность он наверняка получил в наследство от отца, потому что купить ее, конечно, не смог бы. Я порекомендовал его вам потому, что, во-первых, ценю его ум, а во-вторых, он обойдется вам недорого. За ту небольшую сумму, что вы ему дали, он совершит чудеса.
— Вопрос денег не должен играть никакой роли. Если это необходимо, мой муж будет пользоваться услугами самых блестящих адвокатов.
Мэтр Фалло бросил на Анжелику высокомерный и насмешливый взгляд.
— Разве в вашем распоряжении неисчерпаемые богатства?
— При себе у меня нет большой суммы, но я пошлю Маркиза д'Андижоса в Тулузу. Он встретится с нашим банкиром и, если спешно понадобятся деньги, поручит ему продать несколько наших угодий.
— А вы не боитесь, что на ваше тулузское имущество наложен арест, как и на парижский отель?
Ошеломленная Анжелика в ужасе взглянула на Фалло.
— Этого не может быть! — пробормотала она. — На каком основании? За что нас так преследовать? Мы никому не причиняли зла.
Прокурор с елейной улыбкой развел руками.
— Увы, сударыня! Столько людей, которые приходят в эту контору, говорят то же самое. Послушать их, так можно подумать, что никто никогда никому не причиняет зла. И тем не менее без конца возникают судебные процессы…
«И прокуроры не сидят без дела», — подумала Анжелика.
Обеспокоенная словами прокурора, Анжелика рассеянно брела по улицам Парижа. Они прошли улицу Коломб, затем Мармузе, Лантерн, миновали Дворец правосудия. Набережная Орлож привела их к Новому мосту, который находился в самом конце острова. Слуги пришли в восторг от царившего на мосту оживления. Множество фургонов-лавчонок со всех сторон облепили бронзовую статую славного короля Генриха IV, и оттуда доносился разноголосый хор торговцев, на все лады расхваливающих свои товары. Один кричал о чудотворном пластыре, другой уверял, что рвет без боли зубы, третий предлагал пузырьки с загадочной жидкостью, которая удаляет пятна с одежды; продавали здесь и книги, и игрушки, и черепаховые ожерелья против боли в животе. Хрипели трубы, надрывались шарманки. На помосте под барабанный бой акробаты жонглировали стаканчиками. Человек с изможденным лицом, в потрепанной одежде сунул Анжелике какую-то бумажку и попросил десять су. Она машинально дала ему деньги и, положив листок в карман, приказала слугам, которые удивленно глазели по сторонам, поторопиться.
Ей было не до развлечений. К тому же на каждом шагу ее останавливали нищие. Они вырастали перед ней словно из-под земли, показывая то гнойную рану, то культю, обернутую окровавленной тряпкой, а одетые в лохмотья женщины совали ей прямо в лицо грудных младенцев, покрытых струпьями, над которыми роились мухи. Эти люди появлялись из-под темных сводов ворот, из-за угла какой-нибудь лавчонки, поднимались с берега реки, вначале они жалобно стонали, но очень скоро начинали изрыгать брань.
В конце концов Анжелика уже не могла без содрогания видеть их, да и мелких денег у нее совсем не осталось, и она приказала Куасси-Ба отгонять нищих. В это время наперерез им заковылял калека на костылях, но когда мавр, оскалив свои крупные зубы, вытянул вперед руки, нищий с поразительным проворством улепетнул.
— Вот что значит идти пешком, как чернь, — все больше и больше возмущаясь, ворчала Марго.
Анжелика с облегчением вздохнула, когда, наконец, увидела перед собой заросшие плющом развалины Лесной башни — остатки древней парижской стены. Вскоре показался Луврский дворец, та часть его, которая называлась Павильоном Флоры, от него тянулась дворцовая галерея, соединяющая под прямым углом Лувр с дворцом Тюильри.
В воздухе посвежело. Подувший с Сены ветерок развеивал зловоние города.
Вот наконец и Тюильри, украшенный замысловатыми гербами дворец с невысоким куполом и небольшими фонарями, летняя резиденция королевской семьи, легкая, изящная, так как строили ее для женщины — Екатерины Медичи, итальянки, любившей роскошь.
В Тюильри Анжелику попросили подождать. Герцогиня де Монпансье уехала в Люксембургский дворец, куда она собирается перебраться, так как брат короля решил отнять у нее Тюильри, хотя она и прожила здесь долгие годы. Он уже обосновался со своей свитой в одном крыле дворца. Герцогиня назвала его интриганом, разразился ужасный скандал. Но в конце концов она все же уступила, как уступала всегда. У нее и правда было слишком доброе сердце.

***

Оставшись одна, Анжелика села у окна и залюбовалась чудесным парком. За мозаикой клумб белела миндальная роща вся в цвету, за ней простирался зеленый массив Ла Гаренны.
На берегу Сены находился соколиный питомник Людовика XIII, где и по сей день держали соколов для охоты.
Справа от дворца тянулись знаменитые королевские конюшни и манеж, оттуда доносился конский топот, крики пажей и жокеев.
Анжелика всей грудью вдыхала свежий воздух полей и смотрела, как на холмах Шайо, Пасси и Руль крутятся крылья ветряных мельниц, которые издали казались совсем маленькими.
Наконец около полудня во дворце поднялась суматоха, и в комнату, обмахиваясь веером, вошла изнемогающая от жары герцогиня де Монпансье.
— Дружочек, вы всегда появляетесь как нельзя более кстати, — сказала она Анжелике. — Всюду, куда ни кинешь взгляд, глупые физиономии, которые так и просят пощечины, а ваше очаровательное личико, ваши умные и чистые глаза оказывают на меня такое… освежающее действие. Да-да, именно освежающее. О боже, принесут нам когда-нибудь лимонаду и мороженого?
Она упала в кресло и, отдышавшись, продолжала:
— Что я вам расскажу! Сегодня утром я чуть не задушила брата короля и, знаете, сделала бы это с превеликим удовольствием. Он выгоняет меня из этого дворца, где я живу с детства. Больше того, я царствовала в этом дворце. Впрочем, судите сами… Отсюда по моему приказу мои люди под музыку отправлялись вон к тем воротам — вон они, видите — сражаться против солдат кардинала Мазарини. Кардинал пытался бежать от народного гнева, но не смог выбраться из Парижа. Еще немного, и его бы убили, а труп бросили бы в Сену…
Анжелика не знала, как ей прервать эту болтовню и перевести разговор на тему, волновавшую ее. Она вспомнила, как скептически отозвался молодой адвокат о доброте великих мира сего, но все же собралась с духом и сказала:
— Пусть извинит меня ваше высочество, но я знаю, что вы в курсе всего, что происходит при дворе. Вам, наверно, известно, что мой муж находится в Бастилии?
Герцогиня, казалось, была искренне поражена и взволнована.
— В Бастилии? Но какое же преступление он совершил?
— Вот этого-то я и не знаю и очень надеюсь, что ваше высочество поможет мне пролить свет на эту загадочную историю.
И Анжелика рассказала герцогине о том, что произошло в Сен-Жан-де-Люзе, о таинственном исчезновении графа де Пейрака. Отель графа в квартале Сен-Поль опечатан, а это означает, что его исчезновение благословлено законом, но все держится в полной тайне.
— Давайте вместе поразмыслим… — проговорила герцогиня де Монпансье. — У вашего мужа, как и у всех нас, были враги. Кто, по-вашему, желал ему зла?
— Мой муж жил не очень согласно с архиепископом Тулузским, но не думаю, чтобы архиепископ мог выдвинуть против него обвинения, которые потребовали бы вмешательства короля.
— Не оскорбил ли граф де Пейрак кого-нибудь из тех, кто пользуется особым доверием короля? Я вот вспоминаю один эпизод, милая. В свое время граф де Пейрак неслыханно дерзко вел себя с моим отцом, когда тот приехал в Тулузу в качестве наместника Лангедока. Но нет, мой отец не затаил на него зла, да и вообще он уже мертв. Покойный герцог не был завистлив, хотя всю жизнь устраивал заговоры. Признаться, я унаследовала от него эту страсть, вот почему меня не очень-то жалуют у короля. Король так подозрителен… О-о! Знаете, о чем я подумала? Уж не обидел ли чем граф де Пейрак самого короля?
— Мой муж не имеет привычки рассыпаться в льстивых любезностях, но королю он выказал почтение, и разве прием, который он дал в его честь в Тулузе, не свидетельствует о том, что граф сделал все, чтобы понравиться королю?
— О, какой это был великолепный праздник! — восторженно воскликнула герцогиня, всплеснув руками. — И эти птички, что вылетали из огромного торта в виде скалы, сделанного кондитером… Но я слышала, что короля этот прием несколько раздражил. Так же, как и прием Фуке в его замке Во-ле-Виконт… Как все эти богатые вельможи не могут понять, что, хотя король и улыбается, у него, словно от кислого вина на зубах, появляется оскомина, когда он видит, что собственные подданные подавляют его своей роскошью.
— Я не могу поверить, что его величество столь мелочен!
— Король кажется человеком мягким и честным, не спорю. Но как бы там ни было, он не забыл тех дней, когда принцы крови вели с ним войну. И я тоже была среди них, это правда, хотя теперь уже сама не знаю, почему. Одним словом, его величество опасается всех, кто слишком высоко поднимает голову.
— Мой муж никогда не пытался устраивать заговоры против короля. Он всегда вел себя, как подобает верному подданному, и он один вносил четвертую часть всех налогов Лангедока.
Герцогиня де Монпансье дружески шлепнула свою гостью веером.
— С каким жаром вы его защищаете! Не скрою, вначале его вид немного пугал меня, но, побеседовав с ним в Сен-Жан-де-Люзе, я в какой-то степени поняла, чем вызван его успех у женщин. Не плачьте, дорогая, вам вернут вашего Великого хромого обольстителя, ради этого я готова идти с расспросами к самому кардиналу и, по своему обыкновению, не церемониться.

0

31

Глава 30

Анжелика ушла от герцогини де Монпансье немного успокоенной. Они условились, что герцогиня пошлет за ней, как только что-нибудь выяснит. Чтобы доставить Анжелике удовольствие, герцогиня согласилась даже взять к себе на службу музыкантом юного Джованни и при случае представить его Батисту Люлли, придворному композитору.
— Но все равно до въезда короля в Париж всякие хлопоты лишены смысла, — сказала она на прощание. — Сейчас все поглощены подготовкой к праздникам. Правда, королева-мать уже в Лувре, но король с молодой женой должны пока оставаться в Венсене. Это не облегчает нашей задачи. Но вы не отчаивайтесь. Я вас не забуду и, когда нужно будет, позову.

***

Расставшись с герцогиней, Анжелика побродила немного по галереям дворца в надежде встретить Пегилена де Лозена, который, как она знала, часто бывал у герцогини де Монпансье. Пегилена она не нашла, но зато натолкнулась на уныло бродившего по дворцу Сербало. Он тоже не знал, чем вызван арест графа де Пейрака, и мог только сообщить Анжелике, что никаких разговоров об этом не слышал и, похоже, никто об этом даже не подозревает.
— Скоро все узнают, — сказала Анжелика, так как была уверена, что герцогиня де Монпансье раззвонит об этом повсюду.
Ничто так не пугало ее, как заговор молчания, который окружал исчезновение Жоффрея. Если бы об аресте пошли толки, волей-неволей все прояснилось бы.
Анжелика справилась о маркизе д'Андижосе. Сербало ответил, что он в Пре-о-Клер, на дуэли.
— Как, он дерется на дуэли? — в ужасе воскликнула Анжелика.
— Нет, дерутся де Лозен я д'Юмьер.
— Проводите меня туда, я хочу их повидать.
Когда она спускалась по мраморной лестнице, ее остановила какая-то дама с огромными черными глазами. Анжелика узнала в ней герцогиню Олимпию де Суассон, одну из Манчини, племянницу кардинала.
— Графиня де Пейрак, я счастлива вновь видеть вас, — сказала красавица. — Но даже больше, чем вы, меня привел в восторг ваш телохранитель, черный, как эбеновое дерево. Еще в Сен-Жан-де-Люзе у меня мелькнула мысль попросить его у вас. Вы не уступите его мне? Я вам хорошо заплачу.
— Куасси-Ба не раб, — возразила Анжелика. — Правда, мой муж купил его в Нарбонне, когда тот был совсем маленьким, но он никогда не считал этого мавра рабом и платил ему жалованье наравне с остальными слугами.
— Я тоже буду платить ему, и немало.
— Очень сожалею, сударыня, но я вынуждена вам отказать. Куасси-Ба мне нужен, и мой муж был бы крайне огорчен, если бы, вернувшись, не нашел его.
— Ничего не поделаешь, — с разочарованной улыбкой ответила герцогиня де Суассон.
Она еще раз окинула восхищенным взглядом черного исполина, который с невозмутимым видом стоял за спиной Анжелики.
— Просто невероятно, как этот черный слуга поразительно подчеркивает красоту и хрупкость женщины, белизну ее лица, не правда ли, дорогой мой?
И только тут Анжелика заметила, что к ним подходит маркиз де Вард. У нее не было ни малейшего желания встречаться с этим человеком, который вел себя с ней столь гнусно и грубо. У нее и сейчас еще болела губа, которую он прокусил.
Анжелика поспешила распрощаться с герцогиней де Суассон и вышла в парк.
— Мне кажется, красавица Олимпия с вожделением поглядывает на вашего Куасси-Ба, — заметил Сербало. — Ей мало Варда, ее официального любовника. Она жаждет любви мавра.
— Лучше поторопитесь, чем болтать всякий вздор, — в нетерпении прикрикнула на него Анжелика. — Потому что лично я жажду узнать, не продырявили ли уже друг друга де Лозен и д'Юмьер.
О, как надоели ей эти легкомысленные, безмозглые и бессердечные люди! Ей казалось, будто она, как это бывает во сне, устремляется в погоню за чем-то недосягаемым, тщетно пытается соединить какие-то разрозненные факты. Но все ускользает от нее, исчезает при ее приближении.
Анжелика и Сербало уже вышли на набережную, когда кто-то окликнул их, и им пришлось остановиться.
Какой-то высокий сеньор, которого Анжелика не знала, подошел к ней и попросил разрешения сказать ей несколько слов.
— Хорошо, но только поскорее.
Он отвел ее в сторону.
— Сударыня, меня послал его королевское высочество Филипп Орлеанский, брат короля. Он хотел бы побеседовать с вами о графе де Пейраке.
— Боже мой! — прошептала Анжелика, и сердце ее отчаянно заколотилось.
Неужели она наконец что-то узнает? Правда, брат короля, этот коротышка с угрюмыми, холодными глазами, не вызывал у нее симпатии, но она вспомнила его лестный, хотя и весьма двусмысленный отзыв о графе де Пейраке. Так что же узнал он о заключенном в Бастилию графе?
— Его высочество ждет вас сегодня у себя к пяти часам дня, — продолжал вполголоса придворный. — Вы придете в Тюильри и встретитесь с его высочеством в Павильоне Флоры — теперь это апартаменты брата короля. Никому об этом ни слова.
— Со мной будет моя служанка.
— Как вам угодно.
Он поклонился и ушел, позвякивая шпорами.
— Кто это? — спросила Анжелика у Сербало.
— Шевалье де Лоррен, новый фаворит брата короля. Да, де Гиш впал в немилость. Он не проявлял достаточного интереса к извращенным любовным забавам и слишком увлекался прекрасным полом. Впрочем, брат короля тоже не пренебрегает дамами. Говорят, что после въезда короля его женят. И знаете, на ком? На принцессе Генриетте Английской, дочери бедного Карла I, которому англичане отрубили голову…
Анжелика слушала его краем уха. Она немного проголодалась. Аппетит у нес никогда не пропадал. Она даже стыдилась этого, особенно теперь. Что ест в своей темнице несчастный Жоффрей, ведь он привык к изысканным блюдам!
И тем не менее она огляделась в надежде увидеть продавца вафель или горячих пирожков и подкрепиться.
Они перешли на другой берег Сены и оказались у старых ворот Нельской башни. Знаменитый луг Пре-о-Клер, где некогда развлекались студенты, давно уже был застроен но между аббатством Сен-Жермен-де-Пре и древним рвом сохранился небольшой пустырь, теперь поросший деревьями, куда могли прийти обидчивые молодые люди, чтобы защитить свою честь вдали от недремлющего ока стражи.
Приближаясь к рощице, Анжелика и Сербало услышали крики и увидели, что Пегилен де Лозен и маркиз д'Юмьер в расстегнутых на груди рубахах, как и подобает дуэлянтам, дружно набросились на д'Андижоса. Они рассказали, что, вынужденные драться друг с другом, они тайком попросили д'Андижоса прийти во время дуэли в рощу и помирить их во имя старой дружбы. Но предатель спрятался за кустом и, смеясь как сумасшедший, наблюдал, как оба «врага» в тоске тянули время, придираясь то к тому, что одна шпага короче другой, то к тому, что кому-то из них жмут туфли, и все в том же духе. Кончилось дело тем, что когда их «примиритель» появился, они с возмущением набросились на него.
— Если бы мы не были такими добряками, мы бы уже сто раз успели продырявить друг друга! — кричал Пегилен де Лозен.
Анжелика, разделяя их негодование, тоже накинулась на д'Андижоса с упреками.
— Неужели мой муж пятнадцать лет содержал вас для того, чтобы вы развлекались такими идиотскими шутками, в то время как он находится в тюрьме? — крикнула она ему. — Ох уж эти южане…
Она схватила д'Андижоса, отвела его в сторону и, вонзив ногти в его руку, приказала немедленно ехать в Тулузу и как можно скорее привезти ей денег. Д'Андижос с виноватым видом признался, что вчера вечером у принцессы Генриетты проиграл в карты все, что у него было. Анжелика дала ему пятьсот ливров и в провожатые Куасси-Ба.
Когда д'Андижос и Куасси-Ба ушли, Анжелика обнаружила, что де Лозен с д'Юмьером, ровно как и их секунданты, уже исчезли.
Она прижала руку ко лбу.
— Я должна вернуться в Тюильри к пяти часам, — сказала она Марго. — Переждем в какой-нибудь таверне, там, кстати, чего-нибудь съедим и выпьем.
— В таверне! — возмутилась служанка. — Сударыня, вам там не место!
— А ты думаешь, тюрьма — место для моего мужа? Я хочу пить и есть. Как, впрочем, и ты. Не привередничай, пойдем отдохнем немного.
Она непринужденно взяла Марго под руку и оперлась на нее. Ростом Анжелика была ниже своей горничной, и, наверно, поэтому Марго долгое время как бы подавляла ее своим присутствием. Но теперь Анжелика хорошо узнала ее. Живая, горячая, обидчивая, Маргарита, или, как все ее называли. Марго, была бесконечно предана семье де Пейрак.
— Может, и ты хочешь уйти от меня? — спросила вдруг Анжелика. — Ведь я понятия не имею, чем все это кончится. Ты же видела, как сразу перепугались слуги, и, кто знает, может, они правы.
— А я никогда не брала примера с лакеев, — презрительно ответила Марго, и глаза ее вспыхнули, словно горящие угольки.
Она о чем-то задумалась, потом не спеша заговорила:
— Вся моя жизнь связана с одним воспоминанием. Крестьянин-католик спрятал в своей корзине меня и графа и вез к родителям графа в Тулузу. Это было после резни в нашей деревне, тогда поубивали всех жителей, и мою мать, кормилицу графа, тоже. Мне было всего четыре года, но я помню все до мелочей… Крошка граф, весь израненный, беспрерывно стонал. Я, как могла, вытирала его окровавленное личико и, так как он все время просил пить, всовывала ему в рот кусочки талого снега. Так и теперь, я ни за что не брошу его, пусть даже мне придется умереть в темнице на соломе…
Анжелика ничего не ответила, только крепче прижалась к ней и прильнула щекой к ее плечу.
Они нашли таверну у Нельских ворот перед горбатым мостиком, перекинутым через бывший крепостной ров. Хозяйка приготовила им на очаге фрикасе.
В зале было почти пусто, лишь несколько солдат с любопытством глазели на богато одетую даму, сидевшую за простым деревянным столом.
Через открытую дверь Анжелика смотрела на зловещую Нельскую башню с фонарем под самой крышей. Некогда с этой башни сбрасывали в Сену взятых на одну ночь любовников развратной французской королевы Маргариты Бургундской, которая, скрыв под маской лицо, выискивала на улочках города молоденьких студентов.
Теперь полуразрушенную башню нанимали городские власти для прачек, которые развешивали белье на зубцах стены и на бойницах.
Место здесь было тихое, прохожих мало, чувствовалась близость лугов и полей. Несколько лодочников втаскивали на покрытый тиной берег свои лодки. Во рву детишки удили рыбу…

***

Когда солнце начало клониться к горизонту, Анжелика снова перешла мост через Сену и очутилась в парке Тюильри. В аллеях было многолюдно — вечерняя прохлада привлекла сюда не только дворян, но и целые семьи богатых горожан, которым тоже был разрешен вход в парк.
В Павильоне Флоры навстречу Анжелике вышел сам шевалье де Лоррен, усадил ее и Марго на диванчик в нише галереи и, сказав, что его высочество скоро придет, удалился.
В галерее, связывающей Тюильрийский дворец с Лувром, царило оживление. Среди проходивших мимо Анжелика увидела много знакомых лиц, которые помнила по Сен-Жен-де-Люзе. Анжелика вся сжалась — ей не хотелось, чтобы ее заметили. Впрочем, мало кто обращал на них внимание. Одни торопились на ужин к герцогине де Монпансье. Другие сговаривались поиграть в карты у принцессы Генриетты. Третьи сетовали, что им придется снова ехать в Венсенский замок — такой неудобный! — где король должен был находиться до торжественного въезда в Париж.
Постепенно галерею окутал полумрак. Появилась вереница лакеев с канделябрами, они расставляли их на столиках с гнутыми ножками, стоящих между высокими окнами.
— Сударыня, — сказала вдруг Марго, — нам надо уходить. За окнами совсем ночь. Если мы сейчас не уйдем, мы заплутаемся или, того и гляди, нас убьет какой-нибудь злоумышленник.
— Я не тронусь с места, пока не увижу брата короля, — упрямо ответила Анжелика. — Даже если мне придется просидеть на этом диванчике всю ночь напролет.
Служанка промолчала. Но через некоторое время она снова проговорила вполголоса:
— Боюсь, сударыня, уж не хотят ли вас лишить жизни.
Анжелика вздрогнула:
— Ты сошла с ума. Как такая мысль могла прийти тебе в голову?
— Да очень просто. Разве четыре дня назад вас не пытались убить?
— О чем ты?..
— О том, что произошло в лесу Рамбуйе. Ведь им нужен был не король и не королева, а именно вы, сударыня. Не опрокинься карета, пуля, которой в упор выстрелили в оконце, угодила бы вам прямо в голову, это уж наверняка.
— Придумываешь ты всякие ужасы. Это были просто беглые слуги, которые хотели поживиться, и им было все равно, чья это карета.
— Да? А почему же тогда в вас стрелял ваш бывший дворецкий Клеман Тоннель?
Анжелика огляделась, в пустынной галерее в неподвижном пламени восковых свечей уже не мелькали больше ничьи тени.
— Ты уверена в этом?
— Клянусь своей жизнью! Я его сразу узнала, хотя он и надвинул на глаза шляпу. Наверно, это поручили ему потому, что он хорошо вас знает и не спутал бы ни с кем другим.
— Кто поручил?
— Откуда же мне знать? — пожала плечами горничная. — Я знаю только одно: Тоннель — шпион, он никогда не внушал мне доверия. Во-первых, он не из наших мест. Потом, он не умел смеяться. И еще у него вечно был такой вид, словно он подкарауливает кого-то. Что бы он ни делал, всегда казалось, будто он к чему-то прислушивается… А вот почему он хотел вас убить — этого уже я не могу вам объяснить, как и того, за что мой хозяин сидит в тюрьме. Но надо быть слепой, глухой и вообще просто дурой, чтобы не понять, что у вас есть враги, которые дали себе зарок убить вас.
Анжелика вздрогнула и плотнее закуталась в свою широкую накидку из коричневого шелка.
— Но я не вижу причины так упорно преследовать меня. За что они хотят моей смерти?
И вдруг ее словно озарило — перед ее глазами всплыл ларец с ядом. Но ведь она доверила свою тайну только Жоффрею. И потом, неужели эта давняя история еще могла кого-то интересовать?
— Уйдемте, сударыня, — настойчиво повторила Марго.
Но в этот момент в галерее послышались чьи-то шаги. Анжелика не смогла сдержать нервную дрожь. Кто-то приближался к ним. Она узнала шевалье де Лоррена, он нес в руке канделябр с тремя свечами.
Пламя освещало его красивое лицо. Приветливая улыбка не могла скрыть лицемерное и даже жестокое выражение, застывшее на нем.
— Его королевское высочество приносят свои глубочайшие извинения, — проговорил он, кланяясь, — но их задержали, и они не смогут прийти на свидание, которое вам назначили. Желаете ли вы перенести этот разговор на завтра на тот же час?
Анжелика была жестоко разочарована, но все же ответила согласием.
Шевалье де Лоррен сказал ей, что ворота Тюильри уже заперты и он проводит Анжелику в противоположный конец большой галереи, откуда они выйдут в сад, называемый Садом инфанты, это в нескольких шагах от Нового моста.
Шевалье де Лоррен шел впереди, высоко подняв канделябр. Стук его деревянных каблуков по каменным плитам пола звучал как-то зловеще. В темных зеркалах галереи отражалась эта маленькая процессия, и Анжелика невольно подумала, что она чем-то напоминает похоронную. Несколько раз навстречу им попадались караульные, иногда вдруг распахивалась какая-нибудь дверь, и в галерею, смеясь, выходила парочка. В этот момент можно было увидеть ярко освещенную гостиную и нарядных дам и кавалеров, играющих крупно и по маленькой. Из-за одной двери слышались звуки скрипок, и мягкая, грустная мелодия долго еще неслась им вслед.
Наконец эта бесконечная галерея, кажется, кончилась, шевалье де Лоррен остановился.
— Вот лестница, по ней вы спуститесь в сад. Внизу, справа, есть маленькая дверца, а там еще несколько ступеней — и вы на улице.
Анжелика не решилась сказать ему, что она без кареты, а шевалье об этом не справился. Он вежливо поклонился, как человек, честно выполнивший свой долг, и ушел.
Анжелика снова схватила под руку горничную.
— Пойдем скорее, дорогая Марго. Хотя я и не трусиха, но эта ночная прогулка ничуть не увлекает меня. И они стали торопливо спускаться по каменным ступеням.

***

Анжелику спасла ее туфелька. Несчастная женщина так много ходила в этот день, что тоненький кожаный ремешок лопнул и она, выпустив локоть попутчицы, остановилась на середине лестницы, пытаясь закрепить его. Марго продолжала спускаться.
Внезапно темноту прорезал отчаянный крик, крик женщины, сраженной смертельным ударом.
— На помощь, сударыня, меня убивают… Спасайтесь… Бегите…
Крик оборвался, сменившись душераздирающим хрипом, но постепенно и он затих.
Похолодев от ужаса, Анжелика тщетно вглядывалась в темноту колодца, в котором тонули смутно белевшие ступени лестницы.
— Марго! Марго! — позвала она.
Ее голос эхом отозвался в полной тишине. Из сада на нее пахнуло свежим ночным воздухом, напоенным ароматом апельсиновых деревьев, но она не услышала ни единого звука.
Охваченная паникой, Анжелика живо взбежала по лестнице и снова очутилась в галерее. Навстречу ей шел какой-то человек. Анжелика кинулась к нему.
— Сударь! Сударь! Помогите! Только что убили мою служанку!
В ту же минуту она узнала в офицере маркиза де Варда, но сейчас, когда она была охвачена таким ужасом, ей показалось, будто он ниспослан ей самим провидением.
— Эге, да это же дама в золотом, — усмехнулся он. — Дама, которая дает волю рукам.
— Сударь, сейчас не время для шуток. Я же вам говорю, только что убили мою служанку.
— Ну и что же? Уж не хотите ли вы, чтобы я оплакивал ее?
Анжелика в отчаянии ломала себе руки.
— Умоляю вас, надо что-то сделать, надо прогнать этих негодяев, они прячутся под лестницей. Может, она только ранена?
Маркиз, продолжая улыбаться, смотрел на нее.
— Решительно, сегодня вы мне кажетесь уже не такой спесивой, как в первый раз, когда мы с вами познакомились. И волнение вам к лицу.
Она уже готова была вцепиться ему в физиономию, ударить его, обозвать трусом, но тут услышала звук вынимаемой из ножен шпаги и небрежный голос маркиза:
— Ну что ж, пойдемте посмотрим.
Анжелика последовала за ним, стараясь унять дрожь, и тоже спустилась на несколько ступенек.
Маркиз перегнулся через перила.
— Ничего не видно, но так и бьет в нос этими канальями. Здесь не ошибешься: лук, табак да дешевое вино из таверны. Там, внизу, их не меньше четырех или пяти.
Он вдруг схватил ее за руку:
— Слышите?
В мрачной тишине ясно раздался всплеск, сопровождаемый легким шумом брызг, словно в воду упало что-то тяжелое.
— Ну вот, они бросили труп в Сену.
Повернувшись к Анжелике и прищурившись, словно змея, завораживающая свою жертву, он продолжал:
— О, лучше места не сыскать! Тут есть дверца, которую частенько забывают закрыть, а иногда нарочно не закрывают. Это пустяки для тех, кому нужно подослать туда наемных убийц. Сена в двух шагах, все происходит молниеносно. Вот прислушайтесь, и вы услышите, как они шепчутся. Видно, догадались, что прикончили не того, кого им приказали. Так, выходит, красавица моя, у вас есть серьезные враги?
Анжелика стиснула зубы, чтобы они не стучали.
Наконец она с трудом выдавила:
— Что вы думаете предпринять?
— Пока ничего. У меня нет ни малейшего желания скрещивать шпагу с ржавыми рапирами этих бродяг. Но через час там встанут на караул швейцарские гвардейцы. Убийцы удерут, а может, их зацапают. Но так или иначе, вы сможете спокойно выйти. А пока что…
Продолжая держать Анжелику за руку, маркиз привел ее обратно в галерею. Она машинально шла за ним, думая только об одном: «Марго мертва… Меня хотели убить… Это уже во второй раз… А я ничего, ничего не знаю… Марго мертва…»
Вард остановился у ниши, где стоял столик с гнутыми ножками и табуреты — по-видимому, она служила прихожей чьих-то апартаментов. Он неторопливо всунул шпагу обратно в ножны, снял перевязь и вместе со шпагой положил ее на столик. Потом подошел к Анжелике.
Она вдруг поняла, что он замыслил, и с отвращением оттолкнула его.
— Как, сударь, у меня буквально на глазах только что убили служанку, к которой я была так привязана, и вы думаете, что я соглашусь…
— А мне наплевать, согласитесь вы или нет. Меня не интересует, что у женщины в голове. Мне важно только то, что у нее ниже талии. Любовь — это формальность. Разве вам не известно, что именно так расплачиваются красавицы за право пройти через галереи Лувра?
Она попробовала оскорбить его:
— Ах да, я и забыла. «Ни плащ, ни шпага, ни камзол не утаят, что Вард — скотина».
Маркиз до крови впился ногтями ей в руку.
— Маленькая дрянь! Если бы вы не были так соблазнительны, я бы с радостью отдал вас на растерзание тем молодчикам, что поджидают под лестницей. Но мне было бы грустно видеть, как пустят кровь такому нежному цыпленочку. Хватит, будьте умницей.
Она не видела своего мучителя, но угадывала на его красивом лице самодовольную и злую улыбку. Рассеянный свет из галереи освещал его напудренный парик.
— Если вы прикоснетесь ко мне, я позову на помощь, — задыхаясь, проговорила она.
— Это вам не поможет. Здесь редко кто проходит. Ваши крики могут взволновать только господ с ржавыми рапирами. Не устраивайте скандала, дорогая. Я хочу вас, и Я вас получу. Я уже давно решил это, и судьба пошла мне навстречу. Вы предпочитаете возвращаться домой одна?
— Я попрошу кого-нибудь проводить меня.
— Но кто поможет вам в этом дворце, где все было великолепно подготовлено к тому, чтобы отправить вас на тот свет? Кто привел вас к этой знаменитой лестнице?
— Шевалье де Лоррен.
— Вот как! Значит, в этом деле замешан брат короля? Впрочем, он уже не в первый раз отделывается от нежелательной «соперницы». Так что сами видите, в ваших интересах молчать…
Анжелика ничего не ответила и, когда он снова приблизился к ней, не шелохнулась.
Не торопясь, с наглым спокойствием он приподнял ее шуршащие длинные юбки из тафты, и она почувствовала на спине прикосновение его рук.
— Очаровательна, — проговорил он вполголоса.
Анжелика не помнила себя от унижения и страха. В ее помутневшем сознании мелькали несвязные картины: шевалье де Лоррен с канделябром в руке, Бастилия, вопль Марго, ларец с ядом. Потом все исчезло, и ее обуял ужас, физический ужас женщины, которая знала лишь одного мужчину. Близость с другим вызывала у нее отвращение, чувство гадливости. Она извивалась, пытаясь вырваться из его объятий. Она хотела закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Совершенно парализованная, дрожащая, почти не понимая, что с ней происходит, она перестала сопротивляться…
Сноп света неожиданно осветил нишу. Но придворный, что проходил мимо, тут же отвел в сторону канделябр и, уходя, сквозь смех крикнул: «Я ничего не видел!» Наверно, подобные сцены были привычными для обитателей Лувра…
Маркиза де Варда посторонний нимало не смутил. В темноте было слышно только его тяжелое дыхание, и Анжелика в отчаянии ждала, когда же наконец кончится этот ужас.
Когда Вард выпустил ее из объятий, она закрыла лицо руками. Ей хотелось умереть, никогда больше не увидеть дневного света.
Молча, еще тяжело дыша, маркиз надевал перевязь.
— Стража, должно быть, уже на месте; — сказал он. — Идем.
Анжелика не шелохнулась, тогда он взял ее за руку и вытащил из ниши. Она вырвала руку, но покорно пошла за ним. Стыд продолжал жечь ее раскаленным железом. Никогда больше не осмелится она взглянуть в глаза Жоффрею, поцеловать Флоримона. Вард все разрушил, все втоптал в грязь. Она лишилась единственного, что у нее еще оставалось: сознания незыблемой верности своей любви.
На нижней площадке лестницы швейцарский гвардеец в камзоле с желто-красными разрезными рукавами и с белым отложным воротником что-то насвистывал, поставив фонарь на пол и опершись на алебарду.
Увидев своего капитана, он вытянулся.
— Никаких мерзавцев поблизости не видел? — спросил маркиз.
— Я никого не видел, господин капитан. Но похоже, до моего прихода здесь произошло что-то скверное.
Подняв фонарь, он показал на большую лужу крови на полу.
— Калитка, ведущая из Сада инфанты на набережную, была открыта. Я прошел по кровавому следу до конца. Думаю, они вышвырнули труп в воду.
— Ладно, гвардеец. Будь настороже.
Ночь была безлунная. С берега доносился зловонный запах тины. Слышно было, как зудят комары и плещется Сена. Анжелика подошла к самой воде и тихо позвала:
— Марго!
Ей хотелось раствориться в ночи, самой кинуться в эту черную воду.
Она услышала голос маркиза де Варда.
— Где ты живешь? — сухо спросил он.
— Я запрещаю вам говорить мне «ты»! — крикнула она с неожиданной яростью.
— Я всегда на «ты» с женщинами, которые мне принадлежали.
— А мне наплевать на ваши привычки. Оставьте меня в покое.
— Ого! Совсем недавно ты была не такой гордой.
— Я вас ненавижу.
Анжелика несколько раз сквозь зубы повторила:
«Я вас ненавижу», — и плюнула в его сторону.
Потом, спотыкаясь, зашагала вдоль пыльной набережной.
Вокруг была кромешная тьма. Лишь кое-где фонарь освещал вывеску какой-нибудь лавки или ворота дома богатого горожанина.
Анжелика знала, что Новый мост где-то справа от нее. Она без особого труда разглядела белый парапет, но только вступила на мост, как какой-то сидевший на корточках бродяга, жалкое подобие человека, подскочил к ней. По зловонию, которое ударило ей в нос, она поняла, что это один из тех нищих, что так напугали ее днем. Она отпрянула и пронзительно закричала. За спиной она услышала быстро приближающиеся шаги и голос маркиза де Варда.
— Прочь отсюда, негодяй, не то я тебя продырявлю!
Но бродяга не двинулся с места.
— Пожалейте меня, о благородный господин! Я несчастный слепой!
— Не настолько слепой, чтобы не суметь срезать мой кошелек!
Кончиком шпаги маркиз ткнул бродягу в живот, тот подскочил и со стоном бросился прочь.
— Теперь вы, наконец, скажете, где живете? — резко спросил маркиз.
Анжелика едва слышно назвала адрес своего зятя-прокурора. Ночной Париж пугал ее. Он кишмя кишел какими-то невидимыми существами, которые, как мокрицы, таились во всех щелях. Казалось, все стены разговаривали, перешептывались, зубоскалили. Иногда Анжелика и де Вард проходили мимо какого-нибудь кабачка или притона, из открытой двери которого на улицу вырывался сноп света и визгливое пение, а сквозь завесу табачного дыма можно было разглядеть сидевших за столиками мушкетеров с голыми девками на коленях. Потом Анжелика с маркизом снова погружались в темный лабиринт извилистых улочек.
Де Вард то и дело оглядывался. От группы оборванцев, толпившихся около фонтана, отделился один и осторожным, неслышным шагом пошел за ними.
— Далеко еще?
— Нет, уже пришли, — сказала Анжелика. Она узнала причудливые водосточные трубы и шпили крыш улицы Ада.
— Тем лучше, потому что я предчувствую, мне придется проткнуть несколько животов. Послушайте меня, крошка. Не приходите больше в Лувр. Спрячьтесь, пусть о вас забудут.
— Едва ли таким образом я смогу добиться освобождения из тюрьмы моего мужа.
— Что ж, дело ваше, о верная и добродетельная супруга! — насмешливо проговорил маркиз.
Анжелика почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Она готова была вцепиться в него зубами, задушить его.
Из темноты улочки вынырнул еще один бродяга.
Маркиз оттеснил Анжелику к стене дома и, заслонив ее собой, выхватил шпагу.
Анжелика расширенными от ужаса глазами смотрела на двух оборванцев, освещенных большим фонарем, висевшим у двери дома мэтра Фалло де Сансе. Один из них держал в руках палку, другой — кухонный нож.
— Кошельки! — проговорил первый хриплым голосом.
— О, вы, бесспорно, кое-что получите, господа, а именно — хороший удар шпагой.
Анжелика схватила бронзовый дверной молоточек и изо всех сил принялась колотить им в дверь. Наконец дверь приоткрыли, и Анжелика скользнула в дом, в то время как де Вард с помощью шпаги удерживал на почтительном расстоянии бродяг, которые, рыча, как волки, рвались к добыче.

0

32

Глава 31

Дверь ей открыла Ортанс. В ночной рубашке грубого полотна, из которой торчала худая шея, со свечой в руке, она поднималась по лестнице вслед за сестрой и шипела ей в спину.
Да, она всегда это говорила, Анжелика потаскуха, потаскуха с раннего детства. Интриганка. Честолюбка, которой нужны только деньги мужа, но она лицемерно пытается убедить всех, будто любит его, а сама ночью шляется с распутниками по парижским притонам.
Анжелика не обращала внимания на слова Ортанс. Она прислушивалась к тому, что происходит на улице — оттуда ясно доносился звон оружия, потом раздался душераздирающий крик и затем быстрый топот удаляющихся шагов.
— Слышишь? — спросила она Ортанс, нервно схватив ее за руку.
— Что?
— Крик! Там кого-то ранили.
— Ну и что? Ночь принадлежит бродягам и бретерам. Ни одна достойная женщина не станет разгуливать по Парижу после захода солнца. Но это позволила себе моя родная сестра!
Она подняла свечу, осветив лицо Анжелики.
— Ты бы взглянула на себя! Боже мой! У тебя вид куртизанки, которая только что рассталась со своим любовником.
Анжелика вырвала у нее подсвечник.
— А у тебя вид ханжи, которой недостает любовника. Иди к своему мужу-прокурору, который в постели умеет лишь храпеть.

***

Анжелика долго сидела у окна, не решаясь лечь и уснуть. Она не плакала. Мысленно она вновь переживала весь этот ужасный день. Ей казалось, что прошла целая вечность с той минуты, когда Барба вошла в комнату и сказала: «Я принесла парное молоко для малыша».
За это время умерла Марго, а она, Анжелика, вопреки своей воле изменила Жоффрею.
Мыслями она снова вернулась к Жоффрею. Пока он был с нею, заполнял ее жизнь, она не понимала, как он был прав, когда говорил ей: «Вы созданы для любви».
Некоторые эпизоды ее детства настолько поразили Анжелику своей пошлостью, породили в ней отвращение, страх, что она считала себя холодной женщиной. Жоффрей не только сумел переубедить ее в этом, но и пробудил в ней влечение к чувственным наслаждениям, для которых словно было создано ее тело, тело здоровой девушки, выросшей в деревне. Это иногда вызывало беспокойство мужа.
Она вспомнила, как однажды летним днем, когда она млела от его ласк, он вдруг резко спросил ее:
— Ты будешь мне изменять?
— Нет, никогда. Я люблю тебя одного.
— Если ты изменишь мне, я тебя убью!
«Вот и хорошо, пусть он убьет меня! — подумала Анжелика, вставая. — Какое это будет счастье — умереть от его руки. Я люблю его!»
Облокотившись на подоконник, она повторила в темноту ночного города: «Я люблю тебя».
В комнате тихо посапывал во сне Флоримон. Анжелике все же удалось заснуть на часок, но едва забрезжил рассвет, она была на ногах. Повязав голову платком, она крадучись спустилась по лестнице и вышла на улицу.
Смешавшись с толпой служанок, жен ремесленников и торговцев, она отправилась в Собор Парижской богоматери к ранней мессе.
Поднимавшийся с Сены туман, позолоченный первыми лучами солнца, напоминал волшебную вуаль, которая окутывала еще хранившие печать ночи улочки. Бродяги и воры разбредались по своим притонам, а нищие, больные, всякие оборванцы и калеки занимали свои места на углах улиц. Гноящиеся глаза провожали добродетельных, набожных женщин, которые, прежде чем начать полный забот день, шли помолиться господу богу. Ремесленники раскрывали двери и окна своих мастерских.
Цирюльники, держа в руках ящики с пудрой и гребенками, спешили к своим именитым клиентам, чтобы подправить парик господину советнику или господину прокурору.

***

Анжелика поднялась под темные своды Собора. Церковные служки в башмаках со стоптанными задниками проверяли на алтарях потиры и другие церковные сосуды, наливали воду в кропильницы, чистили подсвечники.
Анжелика вошла в первую же исповедальню. С бьющимся сердцем она призналась, что совершила грех, изменив мужу.
Получив отпущение, она осталась прослушать службу, потом заказала три молебна за упокой души своей служанки Маргариты.
Выйдя на площадь, она почувствовала облегчение. Совесть больше не мучила ее. Теперь все свое мужество она употребит на то, чтобы вырвать Жоффрея из тюрьмы.
Она купила у мальчишки-торговца вафельные трубочки — они были еще теплые
— и огляделась. На площади стало уже довольно людно. Одна за другой подкатывали кареты, привозившие к мессе знатных дам.
У ворот городской больницы монахини рядами укладывали зашитые в саваны трупы умерших за ночь. Потом на тележке их увозили на кладбище Невинных.
Хотя площадь Собора Парижской богоматери была окружена невысокой оградой, на ней царила такая же живописная неразбериха, как и некогда, когда она была самой оживленной площадью Парижа.
Как и прежде, булочники продавали здесь беднякам по дешевке хлеб недельной давности. Как и прежде, зеваки толпились вокруг Постника — огромной гипсовой статуи, покрытой свинцом, на которую парижане глазели испокон веков. Никто не знал, что она символизирует: в одной руке Постник держал книгу, а в другой — палку, обвитую змеями.
Постник был самым знаменитым памятником Парижа. Молва утверждала, что в дни мятежей он обретает дар речи, чтобы выразить чувства народа, и что много пасквилей, подписанных Постником, ходят тогда по городу.
Слушайте, люди, Поствика глас, Проповедь он произносит для вас, Тысячу лет без питья и еды Здесь он стоит на виду у толпы.

***

Сюда же, на эту площадь, уже много веков приводили всех осужденных в длинных рубахах смертников, с пятнадцатиливровой свечой в руке, чтобы они покаялись перед богоматерью, прежде чем их сожгут или повесят.
Анжелика представила себе мрачное шествие этих зловещих призраков и содрогнулась.
Сколько их преклонило здесь колена под крики жестокой толпы, и на них бесстрастно смотрели своими незрячими глазами высеченные из камня святые старцы.
Анжелика тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли, и подумала, что пора вернуться в дом прокурора, но в этот момент ее остановил какой-то священник.
— Госпожа де Пейрак, разрешите выразить вам свое почтение. Я как раз направлялся к мэтру Фалло, чтобы побеседовать с вами.
— Я в вашем распоряжении, господин аббат, но, простите, я не могу припомнить ваше имя.
— Неужели?
Аббат приподнял свою широкополую шляпу, а вместе с нею седоватый короткий парик, и Анжелика с изумлением узнала адвоката Дегре.
— Это вы? Но к чему такой маскарад?
Молодой человек надел шляпу.
— Потому что вчера потребовался исповедник в Бастилию, — вполголоса сообщил он.
Порывшись в складках своей сутаны, он достал роговую табакерку, сунул в нос понюшку табаку, чихнул, высморкался и наконец спросил Анжелику:
— Ну, что вы скажете? Настоящий священник, не правда ли?
— Конечно. Даже я попалась на вашу удочку. Но… скажите, вам удалось проникнуть в Бастилию?
— Тс-с-с… Идемте к господину Прокурору, там мы сможем спокойно побеседовать.
Анжелика шла, с трудом сдерживая нетерпение. Неужели адвокат наконец-то что-то узнал? Видел ли он Жоффрея?
Дегре степенно шагал рядом с достойным и скромным видом набожного викария.
— Ив вашей профессии часто приходится прибегать к подобному маскараду? — спросила Анжелика.
— В моей профессии — нет. Эти маскарады унижают мою адвокатскую честь. Но ведь жить-то нужно! Когда мне надоедает жизнь хищной птицы, надоедает охотиться за клиентами на ступеньках Дворца правосудия, чтобы добиться права вести процесс, за который я получу три ливра, я предлагаю свои услуги полиции. Конечно, если бы это стало известно моей корпорации, у меня были бы неприятности, но я всегда могу сослаться на то, что веду расследование для своих клиентов.
— Но ведь это довольно рискованно — выдавать себя за духовное лицо. Вы невольно можете совершить святотатство.
— Я не причащаю, а лишь исповедую. Сутана внушает людям доверие. Никто так не наивен с виду, как молодой, только что вышедший из семинарии викарий. И ему можно выложить все. О, я, конечно, понимаю, положение не блестящее. Не то что у вашего зятя Фалло, бывшего моего однокашника по Сорбонне. Вот он далеко пойдет! В то время как я разыгрываю перед девицами молоденького робкого аббата, этот важный магистрат отправляется во Дворец правосудия и там, преклонив колена, все утро слушает защитительную речь мэтра Талона по какому-нибудь делу о наследстве.
— Но почему же на коленях?
— Такова традиция юриспруденции со времен Генриха IV. Прокурор готовит обвинительные материалы. Адвокат оспаривает их. По рангу адвокат считается выше прокурора, и тот обязан выслушивать его, стоя на коленях. Но у адвоката живот подводит от голода, а у прокурора брюхо сытое. Еще бы! Ведь он ухватил хороший куш на всех двенадцати инстанциях судебной процедуры.
— Все это слишком сложно для меня.
— Но вы все же постарайтесь запомнить некоторые подробности. Они могут вам весьма пригодиться, если мы сумеем добиться процесса над вашим мужем.
— Неужели дело дойдет до процесса? — воскликнула Анжелика.
— Нужно, чтобы до этого дошло, — серьезно проговорил адвокат. — Это единственная надежда на его спасение.
В маленьком кабинете мэтра Фалло адвокат снял парик и пригладил ладонью свои жесткие волосы. Его лицо, обычно веселое и оживленное, сейчас казалось озабоченным. Анжелика села у маленького прокурорского стола и принялась машинально вертеть в руках гусиное перо. Она никак не могла набраться смелости и расспросить Дегре. Наконец она не выдержала:
— Вы его видели?
— Кого?
— Моего мужа?
— Нет, что вы! Об этом не может быть и речи, он совершенно изолирован. Де Пейрак не должен ни с кем ни видеться, ни переписываться, за это комендант Бастилии отвечает своей головой.
— Как с ним обращаются?
— Пока хорошо. У него в камере есть даже кровать и два стула, и ему подают обед из кухни коменданта тюрьмы. Мне рассказали также, что он часто поет и кусочками штукатурки исписал математическими формулами все стены своей камеры. И еще он пытается приручить двух огромных пауков.
— О, узнаю Жоффрея, — улыбнулась Анжелика. Но на Глаза ее набежали слезы.
Значит, он жив, он не превратился в слепого и глухого призрака, и стены Бастилии оказались недостаточно непроницаемы, чтобы сквозь них не пробилось эхо его неутомимой жизненной силы.
Она подняла взгляд на Дегре.
— Спасибо, мэтр.
Адвокат с досадой отвел глаза:
— Не надо меня благодарить. Дело необычайно трудное. Должен вам признаться, чтобы добыть эти скудные сведения, я истратил все деньги, что получил от вас.
— Деньги не имеют значения. Скажите, сколько вам Нужно, чтобы продолжить расследование?
Но молодой адвокат упорно продолжал глядеть в сторону, словно он, обычно такой бойкий на язык, вдруг оробел.
— Сказать по чести, — решился он наконец, — я даже подумываю, не должен ли постараться вернуть вам ваши деньги. Мне кажется, я поступил несколько неосмотрительно, согласившись вести дело, судя по всему, весьма сложное.
— Вы отказываетесь защищать моего мужа? — вскричала Анжелика.
Еще вчера она не могла побороть в себе чувство недоверия к адвокату, который, несмотря на все свои великолепные дипломы, влачил жизнь полуголодного бедняка, но сейчас, когда он дал понять, что намерен отказаться от защиты, ее охватила паника.
Он покачал головой и сказал:
— Чтобы защищать, нужны обвинения.
— А в чем его обвиняют?
— Официально — ни в чем. Он просто не существует.
— Но тогда его не смогут осудить.
— Сударыня, о нем могут навсегда забыть. В подземельях Бастилии есть узники, которые сидят по тридцать — сорок лет, и они уже сами не помнят ни своего имени, ни за что их заточили в тюрьму. Вот почему я и говорю: его единственное спасение — добиться процесса. Но даже в том случае, если процесс будет, он скорее всего состоится при закрытых дверях, и подсудимому не разрешат иметь адвоката. Так что вы истратите ваши деньги впустую.
Анжелика подошла к нему и внимательно взглянула ему в глаза.
— Вы боитесь?
— Нет, но меня гложут сомнения. Не лучше ли для меня не вести никакого дела, чем идти на скандал? И не лучше ли для вас вместе с ребенком скрыться где-нибудь в глуши, подальше от столицы, и жить там на оставшиеся у вас деньги, чем рисковать своей жизнью? И не лучше ли для вашего мужа провести несколько лет в тюрьме, чем на процессе быть обвиненным… в колдовстве и в святотатстве?
У Анжелики вырвался вздох облегчения:
— Колдовство и святотатство!.. Значит, вот в чем его обвиняют!
— Во всяком случае, это обвинение послужило поводом для ареста.
— Тогда все не так страшно! Просто это результат невежества архиепископа Тулузского!
Анжелика подробно рассказала молодому адвокату о ссорах между архиепископом и графом де Пейраком, о том, как граф нашел способ добывать золото из горных пород, а архиепископ, завидуя его богатству, решил завладеть секретом, хотя, по существу, здесь нет никакого секрета.
— И никакой магии — это результат научных исследований.
Адвокат скорчил недовольную гримасу:
— Сударыня, лично я — полный профан в данном вопросе. Если обвинение зиждется на этом, то нужно будет вызвать свидетелей, продемонстрировать весь процесс при судьях, дабы убедить их, что здесь не кроется ни магии, ни колдовства.
— Мой муж не отличается особой набожностью, но он посещает воскресные мессы, соблюдает посты и причащается по большим праздникам. Он щедро жертвует на церковь. И все-таки Тулузский примас боялся его влияния и многие годы вел против него борьбу.
— К сожалению, архиепископ Тулузский — лицо влиятельное. В некотором отношении он имеет больше власти, чем архиепископ Парижский, а может, даже и сам кардинал. Подумайте только, ведь он, единственный, представляет сейчас во Франции инквизицию. Для нас с вами, людей мыслящих, все это вроде бы чепуха. Инквизиция в нашем государстве почти полностью сдала свои позиции. Она сохранила силу лишь в некоторых южных провинциях, где протестантская ересь наиболее распространена, а именно в Тулузе, в Лионе. Но дело даже не в этом, в данном случае я опасаюсь не гнева архиепископа и не того, что граф попадет в руки инквизиции, а совсем другого. Вот, прочтите.
Он вынул из потертого плюшевого мешка сложенный вчетверо листок с пометкой «копия» в уголке.
Анжелика прочла.
ПРИГОВОР
Истец Филибер Вено, генеральный прокурор церковного суда Тулузского епископства, обвиняет в черной магии и в колдовстве мессира Жоффрея де Пейрака, графа Морана, который является ответчиком.
Вышеупомянутый Жоффрей де Пейрак полностью уличен в богоотступничестве и в том, что он продал душу дьяволу, неоднократно взывал к демонам и вступал с ними в сделки, а также прибегал к всевозможным и многочисленным колдовским действиям…
Учитывая это, а также другие обвинения, дело Жоффрея де Пейрака передано в светский суд, чтобы обвиняемого судили за его преступления.
Приговор вынесен 26 июня 1660 года Филибером Вено. Вышеупомянутый де Пейрак не опротестовал его и не подал апелляцию, и, таким образом, да свершится воля божья.
Дегре пояснил:
— На более понятном языке это означает, что церковный суд, рассмотрев дело вашего мужа заочно, то есть в отсутствие обвиняемого, и заранее признав графа виновным, передал его дело в королевский светский суд.
— И вы думаете, что король поверит в эти бредни? Ведь это просто козни архиепископа, который стремится прибрать к рукам весь Лангедок и верит досужим вымыслам темного, да к тому же еще безумного монаха Беше.
— Я могу судить только по фактам, — отрезал адвокат. — А этот документ свидетельствует о том, что в данном случае архиепископ благоразумно старается остаться в тени. Посмотрите, его имя даже не упоминается в приговоре, хотя можно не сомневаться, что первый суд при закрытых дверях происходил по его наущению. А вот приказ об аресте был подписан королем и канцлером Сегье, президентом верховного суда. Сегье — честный, но бесхарактерный человек. Он блюститель духа и буквы закона. Для него приказ короля превыше всего.
— Однако, если судебный процесс состоится, то ведь решение будут выносить судьи?
— Да, — неуверенно ответил Дегре. — Но еще неизвестно, кто их будет назначать.
— А что, по-вашему, угрожает моему мужу в случае суда?
— Сначала пытка, обычный и чрезвычайный допрос под пыткой, а затем сожжение на костре, сударыня!
Анжелика почувствовала, что кровь отхлынула от ее лица и комок подступил к горлу.
— Но, наконец, нельзя же осудить человека, его знания лишь на основании глупой болтовни, — возмутилась она.
— Это всего лишь предлог. Хотите знать мое мнение, сударыня? Архиепископ Тулузский вовсе не намеревался передавать дело вашего мужа в светский суд. Ему нужно было, чтобы церковный суд сбил бы с графа спесь и заставил подчиниться церкви. Но задуманная его преосвященством интрига пошла по другому руслу, не так, как он замыслил, и знаете, почему?
— Нет.
— Потому что здесь кроется еще и нечто другое. — Франсуа Дегре поднял палец. — Там, среди сильных мира сего, у вашего мужа наверняка есть завистники, много врагов, которые поклялись погубить его. Интрига архиепископа Тулузского была им на руку. В прежние времена врагов тайно отравляли. А теперь обожают все делать законным путем: обвиняют, судят, приговаривают. И совесть у них чиста. Если процесс над вашим мужем состоится, он будет возбужден по обвинению в колдовстве, но истинная причина его осуждения так навсегда и останется тайной.
У Анжелики мелькнула мысль о ларце с ядом. Может, рассказать о нем Дегре? Она колебалась. А вдруг ее рассказ только наведет на ложный след и еще больше усложнит и без того запутанное дело?
Она спросила неуверенным голосом:
— Но в чем может состоять истинная причина, как вы предполагаете?
— Даже не представляю себе. Могу сказать вам только одно: едва сунув свой длинный нос в это дело, я в ужасе отпрянул, увидев, сколько вельмож замешано в нем. Короче говоря, я лишь повторю вам то, что уже сказал раньше: следы ведут к королю. Раз он подписал приказ об аресте, значит, одобрил его.
— Боже мой! — прошептала Анжелика. — А ведь король просил моего мужа спеть для него, наговорил ему кучу комплиментов! И это когда он уже знал, что арестует его!
— Наверняка. Наш король прошел хорошую школу лицемерия. Во всяком случае, только он один мог бы отменить приказ о тайном аресте. Ни Телье, ни тем более Сегье, ни другие высшие судейские чиновники не в силах тут что-либо сделать. Нужно постараться увидеть если уж не короля, то хотя бы королеву-мать — она имеет на сына большое влияние, — или его духовника-иезуита, либо даже кардинала.
— Я виделась с герцогиней де Монпансье, — сказала Анжелика. — Она обещала разузнать, что можно, и сообщить мне. Но, по ее словам, нельзя ни на что рассчитывать до торжественного въезда… короля… в Париж…
Анжелика с трудом закончила фразу. С той самой минуты, как адвокат упомянул о грозящем графу костре, ей было не по себе. На висках ее выступили капельки пота, и она боялась упасть без чувств. Она услышала, что Дегре сказал:
— Я с нею согласен. До торжеств ничего сделать не удастся. Самое лучшее для вас — это сидеть здесь и терпеливо ждать. А я постараюсь добыть еще какие-нибудь сведения.
Анжелика встала, словно в тумане, и протянула руки вперед. Ее холодная щека коснулась грубой ткани сутаны.
— Значит, вы не отказываетесь защищать его?
Молодой адвокат немного помолчал, потом ворчливым тоном ответил:
— В общем-то, я никогда не дрожал за свою шкуру. Сколько раз я рисковал жизнью, ввязываясь в глупые драки в тавернах! Так почему бы мне не рискнуть еще разок за справедливое дело? Только вам придется снабдить меня деньгами, ибо я гол как сокол, а старьевщик, который дает мне одежду напрокат, — отъявленный жулик.
Решительные слова адвоката подействовали на Анжелику ободряюще. Юноша оказался гораздо серьезнее, чем показалось ей вначале. Несмотря на внешнюю грубоватость, даже некоторую циничность, он досконально знал все тонкости судебного крючкотворства и, должно быть, добросовестно выполняет дело, за которое берется.
Анжелика догадывалась, что таковы отнюдь не все молодые адвокаты, недавно покинувшие университетскую скамью. Ведь когда они сидят под крылышком щедрых папаш, они озабочены лишь тем, как бы выставить себя напоказ.
Анжелика вновь обрела свое обычное хладнокровие. Она отсчитала адвокату сто ливров. Бросив загадочный взгляд на бледное лицо молодой женщины, зеленые глаза которой, словно изумруды, блестели в полумраке кабинета, пропахшего чернилами и сургучом, Франсуа Дегре быстро поклонился и вышел.
Цепляясь за перила, она с трудом поднялась в свою комнату. Это, должно быть, результат пережитого ею ночью ужаса. Сейчас она ляжет и попробует уснуть, даже если потом ей и придется выслушать саркастические замечания Ортанс. Но, войдя в спальню, она снова почувствовала тошноту и едва успела добежать до таза.
«Что со мной?» — в страхе подумала Анжелика.
А вдруг Марго была права? Вдруг ее и правда хотят убить? Нападение на карету, покушение в Лувре? Уж не отравили ли ее?
Но внезапно страх сошел с ее лица, и оно осветилось улыбкой.
«Какая же я глупая! Все объясняется очень просто — я беременна!»
Она вспомнила, что еще перед отъездом из Тулузы у нее мелькнула мысль, что она снова ждет ребенка. Теперь эта догадка подтвердилась.
«Как счастлив будет Жоффрей, когда он выйдет из тюрьмы!» — подумала она.

0

33

Глава 32

В последующие дни Анжелика старалась быть терпеливой. Нужно дождаться торжественного въезда короля в Париж. Ходили слухи, что он состоится в последних числах июля, но подготовка к празднеству затягивалась, день за днем отодвигая эту дату. По случаю столь знаменательного события толпы провинциалов наводнили Париж и уже начинали проявлять нетерпение.
Анжелика занялась продажей своей кареты, лошадей и некоторых драгоценностей. Она вела скромный образ жизни обитателей своего квартала. Помогала на кухне, играла с Флоримоном — мальчик был очень живой и бегал по всему дому, путаясь в длинном платьице. Маленькие кузены обожали малыша. Избалованный ими, Барбой и молоденькой служанкой, которую Анжелика привезла из Беарна, он был вполне счастлив, и щечки у него снова округлились. Анжелика вышила ему красный чепчик, и его очаровательная мордашка, обрамленная темными кудрями, вызывала восхищение всего семейства. Даже Ортанс просветлела и заметила, что в этом возрасте дети — прелестные существа! Но — увы! — она не могла себе позволить держать в доме кормилицу и знакомилась со своими детьми только, когда они, уже четырехлетние, возвращались домой. Но ведь не всем же дано выйти замуж за колченогого, уродливого сеньора, который разбогател, продав душу дьяволу, и лучше уж быть женой прокурора, чем погубить свою душу.
Анжелика пропускала все это мимо ушей. Чтобы доказать свое смирение, она каждое утро ходила в церковь в скучном обществе своего зятя и сестры. Она уже свыклась со своеобразным обликом Ситэ, который все больше и больше заселялся судейскими чиновниками.
Около здания Дворца правосудия. Собора Парижской богоматери, церквей Сент-Аньян и Сен-Ландри, на набережных — всюду можно было встретить судебных приставов, прокуроров, судей, советников.
В черных костюмах с брыжами, в плащах, а иногда в судейских мантиях, они сновали взад и вперед, держа в руках свои мешки, а под мышкой — связки документов, которые они называли «нужными бумагами». Они наводняли лестницы Дворца правосудия и все близлежащие улочки. Кабачок «Черная голова» был излюбленным местом их встреч. Там, за столиками, на которых дымилось рагу и стояли пузатые бутылки с вином, можно было увидеть пьяные физиономии магистратов.
А на другом конце острова, на Новом мосту, под самым носом у вершителей правосудия, вызывая их негодование, бурной жизнью жил совсем иной Париж. Если случалось послать в ту сторону лакея с поручением и его спрашивали, когда он вернется, он отвечал: «Смотря какие песенки будут петь сегодня на Новом мосту».
В толпе вокруг лавчонок, которая никогда не редела, рождались песенки, множество стихов, пасквилей и памфлетов. На Новом мосту было известно все, и великие мира сего по горькому опыту знали, что следует опасаться замусоленных листков, которые разносил дувший с Сены ветерок.
Как-то вечером в доме прокурора Фалло, когда все за столом попивали айвовую и малиновую наливки, Анжелика, встав из-за стола, машинально вытащила из кармана какой-то листок. Она с удивлением взглянула на него, но потом вспомнила, что купила его за десять су у какого-то горемыки на Новом мосту в то утро, когда шла в Тюильри.
Анжелика начала читать вполголоса:
А потом войдем мы вместе в суд И увидим, что Рабле не плут.
Проходимцы там и аферисты, Прощелыги и авантюристы.
Так пойдемте, поглядим на давку…
Возмущенные крики заставили ее прервать чтение. Старый дядюшка прокурора Фалло поперхнулся наливкой, а сам прокурор с проворством, которого она не ожидала от этого чопорного человека, вырвал у нее листок, скомкал его и выбросил в окно.
— Какой стыд, сестра! — воскликнул он. — Как осмеливаетесь вы приносить в наш дом такую пакость! Готов поклясться, вы купили это у какого-нибудь голодного писаки на Новом мосту!
— Да. Мне просто сунули бумажку в руку и потребовали десять су. Я не осмелилась отказать.
— Наглость этих людей переходит все границы! Их перо не щадит даже неподкупных блюстителей закона! И подумать только, их сажают в Бастилию, словно они аристократы, хотя даже Шатле, самая мрачная тюрьма Парижа, и та была бы для них слишком хороша!
Муж Ортанс пыхтел, как бык. Анжелика никогда бы не подумала, что он способен разволноваться до такой степени.
— Все эти памфлеты, пасквили, песенки нас просто замучили! Они не щадят ни короля, ни двор, никого, они не останавливаются даже перед богохульством.
— В мои времена, — сказал старый дядюшка, — племя писак только зарождалось. А теперь это настоящее бедствие, они позорят нашу столицу Обычно старик был немногословен и раскрывал рот лишь для того, чтобы попросить рюмочку наливки или свою табакерку. Судя по этой длинной фразе, памфлет потряс его.
— Ни одна уважающая себя женщина не рискнет пойти пешком через Новый мост, — отрезала Ортанс.
Прокурор выглянул в окно.
— Ручей унес эту пакость. А было бы любопытно узнать, не стоит ли там подпись Отверженного поэта?
— Наверняка. Судя по озлобленности — это он.
— Отверженный поэт… — мрачно пробормотал мэтр Фалло, — он осуждает все общество в целом. Это прирожденный бунтарь и дармоед. Я однажды мельком видел его — он стоял на подмостках и разглагольствовал перед толпой. Его зовут Клод Ле Пти. При мысли, что эта длинная жердь с желтым, как репа, лицом ухитряется вызывать зубовный скрежет у принцев и у самого короля, я прихожу в уныние. В какое время я живу! Когда же наконец полиция избавит нас от этих бродячих шутов?
Все повздыхали еще некоторое время, и на этом инцидент был исчерпан.

***

Въезд короля в Париж завладел всеми умами. Это событие несколько сблизило Анжелику с сестрой. Однажды Ортанс вошла к Анжелике с самой сладкой улыбкой на устах, на какую только была способна.
— Ты не представляешь себе, как нам повезло! — воскликнула она. — Помнишь Атенаис де Тонне-Шарант, мою давнюю подругу по пансиону, с которой я была так дружна в Пуатье?
— Нет, совсем не помню.
— Ну, это неважно. Атенаис сейчас в Париже, а так как она всегда была интриганкой, то уже умудрилась войти в доверие к некоторым знатным особам. Короче, в день въезда короля она сможет находиться в отеле де Боне, расположенном как раз на улице Сент-Антуан, по которой будет двигаться кортеж. Нам, конечно, придется смотреть через чердачное окно, но мы увидим все и даже лучше, чем другие.
— Почему ты говоришь «мы»?
— Потому что она пригласила нас воспользоваться такой удачей. С нею будут ее сестра и брат и еще одна подруга, тоже из Пуатье. Таким образом, наберется полная карета пуатьевенцев. Очень мило, не правда ли?
— Если ты рассчитывала на мою карету, я с сожалением должна уведомить тебя, что продала ее.
— Да я знаю, знаю. Карета — пустяки. У Атенаис собственный экипаж. Он, правда, имеет довольно жалкий вид, ведь их семья разорилась, да к тому же еще Атенаис страшная транжира. Мать снарядила ее в Париж, дала ей горничную, лакея и старую карету и наказала найти себе мужа, да поскорее. О, Атенаис его найдет, уж она-то не промахнется. Но вот… дело в том, что… для въезда короля… она дала мне понять… у нее нет подходящего туалета. А ты понимаешь, эта госпожа де Бове, которая разрешила нам пристроиться у одного из чердачных окон в своем доме, она дама с положением. Говорят даже, что вдовствующая королева, кардинал и другие вельможи во время шествия собираются пообедать у нее. В общем, у нас будут отличные ложи. Но нельзя же, чтобы нас приняли за каких-нибудь камеристок или жалких бедняков, а то, чего доброго, прикажут лакеям выставить нас за дверь.
Анжелика молча открыла один из своих больших сундуков.
— Посмотри, может, здесь что-нибудь подойдет для нее и для тебя тоже. Ты, правда, выше меня, но юбку легко удлинить кружевом или оборкой.
Ортанс с горящими глазами подошла к сестре. Она не могла скрыть своего восхищения роскошными туалетами, которые Анжелика раскладывала на постели. Увидев платье из золотой парчи, она даже восторженно вскрикнула.
— Мне кажется, что для нашего чердачного окна оно будет неуместно, — опередила ее Анжелика.
— Конечно, ты присутствовала на свадьбе короля и к этому торжеству можешь относиться с пренебрежением.
— Уверяю тебя, что я очень рада. Никто не ждет въезда короля в Париж с таким нетерпением, как я. Но это платье я хочу сохранить, чтобы продать, если д'Андижос не привезет мне денег, чего я начинаю опасаться. А всеми остальными можешь распоряжаться как угодно. Ведь я живу у тебя и должна как-то возместить твои расходы.
В конце концов, после долгих колебаний, Ортанс взяла для подруги атласное платье небесно-голубого цвета, а для себя — ансамбль цвета неспелого яблока, который освежал невыразительное лицо этой брюнетки.
Наступило утро двадцать шестого августа. Взглянув на тощую фигуру сестры, которой фижмы верхнего платья придали некоторую округлость, на ее матовое лицо, оживленное зеленым платьем, на ее негустые, но мягкие и тонкие каштановые волосы, Анжелика, покачав головой, сказала:
— Право, Ортанс, мне кажется, ты была бы прелестной, если бы не твой желчный характер.
К ее великому удивлению, Ортанс не рассердилась. Она вздохнула, продолжая крутиться перед большим металлическим зеркалом.
— И мне тоже так кажется, — проговорила она. — Но подумай сама, я не создана для того, чтобы прозябать в безвестности, а живу именно так. Мне нравится общество блестящих и хорошо одетых людей, я люблю светскую беседу, обожаю зрелища. Но домашние заботы совсем закабалили меня. Этой зимой мне удалось побывать на званых вечерах у одного поэта-сатирика, у Скаррона. Это ужасный, злой калека, но какой ум, дорогая моя! О, я никогда не забуду этих вечеров! Как жаль, что Скаррон недавно умер. Придется снова прозябать.
— Но сейчас ты не вызываешь жалости. Уверяю, вид у тебя блестящий.
— Конечно, будь я просто женой прокурора, это платье никогда не выглядело бы на мне так шикарно. Благородство нельзя купить. Оно в крови.
Склонившись над ларцами, чтобы выбрать себе украшение, сестры вновь ощутили дух клана, гордость за свое дворянское происхождение. Они забыли и о полутемной комнате, и о безвкусной мебели, и о столь же безвкусных бергамских гобеленах на стенах, которые ткали в Нормандии специально для людей среднего достатка.
В этот день господин прокурор на рассвете уехал в Венсен, где собирались высшие сановники государства, чтобы встретить короля приветственными речами.
Залпы пушек перекликались с колокольным звоном. Городская стража в парадной форме, ощетинившаяся пиками, алебардами и мушкетами, заняла свои места на улицах, где оглушительно кричали глашатаи, раздавая листочки с программой торжества, маршрутом королевского кортежа и описанием триумфальных арок.
Около восьми часов утра карета с облезлой позолотой, принадлежащая мадемуазель Атенаис де Тонне-Шарант, остановилась у дома прокурора. Подруга Ортанс оказалась красивой, яркой девицей: золотистые волосы, розовые щеки, перламутровый лоб, украшенный мушкой. Голубое платье, которое ей дала Анжелика, удивительно сочеталось с ее немного навыкате, но живыми и умными глазами цвета сапфира.
Она мельком поблагодарила Анжелику, хотя на ней было не только ее платье, но и великолепное бриллиантовое ожерелье, тоже одолженное Анжеликой.
Мадемуазель Атенаис де Тонне-Шарант де Мортемар жила в убеждении, что все
— ее должники и оказать ей услугу — для каждого большая честь. Семья ее была бедной, но Атенаис считала, что их старинный дворянский род стоит любого богатства. Брат и сестра ее, судя по всему, были о себе столь же высокого мнения. Все трое обладали бьющей через край энергией, насмешливым умом, страстным характером и тщеславием, что делало их весьма приятными и в то же время весьма опасными собеседниками.
Все жизнерадостное общество уселось в карету, которая покатила по запруженным людьми улицам, мимо домов, украшенных цветами и гобеленами. Всадники и вереницы экипажей с трудом пробивали себе путь сквозь толпу, которая становилась все гуще, к Сент-Антуанским воротам, откуда должно было начаться торжественное шествие.
Придется сделать крюк, чтобы заехать за бедняжкой Франсуазой, — сказала Атенаис. — Сейчас это будет нелегко.
— О боже, избавь нас от вдовы скрюченного Скаррона! — воскликнул ее брат.
Он сидел рядом с Анжеликой и бесцеремонно прижимался к ней. Сославшись на жару, она попросила его отодвинуться.
— Я обещала Франсуазе взять ее с собой, — настаивала Атенаис. — Она милая женщина, и с тех пор, как умер ее калека супруг, у нее так мало развлечений! Я даже думаю, что она уже сожалеет о том, что его нет.
— Еще бы! Пусть он был уродом, но он давал в дом деньги. Вдовствующая королева назначила ему пенсию.
— А когда Франсуаза вышла за него замуж, он уже был калекой? — спросила Ортанс. — Эта пара всегда вызывала мое любопытство.
— Да, он уже тогда был скрюченный. Он взял ее девочкой, чтобы она ухаживала за ним. Она была сиротой, ну и согласилась. Ей было пятнадцать лет.
— Вы думаете, она действительно согласилась? — спросила младшая из сестер.
— Кто знает… Ведь Скаррон повсюду кричал, что ревматизм лишил его всего, кроме языка и еще одного… Ну, вы сами понимаете… Наверняка он научил ее всяким штучкам. Ведь он был такой развратник! А потом, ей-богу, у них бывало столько народу, что какой-нибудь статный сеньор должен же был взять на себя труд поразвлечь ее. Называли де Вийарсо.
— Надо признать, — сказала Ортанс, — что хотя госпожа Скаррон красавица, она всегда держалась очень скромно. Не отходила от кресла на колесиках, в котором сидел муж, помогала ему устроиться поудобнее, подавала целебные отвары. И вместе с тем она образованная женщина, умеет прекрасно вести беседу.
Вдова ожидала их на тротуаре около невзрачного дома.
— Боже мой, какое платье! — прошептала Атенаис, прикрывая ладонью рот. — Юбка совсем вытерта.
— Почему же вы ничего не сказали мне? — спросила Анжелика. — Я подыскала бы что-нибудь для нее.
— Да, конечно, я как-то упустила это из виду. Франсуаза, садитесь же!
Молодая женщина грациозно поклонилась всем и села в уголок. У нее были красивые карие глаза, затенявшиеся длинными, чуть подкрашенными сиреневой краской ресницами. Уроженка Ниора, она жила в Америке, но, оставшись сиротой, вернулась во Францию.
Наконец, они без труда добрались до прямой и чистой улицы Сент-Антуан, где было уже не так многолюдно. Экипажи стояли на соседних улочках. Отель де Бове гудел словно улей. Над балконом в центре фасада был натянут малиновый бархатный балдахин, обшитый золотым и серебряным позументом и бахромой. Фасад был украшен персидскими коврами.
На пороге разодетая одноглазая старая дама, похожая на святые мощи в раке, подбоченившись, покрикивала на рабочих, которые развешивали ковры.
— А это что за мегера? — спросила Анжелика, когда они шли к отелю.
Ортанс сделала ей знак молчать, а Анжелика, прикрывшись веером, прыснула.
— Это, милая моя, хозяйка дома Катрин де Бове, по прозвищу Кривая Като. Она была камеристкой Анны Австрийской, и когда нашему юному королю пошел пятнадцатый год, королева поручила ей просветить его. Вот где кроется секрет ее богатства.
Анжелика не смогла удержаться от смеха.
— Надо полагать, ее опытность возместила отсутствие красоты.
— Пословица гласит, что для юношей и монахов нет уродливых женщин, — добавил молодой Мортемар.
Но несмотря на насмешки, все они почтительно поклонились бывшей камеристке.
Она пристально оглядела их своим единственным глазом.
— А, пуатьевенцы. Ну, ягнятки мои, не мешайте мне. Залезайте-ка побыстрее наверх, пока мои служанки не заняли лучшие места. А это кто такая? — она ткнула своим скрюченным пальцем в сторону Анжелики.
— Моя подруга, графиня де Пейрак де Моран, — представила Анжелику Атенаис.
— Так-так! — проговорила старая дама и как-то странно хихикнула.
— Уверена, она что-то знает о тебе, — шепнула сестре Ортанс, когда они поднимались по лестнице. — Мы наивны, воображая, что дело не получит скандальной огласки. Я не должна была брать тебя с собой. Тебе лучше вернуться домой.
— Ладно, только отдай мое платье, — сказала Анжелика, протянув руку к корсажу сестры.
— Утихомирься, дура, — ответила Ортанс, отталкивая ее.
Атенаис де Тонне-Шарант приступом взяла окно в одной из комнат для слуг и устроилась около него вместе с Анжеликой и Франсуазой Скаррон.
— Отсюда чудесно все видно, — воскликнула она. — Смотрите, вон Сент-Антуанские ворота, через которые въедет король.
Анжелика тоже выглянула в окно. И почувствовала, что бледнеет.
Первым, что бросилось ей в глаза под голубым, подернутым знойной дымкой небом, была не широкая улица, по обеим сторонам которой густой толпой стояли люди, не ворота Сент-Антуан с триумфальной аркой из белого камня, а огромная, массивная крепость, которая, словно темная скала, возвышалась чуть правее.
— Что это там за укрепленный замок около ворот Сент-Антуан? — вполголоса спросила она сестру.
— Бастилия, — шепнула та, прикрывшись веером.
Анжелика не могла отвести глаз от крепости. Восемь башен со сторожевыми вышками, слепые толстые стены, решетчатые ворота, подъемные мосты, рвы — остров страданий, затерявшийся в океане огромного равнодушного города, замкнутый, отрешенный от жизни мир, которого не коснется даже сегодняшнее ликование. Вот она — Бастилия!
Король во всем своем великолепии проедет мимо этого сурового стража его власти.
Ни один звук не проникнет в темень тюремных камер, где люди томятся, потеряв всякую надежду, долгие годы, иногда всю жизнь.
Ожидание затянулось. Наконец крики нетерпеливой толпы возвестили о начале шествия.
Из темноты свода Сент-Антуанских ворот появились первые шеренги: шли представители четырех нищенствующих орденов — францисканцы, доминиканцы, августинцы и кармелиты. Впереди шествовали монахи с крестами этих орденов и со свечами. Их черные, коричневые и белые сутаны из грубой шерсти словно бросали вызов щедрому солнцу, которое как бы в отместку озаряло целую клумбу розовых черепов.
Затем шло белое духовенство со своими крестами и хоругвями, со священниками в стихарях и квадратных тапочках.
За ними двигались отцы города, которым предшествовали трубачи с поднятыми вверх трубами. Религиозные гимны чередовались с ликующими мелодиями.
За отрядом из трехсот парижских лучников шествовал господин губернатор де Бюрнонвиль в сопровождении своей стражи.
Затем верхом на коне появился купеческий старшина с великолепным эскортом лакеев, одетых в зеленые бархатные ливреи, за ним — городские советники, эшевены, картеньеры и мастера гильдий суконщиков, бакалейщиков, галантерейщиков, меховщиков, виноторговцев в бархатных костюмах самых различных цветов, со своей стражей.
Народ радостно приветствовал представителей торговых корпораций своего города.
Но его энтузиазм охладел, когда мимо пошли командиры ночной стражи, а за ними — надзиратели тюрем, судебные исполнители и два судьи — по гражданским и уголовным делам.
При виде своих постоянных мучителей, угрюмых и злобных, толпа умолкла.
Таким же враждебным молчанием были встречены королевский суд, палата косвенных сборов и счетная палата — символ ненавистных налогов.
Первый президент королевского суда и девять его помощников-президентов были в роскошных широких ярко-красных мантиях, отороченных горностаем, И бархатных черных шапочках с золотым позументом.
Время уже подходило к двум часам дня. В лазурном небе белые облачка, едва успев сформироваться, тут же растворялись в лучах жгучего солнца. Люди изнемогали от жары. Нервы были напряжены до предела. Все, повернув головы, вглядывались вдаль, в сторону предместий.
Кто-то крикнул, что под балдахином на балконе отеля Бове появилась вдовствующая королева. Значит, король и королева приближаются.
Анжелика стояла, обняв за плечи госпожу Скаррон и Атенаис де Тонне-Шарант. Все трое, высунувшись в чердачное окно, старались не упустить ни одной Подробности этого зрелища. Ортанс, молодой Мортемар и его младшая сестра пристроились у другого окна.
Вдали показался кортеж его высокопреосвященства кардинала Мазарини.
Семьдесят два мула в бархатных, расшитых золотом попонах, открывавшие шествие, пажи, приближенные дворяне в пышных одеяниях и сверкающая на солнце карета поистине ювелирной работы, в которой восседал кардинал, наглядно демонстрировали величие его высокопреосвященства.
Он остановился у отеля Бове, где его глубоким поклоном встретила Кривая Като, и поднялся на балкон к вдовствующей королеве и ее золовке, бывшей королеве Англии, вдове казненного Карла I.
Толпа искренне рукоплескала Мазарини. Нет, и сейчас его любили не больше, чем во времена «мазаринад», но он подписал Пиренейский мир, и, кроме того, в глубине души народ был признателен кардиналу за то, что он удержал его от безумия, не дал изгнать своего короля, которого в эти минуты все ждали с таким восторгом и обожанием.
Придворные со своими свитами открывали шествие монарха.
Теперь Анжелика могла назвать многих по имени. Она показала своим новым знакомым маркиза д'Юмьера и маркиза Пегилена де Лозена, которые ехали во главе сотен королевских гвардейцев. Де Лозен держался, как всегда, непринужденно и посылал воздушные поцелуи дамам. Толпа отвечала ему умиленным смехом.
Как их сейчас любили, этих молодых сеньоров, таких храбрых и таких блестящих! И опять же все словно забыли об их мотовстве, об их чванстве, об их кутежах и бесстыдных дебошах в тавернах. В ту минуту все помнили только об их военных подвигах и любовных похождениях.
В толпе громко называли их имена: вот этот, одетый в золотую парчу, самый приятный с виду, — Сент-Эньян, тот, с лицом южанина, что одиноко едет на своем горячем коне, при каждом движении которого переливаются драгоценные камни на его костюме, — де Гиш, а вон этот, с развевающимся трехъярусным плюмажем, напоминающим машущих крыльями каких-то сказочных розовых и белых птиц, — Бриенн.
Анжелика немного отодвинулась от окна и крепко сжала губы, когда увидела тонкое, наглое лицо маркиза де Варда под светлым париком, ехавшего во главе швейцарских королевских гвардейцев, неуклюжих в своих накрахмаленных брыжах.
Вдруг, нарушив мирный ритм шествия, пронзительно затрубили трубы.
Приближался король, сопровождаемый восторженными криками толпы.
Вот он, король!.. Он прекрасен, как небесное светило!
Как он величествен, король Франции! Наконец-то настоящий король! Не какое-нибудь ничтожество, как Карл I или Генрих III, не такой простоватый, как Генрих IV, и не такой суровый, как Людовик XIII.
Король медленно ехал на караковом коне, а в нескольких шагах за ним следовал эскорт — его старший камергер, первый дворянин его величества, старший конюший и капитан его личной гвардии.
Король не захотел воспользоваться вышитым балдахином, который преподнес ему город, он желал, чтобы народ видел его.
Людовик XIV проехал мимо трех женщин — Атенаис де Тонне-Шарант де Мортемар, Анжелики де Пейрак и Франсуазы Скаррон, урожденной д'Обинье, которых судьба случайно свела вместе, совершенно не подозревая, какую роль они сыграют в его жизни.
Анжелика почувствовала, как под ее рукой затрепетало золотистое плечо Франсуазы.
— О, как он прекрасен! — прошептала молодая вдова. Глядя вслед этому божеству, удалявшемуся под бурю восторгов, не вспомнила ли несчастная вдова Скаррон о своем язвительном калеке, для которого она восемь лет была и служанкой, и забавой?
Атенаис, в упоении широко раскрыв свои голубые глаза, прошептала:
— Слов нет, он красив в своем серебряном костюме, но думаю, что без него, и даже совсем без рубашки, он тоже недурен. Королеве повезло, что у нее в постели такой мужчина.
Анжелика молчала.
«Вот человек, который держит в своих руках нашу судьбу, — думала она. — Боже, помоги нам, он слишком велик, он слишком недосягаем!»
Раздавшийся в толпе крик заставил ее отвести взгляд от короля.
— Принц! Да здравствует принц!
Народ подхватил это приветствие.
Анжелика содрогнулась.
Худой, тощий, откинув назад голову с горящими глазами и орлиным носом, принц Конде возвращался в Париж. Он ехал из Фландрии, куда привела его долгая борьба против короля. Его лицо не выражало ни угрызений совести, ни раскаяния, да, впрочем, народ Парижа и не ждал от него этого. Все забыли про его измену и сейчас приветствовали победителя в битвах при Рокруа и Лансе.
Рядом с ним в облаке кружев ехал Филипп Орлеанский, как никогда похожий на переодетую девушку.
Наконец показалась молодая королева. Она ехала в колеснице наподобие римской, сделанной из позолоченного серебра, в которую была впряжена шестерка лошадей в попонах, расшитых золотыми лилиями и драгоценными камнями.

***

Кривая Като, казалось, кого-то поджидала, стоя внизу у лестницы. Когда скромная группка пуатьевенцев, в том числе и Анжелика, показалась на площадке, она крикнула им своим хриплым голосом:
— Ну как? Всласть нагляделись? Раскрасневшиеся от возбуждения, они радостно поблагодарили ее.
— Ладно. Идите-ка, поешьте пирожных. Она сложила свой огромный веер и легонько ударила им Анжелику по плечу.
— А вы, красавица, пойдемте на минутку со мной. В полном недоумении Анжелика пошла вслед за госпожой де Бове через залы, где толпились гости. Наконец они очутились в маленьком пустом будуаре.
— Уф! — вздохнула старая дама, обмахиваясь веером. — Не так-то легко в этом доме уединиться.
Она внимательно изучала Анжелику. Полузакрытое веко, под которым зияла пустая глазная впадина, придавало ее лицу вульгарность, и это впечатление еще усиливали грубо наложенные румяна, особо резко выделявшиеся на морщинах, и улыбка ее беззубого рта.
— Думаю, что мы сговоримся, — сказал она, кончив разглядывать Анжелику. — Ну, красавица, что вы скажете о большом замке под Парижем, с дворецким, выездными лакеями, слугами, служанками, шестью каретами, конюшней и в придачу с сотней тысяч ливров ренты?
— И все это предлагают мне? — рассмеявшись, спросила Анжелика.
— Вам.
— Кто же?
— Человек, который хочет вам добра.
— Об этом я догадываюсь. Но точнее?
Госпожа де Бове склонилась к ней с видом сообщницы.
— Богатый сеньор, который умирает от любви к вашим прекрасным глазам.
— Выслушайте меня, сударыня, — начала Анжелика, стараясь говорить серьезно, чтобы не обидеть почтенную даму, — я очень благодарна этому сеньору, кто бы он ни был, но боюсь, не хочет ли он злоупотребить моей наивностью, делая мне такое роскошное предложение. Он слишком плохо знает меня, если думает, что, пообещав мне все это великолепие, он заставит меня принадлежать ему.
— Разве вы так хорошо устроились в Париже, чтобы пренебречь этим предложением? Я слышала, что на ваше имущество наложен арест и вы продаете свои кареты.
Единственный глаз старой мегеры впился в лицо Анжелики.
— Я вижу, вы хорошо осведомлены, сударыня, но продавать себя я пока еще не намерена, — ответила Анжелика.
— Да кто же от вас этого требует, дурочка? — просвистела старуха сквозь обломки своих зубов.
— Я поняла, что…
— Ба! Вы можете завести себе любовника, а можете и не заводить. Можете жить монахиней, если вам это нравится. Вас просят только об одном — принять это предложение.
— Но… в обмен на что? — изумленно спросила Анжелика.
Старуха придвинулась к ней еще ближе и фамильярно взяла ее за руки.
— Так вот, милочка, все очень просто, — сказала она рассудительным тоном доброй бабушки. — Вы поселяетесь в этом чудесном замке. Бываете при дворе. Ездите в Сен-Жермен и Фонтенбло. Ведь вас развлечет, не правда ли, если вы будете присутствовать на придворных празднествах, за вами станут ухаживать, баловать вас, осыпать комплиментами. Ну и, конечно, если уж вам так хочется, вы сохраните фамилию де Пейрак… А может, вы предпочтете переменить ее. Например, стать госпожой де Сансе?.. Это звучит очень красиво… Вы идете, и кто-то шепчет вслед:
«А вот и красавица де Сансе». О, разве это не прелестно?
— Не думаете ли вы, что я настолько глупа, что поверю, будто какой-то благодетель станет осыпать меня деньгами, ничего не требуя взамен, — не выдержала Анжелика.
— Э-э! И тем не менее это почти так. Все, что требуется от вас, — это думать о нарядах, о драгоценностях, о развлечениях. Но ведь для красивой женщины это не так уж трудно. Вы меня понимаете? — настойчиво повторила старуха, слегка тряся Анжелику за плечи. — Вы меня понимаете?
Анжелика смотрела в лицо этой злой колдуньи, на ее волосатый подбородок, покрытый густым слоем белой пудры.
— Вы меня понимаете? Ни о чем не заботиться! Забыть все!..
«От меня хотят, чтобы я забыла Жоффрея, — думала Анжелика, — забыла, что я его жена, отказалась бороться за него, вычеркнула его из своей жизни, предала забвению. Хотят, чтобы я молчала, забыла…»
И снова в ее памяти всплыл ларец с ядом. Теперь она уже не сомневалась: причина всей трагедии кроется в этом ларце. Кто может быть заинтересован в том, чтобы она молчала? Самые высокопоставленные люди королевства — мессир Фуке, принц Конде, одним словом, все эти знатные вельможи, свидетельство измены которых — аккуратно сложенные письма — многие годы хранилось в сандаловом ларце.
Анжелика весьма холодно покачала головой:
— Я очень сожалею, сударыня, но, видимо, я слишком бестолкова и не поняла ни слова из того, что вы мне сказали.
— Ну что ж, подумайте, моя милочка, подумайте и потом дадите ответ. Только чтобы не было слишком поздно. В ближайшие дни, договорились? Смотрите, смотрите, красавица моя, может, это все-таки лучше, чем…
И, нагнувшись к самому уху Анжелики, она прошептала:
— …чем потерять жизнь?

0

34

Глава 33

— Как, по-вашему, господин Дегре, с какой целью неизвестный вельможа предлагает мне замок и сто тысяч ливров ренты?
— Черт подери! — воскликнул адвокат. — Я думаю, что цель у него та же, что была бы и у меня, предложи я вам сто тысяч ливров ренты.
Анжелика, не поняв, посмотрела на Дегре и вдруг чуть покраснела под его дерзким взглядом. До сих пор она видела в нем только адвоката. Сейчас с некоторым смущением она подумала, что перед ней сидит полный сил молодой мужчина. Красавцем его не назовешь, у него слишком длинный нос, неровные зубы, но лицо очень выразительно, и он хорошо сложен. Мэтр Фалло утверждал, будто, кроме таланта и эрудиции, у Дегре нет ничего, что помогло бы ему стать уважаемым магистратом. Он почти не встречался со своими коллегами и, как в студенческие годы, продолжал шататься по кабакам. Именно поэтому ему и поручали некоторые дела, расследование которых требовало посещения таких злачных мест, куда благонравные господа из квартала Сен-Ландри не осмеливались сунуть носа из страха погубить там свою душу.
— Нет, — сказала Анжелика. — Это совсем не то, что вы думаете. Я поставлю вопрос иначе: почему меня дважды пытались убить, то есть заставить меня молчать еще более верным способом?
Лицо адвоката сразу помрачнело.
— О, именно этого я и боялся, — проговорил он. До сих пор он в непринужденной позе сидел на краю стола в маленьком кабинете прокурора Фалло. Теперь он с серьезным видом сел напротив Анжелики.
— Сударыня, — продолжал он, — возможно, я не внушаю вам большого доверия как адвокат. Однако в данном случае мне кажется, что ваш уважаемый зять не ошибся, адресовав вас ко мне, так как для ведения дела вашего мужа требуется скорее частный сыщик, каковым волею судеб я и являюсь, чем дотошный знаток буквы и духа закона. Но скажу вам прямо, я не сумею распутать этот клубок, если вы не расскажете мне все, что вам известно, чтобы я шел по правильному пути. Короче, я жажду задать вам один вопрос…
Он встал, подошел к двери проверить, нет ли кого за ней, приподнял занавеску, которая закрывала полки с папками, и, вернувшись к Анжелике, спросил вполголоса:
— Что знаете вы и ваш муж такого, чего может бояться один из самых могущественных людей Франции? Я имею в виду мессира Фуке.
У Анжелики даже губы побелели. Она в растерянности смотрела на адвоката.
— Ясно, я вижу, что-то есть, — продолжал Дегре. — Сейчас я жду вестей от своего шпиона, подосланного к Мазарини. А другой мой шпион навел меня на след одного слуги, некоего Клемана Тоннеля, который в свое время был на побегушках у Конде…
— И дворецким у нас, в Тулузе…
— Вот именно. Этот человек также тесно связан с мессиром Фуке. Собственно говоря, он служит только Фуке, время от времени вытягивая кругленькую сумму у принца Конде, своего бывшего господина, прибегая для этого, скорее всего, к шантажу. А теперь еще один вопрос: через кого получили вы это предложение
— обеспечить вам роскошную жизнь?
— Через госпожу де Бове.
— А-а, Кривая Като!.. Ну, тогда все ясно. Это — Фуке! Он щедро платит старой мегере, чтобы знать обо всех тайнах двора. Раньше она была на жалованьи у кардинала Мазарини, но тот оказался менее щедрым, чем суперинтендант. Я должен добавить, что узнал еще об одном высокопоставленном лице, которое поклялось погубить вашего мужа и вас.
— Кто это?
— Брат короля. Анжелика вскрикнула.
— Вы сошли с ума!
Адвокат скорчил недовольную мину.
— Вы думаете, я просто прикарманил ваши полторы тысячи ливров? Я произвожу впечатление человека несерьезного, сударыня, но если сведения, которые я добываю, обходятся дорого, так это потому, что они достоверны. Ловушку в Лувре для вас подстроил брат короля, это он подослал людей, приказав им убить вас. Я узнал это из уст самого мерзавца, который прикончил вашу служанку Марго, и, чтобы вытянуть из него это признание, мне пришлось оплатить не меньше десяти пинт вина в «Красном петухе».
Анжелика провела ладонью по лбу. Срывающимся голосом она поведала Дегре весьма любопытную историю, происшедшую в замке Плесси-Бельер, свидетельницей которой она была несколько лет назад.
— Знаете ли вы что-нибудь о дальнейшей судьбе вашего родственника маркиза дю Плесси?
— Ничего. Но возможно, он в Париже или в армии.
— Фронда — дело прошлое, — задумчиво проговорил адвокат, — но достаточно малейшего ветерка, чтобы тлеющий огонек вновь вспыхнул ярким пламенем. По-видимому, есть много людей, которые боятся, как бы не всплыли столь веские доказательства их измены.
Он решительным жестом смел со стола гусиные перья и бумаги, которыми стол был завален.
— Итак, подведем итог: Анжелику де Сансе, то есть вас, подозревают в том, что она владеет опасной тайной. Принц Конде, а может быть, и Фуке поручают лакею Клеману Тоннелю шпионить за вами. И он шпионит, шпионит долгие годы. Наконец он убеждается, что подозрения обоснованны: ларец взяли вы, и только вы и ваш муж знаете, где он спрятан. Тогда ваш лакей отправляется к Фуке и продает свои сведения, оценив их буквально на вес золота. С этого момента ваша участь предрешена — вы должны умереть. Все, кто живет на подачки суперинтенданта, все, кто боится потерять свою пенсию, благосклонность двора, втайне сплачиваются против тулузского сеньора, который в любой день может предстать перед королем и заявить ему: «Вот что мне известно!» Живи мы в Италии, в ход пошли бы кинжал и яд. Но ваши враги знают, что граф де Пейрак невосприимчив к ядам, да и вообще во Франции любят всему придавать законную форму. И тут-то нелепые козни архиепископа де Фонтенака против вашего мужа оказываются как нельзя более кстати. Опасного свидетеля арестовывают по обвинению в колдовстве. Короля вводят в заблуждение. Разжигают его зависть к непомерному богатству этого сеньора. И вот результат, ворота Бастилии захлопываются за графом де Пейраком. Все могут вздохнуть спокойно.
— Нет! — со злостью воскликнула Анжелика. — Я не дам им спокойно вздохнуть! Я сделаю все возможное и невозможное, но добьюсь справедливости. Я сама пойду к королю и скажу ему, почему у нас столько врагов.
— Тс-с! — живо оборвал ее Дегре — Не горячитесь. У вас в руках порох, и берегитесь, как бы прежде всего не взлетели на воздух вы сами. Кто может поручиться, что король или даже сам Мазарини не в курсе этого дела?
— Но как же… — возразила Анжелика. — Ведь именно они должны были пасть жертвой заговора изменники хотели убить кардинала и даже самого короля и его младшего брата.
— Я все понимаю, сударыня, все понимаю, — проговорил адвокат, извиняясь.
И продолжал:
— Я согласен, ваши доводы очень логичны, сударыня. Но понимаете ли, интриги знати — это змеиный клубок. И тот, кто пытается его распутать, рискует своей жизнью. Весьма вероятно, что кардинал Мазарини был обо всем информирован через сеть своих шпионов, которую он так ловко умеет раскидывать. Но какое значение имеет теперь для кардинала Мазарини прошлое, если он с триумфом победил! В то время он вел с испанцами переговоры о возвращении принца Конде. Так разве это был подходящий момент для того, чтобы добавить еще одно преступление к черному списку злодеяний, которые стремились предать забвению? Мессир кардинал предпочел сделать вид, что ничего не знает. Хотят арестовать тулузского сеньора? Прекрасно, пусть арестовывают! Великолепная идея! А король охотно делает то, что говорит ему кардинал Мазарини, тем более что богатство вашего мужа омрачило его душу. И получить от него подпись под приказом об аресте графа и заключении его в Бастилию оказалось пустячным делом…
— Ну, а брат короля?
— Брат короля? А его уж и подавно не волнует, что, когда он был ребенком, мессир Фуке хотел его убить. Он живет сегодняшним днем, а сегодня именно мессир Фуке содержит его. Он осыпает его золотом, подыскивает ему фаворитов. Брата короля никогда слишком не баловали ни его мать, ни старший брат. И теперь он безумно боится, как бы не скомпрометировали его покровителя. В общем, все шло бы как по маслу, если бы вы не нарушили их планы. Они рассчитывали, что, лишившись поддержки мужа, вы исчезнете… без шума… затаитесь где-нибудь. А где — им все равно. Никто не знает, куда деваются жены, мужья которых впали в немилость. У них хватает такта исчезнуть, испариться. Может, они уходят в монастырь. Может, меняют имя. Вы одна не подчинились общему правилу. Вы добиваетесь правосудия!.. Но это же неслыханная дерзость, не так ли? И вот вас дважды пытаются убить. Затем, не видя иного выхода, Фуке разыгрывает из себя демона-искусителя…
Анжелика глубоко вздохнула.
— Как тяжело… — прошептала она. — Куда ни глянешь — всюду одни враги, всюду ненавидящие, завистливые, подозрительные взгляды, всюду угроза.
— Послушайте, может быть, еще не все потеряно, — сказал Дегре. — Фуке предлагает вам почетный выход из положения. Правда, состояния мужа вам не возвратят, но все же вас обеспечат. Чего же вам еще нужно?
— Мне нужен мой муж! — вскакивая, с яростью крикнула Анжелика.
Адвокат с усмешкой посмотрел на нее.
— Вы и впрямь удивительное создание.
— А вы… вы — трус! В душе вы тоже умираете от страха, как и все остальные.
— Да, это верно, для всех этих высокопоставленных особ жизнь несчастного клерка не стоит ни гроша.
— Ну что ж, берегите свою жалкую жизнь, она и впрямь недорого стоит! Берегите ее, чтобы охранять бакалейщиков от воров-приказчиков, чтобы разбирать дрязги алчных наследников. Я не нуждаюсь в вас.
Адвокат молча встал и принялся медленно разворачивать какой-то листок бумаги.
— Вот отчет о моих расходах. Можете убедиться, что я ничего не присвоил.
— Мне безразлично, честный вы или вор.
— Еще один совет.
— Мне больше не нужны ваши советы. Я обращусь за ними к моему зятю.
— Ваш зять предпочитает не вмешиваться в это дело. Он вас приютил и рекомендовал мне, рассчитав, что, если все обернется хорошо, он припишет заслугу себе. Если же нет, он умоет руки, оправдываясь тем, что находится на службе у короля. Вот почему я еще раз советую вам: попытайтесь увидеться с королем.
Низко поклонившись Анжелике, Дегре надел свою выгоревшую шляпу и направился к выходу, но тут же вернулся.
— Если я вам понадоблюсь, вы можете послать за мной в «Три молотка», я бываю там каждый день.

***

Когда адвокат ушел, Анжелике вдруг захотелось заплакать. Теперь она осталась совсем одна. Она чувствовала, что над ней нависает тяжелое грозовое небо, сгущаются набежавшие со всех сторон тучи: уязвленное тщеславие его преосвященства де Фонтенака, страх Фуке и Конде, равнодушие кардинала и — уже совсем рядом — настороженное выжидание зятя и сестры, готовых, едва почуют опасность, выгнать ее из своего дома.
В прихожей ей встретилась Ортанс в белом переднике, повязанном на тощих боках. В доме пахло клубникой и апельсинами. Ведь в сентябре хорошие хозяйки варят варенье. Дело это деликатное и сложное; среди тазов из красной меди и гор колотого сахара металась заплаканная Барба. Три дня все в доме шло кувырком.
Ортанс несла драгоценную голову сахара, когда прямо на нее из кухни выскочил Флоримон, яростно потрясая своей серебряной погремушкой с тремя колокольчиками и двумя хрусталиками.
Этого было достаточно, чтобы разразилась буря.
— Мы не только стеснены, не только скомпрометированы, — завизжала Ортанс,
— но я уже и шагу ступить не могу в собственном доме, чтобы меня не сбили с ног и не оглушили. У меня чудовищная мигрень. И в то время, как я буквально падаю, изнемогаю от домашних забот, госпожа принимает своего адвоката или бегает по городу под предлогом, будто хочет освободить своего ужасного мужа, потерю богатства которого она никак не может пережить.
— Не кричи так громко, — сказала Анжелика. — Я с удовольствием помогу тебе варить варенье. Я знаю великолепные южные рецепты.
Ортанс, не выпуская из рук сахарной головы, гордо выпрямилась, словно трагическая актриса на сцене.
— Никогда! — гневно воскликнула она. — Никогда я не разрешу тебе прикоснуться к еде, которую готовлю своему супругу и своим детям! Я всегда помню, что твой муж — приспешник дьявола, колдун, что он изготовляет яды. И вполне возможно, что и ты с ним заодно. С тех пор как ты здесь, Гастон стал неузнаваем.
— Твой муж? Да я даже не смотрю на него.
— Зато он на тебя смотрит… и гораздо больше, чем следует. Ты сама должна понять, что слишком загостилась у нас. Ведь вначале ты говорила только об одной ночи…
— Поверь мне, я делаю все возможное, чтобы выяснить положение.
— Все твои хлопоты кончатся тем, что ты привлечешь к себе внимание и тебя тоже арестуют.
— Право, не знаю, может, в тюрьме мне будет даже лучше. По крайней мере меня обеспечат бесплатным жильем и не будут попрекать.
— Ты просто не представляешь, что говоришь, милочка, — усмехнулась Ортанс. — Нужно вносить десять су в день, а так как в Париже я единственная твоя родственница, то, конечно, их будут требовать с меня.
— Это не так уж разорительно. И меньше той суммы, что я даю тебе, не считая туалетов и драгоценностей, которые я тебе подарила.
— Но когда у тебя родится еще один ребенок, мне придется вносить тридцать су в день…
Анжелика устало вздохнула.
— Пойдем, Флоримон, — сказала она мальчику. — Ты же видишь, что утомляешь тетю Ортанс. Пары от варенья ударили ей в голову, и она сама не ведает, что несет.
Мальчик засеменил к матери, звеня своей блестящей погремушкой. Это привело Ортанс в полную ярость.
— Вот, полюбуйтесь! — кричала она. — У моих детей никогда не было таких погремушек. Жалуешься, что нет денег, а сама покупаешь сыну такую дорогую игрушку.
— Ему очень хотелось. Да она и не такая уж дорогая. У сына сапожника, что сидит на углу, точно такая же.
— Всем давно известно, что простолюдины не умеют беречь деньги. Они балуют своих детей, но не дают им никакого образования. Прежде чем покупать бесполезные вещи, вспомнила бы, что ты нищая, а у меня нет ни малейшего желания содержать тебя.
— А я и не прошу тебя об этом, — ответила Анжелика, задетая словами сестры. — Как только вернется д'Андижос, я перееду в гостиницу.
Ортанс пожала плечами и с презрительной жалостью рассмеялась.
— Да ты, оказывается, еще глупее, чем я думала. Ты не знаешь ни законов, ни как они применяются. Твой маркиз д'Андижос ничего тебе не привезет.
Мрачное предсказание Ортанс полностью оправдалось. Когда маркиз д'Андижос в сопровождении верного Куасси-Ба явился к Анжелике, он сообщил, что на все имущество графа де Пейрака в Тулузе наложен арест. Он смог раздобыть лишь тысячу ливров, которые ссудили два богатых арендатора де Пейрака, взяв с д'Андижоса клятву сохранить это в тайне.
Большая часть украшений Анжелики, золотая и серебряная посуда, а также почти все ценное, что находилось в Отеле Веселой Науки, включая слитки золота и серебра, были конфискованы и переданы в казну тулузского наместника, а частью увезены в Монпелье.
Д'Андижос выглядел растерянным. От его обычной болтливости и веселого настроения не осталось и следа; боязливо озираясь, он рассказал также, что арест графа де Пейрака вызвал в Тулузе волнения. Прошел слух, будто в этом виноват архиепископ, и толпа, собравшаяся у его дворца, чуть не подняла настоящий бунт. К д'Андижосу явилась делегация капитулов просить его — ни больше ни меньше — возглавить восстание против королевской власти. Маркизу с большим трудом удалось вырваться из Тулузы и уехать в Париж.
— И что же вы теперь собираетесь делать? — спросила Анжелика.
— Некоторое время побуду в Париже. Мои средства — увы! — как и ваши, весьма ограничены. Я продал одну старую ферму и голубятню. Может, мне удастся купить какую-нибудь должность при дворе…
Южный акцент, который раньше придавал его речи такую жизнерадостную окраску, сейчас звучал жалобно, даже скорбно.
— Ох, эти южане! Громогласные клятвы, громогласное веселье! А случись несчастье — и фейерверк гаснет», — подумала Анжелика, а вслух сказала:
— Я не хочу вас компрометировать. Спасибо вам, мессир д'Андижос, за все ваши услуги. Желаю вам удачи при дворе.
Он молча поцеловал ей руку и с довольно жалким видом выскользнул за порог.
Анжелика стояла в прихожей прокурорского дома и смотрела на крашеную деревянную дверь. Сколько слуг графа де Пейрака вышли через эту дверь, покидая свою впавшую в немилость госпожу, вышли, потупив взор, но с чувством радостного облегчения!
Куасси-Ба сидел на корточках у ее ног. Она погладила его большую курчавую голову, и великан по-детски улыбнулся ей.
Что ж, тысяча ливров — все же деньги. Ночью Анжелика твердо решила уехать из дома сестры, в такой обстановке жить больше невыносимо. Она заберет с собой няню Флоримона и Куасси-Ба. Наверняка в Париже можно найти скромное пристанище. У нее еще оставалось немного драгоценностей и платье из золотой парчи. Интересно, сколько за все это можно выручить?
Ребенок у нее под сердцем уже начал шевелиться, но она о нем почти не думала и не испытывала того трепета, как в первый раз, когда ждала Флоримона. Радость, охватившая ее поначалу, когда она поняла, что беременна, сменилась тревогой: ведь появление второго ребенка в такой момент — почти катастрофа. Впрочем, зачем заглядывать так далеко вперед, надо стараться сохранить мужество.
Следующий день принес некоторую надежду в лице пажа герцогини де Монпансье, который в великолепной светло-желтой замшевой ливрее, обшитой золотым позументом и черным бархатом, явился к Анжелике с запиской.
Даже на Ортанс это произвело впечатление.
Герцогиня просила Анжелику зайти к ней в Лувр во второй половине дня. На словах паж уточнил, что герцогиня живет теперь не в Тюильри, а в Лувре.
В назначенный час Анжелика перешла на другой берег Сены по мосту Парижской богоматери, к великому разочарованию Куасси-Ба, который поглядывал на Новый мост. Но у Анжелики не было ни малейшего желания протискиваться сквозь толпу торговцев и нищих.
У нее мелькнула было мысль попросить у Ортанс ее портшез на колесах, чтобы Куасси-Ба отвез ее и она не запачкала бы свое последнее нарядное платье, но, увидев надутое лицо сестры, передумала.
Платье Анжелики, сшитое из ткани двух цветов — оливкового и светло-зеленого, было легковато для осеннего дня, сырой ветер гулял по узким улочкам и по набережной, и она надела поверх шелковую, лилового цвета накидку.
Наконец она добралась до массивного дворца, на крышах и куполах которого, словно упираясь в низкое небо, торчали высокие трубы каминов, украшенные гербами.
Миновав внутренний двор, Анжелика по мраморной лестнице поднялась в апартаменты, которые, как ей сказали, теперь занимала герцогиня де Монпансье. Анжелика не могла сдержать дрожь, снова оказавшись в этих длинных галереях, мрачных, несмотря на лепные позолоченные квадраты потолка, на расписанные цветами панели, на дорогую ткань, которой были обиты стены. Слишком много было здесь темных закоулков, словно специально созданных для засады, для нападения. Каждый уголок этого старого королевского дворца, куда двор юного короля теперь пытался вдохнуть хоть немного веселья, хранил память о какой-нибудь ужасной, кровавой истории.
Некий мессир де Префонтен сказал Анжелике, что герцогиня де Монпансье находится сейчас у своего художника, в большой галерее, и предложил проводить ее туда.
Он с сосредоточенным видом шел рядом с Анжеликой. Это был человек средних лет, осторожный и рассудительный, советами которого герцогиня так дорожила, что вдовствующая королева, чтобы досадить ей, дважды добивалась изгнания несчастного.
Несмотря на тревожные мысли, которые одолевали ее, Анжелика заставила себя вступить с ним в беседу. Она спросила, каковы планы герцогини, не собирается ли она, как предполагала, в ближайшее время перебраться в Люксембургский дворец.
Мессир де Префонтен вздохнул. Герцогине взбрело в голову перестроить свои апартаменты в Люксембургском дворце, хотя они и без того хороши и в прекрасном состоянии. А пока что она переселилась из Тюильри в Лувр, не выдержав соседства с Филиппом Орлеанским, братом короля. С другой стороны, поскольку упорно поговаривают о женитьбе брата короля на юной Генриетте Английской и о том, что новобрачные будут жить в Пале-Руайяле, герцогиня все еще надеется, что сможет вернуться в Тюильри.
— Не буду от вас скрывать, сударыня, но мое мнение таково: в Люксембургском ли дворце или в Тюильри, — все равно, лишь бы только не в Лувре, — сказал в заключение мессир де Префонтен.
И, склонившись к Анжелике, он доверительно прошептал ей в самое ухо:
— Что вы хотите, ведь мой дед и отец были протестантами. Да и сам я до десяти лет воспитывался в протестантской вере. И — тут уж ничего не поделаешь! — нет такого гугенота, которому доставляло бы удовольствие ходить по галереям Лувра. Конечно, прошло уже почти сто лет с той ужасной ночи святого Варфоломея, но мне иногда кажется, что на каменных плитах Лувра я вижу кровь. Мой дед со всеми подробностями рассказывал мне об этой трагедии. Ему было тогда двадцать четыре года, и он чудом уцелел во время этой резни. Вот, взгляните… из этого окна король. Карл IX стрелял из аркебузы в сеньоров-протестантов, которые пытались спастись вплавь через Сену и добраться до Пре-о-Клер. Мой дед вспоминал, как Карл IX, бородатый, огромный, со зверски искаженным лицом кричал: «Убивай! Убивай всех! Не щади никого!» Всю ночь напролет в Лувре лилась кровь. Убивали в каждом закоулке, из всех окон выбрасывали трупы. Вы не гугенотка?
— Нет, сударь.
— В таком случае не знаю, почему я вам это рассказываю, — задумчиво проговорил мессир де Префонтен. — Сам я католик, но воспитание, полученное в детстве, оставляет глубокий след. С тех пор как я живу в Лувре, меня мучат по ночам кошмары. Я внезапно просыпаюсь от криков, которые мне слышатся из галереи: «Убивай! Убивай!» Меня неотступно преследует топот сеньоров-протестантов, бегством спасающихся от своих убийц… Честно говоря, сударыня, я даже думаю, уж не бродят ли по Лувру призраки… Кровавые призраки.
— Вам бы хорошо попить настой из каких-нибудь снотворных трав, мессир де Префонтен, — посоветовала Анжелика. Ей стало не по себе от его мрачных воспоминаний. Слишком свежо было в ее памяти неудачное покушение на нее, покушение, которое стоило жизни Марго, чтобы она могла отнестись к рассказу мессира де Префонтена как к игре больного воображения.
Убийство, насилие, предательство, самые гнусные преступления притаились в чреве этого огромного дворца.
Вскоре Анжелика и мессир де Префонтен оказались в каком-то подвале, который находился под главной галереей. Со времен Генриха IV помещения здесь отводились для художников и некоторых ремесленников.
Здесь на содержании у короля жили со своими семьями ваятели, живописцы, часовщики, парфюмеры, резчики по драгоценным камням, кузнецы, ковавшие стальные мечи, самые искусные золотильщики, насекальщики, скрипичные мастера, мастера, изготовлявшие разные приборы для научных исследований, ковровщики, печатники. Из-за толстых, покрытых лаком деревянных дверей доносился грохот молотов по наковальне, стук станков, на которых ткали гобелены и турецкие ковры, глухие удары печатных станков.
Герцогиня де Монпансье заказала свой портрет художнику-голландцу. Это был рослый человек с русой бородой, ясными голубыми глазами и розовым, как ветчина, лицом. Скромный талантливый художник Ван Оссель боролся с капризами придворных дам с помощью своего невозмутимого характера и плохого знания французского языка. И хотя большинство знатных дам говорило ему «ты», как это было принято по отношению к слугам и ремесленникам, он все равно всегда умел настоять на своем.
Так, например, герцогине де Монпансье он поставил условие, чтобы на портрете одна грудь у нее была обнажена, и был по-своему прав — у этой могучей девицы по-настоящему красивой была именно грудь. И если предположить, что картина предназначена очередному претенденту на ее руку, то нельзя не согласиться, что эта белоснежная, округлая и такая соблазнительная выпуклость будет счастливым дополнением к ее приданому и великолепной родословной.
Герцогиня, задрапированная в темно-синий бархат с изломанными складками, увешанная жемчугом и другими драгоценностями, с розой в руке, улыбнулась Анжелике.
— Еще минутка, и я в вашем распоряжении, душенька. Ван Оссель, ты кончишь, наконец, мучить меня?
Художник что-то пробурчал себе в бороду и для вида положил еще несколько мазков, подсвечивая грудь, над которой он трудился с особым старанием.
Камеристка кинулась к герцогине де Монпансье, чтобы помочь ей одеться, художник передал кисти мальчику, судя по всему — сыну, который выполнял обязанности подмастерья. Ван Оссель внимательно оглядел Анжелику и сопровождавшего ее Куасси-Ба. Затем он снял шляпу и почтительно поклонился.
— Сударыня, угодно ли вам, чтобы я написал ваш портрет?.. О, это будет прекрасно! Лучезарная женщина и совершенно черный мавр. Солнце и ночь…
Анжелика с улыбкой отклонила его предложение. Сейчас неподходящий момент. Но может быть, когда-нибудь…
Она представила себе большую картину, которую повесит в гостиной их отеля в квартале Сен-Поль, когда она победительницей приедет туда вместе с Жоффреем де Пейраком. Эта мысль придала ей немного мужества и веры в будущее.
Когда они шли по галерее в апартаменты герцогини де Монпансье, та, взяв Анжелику под руку, со свойственной ей непосредственностью начала разговор.
— Я надеялась, дорогая моя, что после некоторых выяснений смогу сообщить вам хорошие вести и заверить вас, что арест вашего мужа — недоразумение, что его просто оговорил какой-нибудь придворный, чтобы выслужиться перед королем, или же оклеветал из мести один из просителей, которому граф де Пейрак отказал. Но теперь я стала опасаться, что дело весьма сложное и затянется надолго.
— Ваше высочество, умоляю, скажите, что вы узнали?
— Идемте ко мне, подальше от нескромных ушей.
Когда они уселись рядом на удобном диванчике, герцогиня продолжила разговор:
— По правде сказать, если не считать обычных придворных сплетен, я узнала очень мало, и именно отсутствие всяких сведений меня и волнует. Никто ничего не знает или предпочитает ничего не знать.
После некоторого колебания она, понизив голос, добавила:
— Ваш муж обвинен в колдовстве.
Анжелика, не желая огорчать добрую герцогиню, умолчала, что это ей уже известно.
— Само по себе это не страшно, — продолжала герцогиня де Монпансье, — и все можно было бы уладить без труда, если бы дело вашего мужа было передано в церковный суд, как того требует предъявленное ему обвинение. Не скрою, лично я считаю наше духовенство порою чересчур надоедливым, властолюбивым, но нельзя не признать, что их правосудие, рассматривающее дела, которые непосредственно касаются церкви, чаще всего бывает разумным и честным. Но дело вашего мужа, хотя вменяемая ему вина имеет самое непосредственное отношение к церкви, передано в светский суд. И это очень серьезно. О, здесь я не строю никаких иллюзий. Если суд состоится, в чем я отнюдь не убеждена, исход дела будет зависеть исключительно от состава суда.
— Вы хотите сказать, ваше высочество, что светские судьи могут проявить предвзятость?
— Все будет зависеть от того, кого назначат судьями.
— А кто их назначает?
— Король.
Прочтя испуг на лице молодой женщины, герцогиня встала и, положив ей руку на плечо, стала успокаивать ее. Она уверена, что все кончится хорошо. Но необходимо прояснить все до конца. Человека такого положения и такого звания, как граф де Пейрак, не сажают в одиночную камеру без всяких оснований. Она тщательно расспросила обо всем архиепископа Парижского, кардинала Гонди, который сам бывший фрондист и весьма недоброжелательно относится к его преосвященству архиепископу Тулузскому.
Так вот, у этого самого кардинала Гонди, о котором никак не скажешь, что он снисходителен к деяниям своего соперника, столь могущественного в Лангедоке, герцогиня узнала, что архиепископ Тулузский, судя по всему, действительно был зачинщиком обвинения графа в колдовстве, однако впоследствии под давлением каких-то тайных сил он отказался от иска в пользу королевского суда.
— Архиепископ Тулузский и впрямь не предполагал, что дело зайдет так далеко, и, сам не веря в колдовство, во всяком случае в колдовство вашего мужа, был бы вполне удовлетворен, если бы церковный суд или же тулузский парламент вынесли графу порицание. Но у него отняли «его» обвиняемого, прислав заготовленный заранее приказ об аресте за подписью короля.
Затем герцогиня сказала, что, беседуя с другими высокопоставленными лицами, она все больше убеждалась, что ведение дела Жоффрея де Пейрака в тулузском парламенте было умышленно не допущено кем-то из сильных мира сего.
— Это я узнала из уст самого господина Массно, уважаемого лангедокского магистрата, которого сейчас вызвали в Париж по какому-то таинственному поводу, и он предполагает, что именно по делу вашего мужа.
— Массно? — задумчиво переспросила Анжелика.
В ее памяти всплыл краснолицый человечек в бантах, который топтался на пыльной дороге в Сальсинь, угрожающе размахивая тростью и крича дерзкому графу де Пейраку: «Я напишу наместнику Лангедока… в Королевский совет…»
— Боже мой! — прошептала Анжелика, — Это же враг моего мужа!
— Я сама разговаривала с этим магистратом, — сказала герцогиня де Монпансье, — и, хотя он низкого происхождения, он показался мне человеком весьма честным и достойным. Он и сам опасается, что его назначат судьей по делу графа де Пейрака именно потому, что всем известно об их ссоре. Он говорит, что брань, которой обмениваются на дороге под палящим солнцем, не имеет никакого отношения к делам правосудия и ему будет чрезвычайно неприятно, если его заставят инсценировать видимость процесса.
Анжелика ухватилась за слово — «процесс».
— Значит, процесс будет? Адвокат, с которым я советовалась, уверяет меня, что процесс — это уже своего рода достижение, особенно если добиться, чтобы дело разбирал парижский парламент. И тогда участие в суде этого Массно, который тоже является советником парламента, было бы обоснованным.
Герцогиня де Монпансье скорчила гримасу, которая отнюдь не украсила ее.
— Видите ли, деточка, я достаточно знакома со всяким крючкотворством и знаю, что такое судейские. Так вот, уж поверьте мне, парламентский суд ни к чему вашему мужу. Ведь почти все советники парламента — должники Фуке, нынешнего суперинтенданта финансов, и они будут выполнять его приказы, тем более что он — бывший президент парижского парламента.
Анжелика вздрогнула. Фуке! Эта опасная белка сунула свою острую мордочку и сюда!
— Но при чем тут мессир Фуке? — спросила Анжелика неуверенным тоном. — Клянусь вам, мой муж не сделал ничего, что могло бы вызвать его ненависть. Кстати, он никогда его не видел!
Герцогиня снова покачала головой.
— Лично у меня на службе нет шпионов, которые следили бы за Фуке. Впрочем, в отличие от него я вообще этим не занимаюсь. Вот мой покойный отец
— дело другое, он считал, что в нашем королевстве без шпионов не обойтись. Словом, я очень сожалею об этом из-за вашего мужа, но среди приближенных суперинтенданта у меня нет своих людей — ни мужчин, ни женщин. Но насколько я поняла из разговоров брата короля, которого, как я подозреваю, тоже содержит суперинтендант, ваш муж и вы знаете какую-то тайну, касающуюся Фуке.
У Анжелики оборвалось сердце. Должна ли она во всем признаться своей знатной покровительнице? Она уже готова была сделать это, но вовремя вспомнила, что герцогиня не отличается ни тактом, ни умением держать язык за зубами. Лучше подождать и посоветоваться с Дегре.
Она вздохнула и, отведя взгляд, проговорила:
— Что я могу знать об этом могущественном сановнике, если я никогда даже в глаза его не видела? Помню только, что, когда я была девочкой, в Пуату поговаривали о каком-то заговоре знати, в котором были замешаны мессир Фуке, принц Конде и другие вельможи. А вскоре после этого была Фронда.
Даже это было весьма рискованно говорить герцогине де Монпансье… Но та не почувствовала недомолвки и добавила, что ее отец тоже всю жизнь занимался заговорами.
— В этом заключался его основной порок. А вообще-то он был человеком слишком добрым и мягким, чтобы взять в свои руки бразды правления. Но в заговорах он был непревзойденным мастером. Он тоже мог оказаться в лагере Фуке, в ту пору еще не очень-то известной личности. Но мой отец был богат, а Фуке только начинал свою карьеру. Моего отца никто не посмеет обвинить в том, что он участвовал в заговорах, движимый корыстными интересами.
— А мой муж разбогател, не участвуя ни в каких заговорах, — слабо улыбнулась Анжелика. — Может быть, именно это и вызывает подозрение…
Герцогиня не стала оспаривать эту догадку. Она добавила, что с точки зрения двора нелюбовь к придворной куртуазности — большой недостаток. Но тем не менее это не является основанием для приказа о заключении в одиночную камеру, подписанного самим королем.
— Ваш муж наверняка знает что-то еще, — с уверенностью сказала герцогиня.
— Но как бы там ни было, помочь может только король. О, с ним нелегко иметь дело! Он прошел с Мазарини неплохую школу флорентийской дипломатии. Он может улыбаться, может даже пустить слезу, ведь он человек чувствительный… и в то же время готовить кинжал, которым заколют его друга.
Увидев, что Анжелика побледнела, герцогиня обняла ее за плечи и весело сказала:
— Полно, я, как всегда, пошутила. Не надо принимать меня всерьез. В нашем королевстве меня никто больше не принимает всерьез. Итак, давайте подведем итог: вы хотите увидеться с королем?
Резкие переходы от отчаяния к надежде сделали свое дело — Анжелика не выдержала, бросилась в ноги герцогине, и обе женщины разрыдались.
Успокоившись, герцогиня де Монпансье предупредила Анжелику, что опасное свидание уже назначено и король примет графиню де Пейрак через два часа.
Анжелика не только не пришла в смятение от этой вести, но даже, наоборот, ощутила вдруг удивительное спокойствие. Итак, сегодня — решающий день.
Времени сходить домой в квартал Сен-Ландри уже не оставалось, и она попросила у герцогини разрешения воспользоваться ее пудрой и румянами, чтобы привести себя в порядок. Герцогиня предоставила в ее распоряжение одну из своих камеристок.
Стоя перед туалетным столиком, Анжелика разглядывала себя в зеркале. Достаточно ли она еще хороша, чтобы расположить к себе короля?
В талии она немного раздалась, лицо ее, раньше по-детски пухлое, осунулось и побледнело, а под глазами появились темные круги. Однако после придирчивого осмотра она пришла к выводу, что удлиненный овал лица и глаза, увеличенные сиреневой тенью, в общем, делают ее даже интересней. Они придают ее лицу что-то драматическое, волнующее, и это не лишено очарования.
Она слегка подрумянилась, прилепила у виска черную бархатную мушку, камеристка причесала ее.
Немного погодя она еще раз взглянула на себя в зеркало — зеленые глаза ее сверкали, как у кошки в темноте ночи.
— «Это не я! — прошептала она. — Но все же эта женщина очень хороша. О, король не может остаться равнодушным! Но вот смирения — увы! — смирения мне не хватает. Боже, помоги мне быть смиренной перед ним!

0

35

Глава 34

Анжелика склонилась в глубоком реверансе и с бьющимся сердцем выпрямилась. Перед нею стоял король. Толстый шерстяной ковер заглушил стук его высоких лакированных деревянных каблуков.
Анжелика заметила, что дверь маленького кабинета закрыта, и поняла, что осталась с государем наедине. Она почувствовала смятение, почти панический страх. До сих пор она видела короля только в окружении огромной толпы. Он казался ей каким-то ненастоящим, искусственным; он был словно актер на театральных подмостках.
А сейчас она реально ощущала присутствие рядом с собой молодого человека, довольно плотного, с темными густыми волосами, присыпанными рисовой пудрой, от которой исходил тонкий аромат. И это был король.
Она заставила себя поднять глаза. Людовик XIV стоял перед нею важный и бесстрастный. Казалось, он пытается припомнить имя посетительницы, хотя герцогиня де Монпансье только что назвала его. Анжелика чувствовала, как холодный взгляд короля парализует ее.
Она не знала, что Людовик XIV, не унаследовав простоты своего отца, короля Людовика XIII, унаследовал его застенчивость. Он обожал роскошь и почести и всячески старался подавить в себе чувство неполноценности, которое было столь несовместимо с величием его титула. И хотя он уже был женат и любил поухаживать за дамами, при первой встрече с женщиной, да еще женщиной красивой, он не мог преодолеть робости.
А Анжелика действительно была красива. Особенно хороши были — она даже не подозревала об этом — гордая посадка головы и сдержанный, но в то же время смелый взгляд, который мог бы показаться дерзким, вызывающим, если бы в нем не сквозила наивность, присущая существам юным и искренним. Улыбка еще больше раскрывала ее доверчивую, полную любви к жизни и к людям душу.
Но сейчас Анжелика не улыбалась. Она должна была ждать, пока заговорит король, и от этого затянувшегося молчания в горле у нее застрял комок.
Наконец, король решился.
— Сударыня, я вас не узнал, — немного схитрил он. — Вы сегодня не в том чудесном золотом платье, что было на вас в Сен-Жан-де-Люзе.
— Да, сир, и мне очень стыдно, что я предстала перед вами в таком простом и далеко не новом платье. Но это единственное, что у меня осталось. Ведь ваше величество знает, что на все мое имущество наложен арест.
Лицо короля приняло ледяное выражение. Потом он вдруг все-таки улыбнулся.
— Вы сразу же решили перейти к делу, сударыня. Впрочем, вы правы. Вы мне напомнили, что королю дорога каждая минута и он не может тратить время на пустую болтовню. Однако это немного сурово, сударыня.
Легкая краска залила бледное лицо молодой женщины, и она смущенно улыбнулась.
— Я была далека от мысли напоминать вам о тех многочисленных обязанностях, которыми вы обременены, сир. Я простодушно ответила на ваш вопрос. Мне бы не хотелось, чтобы ваше величество сочли за небрежность мое появление перед вами в поношенном платье и с такими скромными драгоценностями.
— Я не отдавал приказа наложить арест на ваше личное имущество. Напротив, я даже специально оговорил, чтобы госпожу де Пейрак оставили на свободе и ни в чем не притесняли.
— Я бесконечно благодарна вам, ваше величество, за внимание, которое вы проявили ко мне, — ответила Анжелика, приседая, — но у меня нет ничего, что принадлежало бы лично мне, и, стремясь поскорее узнать о судьбе мужа, я поспешила в Париж, захватив с собой лишь малую толику вещей да кое-какие драгоценности. Но я пришла вовсе не жаловаться вам на свое бедственное положение, сир. Меня заботит лишь судьба моего мужа.
Она умолкла, сжав губы, чтобы удержать поток вопросов, которые готовы были сорваться с языка: «Почему вы арестовали его? В чем вы его обвиняете? Когда вы вернете его мне?»
Людовик XIV смотрел на нее с нескрываемым любопытством.
— Должен ли я понять вас так, сударыня, что вы, такая красавица, и впрямь влюблены в своего колченогого, отвратительного супруга?
Презрительный тон монарха, словно кинжалом, полоснул Анжелику по сердцу. Она почувствовала невыносимую боль. В глазах ее вспыхнуло негодование.
— Как можете вы так говорить? — с жаром воскликнула она. — Вы же слышали его, сир! Вы слышали Золотой голос королевства!
— Да, в его голосе есть очарование, против которого трудно устоять.
Король подошел к Анжелике и вкрадчивым голосом продолжал:
— Значит, это правда, что ваш муж обладает даром околдовывать всех женщин, даже самых холодных. Мне говорили, что он так горд этим даром, что даже решил создать своего рода школу, назвал свой замок Отелем Веселой Науки и устраивал там сборища, на которых царили разгул и бесстыдство.
«Уж во всяком случае, не такое бесстыдство, как у вас в Лувре», — чуть было не вырвалось у Анжелики. Но она взяла себя в руки.
— Вашему величеству не правильно истолковали смысл этих празднеств. Моему мужу нравилось возрождать в своем Отеле Веселой Науки давние традиции провансальских трубадуров, которые воспитывали галантность по отношению к дамам, превращая это чуть ли не в культ. Конечно, беседы носили и фривольный характер, поскольку говорили о любви, но все — в рамках приличия.
— И вы не ревновали, сударыня, видя, как столь любимый вами муж предается разврату?
— Я никогда не замечала, чтобы он предавался разврату, я имею в виду то, что называете развратом вы, сир. Древние традиции трубадуров учат хранить верность женщине, своей избраннице, будь то законная жена или любовница. Его избранницей была я.
— Однако вы долго не желали смириться с его выбором. Почему же на смену вашему отвращению пришла вдруг столь страстная любовь?
— О, я вижу, ваше величество интересуют малейшие подробности интимной жизни ваших подданных, — сказала Анжелика, на этот раз не сумев скрыть иронии.
Все в ней клокотало от ярости. Ей безумно хотелось бросить ему в лицо что-нибудь очень оскорбительное. Ну, к примеру, спросить: «Может, ваши шпионы каждое утро сообщают вам, кто из знатных подданных королевства ночью занимался любовью?»
Она с большим трудом сдержалась и опустила голову, боясь, что выражение лица выдаст ее чувства.
— Сударыня, вы не ответили на мой вопрос, — ледяным тоном напомнил король.
Анжелика провела ладонью по лбу.
— Почему я полюбила этого человека? — прошептала она. — Наверно, потому, что он наделен достоинствами, благодаря которым женщина чувствует себя счастливой, став его рабой.
— Значит, вы признаете, что ваш муж вас околдовал?
— Я прожила с ним пять лет, сир, и готова поклясться на Евангелии, что он не колдун и не волшебник.
— А вы знаете, что его обвиняют в колдовстве?
Анжелика молча кивнула головой.
— И дело не только в его странном влиянии на женщин, но и в весьма подозрительном происхождении его огромного состояния. Говорят, он вступил в сделку с сатаной и получил от него секрет превращения металлов в золото.
— Сир, пусть мой муж предстанет перед судом, и тогда он без труда докажет, что стал жертвой ошибочных убеждений алхимиков, придерживающихся давно устаревших взглядов, приносящих в наше время больше вреда, чем пользы.
Лицо короля немного смягчилось.
— Согласитесь, сударыня, что и вы и я мало смыслим в алхимии. Однако не скрою, что те объяснения, которые мне дали по поводу дьявольских методов, применяемых мессиром де Пейраком, весьма туманны и требуют уточнения.
У Анжелики чуть не вырвался вздох облегчения.
— Как я счастлива, сир, слышать из ваших уст слова, исполненные такого понимания и великодушия!
В тонкой улыбке короля промелькнула тень недовольства.
— Не будем забегать вперед, сударыня. Я сказал только, что просил представить мне дополнительные сведения по поводу этих превращений.
— Но в том-то все и дело, сир, что мой муж никогда не занимался никакими превращениями. Он просто разработал способ извлекать с помощью расплавленного свинца из некоторых горных пород мельчайшие крупинки золота, которые там содержатся. И, применив этот способ на практике, он разбогател.
— Если его способ честный и чистый, то совершенно естественно было бы раскрыть его секрет и своему королю, а граф никогда ни словом никому не обмолвился о нем.
— Сир, я была свидетельницей того, как он от начала до конца продемонстрировал его нескольким сеньорам, а также доверенному лицу архиепископа Тулузского. Но этот способ применим лишь к некоторым породам, к так называемым золотоносным жилам, которые, в частности, есть в Пиренеях, да к тому же применять его умеют только саксонские мастера. Короче, граф может поделиться не какой-то кабалистической формулой, а своими знаниями в этой области, новыми открытиями и значительными доходами.
— Но он, конечно, предпочитал хранить в тайне свой способ, который сделал его богачом и в то же время служил предлогом, чтобы принимать у себя чужестранцев — испанцев, германцев, англичан и еретиков из Швейцарии. И таким образом он мог свободно подготавливать мятеж в Лангедоке.
— Мой муж никогда не устраивал заговоров против вашего величества.
— Однако высокомерие и независимость, которые он выказывал, говорят о другом. Согласитесь, сударыня, что дворянин, который ничего не просит у короля, — явление не вполне нормальное. Но если этот дворянин к тому же еще и хвастается тем, что не нуждается в своем монархе, то это переходит все границы.
Анжелику начал бить озноб. Приняв смиренный вид, она попыталась объяснить, что Жоффрей — оригинал, что из-за своего физического недостатка он не мог вести образ жизни, обычный для людей его круга, и поэтому решил взять реванш в науке, чего и достиг благодаря своему уму и знаниям.
— Ваш муж хотел создать государство в государстве, — сурово отрезал король. — Он отвергал и религию. Не знаю, чернокнижник он или нет, но, во всяком случае, он стремился властвовать с помощью денег и роскоши. С тех самых пор, как его арестовали, в Тулузе, да и во всем Лангедоке происходят бурные волнения. Не думайте, сударыня, что я подписал приказ о его аресте, не имея к тому более серьезных оснований, чем обвинение в колдовстве. Хотя оно и вызывает тревогу само по себе, еще страшнее те роковые последствия, которые оно влечет за собой. У меня имелись веские доказательства измены графа.
— Изменники всюду видят измену, — медленно проговорила Анжелика, и ее зеленые глаза метнули молнии. — Если ваше величество назовет мне имена тех, кто так оклеветал графа де Пейрака, то я уверена, что обнаружу среди них лиц, которые еще совсем недавно действительно участвовали в заговоре против королевской власти и даже посягали на жизнь вашего величества.
Людовик XIV выслушал ее с бесстрастным видом, но все же лицо его едва заметно омрачилось.
— Вы берете на себя большую смелость, сударыня, судить о том, кому я должен доверять. Злобные, но укрощенные и закованные в цепи животные мне нужнее, чем надменный, независимый вассал, который живет вдали от двора и того и гляди станет соперником. Пусть судьба вашего мужа послужит уроком для всех тех сеньоров, которые пытаются поднять голову. Посмотрим, сумеет ли он своим золотом подкупить судей, придет ли ему на помощь сатана. Я защищу мой народ от гибельного влияния тех знатных дворян, которые притязают на безраздельную власть над телами и душами подданных королевства и даже самого короля.
«Мне следует с рыданиями броситься ему в ноги», — подумала Анжелика.
Но она не могла заставить себя сделать это. Король в ее глазах перестал быть королем. Она видела просто молодого человека, своего ровесника — ему тоже было двадцать два года, — и она испытывала непреодолимое желание схватить его за кружевное жабо и потрясти, как трясут оливковое дерево.
— Так вот каково правосудие короля, — проговорила она срывающимся голосом, который сама не узнала. — Вас окружают убийцы в напудренных париках, разбойники с плюмажами, льстивые и подлые вымогатели. Фуке, Конде, разные там Конти, Лонгвили, Бофоры… Человек, которого я люблю, никогда не был изменником. Он преодолел самые страшные невзгоды, он отдавал в королевскую казну золото, которое нажил благодаря своему гению, ценой огромных усилий и неутомимого труда. Он ни у кого ничего не просил. Вот этого ему никогда не простят…
— Да, этого ему никогда не простят, — как эхо повторил за ней король.
Он подошел к Анжелике и с силой схватил ее за руку, выдав ярость, клокотавшую в нем, хотя лицо его выражало подчеркнутое спокойствие.
— Сударыня, вы выйдете из этой комнаты свободно, хотя я мог бы приказать арестовать вас. Помните об этом всегда, когда вам придет в голову усомниться в милосердии короля. Но будьте осторожны! Я не желаю больше слышать о вас, иначе я буду безжалостен. Ваш муж — мой вассал. Так дайте же возможность свершиться королевскому правосудию. Прощайте, сударыня!

0

36

Глава 35

«Все погибло!.. По моей вине!.. Я погубила Жоффрея…» — твердила себе Анжелика.
В полной растерянности она бежала по галереям Лувра. Надо найти Куасси-Ба! Надо повидаться с герцогиней де Монпансье!.. Охваченная ужасом, она тщательно искала дружеской поддержки. Но все, кто встречался ей на пути, были глухи и слепы, как тени, как какие-то бесплотные существа, явившиеся из другого мира.
Надвигалась ночь, а с нею и октябрьская буря, которая врывалась в окна, пригибая пламя свечей, свистела под дверьми, колыша драпировки.
Колоннады, маскароны, огромные, величественные, погруженные во мрак лестницы, переходы, галереи, каменные плиты пола, позолоченная мебель, зеркала, карнизы… Анжелика блуждала по Лувру, словно по темному лесу или по какому-то странному лабиринту, из которого нет выхода.
В надежде найти Куасси-Ба она спустилась вниз и вышла в какой-то дворик, но ее остановил проливной дождь — из водосточных труб с грохотом низвергались потоки воды.
Под лестницей, спасаясь от дождя, у жаровни грелись итальянские комедианты, которые вечером должны были играть перед королем. Красный отсвет пылающих углей падал на пестрые костюмы Арлекинов, на их черные маски, на белые одежды Панталоне и его клоунов.
Вернувшись на второй этаж, Анжелика увидела наконец знакомое лицо. Это был Бриенн. Он сказал ей, что встретил мессира де Префонтена у юной принцессы Генриетты Английской, возможно, он скажет Анжелике, где находится сейчас герцогиня де Монпансье.

***

У принцессы Генриетты за столами шла крупная игра в карты. В просторной гостиной от весело горевших восковых свечей было тепло. Анжелика увидела д'Андижоса, Пегилена, д'Юмьера и де Гиша. Они были поглощены игрой, а может быть, просто делали вид, что не замечают госпожу де Пейрак.
Мессир де Префонтен смаковал у камина рюмку ликера. Он сказал, что герцогиня де Монпансье пошла в апартаменты Анны Австрийской сыграть в карты с юной королевой. Ее величество королева Мария-Терезия утомлена, стесняется своего дурного французского языка и потому предпочитает держаться в стороне от молодых придворных, не отличающихся снисходительностью. Герцогиня де Монпансье каждый вечер приходит к ней составить партию в карты. Герцогиня — добрая душа, но поскольку юная королева рано ложится почивать, то вполне вероятно, что герцогиня вскоре заглянет к своей кузине Генриетте. И уж во всяком случае, она пришлет за мессиром де Префонтеном, так как никогда не засыпает, не проверив вместе с ним свои счета.
Анжелика, решив дождаться ее, подошла к столу, на который лакеи поставили блюда с холодными закусками и всевозможными сластями. Она всегда немного стыдилась своего аппетита, он не пропадал у нее даже в самые трудные минуты. Подбодренная мессиром де Префонтеном, она присела к столу, взяла крылышко цыпленка, два яйца в желе, разных пирожков и варенья. Поев, она попросила у пажа серебряный кувшинчик с водой, чтобы ополоснуть пальцы, и присоединилась к играющим. Денег у нее было немного. Вскоре счастье улыбнулось ей, и она начала выигрывать. Это ее обрадовало. Если ей удастся наполнить свой кошелек, сегодняшний день не будет окончательно пропащим. Она целиком отдалась игре. Столбики монет перед нею все увеличивались. Рядом с нею кто-то из проигрывавших полушутливо-полусерьезно заметил:
— Удивляться нечему, это же маленькая колдунья.
Она проворно сгребла к себе его ставку, и только через несколько секунд до нее дошел его намек. Значит, слух об опале Жоффрея распространяется. Игроки начали перешептываться, сообщая друг другу, что графа де Пейрака обвиняют в колдовстве. Но Анжелика упорно продолжала сидеть у стола.
«Я уйду лишь тогда, когда начну проигрывать. О, если бы я могла разорить их всех и выиграть столько золота, чтобы подкупить судей…»
В тот момент, когда она в очередной раз бросила на стол трех наглых тузов, чья-то рука скользнула по ее талии и слегка ущипнула ее.
— Зачем вы вернулись в Лувр? — прошептал ей на ухо маркиз де Вард.
— Конечно, не для того, чтобы увидеться с вами, — ответила Анжелика, не глядя на маркиза, и резко отстранилась.
Маркиз взял карты, машинально разложил их.
— Вы сошли с ума, — продолжал он тихо. — Вы очень хотите, чтобы вас убили?
— Вас совершенно не касается, чего я хочу.
Маркиз сыграл партию, проиграл, сделал новую ставку.
— Послушайте, еще не поздно. Идите за мной. Я прикажу дать вам охрану из швейцарцев, они проводят вас домой.
На этот раз Анжелика подняла на него взгляд, полный презрения.
— Я не доверяю вашему покровительству, мессир де Вард, и вы знаете, почему.
Скрывая досаду, он раскрыл свои карты.
— Да, право, глупо с моей стороны волноваться за вас, — сказал он и, помолчав, со злобной гримасой добавил:
— Вы принуждаете меня играть несвойственную мне роль. Но если иначе вас не образумить, я напоминаю вам: у вас есть сын. Немедленно уходите из Лувра и главное — постарайтесь не попасться на глаза брату короля!
— Я не сдвинусь с места, пока вы будете находиться поблизости, — спокойно ответила Анжелика.
Маркиз судорожно стиснул пальцы рук, но внезапно поднялся из-за стола.
— Хорошо, я ухожу. И вы поторопитесь сделать то же самое. Речь идет о вашей жизни.
Анжелика видела, как он, раскланиваясь направо и налево, подошел к двери и скрылся за ней.
Анжелика в смятении продолжала сидеть за столом. Страх холодной змеей заползал в ее душу. А вдруг де Вард устроил ей новую западню? Он способен на все. И в то же время сегодня в голосе этого циника слышались непривычные для него нотки. Он напомнил ей о Флоримоне, и Анжелика вдруг почувствовала щемящую тревогу за сына. Перед ее глазами возник прелестный малыш в красном чепчике, который топочет в своем длинном вышитом платьице, зажав в руке серебряную погремушку. Что станется с ним, если ее не будет?
Анжелика положила карты на стол и ссыпала в кошелек золотые монеты. Она выиграла тысячу пятьсот ливров. Взяв со спинки кресла свою накидку, она поклонилась принцессе Генриетте, которая равнодушно кивнула ей в ответ.
Анжелика с сожалением покинула свое убежище — теплую и светлую гостиную. Дверь за ее спиной хлопнула от сквозняка. В галерее свистел ветер, колыша пламя свечей, которые, казалось, были объяты безумной паникой. Тени и пламя танцевали, словно в экстазе. Потом наступило затишье, ветер жалобно завывал где-то далеко, и в галерее все замерло.
Спросив дорогу у швейцарца, который стоял на карауле у входа в апартаменты принцессы Генриетты, Анжелика быстро зашагала по галерее, кутаясь в накидку. Она старалась подавить в себе страх, но в каждом закоулке ей чудились какие-то подозрительные тени. Подойдя к тому месту, где галерея сворачивает под углом, она замедлила шаги. Непреодолимый ужас сковывал ее.
«Они там», — подумала она.
Она никого не видела, но по полу стелилась чья-то тень. Теперь уже не могло быть никаких сомнений — кто-то подкарауливал ее.
Анжелика замерла. В углу что-то шевельнулось, и человек в темном плаще и глубока надвинутой на глаза шляпе медленно направился к Анжелике, преграждая ей путь. Анжелика прикусила губу, чтобы не закричать, стремительно повернулась и поспешила назад.
Кинув взгляд через плечо, она увидела, что их было уже трое и они преследовали ее. Анжелика ускорила шаг. Но эти трое нагоняли ее. Тогда она помчалась быстрее лани.
И не оборачиваясь, она знала, что они устремились в погоню за ней. Она слышала за своей спиной их шаги, хотя, стараясь приглушить топот ног, они бежали на цыпочках. Это была молчаливая, фантастическая — словно в каком-то кошмаре — погоня через пустынные галереи огромного дворца.
Неожиданно справа от себя Анжелика заметила приоткрытую дверь. Она только что завернула за угол галереи, и преследователи не видели ее сейчас.
Она юркнула в комнату, закрыла за собой дверь и задвинула щеколду. Ни жива ни мертва, она прислонилась к дверному косяку. Она услышала торопливые шаги своих мучителей, их прерывистое дыхание. Потом все стихло.
Шатаясь от волнения, Анжелика подошла к кровати и ухватилась за спинку. Постель была пуста, но, видимо, кто-то вскоре должен был прийти сюда — она была расстелена. В камине пылал огонь, освещая комнату, на столике у изголовья горел ночник, наполненный маслом.
Прижав руку к груди, Анжелика перевела дыхание.
«Во что бы то ни стало я должна выбраться из этого осиного гнезда», — твердила она себе.
Как опрометчиво она поступила, вообразив, что если ей удалось уцелеть после первого покушения на нее в галереях Лувра, то удастся и во второй раз.
Герцогиня де Монпансье, конечно же, не знала, какой опасности подвергает она Анжелику, снова пригласив ее в Лувр. Да и сам король, Анжелика была уверена в этом, не подозревал о преступлении, которое замышлялось в стенах его дворца. Но над Лувром простиралась невидимая власть Фуке. И вот теперь, боясь как бы тайна, известная Анжелике, не обратила в прах его баснословное богатство, суперинтендант призвал на помощь Филиппа Орлеанского, душу которого он купил, посеял тревогу в сердцах тех, кто жил на его, Фуке, деньги и одновременно курил фимиам королю. Арест графа де Пейрака — лишь начало. Исчезновение Анжелики завершит этот благоразумный маневр. Только мертвые умеют молчать.
Анжелика стиснула зубы. Яростное упорство овладело ею. Нет, она не даст себя убить.
Она обежала взглядом комнату, ища другую дверь, через которую можно было бы незаметно выйти.
Но вдруг глаза ее округлились от ужаса.
Перед ней зашевелилась обивка стены. Она услышала, как в замочной скважине щелкнул ключ. Потайная дверь медленно отворилась, и в комнату вошли трое мужчин, ее преследователи.
В том, который шел впереди, она без труда узнала брата короля.
Распахнув свой плащ, в который он кутался, чтобы не быть узнанным, он щелчком расправил на груди кружевное жабо. Он не сводил глаз с Анжелики, и его маленький рот с красными губами растянулся в холодной улыбке.
— Великолепно! — воскликнул он писклявым голосом. — Лань попалась в западню. Но какая была погоня! Сударыня, вы можете гордиться своей резвостью.
Анжелика призвала на помощь все свое хладнокровие и, хотя ноги у нее подкашивались, даже сделала реверанс.
— Так это вы, ваше высочество, так напугали меня? А я-то подумала, что это какие-то злодеи или воры с Нового моста пробрались в Лувр, чтобы ограбить кого-нибудь.
— О, мне случалось ночью на Новом мосту разыгрывать грабителя, — самодовольно ответил Филипп Орлеанский, — и никто не может сравниться со мной в ловкости, когда я срезаю кошельки или протыкаю брюхо какого-нибудь богатого горожанина. Не правда ли, дорогой?
Он повернулся к одному из своих спутников, и, когда тот приподнял шляпу, Анжелика узнала шевалье де Лоррена. Не отвечая, фаворит его высочества приблизился и вытащил из ножен свою шпагу, на которую от камина упал красный отблеск.
Анжелика пристально вглядывалась в третьего преследователя, который держался немного в стороне.
— Клеман Тоннель, — проговорила она наконец, — Друг мой, что вы здесь делаете?
Лакей низко поклонился.
— Я на службе у его высочества, — ответил он.
И добавил, повинуясь привычке:
— Да простит мне госпожа графиня.
— Охотно прощаю, — сказала Анжелика, с трудом удерживаясь от нервного смеха. — Но зачем у вас в руке пистолет?
Бывший дворецкий смущенно посмотрел на свое оружие, но все же подошел ближе к кровати, у которой стояла Анжелика.
Филипп Орлеанский выдвинул ящичек столика на одной ножке, что стоял у изголовья кровати, и достал оттуда стаканчик, до половины наполненный какой-то черноватой жидкостью.
— Сударыня, — сказал он с пафосом, — вы должны умереть!
— В самом деле? — прошептала Анжелика.
Она смотрела на этих троих мужчин, стоявших перед нею, и ей казалось, будто она раздваивается. Где-то в глубине ее существа обезумевшая женщина ломала себе руки и кричала: «Сжальтесь, я не хочу умирать!» — а другая женщина трезво размышляла: «Право, у них смешной вид! Все это просто глупая шутка!»
— Сударыня, вы вели себя с нами вызывающе, — продолжал Филипп Орлеанский, и нетерпеливая гримаса искривила его рот. — Вы умрете, но мы великодушны и предоставляем вам право выбора: яд, меч или пуля.
От яростного порыва ветра сотрясалась дверь, клуб едкого дыма вырвался из камина в комнату. Анжелика вскинула голову, с надеждой прислушалась.
— Нет, никто не придет, никто не придет! — усмехнулся брат короля. — Эта кровать — ваше смертное ложе, сударыня. Она приготовлена для вас.
— Но что я вам сделала, наконец? — воскликнула Анжелика, чувствуя, как от страха на висках ее выступил пот. — Вы говорите о моей смерти как о чем-то естественном, неотвратимом. Но я не могу согласиться с вами. Даже самый страшный преступник имеет право узнать, в чем его обвиняют, и защищаться.
— Самая искусная защита не отменит смертного приговора, сударыня.
— Ну что ж, если я должна умереть, то хотя бы скажите мне, почему, — с горячностью настаивала Анжелика. Ей нужно было любой ценой выиграть время. Юный принц бросил вопрошающий взгляд на своего дружка.
— Вообще-то, поскольку через несколько минут вас уже не будет в живых, я не вижу причины быть с вами излишне бесчеловечным, — проговорил он сладким голосом. — Сударыня, вы не так уж несведущи, как утверждаете. Вы великолепно догадываетесь, чей приказ привел нас сюда.
— Приказ короля? — воскликнула Анжелика с притворной почтительностью.
Филипп Орлеанский пожал хилыми плечами.
— Самое большее, на что способен король, — это засадить в тюрьму тех, зависть к кому в нем разжигают. Нет, сударыня, это приказ не его величества.
— Но кто же еще может приказать брату короля?
Принц вздрогнул.
— Я нахожу, что вы слишком дерзки, сударыня, так разговаривая со мной. Вы меня оскорбляете!
— А я нахожу, что вы, вся ваша семья слишком обидчивы, — ответила Анжелика с яростью, которая подавила в ней страх. — Вам оказывают почести, вам угождают, а вы оскорбляетесь, потому что тот, кто принимает вас, кажется вам богаче, чем вы. Вам преподносят подарки — какая дерзость! Вам недостаточно низко поклонились — опять дерзость! Не хотят, разоряя государство, выпрашивать милостыню, жить с протянутой рукой, как живет весь ваш придворный птичник, — оскорбительное высокомерие! Честно, до последнего су платят налоги — вызов! Вы просто сборище мелочных людишек, вы, и ваш брат-король, и ваша мать, и все ваши бесчестные предатели-родственники: Конде, Монпансье, Суассон, Гиз, Лоррен, Вандом…
Задохнувшись, Анжелика остановилась.
Приподнявшись на своих высоких каблуках, словно задиристый молодой петух, задетый за живое, Филипп Орлеанский взглянул на шевалье де Лоррена:
— Вы когда-нибудь слышали, чтобы с такой оскорбительной неучтивостью отзывались о королевской семье?
Лицо шевалье де Лоррена исказила жестокая улыбка.
— Брань не убивает, ваше высочество. Итак, сударыня, пора кончать.
— Но я хочу знать, почему я умираю, — продолжала настаивать Анжелика.
И торопливо добавила, решившись на все, лишь бы выиграть несколько минут:
— Из-за мессира Фуке?
Филипп Орлеанский удовлетворенно улыбнулся.
— О, память вернулась к вам? Значит, вам известно, почему мессиру Фуке так необходимо ваше молчание?
— Я знаю лишь одно: несколько лет назад я сорвала заговор, целью которого было — уничтожить, отравить вас лично, ваше высочество, а также короля и кардинала. И теперь я горько сожалею об этом, сожалею, что мессиру Фуке и принцу Конде не удалось выполнить своих намерений.
— Итак, вы во всем признаетесь?
— Мне не в чем признаваться. Предательство этого лакея позволило вам узнать то, что знала одна я и что я доверила своему мужу. Некогда я спасла вам жизнь, ваше высочество, и вот ваша благодарность!
Тень колебания промелькнула на женственном лице юноши. Эгоист по натуре, он был особенно чувствителен ко всему, что касалось его особы.
— Что было, то прошло, — сказал он неуверенным голосом. — С тех пор мессир Фуке сделал для меня много добра. И я считаю своим долгом помочь ему устранить нависшую над ним угрозу. Поверьте, сударыня, я очень огорчен, но сейчас слишком поздно. Почему вы не приняли разумного предложения мессира Фуке, которое он сделал вам через госпожу де Бове?
— Но я поняла, что тогда мне пришлось бы оставить своего мужа на произвол судьбы.
— Безусловно. Такого человека, как граф де Пейрак, можно заставить молчать, только замуровав его в тюрьме. А вот женщина ради роскоши и поклонников быстро забывает то, что следует забыть. Но теперь все равно уже поздно. Итак, сударыня…
— А если я вам скажу, где находится ларец? — предложила Анжелика, схватив принца за плечи. — Вы и только вы, ваше высочество, будете владеть тайной, с помощью которой сможете держать в страхе и повиновении самого мессира Фуке, в ваших руках будет свидетельство измены стольких знатных вельмож, которые сейчас смотрят на вас свысока, не принимают вас всерьез…
Глаза принца загорелись, он облизнул языком губы. Но теперь уже шевалье де Лоррен схватил его и притянул к себе, словно вырывая из-под губительной власти Анжелики.
— Берегитесь, ваше высочество. Не дайте этой женщине уговорить себя. С помощью лживых обещаний она хочет выскользнуть из наших рук, оттянуть казнь. Пусть она лучше уносит свою тайну в могилу. Обладая ею, вы наверняка стали бы весьма могущественным, но дни ваши были бы сочтены.
Прижавшись к груди своего фаворита, счастливый от мысли, что находится под его защитой, Филипп Орлеанский размышлял.
— Как всегда, любовь моя, вы правы, — вздохнул он. — Ну что ж, выполним свой долг. Сударыня, что вы предпочитаете: яд, шпагу или пистолет?
— И решайте поскорее, — с угрозой добавил шевалье де Лоррен, — иначе мы сделаем выбор сами.
Мелькнувшая было надежда угасла, и Анжелика снова оказалась перед жестокой реальностью, где для нее не было выхода.
Перед ней стояли трое мужчин. Малейшее ее движение предупредит либо шпага шевалье де Лоррена, либо пистолет Клемана. До шнура звонка ей не дотянуться. За дверью, в галерее, не слышались ничьи шаги. Щемящую тишину нарушал лишь треск поленьев в камине да стук дождя по стеклу. Сейчас убийцы набросятся на нее. Анжелика перевела взгляд с пистолета на шпагу. Нет, это верная смерть. Может, выбрать яд? Ведь она уже больше года принимает крошечную дозу яда, который приготовлял для нее Жоффрей.
Она протянула руку, стараясь, чтобы та не дрожала.
— Яд! — прошептала она.
Поднеся стакан ко рту, она заметила, что на дне его образовался осадок с металлическим блеском. Осторожно, стараясь не взболтать, она выпила едкую, жгучую жидкость.
— А теперь оставьте меня одну, — проговорила она, опустив стакан на столик.
Она не чувствовала никакой боли. «Наверно, ужин у принцессы Генриетты пока что защищает желудок от действия яда», — подумала Анжелика. Она еще не потеряла надежду ускользнуть от своих палачей и избежать мучительной смерти.
Она упала на колени перед принцем.
— Сжальтесь надо мной, ваше высочество. Пришлите ко мне священника. Я умираю, я уже не в силах даже ползти. Теперь вы можете быть спокойны, мне от вас не уйти. Но не дайте мне умереть без покаяния. Бог вам не простит, если вы бесчестно лишите меня последнего причастия.
И она принялась кричать душераздирающим голосом:
— Священника! Священника! Бог вам не простит!
Она увидела, что Клеман Тоннель побледнел И, отвернувшись, перекрестился.
— Она права, — растерянно сказал принц. — Какая нам польза от того, что мы лишим ее последнего утешения причастием? Успокойтесь, сударыня. Я предвидел вашу просьбу. В соседней комнате находится священник, я сейчас пришлю его к вам.
— Уйдите, мессиры, — умоляла Анжелика жалобным, преувеличенно слабым голосом, держась рукой за живот, словно ее скрутило от острых приступов боли. — Сейчас я лишь хочу успокоить свою душу, примириться с судьбой. Но если перед моими глазами будет хоть один из вас, я чувствую, что не смогу простить своим врагам. О, как я страдаю! Боже, сжалься надо мной!
Она откинулась назад и закричала истошным голосом. Филипп Орлеанский схватил шевалье де Лоррена за руку.
— Пошли скорее! Ей недолго осталось жить!
Дворецкий Клеман Тоннель выбежал из комнаты еще раньше.
Едва они вышли, Анжелика быстро вскочила на ноги и кинулась к окну. Ей удалось распахнуть его, в лицо ей ударил дождь. Она склонилась над темной пропастью.
В кромешной тьме Анжелика не увидела ничего, она не знала, высоко ли над землей находится окно, но, не раздумывая, взобралась на подоконник.
Прыжок, казалось, длился бесконечно. Она тяжело упала на кучу каких-то нечистот, погрузившись в нее, и, видно, благодаря этому ничего себе не сломала. Правда, острая боль в щиколотке заставила ее на мгновение подумать о переломе, но потом она поняла, что лишь подвернула ногу.
Держась за стену, она отошла на несколько шагов, засунула в горло прядь своих волос и вызвала обильную рвоту.
Она никак не могла сообразить, где находится. Пройдя вдоль стены, она, к своему ужасу, обнаружила, что оказалась в маленьком внутреннем дворике, заваленном нечистотами и мусором. Уж не попала ли она в западню?
К счастью, она нащупала какую-то дверь, которая открылась. В помещении, где она оказалась, было темно и сыро. Она уловила запах вина и плесени. Должно быть, это дворцовые службы рядом с винными погребами.
Анжелика решила подняться наверх. Она обратится за помощью к первому же караульному, которого встретит… Да, но король прикажет ее арестовать и бросить в тюрьму. О боже, как же ей выбраться из этой мышеловки?
Когда Анжелика добралась до галереи, куда выходили жилые покои, она облегченно вздохнула. В нескольких шагах от себя, у дверей в покои принцессы Генриетты, она увидела швейцарца, у которого недавно спрашивала, как ей выйти из Лувра. В ту же секунду она увидела и другое: по галерее навстречу ей со шпагами в руках бежали шевалье де Лоррен и Филипп Орлеанский. Они знали, куда ведет единственный выход из дворика, в который выпрыгнула их жертва, и теперь спешили перерезать ей путь. Нервы ее не выдержали, и она в ужасе закричала.
Оттолкнув часового, Анжелика вбежала в гостиную и кинулась в ноги принцессе Генриетте.
— Спасите, принцесса, спасите, меня хотят убить!
Даже пушечный выстрел не привел бы это блестящее общество в большее смятение. Игроки повскакивали со своих мест и с изумлением уставились на молодую женщину с растрепанными волосами, в мокром, грязном, разорванном платье, которая так неожиданно нарушила их покой.
Совершенно обессилевшая, Анжелика озиралась, как затравленный зверек. Среди гостей она увидела маркиза д'Андижоса и Пегилена де Лоэена.
— Мессиры, защитите меня! — умоляюще простонала она. — Меня только что пытались отравить. А сейчас гонятся за мной, чтобы убить.
— Но где же они, ваши убийцы, моя дорогая? — нежным голосом спросила Генриетта Английская.
— Там!
Не в силах вымолвить больше ни слова, Анжелика указала на дверь.
Все повернулись к двери. На пороге стояли брат короля Филипп Орлеанский и шевалье де Лоррен. Они уже вложили свои шпаги в ножны, и вид у обоих был сокрушенный.
— Бедная Генриетта, — сказал Филипп Орлеанский, мелкими шажками подходя к кузине, — я очень удручен инцидентом. Эта несчастная сошла с ума.
— Я не сумасшедшая! Я повторяю вам: они хотят меня убить!
— Но, дорогая, подумайте только, что вы говорите, — попыталась успокоить ее принцесса. — Тот, кого вы называете убийцей, не кто иной, как его высочество принц Орлеанский. Посмотрите как следует.
— Я достаточно на него насмотрелась! — крикнула Анжелика. — Я буду помнить это лицо всю жизнь. Ведь я же вам говорю, что он хотел меня отравить. Мессир де Префонтен, вы же честный человек, дайте мне какое-нибудь лекарство, молока, наконец, ну хоть чего-нибудь против этого страшного яда. Умоляю вас… Мессир де Префонтен!
Ошеломленный бедняга, что-то бормоча, бросился к ящичку с лекарствами и протянул молодой женщине коробку с пилюлями. Она поспешно проглотила несколько штук.
В гостиной царило полное смятение.

***

Филипп Орлеанский с искаженным от досады лицом пытался всех убедить.
— Уверяю вас, друзья, эта женщина потеряла рассудок. Ведь все вы знаете, что ее муж сейчас в Бастилии, он обвинен в. страшном преступлении — в колдовстве! А эта несчастная, завороженная своим ужасным мужем, хочет доказать, хотя вина его очевидна, будто он невиновен. Его величество тщетно пытался сегодня переубедить ее, во время встречи с нею он проявил столько доброты…
— Ох уж эта королевская доброта! Королевская доброта!.. — ожесточенно выкрикнула Анжелика.
Еще немного, и она потеряет контроль над собой… Тогда ей конец!
Анжелика закрыла лицо руками, стараясь успокоиться.
Она слышала, как Филипп Орлеанский говорил голосом невинного юноши:
— И вдруг у нее начался поистине дьявольский припадок. В нее вселился бес. Король немедленно вызвал настоятеля монастыря августинцев, чтобы молитвами успокоить ее. Но она ухитрилась удрать. Чтобы избежать скандала, его величество не отдал приказа страже схватить ее, а поручил мне отыскать безумную и задержать до прихода монахов. Я в отчаянии, Генриетта, что она испортила вам вечер. Мне думается, самое благоразумное для всех вас будет продолжить игру в соседней гостиной, а я пока побуду с ней здесь, как велел мне брат…
Словно сквозь туман, Анжелика видела, как редела толпа теснившихся вокруг нее дам и придворных кавалеров.
Встревоженные, боясь не угодить брату короля, они спешили удалиться.
Анжелика протянула руки и, собрав последние силы, попыталась ухватить пальцами подол платья принцессы.
— Сударыня, — проговорила она беззвучным голосом, — вы не бросите меня на погибель?
Принцесса заколебалась и с тревогой взглянула на своего кузена.
— О Генриетта, неужели вы сомневаетесь во мне? — трагическим тоном спросил он. — Разве мы не поклялись доверять друг другу, разве нас не соединят скоро священные узы?
Белокурая Генриетта опустила голову.
— Доверьтесь его высочеству, дорогая, я убеждена, вам хотят лишь добра, — сказала она Анжелике и торопливо вышла из гостиной.
Анжелика была словно в бреду и от страха не могла вымолвить ни слова. Все еще стоя на ковре, преклонив колени, она повернулась к двери, за которой так быстро исчезли придворные. Она увидела бледных как смерть Бернара д'Андижоса и Пегилена де Лозена — они не решались выйти из комнаты.
— А вы, мессиры, что же? — пронзительным голосом крикнул им Филипп Орлеанский. — Мой приказ в равной степени относится и к вам. Может быть, мне доложить королю, что вздор сумасшедшей внушает вам больше доверия, чем слова его родного брата?
Понурив головы, д'Андижос и Пегилен неохотно вышли из гостиной.
Это последнее предательство вдруг пробудило в Анжелике боевой дух.
— Трусы! Трусы! О, какие трусы! — крикнула она и, рывком вскочив на ноги, спряталась за спинку кресла.
Ей чудом удалось увернуться от шпаги шевалье де Лоррена, но вторым ударом он полоснул ее по плечу, и у нее хлынула кровь.
— Андижос! Пегилен! Ко мне, гасконцы! — в неистовстве прокричала она. — Спасите меня от северян!
Дверь, ведущая в соседнюю гостиную, резко распахнулась. С обнаженными шпагами ворвались Пегилен де Лозен и маркиз д'Андижос. Они, прислушиваясь, стояли за приоткрытой створкой двери, и теперь у них уже не было сомнений в чудовищных намерениях брата короля и его фаворита.
Одним ударом маркиз д'Андижос вышиб шпагу из рук Филиппа Орлеанского, поранив ему кисть.
Де Лозен скрестил свою шпагу с шевалье де Лорреном. Д'Андижос схватил Анжелику за руку.
— Бежим скорее!
Он увлек ее в галерею, где они сразу же натолкнулись на Клемана Тоннеля, но тот не успел даже вытащить пистолет, который прятал под плащом. Резким ударом д'Андижос проткнул ему горло шпагой. Клеман Тоннель рухнул, истекая кровью.
Маркиз и Анжелика бросились бежать как безумные.
За их спиной Филипп Орлеанский писклявым голосом призывал швейцарцев:
— Стража! Стража! Держите их! И вскоре они услышали топот бегущих вслед за ними людей, звон алебард.
— К главной галерее… — бросил д'Андижос. — В Тюильри… Там конюшни, лошади!.. И тогда — из города… Тогда спасены…
Несмотря на свою грузность, гасконец бежал с проворством, которого Анжелика даже не подозревала в нем. А сама она уже изнемогала. У нее ужасно болела нога, горело раненое плечо.
— Я сейчас упаду, — задыхаясь, проговорила она. — Я сейчас упаду!
И в этот момент они увидели одну из тех широких лестниц, что вели во дворики.
— Бегите вниз, — бросил д'Андижос, — и спрячьтесь там хорошенько. А я завлеку их как можно дальше.
Анжелика сбежала по лестнице, почти не касаясь каменных ступеней. Внезапно пламя жаровни заставило ее отпрянуть. И тут она рухнула на землю.
Арлекин, Коломбина и Пьерро подхватили ее, отнесли в свое убежище, как могли укрыли. Перед глазами Анжелики долго мелькали большие зеленые и красные ромбы их костюмов, потом она погрузилась в глубокий обморок.

0

37

Глава 36

Анжелика открыла глаза — вокруг все было залито нежно-зеленым светом. Она снова в Монтелу, на берегу реки, в тени деревьев, сквозь листву которых, окрашиваясь в зеленый цвет, проникали солнечные лучи. Она слышала голос своего брата Гонтрана. Он говорил ей:
— Никогда мне не получить такую зеленую краску, как листва и трава. Правда, если смешать каламин с персидским кобальтом, то можно добиться похожего цвета, но все равно тон получится слишком густой, в нем не будет той сияющей, изумрудной прозрачности освещенной солнцем листвы над рекой…
Голос Гонтрана звучал громко и хрипло, не так, как раньше, но угрюмые нотки остались прежними — они всегда появлялись, когда он говорил о своих красках или картинах.
Сколько раз он шептал, с ожесточением глядя в глаза сестры: «Никогда мне не получить такую зеленую краску, как листва и трава».
Острая боль под ложечкой заставила Анжелику вздрогнуть. И она сразу же вспомнила, что с ней произошло что-то ужасное.
«Боже мой, — подумала она, — мой ребеночек умер».
Да, он наверняка умер. Он не мог остаться живым после такого кошмара. Он умер, когда она выпрыгнула из окна в темную пропасть. Он умер, когда она мчалась по галереям Лувра… От этого безумного бега у нее до сих пор дрожали руки и ноги, от предельного напряжения кололо сердце.
Собравшись с силами, она с трудом приподняла руку и положила ее себе на живот. Под ладонью что-то тихонько закопошилось.
«О, он шевелится, он жив! Какой же ты мужественный, мой дружок!» — с нежностью и гордостью подумала она.
Ребенок ворочался в ее животе, как лягушонок. Она нащупала пальцами его круглую головку. Мало-помалу сознание ее прояснилось, и она поняла, что лежит на широкой кровати с витыми столбиками и зеленым саржевым пологом, сквозь который просачивался голубовато-зеленый свет, и вот он-то и перенес Анжелику на берег реки в Монтелу.
Но это не дом Ортанс на улице Ада. Где же она? Она не могла ясно восстановить в памяти все, что с ней произошло, просто было ощущение, что нечто темное, мрачное давило ее, смутное воспоминание о какой-то чудовищной трагедии с черным ядом, мелькавшими, как молнии, шпагами, страхом и липкой грязью.
Но вот снова послышался голос Гонтрана:
— Никогда, никогда мне не найти краску цвета речной воды под листвой.
На этот раз Анжелика чуть не вскрикнула. Она сошла с ума, это ясно! Или это страшный бред?
Она приподнялась, раздвинула полог над кроватью. Зрелище, представшее ее глазам, окончательно убедило несчастную в том, что она лишилась разума.
Прямо перед ней на небольшом помосте лежала белокурая, розовая полуобнаженная богиня, держа в руке соломенную корзинку, из которой на бархатные подушки свисали роскошные грозди золотистого винограда. Маленький купидон, совершенно голенький, пухленький, в венке из цветов, косо надетом на светлые кудри, с увлечением щипал виноград. Купидон несколько раз чихнул, и богиня, тревожно взглянув на него, сказала несколько слов на каком-то непонятном языке, видимо языке Олимпа.
Тут же послышались чьи-то шаги, и бородатый рыжий великан, одетый в вполне современный костюм художника, подошел к купидону, взял его на руки и завернул в шерстяной плащ.
И тут Анжелика увидела мольберт художника Ван Осселя, около которого стоял молодой человек в кожаном переднике, по-видимому, подмастерье, держа в руках две палитры с яркими пятнами красок всех цветов.
Подмастерье, слегка склонив голову набок, рассматривал незаконченную картину своего мэтра. Тусклый дневной свет падал на его лицо. Он был среднего роста, внешне ничем не примечателен, в грубой холщовой рубахе с распахнутым воротом, обнажавшим загорелую шею, с небрежно подстриженными темно-русыми волосами до плеч и густой челкой, свисавшей на темные глаза. Но Анжелика узнала бы среди тысячи эти чуть надутые губы, этот дерзко вздернутый нос, этот спокойный тяжеловатый под; бородок, напоминавший ей отца, барона Армана.
— Гонтран! — окликнула брата Анжелика.
— Дама проснулась! — воскликнула богиня.
И тотчас же все, кто находился в комнате, в том числе пять или шесть детей, подбежали к кровати.
Подмастерье был ошеломлен. Он с изумлением смотрел на улыбавшуюся ему Анжелику. Вдруг он густо покраснел, сжал своими выпачканными краской руками ее руку и прошептал:
— Сестренка!
Пышнотелая богиня, которая оказалась женой художника Ван Осселя, крикнула дочери, чтобы та принесла из кухни горячего молока с желтком и сахаром, которое она приготовила.
— Я рад, — говорил голландец, — я рад, что дама, которой я помог, оказалась не просто дамой, попавшей в беду, но еще и сестрой моего товарища.
— Но как я очутилась здесь? — спросила Анжелика.
Ван Оссель степенно рассказал, как накануне вечером их разбудил стук в дверь. При свете свечи он увидел итальянских комедиантов в блестящих атласных костюмах, на руках у которых лежала без сознания окровавленная полумертвая женщина. На своем темпераментном итальянском языке актеры стали умолять помочь несчастной. И им спокойно ответили по-голландски: «Мы с радостью окажем ей гостеприимство!»

***

Теперь Анжелика и Гонтран смотрели друг на друга с некоторым смущением. Наверно, прошло лет восемь с тех пор, как они расстались в Пуатье. Перед мысленным взором Анжелики всплыла картина прошлого: Раймон и Гонтран верхом на лошадях удаляются вверх по узкой и крутой городской улочке. Возможно, и Гонтран сейчас вспоминал трех покрытых дорожной пылью девочек, которые, прижавшись друг к другу, сидели в старой карете.
— Я видел тебя в последний раз в Пуатье, — сказал он, — когда ты, Ортанс и Мадлон приехали в монастырь урсулинок…
— Верно. А ты знаешь, что Мадлон умерла?
— Да, знаю.
— Помнишь, Гонтран, ты писал портрет старого Гийома?
— Старый Гийом умер.
— Да, мне отец писал…
— У меня до сих пор сохранился тот портрет. И я написал еще один, лучше… по памяти. Я тебе его покажу.
Гонтран сидел на краю постели, положив на кожаный передник, закрывавший колени, свои огрубевшие, перепачканные руки с въевшейся в кожу красной и синей красками, со следами кислот и солей, которые служили ему для изготовления красок, с мозолями от пестика, которым он с утра до вечера растирал в ступке свинцовый сурик, охры, оранжевый свинцовый глет, прибавляя к ним масло или соляную кислоту.
— Как же ты докатился до такой жизни? — с некоторой жалостью в голосе спросила Анжелика.
Обидчивый нос Гонтрана (фамильный нос де Сансе) сморщился, на лицо молодого человека набежала тень.
— Глупая! — сказал он, не церемонясь. — Если я до этого докатился, как ты изволила выразиться, то только потому, что сам того хотел. О, я вполне постиг науки, и иезуиты не пожалели сил, чтобы сделать из меня истинного дворянина, достойного продолжателя знатного рода, поскольку Жослен бежал в Америки, а Раймон вошел в знаменитый орден иезуитов. Но у меня тоже были свои планы. Я рассорился с отцом, ведь он настаивал, чтобы я пошел в армию служить королю. Он пригрозил, что иначе не даст мне ни гроша. И тогда я ушел из дому, побрел, как бродяга, пешком и поступил в Париже учеником к художнику. Сейчас кончается срок моего ученичества, и я отправляюсь бродить по Франции. Я буду ходить из города в город, постараюсь постичь все тайны ремесла живописцев и граверов. Чтобы прокормить себя, буду либо наниматься в подмастерья к художникам, либо писать портреты богатых горожан. А потом я куплю себе звание цехового мастера. Я стану знаменитым художником, Анжелика, я верю в это! Кто знает, может, мне поручат расписывать потолки Лувра!..
— И ты изобразишь на них ад, вечный огонь и дьяволов со скорченными рожами!
— Нет, я превращу их в голубое небо с освещенными солнцем облаками, и среди них — короля во всем его великолепии.
— Короля во всем его великолепии… — слабым голосом повторила Анжелика слова брата.
Она закрыла глаза. Она вдруг почувствовала себя гораздо взрослее своего брата — хотя он был старше ее годами, — потому что он сумел сохранить все свои детские мечты. Он не отказался от них, несмотря на холод, голод и унижения.
— А ты даже не спрашиваешь у меня, как я докатилась до такого состояния?
— Я просто не решаюсь расспрашивать тебя, — смущенно ответил он. — Я знаю, что тебя насильно выдали замуж за ужасного, страшного человека. Отец был рад этому браку, но мы все очень тебя жалели, бедная моя Анжелика. Ты была очень несчастна?
— Нет. Но теперь я несчастна.
Она поколебалась, стоило ли ему рассказывать все. Стоит ли вносить смятение в душу брата, равнодушного ко всему, кроме своей работы, которая заворожила его. Много ли раз за все эти годы вспоминал он о своей маленькой сестренке Анжелике? Наверняка, не так уж часто — верно, тогда, когда приходил в отчаяние, что не может передать зелень листвы. Он и прежде ни в ком не нуждался, хотя и жил одной жизнью с ними.
— В Париже я поселилась у Ортанс, — добавила Анжелика, пытаясь пробудить в своей измученной душе родственные чувства.
— У Ортанс? Вздорная она! Я, когда приехал, пришел повидаться с ней. Боже мой, чего она мне только не наговорила! Она-де готова умереть от стыда, что я пришел к ней в таких грубых башмаках. «Ты даже без шпаги! — кричала она. — Как самый обыкновенный простолюдин-ремесленник!» Ну что ж, она права. Ты представляешь меня в кожаном переднике и со шпагой на боку? Да, я дворянин, но, если мне нравится писать картины, неужели ты думаешь, меня остановят подобные предрассудки? Плевать мне на них!
— Мне кажется, что все мы по натуре бунтовщики, — вздохнула Анжелика.
Она нежно взяла мозолистую руку брата.
— Наверно, ты немало бедствовал?
— Не больше, чем если бы служил в армии и носил шпагу, но тогда я еще был бы по уши в долгах, меня бы преследовали ростовщики. А сейчас я живу, зная, на что могу рассчитывать. И не жду, чтобы какой-нибудь вельможа в минуту расположения отвалил мне пенсию. Мой мастер не может меня обмануть, потому что мои интересы охраняются гильдией. А если приходится уж совсем худо, я заскакиваю в Тампль к нашему брату-иезуиту и прошу у него несколько экю.
— Раймон в Париже? — воскликнула Анжелика.
— Да, живет в Тампле, хотя является капелланом бог знает скольких монастырей, и я не удивлюсь, если он станет духовником каких-нибудь знатных особ при дворе.
Анжелика задумалась. Вот чья помощь ей нужна! Раймон — духовное лицо, может быть, он примет все близко к сердцу, поскольку речь идет о его семье…
Несмотря на свежее еще воспоминание о тех опасностях, которых она только что избежала в Лувре, несмотря на приказ короля, у Анжелики даже мысли не мелькнуло о том, что она должна отказаться от борьбы. Но теперь она поняла — действовать надо крайне осторожно.
— Гонтран, — решительно сказала она, — отведи меня в таверну «Три молотка».
Гонтран не стал возражать сестре. Разве Анжелика не была всегда сумасбродкой? С какой ясностью он вспомнил ее девочкой — босая, до крови исцарапанная колючками, в разорванном платьице, диковатая, она возвращалась домой из своих таинственных походов, не говоря ни слова о том, где была.
Художник Ван Оссель посоветовал дождаться темноты или хотя бы сумерек, чтобы Анжелику не узнали. Уж ему-то, прожившему здесь долгие годы, было известно, какие происходят трагедии, какие интриги плетутся в Луврском дворце, — благодаря знатным заказчикам отголоски их докатывались и до его мастерской.
Марикье, жена художника, дала Анжелике свою юбку с корсажем из простого, дешевого сукна цвета беж, который называют цветом засохшей розы, повязала ей голову черным атласным платком, какие носят женщины из народа. Анжелику забавляло, что юбка была короче, чем юбки знатных дам, и била ее по щиколоткам.
Когда в сопровождении Гонтрана Анжелика вышла из Лувра через небольшую дверцу, которую называли «дверью прачек», потому что через нее от Сены к дворцу и обратно целый день сновали прачки, стиравшие белье для королевской семьи, она больше напоминала миловидную женушку ремесленника, виснувшую на руке мужа, чем великосветскую даму, которая еще накануне беседовала с королем.
За Новым мостом под лучами заходящего солнца поблескивала Сена. Лошади, которых пригнали на водопой, входили в воду по самую грудь, громко ржали и фыркали. Баржи с сеном выстраивались вдоль берега, образуя длинную цепочку душистых стогов. С судна, прибывшего из Руана, выходили на вязкий берег солдаты, монахи, кормилицы.
Колокола звонили к вечерне. Продавцы трубочек и вафель бродили по улицам со своими корзинками, прикрытыми белыми тряпицами, и соблазняли игроков, сидящих в тавернах:
Кто проиграл, Кликните нас.
Трубочки, трубочки, дешевые трубочки.
Проехала карета, впереди которой бежали скороходы и собаки. Огромный, зловещий, лиловый в свете надвигавшихся сумерек, на фоне красного неба вырисовывался Лувр со своими бесконечными галереями.

0

38

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. КОСТЕР НА ГРЕВСКОЙ ПЛОЩАДИ

Глава 37

Из таверны, чугунная вывеска которой с изображением трех молотков, нависла над головами прохожих, доносилось громовое пение.
Анжелика и Гонтран спустились по ступенькам и очутились в накуренном, пропахшем соусами зале. В глубине через открытую дверь виднелась кухня, где над жаровнями с раскаленными углями медленно крутились вертела с нанизанными на них цыплятами.
Брат и сестра сели за столик, стоящий немного в стороне у окна, и Гонтран заказал вина.
— Выбери бутылку хорошего вина, — попросила Анжелика, выдавив из себя улыбку. — Платить буду я.
И она показала ему свой кошелек, в котором бережно хранила выигранные в карты полторы тысячи ливров.
Гонтран сказал, что он не привередлив и обычно довольствуется дешевым вином с виноградников, что раскинулись на парижских холмах. Вот по воскресеньям — дело другое, он пьет уже более прославленные вина: бордо, бургундское. Он специально отправляется ради этого в предместья, где оно стоит дешевле, так как еще не обложено ввозной городской пошлиной. Его так и называют — «кабацкое». И пьют в загородных кабачках. Такая воскресная прогулка — его единственное развлечение.
Анжелика поинтересовалась, ходит ли он туда с друзьями. Гонтран сказал, что нет. У него нет друзей, но ему нравится сидеть в увитой зеленью беседке и разглядывать лица ремесленников, их жен и детей. И он находит, что люди, в общем-то, существа добрые, симпатичные.
— Тебе повезло! — тихо проговорила Анжелика, вдруг снова ощутив на языке горечь яда.
Больной она себя не чувствовала, но была утомлена и издергана.
Кутаясь в накидку из грубой шерсти, которую ей одолжила Марикье, Анжелика с нескрываемым интересом наблюдала незнакомую для нее жизнь парижской таверны.
Да, несмотря на тяжкий дух от кухни, дышалось здесь легко и свободно, и это привлекало сюда завсегдатаев.
Дворянин приходил сюда покурить и отдохнуть от этикета королевских приемов, буржуа — чтобы всласть поесть вдали от подозрительного ока ворчливой супруги, мушкетер играл здесь в кости, а ремесленник пропивал жалованье и хоть на несколько часов забывал о всех своих заботах.

***

Таверна «Три молотка» находилась на площади Монторгей, неподалеку от Пале-Ройяля, и ее частыми посетителями были комедианты, которые приходили еще в гриме, с приклеенными носами, приходили уже почти ночью, чтобы «увлажнить внутренности» и промочить горло, надорванное от страстных завываний. Иногда к завсегдатаям из этого квартала присоединялись итальянские мимы в ярких лохмотьях, ярмарочные актеры и даже, случалось, весьма подозрительные цыгане с горящими как угли глазами.
В ту ночь старик итальянец в красной бархатной маске, которая закрывала ему лицо, и с длинной седой бородой до пояса показывал посетителям презабавную обезьянку. Присмотревшись к кому-нибудь, она потешно передразнивала, как тот курит трубку, надевает свою шляпу или подносит стакан ко рту.
Зрители буквально надрывали животы.
Гонтран с любопытством наблюдал эту сцену.
— Погляди, какое великолепное сочетание — красная маска и белоснежная борода!
Но Анжелика, уже начавшая нервничать, думала лишь о том, долго ли ей придется еще ждать здесь.
Наконец дверь распахнулась в очередной раз, и на пороге показался огромный датский дог адвоката Дегре.
Адвоката сопровождал какой-то человек в широком сером плаще. Анжелика, к своему удивлению, узнала в нем юного Сербало, который, чтобы скрыть бледное лицо, низко надвинул на глаза шляпу и поднял воротник плаща.
Анжелика попросила Гонтрана подойти к ним и незаметно пригласить за свой столик.
— Боже мой, сударыня, — вздохнул адвокат, садясь на скамью рядом с Анжеликой, — за сегодняшнее утро я уже десять раз видел вас удушенной, двадцать — утопленной и сто раз — погребенной.
— Хватило бы и одного раза, мэтр, — засмеялась она. Но в душе ей было приятно, что он тревожится за нее.
— Неужели вы так боитесь потерять клиентку, которая и платит вам мало, и подвергает вас опасности? — спросила Анжелика.
Он скорчил жалобную гримасу.
— Сентиментальность — это болезнь, от которой нелегко излечиться. А если ты к тому же еще склонен к авантюрам, то наверняка можно сказать: ничего хорошего тебя не ждет. Короче говоря, чем больше усложняется ваше дело, тем больше оно меня захватывает. Как ваша рана?
— Вам уже все известно?
— Это обязанность адвоката-сыщика. Впрочем, должен признаться, присутствующий здесь господин оказал мне бесценную помощь.
Сербало с воспаленными лиловыми веками и восковым от бессонной ночи лицом рассказал, как дальше развернулись драматические события в Лувре, свидетелем которых он совершенно случайно оказался.
В ту ночь он нес караул у конюшен Тюильри, как вдруг из сада выбежал запыхавшийся человек без парика, который он, видимо, потерял. Это был Бернар д'Андижос. Перед этим он галопом промчался по главной галерее, грохотом своих деревянных каблуков разбудив весь Лувр и Тюильри, из комнат и покоев которых высовывались испуганные лица, а когда часовые пытались преградить ему путь, он отшвыривал их.
Торопливо седлая коня, д'Андижос объяснил Сербало, что только сейчас чуть не убили графиню де Пейрак, а он, д'Андижос, поднял шпагу на Филиппа Орлеанского. Через несколько мгновений он уже пришпоривал лошадь и мчался к воротам Сент-Оноре, крикнув, что едет поднимать Лангедок против короля.
— Бедный маркиз д'Андижос, — засмеялась Анжелика. — Это он… поднимет. Лангедок против короля?..
— Эге! Вы думаете, он этого не сделает? — спросил Сербало.
Он с серьезным видом поднял палец.
— Сударыня, вы совершенно не поняли душу гасконца — у него смех легко сменяется яростью, и никогда нельзя предугадать, чем все кончится. Когда он в ярости, тогда, черт возьми, берегись!
— А ведь и правда, гасконцам я обязана жизнью. А что сталось с Лозеном, вы не знаете?
— Он в Бастилии.
— Боже мой, только бы о нем не забыли там на сорок лет! — вздохнула Анжелика.
— Не бойтесь, он не даст о себе забыть. А еще я видел, как два лакея несли труп вашего бывшего дворецкого.
— Пусть дьявол возьмет его душу!..
— И последнее: будучи уверен, что вас тоже уже нет в живых, я пошел к вашему зятю прокурору Фалло де Сансе. Там я застал господина Дегре, вашего адвоката. Вместе с ним мы отправились в Шатле, чтобы осмотреть трупы всех утопленников и убитых, которые сегодня утром были обнаружены в Париже. Дрянное занятие, меня до сих пор мутит от него. И вот теперь я здесь! А каковы ваши планы, сударыня? Вам надо бежать, и как можно скорее.
Анжелика посмотрела на свои белые руки, которые она положила на столик перед собой, рядом с большим бокалом густого темно-рубинового вина, до которого она так и не дотронулась.
Какими маленькими и хрупкими показались они ей, и она невольно сравнивала их с крепкими руками сидящих рядом мужчин.
Дегре, завсегдатай кабачка, положил перед собой табакерку из рога и натер немного табаку, чтобы набить им свою трубку.
Анжелика почувствовала себя очень одинокой и беспомощной.
Гонтран вдруг сказал:
— Если я правильно понял, ты попала в грязную историю и рискуешь жизнью. Впрочем, я не удивлен. От тебя всегда можно было этого ждать.
— Граф де Пейрак находится в Бастилии по обвинению в колдовстве, — объяснил Дегре.
— Да, я не удивлен! — повторил Гонтран. — Но ты еще можешь выпутаться. Если у тебя нет денег, я одолжу тебе. Я скопил немного, чтобы попутешествовать по Франции. Да и Раймон, наш брат-иезуит, я уверен, тоже поможет тебе. Собирай свои пожитки и садись в дилижанс до Пуатье. А оттуда уже доберешься в Монтелу. Дома ты будешь в безопасности.
На мгновение перед глазами Анжелики возник замок Монтелу, тихое убежище среди болот и лесов. Флоримон играл бы на подъемном мосту с индюшатами.
— А как же Жоффрей? — проговорила она. — Кто же добьется, чтобы справедливость для него восторжествовала?
Наступило тягостное молчание, только за одним из столиков горланили несколько пьяных да нетерпеливо стучали ножами по тарелкам, требуя ужин, посетители. Появление Корбасона, хозяина и повара таверны, который нес, высоко подняв на вытянутых руках, зарумяненного, с хрустящей корочкой гуся, сразу всех угомонило. Шум в зале почти утих, и среди удовлетворенного ворчания было слышно, как бросают кости четверо игроков.
Дегре с невозмутимым видом набивал свою голландскую трубку с длинным мундштуком.
— Ты и правда так дорожишь своим мужем? — спросил Гонтран.
Анжелика стиснула зубы.
— Одна унция его мозга дороже ваших трех голов, взятых вместе, — заявила она без обиняков. — Конечно, я знаю, смешно об этом говорить, но, хотя он и мой муж, да еще хромой и изуродованный, я его люблю.
Она судорожно всхлипнула без слез.
— И однако я сама его погубила. И все из-за той грязной истории с ядом. А вчера на аудиенции у короля я подписала ему приговор, я…
Вдруг взгляд ее остановился, и она в ужасе замерла. За окном, около которого она сидела, возникло отвратительное видение: чье-то лицо, страшное, как в кошмаре, наполовину скрытое слипшимися прядями волос. На мертвенно-бледной щеке торчала лиловая шишка. Один глаз был закрыт черной повязкой, другой горел, как у волка. Чудовище смотрело на Анжелику и смеялось.
— Что случилось? — спросил Гонтран. Он сидел спиной к окну и ничего не заметил.
Дегре проследил за испуганным взглядом молодой женщины и вдруг бросился к двери, свистом позвав свою собаку.
Лицо за окном пропало. Вскоре с разочарованным видом вернулся адвокат.
— Исчез, словно крыса в норе.
— О, так вы знакомы с этим жалким господином? — поинтересовался Сербало.
— Я их всех знаю. Это некий Каламбреден, знаменитый жулик, король карманников с Нового моста и один из самых прославленных главарей столичных воров.
— И у него хватает наглости приходить сюда и смотреть, как ужинают порядочные люди!
— Может, в зале сидит его сообщник, которому он хотел подать знак…
— Нет, он смотрел на меня, — стуча зубами, сказала Анжелика.
Дегре взглянул на нее.
— Ну-ну, не пугайтесь. Ведь неподалеку отсюда находятся улица Трюандери и предместье Сен-Дени — прибежище всех мошенников и их принца, Великого Керза, предводителя профессиональных нищих и жуликов.
Рассказывая, Дегре обнял Анжелику за талию и решительным движением привлек к себе. Анжелике было приятно ощущение тепла и силы, исходившее от этой мужской руки. Нервное напряжение постепенно спало. Не стыдясь, она прижалась к Дегре. Какое имеет значение, что он простолюдин, нищий адвокат! Разве сама она сейчас не на грани того, чтобы стать всеми гонимой парией, без крыши над головой, лишенной всякой защиты и даже, быть может, имени?
— Черт побери! — весело воскликнул Дегре. — Не для того мы пришли в кабак, чтобы вести здесь мрачные разговоры. Давайте подкрепимся, господа, а уж потом подумаем, как нам действовать дальше. Эй, Корбасон, жалкий кухарь, уж не собираешься ли ты уморить нас голодом?
Хозяин поспешил к столику.
— Что ты можешь предложить трем знатным сеньорам, пищей которых последние сутки были одни треволнения, и молодой хрупкой даме, у которой неплохо бы вызвать аппетит?
Корбасон обхватил рукой подбородок и с вдохновенным видом сказал:
— Ну что ж, господа, вам я предложу отличное говяжье филе с кровью, нашпигованное корнишонами и свежими огурцами, по цыпленку, зажаренному на углях, и миску пирожков в масле. Ну, а даме надо что-нибудь более легкое, не правда ли? Вареная телятина, салат, костный мозг, яблочное желе, засахаренная груша и вафельные трубочки. И наконец, ложечку укропных пастилок, и я убежден: ей лилейные щечки снова порозовеют.
— Корбасон, ты самый нужный и самый любезный человек в мире. Когда я в следующий раз пойду в церковь, я помолюсь за тебя святому Оноре. Кроме того, ты еще великий мастер, и не только в соусах, но и в остроумии.
Но у Анжелики, пожалуй, впервые в жизни не было аппетита. Она едва прикоснулась к кулинарным шедеврам Корбасона.
Ее организм боролся с ядом, выпитым прошлой ночью, малая толика которого все же задержалась. Ей казалось, что с той ужасной ночи прошла целая вечность. Одурманенная недомоганием, а может, и непривычной для нее духотой этого прокуренного зала, она почувствовала непреодолимое желание уснуть. Закрыв глаза, она повторяла про себя, что Анжелика де Пейрак умерла.

***

Когда она проснулась, в окна таверны уже пробивался туманный рассвет.
Приподняв голову, Анжелика поняла, что жесткая подушка, к которой прижималась ее щека, была не чем иным, как коленями адвоката Дегре. А сама она лежит, вытянувшись на скамье. Над собой она увидела лицо адвоката — полузакрыв глаза, он с мечтательным видом продолжал курить.
Анжелика поспешно села, поморщившись от боли, которую причинило ей резкое движение.
— О, простите меня, — пробормотала она. — Я… Вам, наверно, было очень неудобно.
— Вы хорошо поспали? — спросил он, растягивая слова, и в голосе его чувствовались и усталость, и легкое опьянение. Кувшин, стоявший перед ним, был почти пуст.
Сербало и Гонтран тоже спали, положив локти на стол, похрапывая вместе с остальными посетителями, растянувшимися кто на скамьях, кто просто на полу.
Анжелика бросила взгляд в окно. У нее осталось смутное воспоминание о чем-то очень страшном. Но она увидела лишь серое дождливое утро — по стеклу бежали струйки воды.
Из кухни доносился голос Корбасона, отдававшего какие-то распоряжения, грохот бочек, которые катили по каменным плитам пола.
Толкнув ногой дверь, вошел мужчина в сдвинутой на затылок шляпе. В руке он держал колокольчик. На его линялой синей блузе кое-где можно было различить цветы лилий и герб святого Христофора.
— Я Пикар, разносчик вина. Эй, хозяин, я тебе нужен?
— Очень нужен, дружок. Мне как раз только что привезли с Гревской площади шесть бочек луарского вина. Три белого и три красного. Я каждый день открываю по две бочки.
Проснулся Сербало и, вскочив, выхватил из ножен свою шпагу.
— Черт побери, мессиры, слушайте все! Я иду войной на короля!
— Сербало, замолчите! — умоляюще проговорила испуганная Анжелика.
Он бросил на нее подозрительный взгляд непроспавшегося пьяницы.
— Вы думаете, я не сделаю этого? Сударыня, вы не знаете гасконцев. Война королю! Идемте со мной все! Война королю! Вперед, повстанцы Лангедока!
Потрясая шпагой, он направился к выходу и, споткнувшись на пороге, вышел.
Спящие, не откликнувшись на его призыв, продолжали храпеть, а хозяин таверны с разносчиком, стоя на коленях перед бочками и громко прищелкивая языками, пробовали вино, прежде чем назначить цену. Свежий пьянящий аромат, исходивший от бочек, перебил запах табачного дыма, винного перегара и прогорклых соусов.
Гонтран протер глаза.
— Боже, — проговорил он, зевая, — так вкусно я не едал с незапамятных времен, а точнее — с последнего банкета братства евангелиста Луки, который, к сожалению, устраивается один раз в год. Уж не к ранней ли мессе звонят?
— Вполне возможно, — ответил Дегре. Гонтран встал и потянулся.
— Мне пора, Анжелика, а то мастер рассердится на меня. Послушай, сходи с мэтром Дегре в Тампль, повидайся с Раймоном. А я сегодня вечером побываю у Ортанс, хотя представляю себе, сколько грязи выльет на мою голову наша очаровательная сестрица. А вообще-то, повторяю, уезжай из Парижа. Но я знаю, ты упрямее всех мулов нашего отца.
— Как ты — глупее их всех, — отпарировала Анжелика.
Они вышли все вместе в сопровождении собаки Дегре по кличке Сорбонна. Прямо посреди улицы грязным ручьем текла вода. Дождь кончился, но воздух был насыщен влагой, слабый ветерок со скрипом раскачивал над лавками железные вывески.
— Прямо из воды! В скорлупке! — кричала находчивая миловидная торговка устрицами.
— Веселое настроение с утра! Душу греет, как солнце! — кричал разносчик вина.
Гонтран остановил его и залпом выпил стакан. Обтерев губы рукавом, он расплатился и, приподняв шляпу, попрощался с адвокатом и сестрой и слился с толпой, ничем не отличаясь от других ремесленников, которые в этот час тянулись на работу. «Хороши мы оба! — подумала Анжелика, глядя ему вслед. — Хороши наследники рода де Сансе! Меня довели до этого обстоятельства, но он, почему он сам захотел опуститься так низко?»
Испытывая некоторую неловкость за брата, она взглянула на Дегре.
— Гонтран всегда был странным, — сказала она. — Он мог бы стать офицером, как и все молодые дворяне, но ему нравилось только одно — смешивать краски. Мать рассказывала, что когда ждали его, она целую неделю перекрашивала в черное одежду всей семьи по случаю траура по моим дедушке и бабушке. Может, этим все и объясняется?
Дегре улыбнулся.
— Идемте, повидаемся с вашим братом-иезуитом, — сказал он, — с четвертым представителем этой странной семьи.
— О, Раймон — личность выдающаяся!
— Ради вас я надеюсь, что это так, графиня.
— Не надо больше называть меня графиней, — проговорила Анжелика. — Вы только посмотрите на меня, мэтр Дегре.
Она подняла к нему свое трогательное, совершенно восковое личико. От усталости ее зеленые глаза посветлели и приняли поразительный оттенок молодых весенних листьев.
— Король сказал мне: «Я не желаю больше слышать о вас». Вы понимаете, что это означает? Это означает, что графини де Пейрак больше нет. Я не должна больше существовать. И я уже не существую. Вы поняли?
— Я понял главное: что вы больны, — ответил Дегре. — Так вы подтверждаете свои слова, которые сказали мне в прошлый раз?
— А что я сказала?
— Что у вас нет ко мне никакого доверия.
— Сейчас вы единственный человек, кому я могу доверять.
— Тогда идемте со мной. Я вас отведу в одно место, где вас полечат. Вы не должны встречаться с грозным иезуитом, пока не придете в себя, не соберетесь с силами.
Он взял ее под руку и увлек в суетливую утреннюю парижскую толпу. Шум стоял оглушительный. Все торговцы уже высыпали на улицы, наперебой расхваливая свой товар.
Анжелика, как могла, старалась защитить свое раненое плечо, но ее то и дело толкали, и она стискивала зубы, чтобы не застонать.

0

39

Глава 38

На улице Сен-Никола Дегре остановился перед домом с огромной вывеской, где на ярко-синем фоне был изображен медный таз. Из окон второго этажа валили клубы пара.
Анжелика поняла, что адвокат привел ее к цирюльнику, державшему парильню, и уже заранее почувствовала облегчение при мысли, что сейчас погрузится в лохань с горячей водой.
Хозяин, мэтр Жорж, предложил им сесть и подождать несколько минут. Широко расставляя локти, он брил мушкетера и рассуждал о том, что мир — это бедствие для славного воина, истинное бедствие.
Наконец, передав «славного воина» ученику, чтобы тот вымыл ему голову — что было отнюдь не легким делом, — мэтр Жорж, вытирая бритву о свой передник, с услужливой улыбкой подошел к Анжелике.
— Так-так! Все понятно. Еще одна жертва любви. Ты хочешь, чтобы я немного подновил ее перед тем, как ты возьмешь ее себе, так, что ли, неисправимый юбочник?
— Тут дело не в этом, — очень спокойно возразил адвокат. — Эту молодую особу ранили, и я бы хотел, чтобы вы облегчили ее страдания. А потом пусть ее выкупают.
Анжелика, которая, несмотря на свою бледность, от слов цирюльника сделалась пунцовой, почувствовала полное смятение при мысли, что ей придется раздеваться при мужчинах. Ей всегда прислуживали женщины, а так как она никогда не болела, ее ни разу не осматривал врач, а тем более такой вот уличный лекарь-цирюльник.
Но прежде чем она успела сделать протестующий жест, Дегре, словно это совершенно естественно, с ловкостью мужчины, для которого женская одежда не представляет никаких тайн, расстегнул крючки на ее корсаже, затем развязал тесемку, поддерживавшую рубашку, и стянул рубашку вниз, до талии.
Мэтр Жорж склонился к Анжелике и осторожно снял повязку из пропитанной мазью корпии, которую Марикье наложила на длинный порез, оставленный шпагой шевалье де Лоррена.
— Хм! Хм! Все понятно! — пробурчал цирюльник. — Какой-то галантный сеньор счел, что с него запросили слишком дорого, и решил расплатиться «железной монетой», как мы это называем. Разве ты не знаешь, голубушка, что их шпагу надо держать под кроватью до тех пор, пока они не возьмут в руки свой кошелек?
— Что вы можете сказать о ране? — спросил Дегре.
У него был все такой же невозмутимый вид, в то время как Анжелика чувствовала себя ужасно.
— Хм! Хм! Ничего хорошего, но и ничего плохого. Я вижу, что какой-то невежественный аптекарь смазал ее разъедающей солоноватой мазью. Сейчас мы ее снимем и заменим другой, которая освежит и восстановит ткань.
Он подошел к полке и взял оттуда коробочку.

***

Анжелика страдала оттого, что сидит полуголая в этой цирюльне, где запах подозрительных снадобий смешивался с запахом мыла.
Вошел какой-то клиент, чтобы побриться, и, увидев Анжелику, воскликнул:
— Ну и грудки! Мне бы поласкать такие, когда взойдет луна!
Дегре сделал незаметный знак, и Сорбонна, лежавшая у его ног, бросилась к незнакомцу и вцепилась зубами в его штанину.
— Ой-ой-ой! Я пропал! — завопил тот. — Это же человек с собакой. Так, значит, эти божественные яблочки принадлежат тебе, Дегре, чертов бродяга!
— Уж не гневайтесь, мессир, — бесстрастно сказал Дегре.
— В таком случае, я ничего не видел и ничего не говорил. О, простите меня, мессир, и скажите своей собаке, чтобы она не рвала мои бедные поношенные штаны.
Дегре тихо свистнул, подзывая собаку.
— Я хочу уйти отсюда, — дрожащими губами проговорила Анжелика, неловким движением пытаясь натянуть на себя рубашку.
Адвокат твердой рукой усадил ее на место. Он сказал грубовато, хотя и шепотом:
— Не стройте из себя недотрогу, глупая. Вспомните солдатскую поговорку: «На войне как на войне». Вы ведете битву, от которой зависит жизнь вашего мужа и ваша собственная жизнь. Вы должны сделать все, чтобы победить, и сейчас не время для жеманства.
Подошел цирюльник с маленьким блестящим ножиком в руке.
— Кажется, придется резать, — проговорил он. — Под кожей скопился гной, его нужно вывести. Не бойся, деточка, — добавил он ласково, словно разговаривал с ребенком, — ни у кого нет такой легкой руки, как у мэтра Жоржа.
Несмотря на свой страх, Анжелика убедилась, что цирюльник не врал: операцию он сделал очень ловко. Потом мэтр Жорж залил рану какой-то жидкостью, отчего Анжелика буквально подскочила, сразу поняв, что это спирт, и сказал, чтобы она поднялась в парильню, а уж потом он ее забинтует.

***

Парильня мэтра Жоржа была одним из последних банных заведений, сохранившихся с тех давних времен, когда крестоносцы, побывав на Востоке, поняли прелесть турецкой бани и ощутили потребность мыться. В те далекие времена парильни в Париже появлялись на каждом шагу. И там не только парились и мылись, но еще и «снимали волосы», как тогда говорили, то есть удаляли растительность со всего тела. Однако вскоре эти парильни приобрели дурную славу, так как к своим многочисленным услугам они добавляли и те, которыми интересовались главным образом посетители злачных заведений на улице Долины любви. Против парилен ополчились обеспокоенные священники, суровые гугеноты и медики, которые видели в них источник различных дурных болезней, и добились их закрытия. Вот почему, если не считать нескольких весьма непривлекательных парилен, которые содержали цирюльники, в Париже негде было помыться. Впрочем, население, кажется, легко мирилось с этим.
Парильня состояла из двух выложенных каменными плитами залов, разделенных деревянными перегородками на маленькие кабины. В глубине каждого зала помещались печи, в которых слуга нагревал булыжники.
Одна из служанок женского зала донага раздела Анжелику. Затем ее заперли в кабинку, где стояли скамьи и лохань с водой, в которую только что бросили раскаленные булыжники. От воды поднимался горячий пар.
Анжелика, сидя на скамье, задыхаясь, ловила ртом воздух, и ей казалось, что она сейчас умрет. Когда ее выпустили, по телу ее стекали струйки пота.
В зале служанка заставила ее окунуться в лохань с холодной водой, потом, накинув на нее полотенце, отвела в соседнюю комнату, где сидело несколько женщин в таком же несложном одеянии. Служанки — большей частью старухи весьма непривлекательной внешности — брили клиенток и расчесывали их длинные волосы, болтая при этом как сороки. По голосам клиенток, по их разговорам Анжелика поняла, что большинство из них простого сословия: либо служанки, либо торговки, которые, прослушав мессу в церкви, забежали перед работой в баню запастись последними сплетнями.
Анжелике велели лечь на скамью.
Вскоре пришел мэтр Жорж, появление которого ничуть не смутило присутствующих.
Он держал в руке ланцет, а сопровождавшая его девочка — корзиночку с кровососными банками и трут.
Анжелика яростно запротестовала.
— Не смейте пускать мне кровь! Я и так уже достаточно потеряла ее. Разве вы не видите, что я беременна? Вы убьете моего ребенка.
Но цирюльник-лекарь был непреклонен и жестом показал ей, чтобы она легла на живот.
— Лежи спокойно, а то я сейчас кликну твоего дружка, и он тебе всыплет.
Представив себе адвоката в этой роли, Анжелика пришла в ужас и замолчала.
Цирюльник ланцетом сделал у нее на спине три надреза и поставил банки.
— Вы только посмотрите, — восторженно говорил он, — какая черная кровь течет! Кто бы подумал, что у такой светловолосой девчонки такая темная кровь!
— Умоляю вас, оставьте мне хоть капельку! — просила Анжелика.
— До смерти хочется высосать из тебя всю, — сказал цирюльник, свирепо вращая глазами. — А потом я научу тебя, как заполнить свои жилы свежей и благодатной кровью. Рецепт простой: добрый стаканчик красного вина и ночь любви.
Туго забинтовав плечо, он наконец отпустил ее. Две служанки помогли ей причесаться и одеться. Она сунула им несколько монет, и они от изумления вытаращили глаза.
— О маркиза, — воскликнула та, что помоложе, — неужели твой судейский принц в поношенном плаще так щедро одаривает тебя?
Старуха, взглянув на Анжелику, у которой подкашивались ноги, когда она спускалась по деревянной Лестнице, ткнула свою напарницу в бок:
— Разве ты не видишь, что это знатная дама, которая решила немного отдохнуть от своих нудных сеньоров?
— Но те обычно не переодеваются, — возразила напарница. — Они надевают маску, и мэтр Жорж проводит их через заднюю дверь.
Внизу Анжелику ждал выбритый и раскрасневшийся Дегре.
— Она опять, как ягодка, — сказал цирюльник, заговорщицки подмигнув адвокату. — Только не будьте с нею грубы по своему обыкновению, пока у нее не затянется рана на плече.
На этот раз Анжелика только рассмеялась. Она больше не способна была возмущаться.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Дегре, когда они вышли на улицу.
— Как слепой котенок, — ответила Анжелика. — Но это не так уж неприятно. Кажется, я начинаю относиться к жизни философски. Не знаю, так ли уж полезны эти сильнодействующие процедуры, которым меня подвергли, но они, бесспорно, успокаивают нервы. Теперь вы можете не тревожиться — как бы ни встретил меня мой брат Раймон, я буду покорной и смиренной сестрой.
— Великолепно. У вас бунтарская натура, и я всегда опасаюсь взрывов. В следующий раз, когда вы предстанете перед королем, вы тоже предварительно попаритесь в бане?
— Ах, как жаль, что я этого не сделала вчера! — кротко вздохнула Анжелика. — Ведь следующего раза не будет. Никогда уже больше я не предстану перед королем.
— Не надо говорить «никогда больше». Жизнь так переменчива, колесе все время вертится.
Порыв ветра развевал на голове Анжелики платок, которым она прикрыла волосы. Дегре остановился и осторожно завязал его.
Анжелика взяла его теплые загорелые руки с длинными, тонкими пальцами в свои.
— Вы очень милый человек, Дегре, — прошептала она, подняв на него ласковый взгляд.
— Вы ошибаетесь, сударыня. Взгляните-ка на эту собаку.
Он указал на Сорбонну, которая резвилась около них, остановил ее и, взяв за голову, раскрыл мощные челюсти датского дога.
— Как вам нравятся эти клыки?
— Ужасные клыки!
— А знаете, на что я надрессировал Сорбонну? Послушайте-ка: едва в Париже наступает вечер, мы с ней отправляемся на охоту, я даю ей понюхать клок от старого плаща или какую-нибудь другую вещь, принадлежавшую вору, которого я разыскиваю. И мы пускаемся в путь, доходим до берега Сены, шарим под мостами между сваями, бродим по предместьям, по старому валу, заглядываем во все дворы, во все дыры, которые кишат этим сбродом — оборванцами и ворами. И вдруг Сорбонна куда-то бросается. Когда я настигаю ее, она уже — о, очень деликатно, только чтобы не убежал! — держит зубами за горло того, кого я искал. Я говорю своей собаке: «Warte!»: что по-немецки — ведь собаку мне продал немецкий наемник — означает: «Жди!» Потом я склоняюсь к пленнику, допрашиваю его и выношу ему приговор. Иногда я прощаю его, иногда зову ночную стражу, чтобы они отправили его в Шатле, а иногда говорю себе: «Зачем переполнять тюрьмы и утруждать господ судейских?» И тогда отдаю приказ Сорбонне: «Zang!» — иными словами: «Сожми-ка пасть посильнее!» И в Париже становится одним грабителем меньше.
— И… часто вы это делаете? — спросила Анжелика, не в силах сдержать дрожь.
— Довольно часто. Так что, видите, не такой уж я милый.
Помолчав, Анжелика тихо сказала:
— В каждом человеке столько противоречивого. Можно быть очень злым и одновременно очень милым. Почему вы выбрали себе такое ужасное ремесло?
— Я уже говорил вам, что очень беден. Отец оставил мне в наследство только свою должность адвоката и долги. Но, судя по всему, кончу я .тем, что стану толстокожим человеконенавистником, самым злобным сычом.
— Что это значит?
— Так называют полицейских подданные его величества Великого Керза, предводителя всех воров.
— Они уже знают вас?
— Главным образом, они знакомы с моей собакой.

***

Они вышли на улицу Тампль, всю в рытвинах, наполненных жидкой грязью, через которые были перекинуты доски. Всего несколько лет назад в этом квартале находились огороды, так называемые «посадки Тампля», и даже сейчас еще между домами виднелись грядки с капустой, и паслись козы.
Показалась крепостная стена, над которой возвышалась зловещая старинная башня Тамплиеров.
Дегре попросил Анжелику подождать минутку и вошел в лавку галантерейщика. Вскоре он вышел в новых брыжах, правда, без кружев, завязанных лиловым шнурком. Из-под рукавов его плаща выглядывали белоснежные манжеты. Карман его как-то странно оттопыривался. Когда Дегре доставал платок, оттуда чуть не выпали длинные четки. Хотя он был все в том же поношенном плаще и коротких штанах, он вдруг приобрел какой-то весьма почтенный вид. По-видимому, это объяснялось еще и выражением его лица, во всяком случае, Анжелика уже не решалась говорить с ним прежним непринужденным тоном.
— Сейчас у вас вид набожного магистрата, — сказала она в замешательстве.
— А разве не такой вид должен быть у адвоката, который сопровождает молодую даму к ее брату-иезуиту? — спросил Дегре, с почтительным и смиренным видом приподнимая шляпу.

0

40

Глава 39

Подойдя к высоким зубчатым стенам Тампля, за которыми вздымался целый лес готических башен и самая высокая среди них — мрачная башня Тамплиеров, Анжелика даже не подозревала, что вступает на тот кусочек земли Парижа, где человек, как нигде, может жить свободно, в полной безопасности.
Эта укрепленная крепость, некогда вотчина монахов-воинов, так называемых тамплиеров, а потом — рыцарей мальтийского ордена, с древних времен обладала привилегиями, которые признавал даже сам король: здесь не платили налогов, здесь не имели никакой власти ни полиция, ни другие административные органы, и несостоятельные должники спасались за стенами Тампля от ареста. В течение многих веков он был убежищем незаконнорожденных отпрысков знатных вельмож. И нынешний хозяин Тампля, великий приор герцог Вандомский был незаконным сыном Генриха IV и самой знаменитой его любовницы Габриэль д'Эстре.
Анжелика не знала об этих привилегиях маленького городка, находившегося в самом сердце большого города, и, когда она шла по подъемному мосту, ее охватило какое-то гнетущее чувство. Но по ту сторону сводчатых ворот ее встретило удивительное спокойствие.
Тампль уже давно утратил свой воинственный дух. Теперь он являл собою мирное убежище, которое давало своим счастливым обитателям большое преимущество: они могли вести уединенную и в то Же время светскую жизнь. В аристократическом квартале Тампля Анжелика увидела перед роскошными отелями де Гиза, де Буффлера и де Буабудрана вереницу экипажей.
Под сенью массивной башни Цезаря стоял добротный дом иезуитов, где жили и куда приходили отдохнуть от мирской суеты члены ордена, в особенности те, которые являлись духовными отцами знатных особ двора.
В вестибюле мимо адвоката и Анжелики прошел священник, похожий на испанца; лицо его показалось Анжелике знакомым. Это был духовник юной королевы Марии-Терезии, привезенный ею с берегов Бидассоа вместе с двумя карликами, старшей камеристкой Молиной и молоденькой Филиппой.
Дегре попросил семинариста, который впустил их в дом, передать преподобному отцу де Сансе, что некий адвокат хочет поговорить с ним о графе де Пейраке.
— Если ваш брат ничего не знает об этом деле, иезуиты могут закрывать свою лавочку, — сказал Дегре Анжелике, пока они ожидали в маленькой приемной. — Я часто думал, что если бы мне, паче чаяния, поручили заняться делами полиции, я бы использовал методы иезуитов.
Вскоре в приемную быстрым шагом вошел отец де Сансе. Он с первого же взгляда узнал Анжелику.
— Дорогая сестра! — сказал он.
И, подойдя к ней, по-братски поцеловал ее.
— О, Раймон, — прошептала она, ободренная таким приемом.
Раймон пригласил их сесть.
— В каком состоянии находится это прискорбное дело?
Вместо Анжелики, которая была настолько взволнована встречей собратом, измучена всем пережитым за последние три дня и обессилена энергичным врачеванием мэтра Жоржа, что не могла собраться с мыслями, ответил Дегре.
Он сухо изложил суть дела. Граф де Пейрак находится в Бастилии по обвинению — тайному! — в колдовстве. Обвинение усугубляется тем фактом, что граф вызвал неудовольствие короля и недоверие со стороны весьма влиятельных особ.
— Знаю, знаю, — бормотал иезуит.
Он не сказал, кто так хорошо осведомил его, но, пристально посмотрев на Дегре, внезапно спросил:
— Какой путь, по-вашему, мы должны избрать, мэтр, чтобы спасти моего несчастного зятя?
— Думаю, что в данном случае лучшее — враг хорошего. Граф де Пейрак, бесспорно, стал жертвой дворцовой интриги, о которой не подозревает даже сам король и которую возглавляет одна весьма высокопоставленная особа. Я не буду называть имен.
— Правильно делаете, — живо склонился к нему отец де Сансе, а Анжелике при словах Дегре показалось, будто перед ее глазами промелькнула в профиль хитрая мордочка белки.
— Глупо пытаться расстроить замыслы людей, имеющих деньги и влияние. На графиню де Пейрак уже трижды покушались. Опыт достаточно убедительный. Придется смириться и подумать о том, какие пути у нас есть, чтобы действовать в открытую. Граф де Пейрак обвиняется в колдовстве. Так пусть тогда его судит церковный суд. И вот здесь-то, отец мой, ваша помощь будет очень ценной, ведь все мои действия, действия — не скрою — адвоката малоизвестного, ничего не дадут. Для того чтобы посчитались с моими доводами, я должен выступать как адвокат графа де Пейрака, а следовательно, нужно, чтобы его судили и разрешили бы взять защитника. Думаю, что вначале у них и в мыслях этого не было. Но графиня де Пейрак обращалась к некоторым высокопоставленным особам при дворе, и это пробудило в короле совесть. Теперь я не сомневаюсь, что суд состоится. Вам же, отец мой, надо добиться той единственной приемлемой формы суда, где мы будем избавлены от предвзятости и подлогов господ из гражданского суда.
— Я вижу, мэтр, вы не обманываетесь насчет вашей корпорации.
— Я не обманываюсь ни на чей счет, отец мой.
— Правильно делаете, — одобрил Раймон де Сансе.
Затем он пообещал повидаться с некоторыми особами, имен которых не назвал, и заверил адвоката и сестру, что осведомит их о результатах предпринятых им шагов.
— Ты, кажется, поселилась у Ортанс?
— Да, — вздохнув, ответила Анжелика.
— Кстати, — вмешался Дегре, — мне пришла в голову одна мысль. Не могли бы вы, отец мой, пользуясь своими связями, подыскать графине, вашей сестре, моей клиентке, скромную квартирку в Тампле? Вы же знаете, ее жизнь по-прежнему в опасности, а в ограде Тампля никто не решится пойти на преступление. Всем известно, что герцог Вандомский, великий приор Франции, строго охраняет свою вотчину от всяких злоумышленников и всегда вступается за тех, кто попросил у него убежища. Покушение, совершенное на территории, где властвуют его законы, получит такую огласку, которая нежелательна никому. И наконец, графиня де Пейрак могла бы поселиться здесь под другой фамилией, что запутало бы следы. И добавлю еще — она немного отдохнула бы, а это так необходимо для ее здоровья.
— Ваш план представляется мне весьма разумным, — согласился отец де Сансе. Подумав, он вышел и вернулся с листком бумаги, на котором написал следующий адрес: «Вдова Кордо, хозяйка дома на Карро дю Тампль».
— Домик у нее скромный, даже скорее бедный, но у тебя там будет просторная комната, и ты сможешь столоваться у этой самой Кордо, в обязанности которой входит следить за домом и сдавать три или четыре свободные комнаты, которые там имеются. Я знаю, ты привыкла к большей роскоши, но, мне кажется, там ты будешь в тени, а это, как считает мэтр Дегре, для тебя необходимо.
— Хорошо, Раймон. — послушно ответила Анжелика и уже более горячо добавила:
— Спасибо тебе, что ты веришь в невиновность моего мужа и помогаешь нам бороться против несправедливости, жертвой которой он оказался.
Лицо иезуита приняло суровое выражение.
— Анжелика, я пощадил тебя, потому что твой несчастный вид возбудил во мне чувство жалости. Но не думай, что я проявлю хотя бы малейшую снисходительность к твоему мужу, который вел скандальный образ жизни и вовлек в него тебя, за что теперь ты очень жестоко расплачиваешься. И в то же время вполне естественно, что я хочу помочь своей сестре.
Анжелика уже раскрыла рот, чтобы возразить ему, но одумалась. Да, она уже научилась быть смиренной.
И все-таки до конца она не смогла сдержать свой язык. Когда они выходили, Раймон рассказал Анжелике, что их младшая сестра, Мари-Агнесс, благодаря его протекции получила должность, к которой все так стремятся, она — фрейлина королевы.
— Прекрасно! — воскликнула Анжелика. — Мари-Агнесс в Лувре! Я не сомневаюсь, что там она разовьется очень быстро и всесторонне.
— Госпожа де Навай особо занимается воспитанием фрейлин. Это очень милая дама, мудрая и благоразумная. Я только что имел беседу с духовником королевы, и он сказал мне, что королева требует от своих фрейлин безупречного поведения.
— Ты или слишком наивен…
— О, этого недостатка наши настоятели не прощают!
— Тогда не будь лицемером, — не выдержала Анжелика.
Раймон продолжал приветливо улыбаться.
— Я с радостью убеждаюсь, что ты осталась прежней, дорогая моя сестра. Желаю тебе обрести спокойствие в том обиталище, которое я указал тебе. Иди, я помолюсь за тебя.

***

— Да, замечательный народ иезуиты, — заявил Дегре, когда они вышли. — И почему я не стал иезуитом?
До самого квартала Сен-Ландри он философствовал на эту тему.
Ортанс встретила сестру и адвоката с откровенной враждебностью.
— Чудесно! Чудесно! — говорила она, всем своим видом показывая, какого труда стоит ей сдерживать себя. — Я замечаю, что после каждой отлучки ты возвращаешься все в более плачевном виде. И конечно, всегда в сопровождении мужчины.
— Ортанс, это же мэтр Дегре.
Ортанс повернулась спиной к адвокату, которого она не выносила, потому что он был плохо одет и слыл распутником.
— Гастон! — позвала она. — Идите-ка взгляните на свою свояченицу. Надеюсь, это излечит вас до конца дней ваших.
Мэтр Фалло де Сансе и прежде не одобрял поведения жены, но, увидев Анжелику, он в изумлении открыл рот.
— Бедное дитя, до чего вас довели!
В это время в дверь постучали, и Барба впустила Гонтрана.
Появление брата окончательно вывело Ортанс из себя, и она разразилась проклятиями:
— Чем же я так провинилась перед богом, что он наградил меня такими братом и сестрой! Кто теперь поверит, что наша семья и в самом деле принадлежит к старинному знатному роду? Сестра заявляется в каких-то обносках! Брат постепенно докатился до того, что стал простым ремесленником, теперь дворяне и буржуа могут называть его на «ты», могут ударить палкой!.. Надо было засадить в Бастилию не только этого ужасного хромого колдуна, но и всех вас вместе с ним!..
Анжелика, не обращая внимания на вопли сестры, позвала свою служанку, чтобы та помогла ей собрать вещи.
Ортанс замолчала, переводя дух.
— Можешь не стараться. Она ушла от тебя.
— Как это так — ушла?
— Очень просто! Какова хозяйка, такова и служанка! Ушла вчера с каким-то верзилой, который явился к ней, и нужно было слышать, какое у него произношение!
Ошеломленная Анжелика, чувствуя себя ответственной за эту девочку, которую она увезла из родного Беарна, повернулась к Барбе.
— Барба, не надо было отпускать ее, — сказала она.
— Разве я знала, сударыня? — захныкала Барба. — В эту девчонку словно сам дьявол вселился. Она поклялась мне на распятии, что это ее брат.
— Хм… Брат на гасконский лад. Там говорят «мой брат» про каждого, кто живет с тобой в одной провинции. Ну, что поделаешь! Мне хотя бы не придется тратиться на ее содержание…

***

В тот же вечер Анжелика со своим маленьким сыном перебралась в скромный домик вдовы Кордо на Карро дю Тампль — так называлась рыночная площадь, куда стекались торговцы птицей, рыбой, парным мясом, чесноком, медом, салатом, так как любой, заплатив небольшую сумму бальи, получал право торговать здесь, причем цену он мог назначить, какую ему заблагорассудится, никто его не проверял и не облагал налогом.
На рынке Тампля всегда было оживленно, многолюдно. Вдова Кордо, уже немолодая женщина, похожая скорее на крестьянку, чем на горожанку, сидела перед очагом, где едва теплился огонь, и пряла шерсть; она чем-то напоминала колдунью.
Но в комнате было чисто, приятно пахло свежим бельем, кровать казалась удобной, а выложенный плитками пол для тепла был устлан соломенными подстилками, ибо дело шло к зиме.
Госпожа Кордо распорядилась поставить колыбель для Флоримона, а также принести запас дров и кастрюлю кипятку.
Когда Дегре с Гонтраном ушли, Анжелика накормила сына, а потом уложила его спать. Флоримон капризничал, требуя, чтобы пришли Барба и его маленькие кузены. Чтобы позабавить малыша, Анжелика спела его любимую песенку «Зеленая мельница». Рана на плече у нее почти совсем не болела, и, возясь со своим сынишкой, Анжелика немного отвлеклась. Хотя за последние годы она уже. успела привыкнуть к тому, что ее окружает многочисленная прислуга, но детство у нее было достаточно суровое, и потому она не впала в отчаяние, лишившись последней служанки.
Впрочем, монахини, у которых она воспитывалась, тоже приучали ее к труду «на случай тяжких испытаний, которые небу будет угодно ниспослать нам».
Когда Флоримон уснул и Анжелика легла в постель, застланную грубым, но чистым бельем, а ночной сторож, проходя мимо, прокричал: «Десять часов. Ворота заперты. Добрые люди Тампля, спите спокойно…» — ее вдруг охватило чувство облегчения и блаженства.

***

Ворота заперты. И в то время как в окружавшем их большом городе начинается страшная ночная жизнь с ее шумными кабаками, крадущимися грабителями, убийцами, затаившимися за углом, с ворами-взломщиками, жители Тампля безмятежно засыпают под защитой высокой зубчатой стены. Ювелиры, подделывающие драгоценности, несостоятельные должники и издатели запрещенной литературы спокойно смыкают веки, уверенные, что завтра придет мирное утро. Оттуда, где уединенно стоял окруженный садами отель великого приора, доносились звуки клавесина, а из часовни и монастыря — латинские молитвы. Несколько рыцарей мальтийского ордена в черных сутанах с белыми крестами расходились по своим кельям.
Шумел дождь. Анжелика спокойно уснула.
Она записалась у бальи под безобидным именем госпожи Марен. Никто ни о чем ее не спрашивал. Первое время полная новых, весьма приятных впечатлений, она вела образ жизни молодой матери из простой среды, ничем не отличающейся от своих соседей, занятой лишь заботами о ребенке. Столовалась она у госпожи Кордо, где с ними разделяли трапезу пятнадцатилетний сын хозяйки, работавший подмастерьем в городе, и старый разорившийся торговец, сбежавший в Тампль от кредиторов.
— Несчастье моей жизни, — любил говорить торговец, — состоит в том, что отец с матерью плохо воспитывали меня. Да, сударыня, они научили меня честности. А когда посвящаешь себя коммерции — нет худшего порока.
Флоримону все расточали комплименты, и Анжелика очень гордилась им. Пользуясь каждой солнечной минуткой, она гуляла с ним по рынку вдоль прилавков, и торговки уверяли, что он похож на младенца Иисуса.
Ювелир, мастерская которого примыкала к дому, где жила Анжелика, подарил мальчику красный крестик из фальшивого рубина.
Надевая на шейку малыша это убогое украшение, Анжелика с горечью подумала: «Где-то теперь бриллиант в шесть каратов, который Флоримон чуть не проглотил в день свадьбы короля в Сен-Жан-де-Люзе?»
В стенах Тампля среди других ремесленников жили и ювелиры, изготовлявшие фальшивые драгоценности, они перебрались сюда, чтобы не подчиняться тираническим законам корпорации парижских ювелиров, запрещавшей имитацию драгоценностей, и поэтому только в Тампле можно было приобрести дешевые безделушки, которые доставляли столько радости девушкам из простонародья. Этих девушек, приходивших сюда со всех концов столицы, свеженьких, хорошеньких, бедно одетых в темные, чаще всего серые платья — потому-то их и прозвали гризетками, — всегда можно было встретить в Тампле.
Во время прогулок Анжелика избегала заходить в ту часть Тампля, где находились роскошные отели богатых и знатных сеньоров — одни жили здесь потому, что им так нравилось, другие — из экономии. Анжелика побаивалась, как бы ее не узнали приезжающие сюда в гости дамы и господа, кареты которых с грохотом проезжали через потерну, но главное — боялась пробудить в своей душе сожаление об утраченном. Ей необходимо было полностью порвать с прежней жизнью. Впрочем, разве она и в самом деле не была женой бедного, всеми покинутого узника?

0