www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Возвращение в Чарлстон (Александра Риплей)


Возвращение в Чарлстон (Александра Риплей)

Сообщений 21 страница 36 из 36

21

60

Гарден приехала в Чарлстон тридцатого декабря. Коринна упаковывала вещи, которые Гарден собиралась взять во Францию, а мисс Трейджер организовывала доставку еще не законченной теплой одежды, а также занималась подготовкой предстоящего путешествия.
Гарден ехала в обычном купе обычного вагона и обедала в вагоне ресторане. Вики предложила ей воспользоваться своим личным вагоном, но Гарден отказалась. Она сказала, что так будет гораздо интереснее.
В вагоне ресторане несколько человек узнали ее. Один даже попросил автограф. Ее последние фотографии были в газетах всего за день другой до этого. Целая полоса была посвящена отплывающим на «Париже», новом современном судне. Гарден была сфотографирована на причале, на трапе и несколько раз на роскошной лестнице огромного холла парохода. Заголовок гласил: «Современный. Первоклассный. Парижский шик». Там же была фотография Алексы Мак Гир в леопардовой накидке и с детенышем леопарда на руках. Малыша леопарда, как сообщала газета, звали Зодиак.
Маргарет Трэда встречала дочь на вокзале.
– Гарден, – воскликнула она, – Гарден, ты так изменилась! – Она чмокнула Гарден в щеку.
– Я постриглась.
– Знаю. Я видела фотографии. Нет, я хочу сказать – ты так повзрослела.
– Но мама, чего же ты ожидала? Мне на прошлой неделе исполнилось восемнадцать. Спасибо тебе за серьги. Они очаровательны.
Гарден сделала знак рукой. К ней бросились проводник спального вагона, два носильщика и начальник станции. Она что то сказала, взяла конверт у начальника станции и раздала свернутые банкноты. После этого Гарден взяла мать под руку.
– Идем. Я так хочу увидеть наш дом! Не беспокойся, багаж доставят.
Они шли по перрону, и люди поворачивали головы, чтобы посмотреть на Гарден. Она была в манто из серебристой лисы, скрепленном на левом боку серым атласным бантом, и двигалась с уверенностью, явно демонстрирующей, что на нее стоит посмотреть.
– Такси там.
– Я наняла машину. Я привыкла ее водить. Если хочешь, я тебе ее оставлю. Научиться водить машину очень просто.
Машина оказалась серым «паккардом».
– Я знаю, мама, она выглядит большой, зато у тебя не будет проблем с транспортом. Все будут уступать дорогу, – Гарден села в машину, открыла конверт и достала оттуда ключ.
«Вот, – подумала Маргарет, – вот что в ней изменилось. Она привыкла отдавать приказы. Привыкла к богатству». Маргарет молча села в машину. Когда они приехали домой, она провела дочь по всем комнатам, желая получить одобрение тому, что сделала.

Дом был расположен на Ист Бэттери, одной из улиц с большими домами, которые выходят на реку Купер в том месте, где она впадает в широкий залив. На фасаде гранитных стен первого этажа до остроконечной крыши над четвертым поднимался необычный пятигранный эркер.
В эркере была очаровательная светлая лестница, кругами поднимавшаяся к широкому коридору вдоль северной стены. В него выходили двери обычных для чарлстонского особняка комнат.
Деревянные части дверей, окон, карнизов и каминов поражали легкостью и изысканностью рисунка. В каждом декоративном элементе можно было заметить изображение гардении. Даже бронзовые ручки дверей были украшены симметричным узором из лепестков цветка. Посередине потолка каждой комнаты основание люстры окружала плоская гипсовая розетка из гардений. В гостиной медальон изображал венок гардений, перевитый плющом. Мебель носила тот несомненный отпечаток, который накладывают на дерево сто лет заботливого ухода. Кое что Гарден помнила еще по дому на Трэдд стрит. Многое было новым, например занавеси, ковры, обивка мебели. На всем этом, однако, не лежала печать новизны. Цвета были мягкие, узоры сдержанные.
– Дом просто прекрасный! – искренне сказала она. – Гораздо красивее, чем Барони или остальные дома принчипессы.
Маргарет раскраснелась, как девушка.
– Я все еще занимаюсь им, – радостно призналась она. – Стараюсь отыскать вещи, которые принадлежали Гарденам еще до войны. Я получаю письма от антикваров всех северных штатов. Именно туда, естественно, все и ушло.
Гарден взглянула на хитрое лицо одного из Эшли, взиравшего с портрета над камином. Похоже, он разделял мысли Гарден по поводу доверчивости Маргарет и в частности к антикварам.
– Замечательная мысль, – сказала она.
Ей казалось странным снова оказаться в Чарлстоне, все кругом было знакомо и в то же время неожиданно. Она пообедала с матерью и отправилась погулять по Бэттери. Непонятно почему, но это наполнило ее сердце одновременно и радостью, и грустью. День был теплый, типичный для Чарлстона в это время года, и ей достаточно было легкого шерстяного жакета. Было время отлива, и она жадно вдыхала знакомый тухлый сернистый запах обнажившегося илистого дна и чувствовала, что вернулась домой. Приезжие всегда с отвращением морщили носы от этого запаха. Гарден же, как все настоящие чарлстонцы, считала, что именно так и должен пахнуть отлив.
С океана дул ветерок, гнавший в залив белые барашки волн и приносивший с собой вкус соли. В небе с резкими криками кружили чайки. В парке играли ребятишки. Они ползали по пушкам, реликвиям чарлстонских войн, а их няни сидели на зеленых скамейках и переговаривались резкими, пронзительными, певучими голосами. Гарден прошлась по парку, похрустела ракушками на дорожках, покачала длинную бороду испанского мха, свисавшую со старого дуба. Она остановилась у вечно бурлящего артезианского колодца и выпила теплой минеральной воды.
Словно в полудреме, ей почудилось, что она никогда не уезжала, что все это было год, два, десять назад. Все было как всегда. Кроме того, что теперь все виделось ей отчетливее. Прежде она никогда внимательно не смотрела, не слушала, не ощущала так этих запахов. Дети и их няни всегда были здесь, всегда звучали их голоса, раздавалось журчание воды. Она никогда всего этого не замечала. Теперь вдруг заметила яркую одежду детей, смешные, неуверенные шажки малыша, пытающегося догнать белку, младенца, сладко спящего на высокой груди одетой в белый передник няни. В маленьком парке было столько счастья, столько любви!
Проходя мимо скамеек, Гарден улыбалась, обменивалась приветствиями с чернокожими женщинами. Она постояла под пальмой, прислушалась к шороху листьев, потом пересекла Саут Бэттери и пошла по Черч стрит.
Она вспоминала, как мистер Кристи старался научить своих студентов художников умению видеть то, на что они смотрят. «Я вижу, мистер Кристи, – мысленно произнесла она. – Теперь я вижу». Мимо прошел негр, толкая перед собой старую деревянную тележку на скрипучих деревянных колесах и громко распевая песню собственного сочинения о том, как хорошо он точит ножи.
– Как жизнь? – поинтересовалась Гарден.
– Отлично, миссур, – ответил точильщик, включив ответ в свою песню.
Гарден шла по Трэдд стрит. На углу сидела негритянка в тюрбане и дремала под лучами заходящего солнца. Она лениво обмахивала пальмовым веером стоящий рядом столик. Гарден остановилась, и взмахи веера стали энергичнее.
– Кыш, мухи, – сказала женщина.
– Маума, у тебя есть арахисовые лепешки?
– Конечно, деточка. Совсем свежие, утром пекла. – Она вытащила мятый бумажный пакет из кармана коленкоровой юбки.
Гарден показала на две лепешки. У нее уже слюнки потекли. Арахисовые лепешки всегда имели притягательность запретного плода: Занзи и мама не позволяли их есть. Гарден лишь дважды решилась нарушить запрет и потом долго боялась, что об этом узнают.
Она нырнула в ближайшую парадную, достала из пакета лепешку и впилась в нее зубами, от удовольствия у нее даже слезы выступили на глазах. Арахис, мед и апельсиновая кожура создавали удивительное сочетание соленого, сладкого, кислого. Она съела и вторую лепешку, получая удовольствие и от лакомства, и оттого, что ест на улице. Потом она направилась к дому, который все еще считала своим в Чарлстоне.
Он показался ей прямо крошечным. Гарден прошла мимо, даже не узнав его. Она не помнила, что ее старый дом такой маленький. И полуразрушенный. Неужели этот угол и раньше выпавшими кирпичами напоминал беззубый старческий рот? А эта краска всегда была такой грязной и облезшей? Она стояла в тени. Прохлада зимнего вечера пробиралась сквозь одежду.
Она быстро прошла по Трэдд стрит, мимо причала, где садилась на яхту, покидая Чарлстон, вдоль Ист Бэй стрит до Ист Бэттери и дома, где теперь жила ее мать.

– Уэнтворт звонила каждые десять минут, – сообщила Маргарет. – Ее звонки не дали мне отдохнуть.
– Извини. Я сейчас ей позвоню. – Гарден сняла перчатки и шляпу. Правая перчатка была липкой, к ней пристали крошки арахисовой лепешки. Гарден сняла ее и сунула в рот. – Мама, я не помню, моя комната выходит окнами на улицу или в сад?
– В сад.
– Я бы хотела наоборот. Мне нравится слушать по утрам крики продавцов креветок и овощей.
– Но зачем, Гарден? Они же будут будить тебя.
– У нас в Нью Йорке нет уличных разносчиков. Я хочу их послушать.
– Ну хорошо, делай как хочешь. Я велю Занзи перенести твои вещи.
Телефон зазвонил прежде, чем она успела сказать «спасибо».

* * *

Гарден подъехала к дому Уэнтворт и поставила машину недалеко от того места, где покупала сладости. По дороге она остановилась и выбросила перчатки – свидетельство своего преступления – в воду. Не стоит давать Занзи повод для обвинений. Придется признаваться в содеянном, а она не испытывала никаких угрызений совести. Перчатки – это пустяк. Сколько еще у нее точно таких же!
Гарден выразила бурный восторг по поводу свадебных подарков и приданого Уэнтворт. Сама она прислала невесте отделанные кружевами шелковые пеньюар и ночную рубашку, а также серебряный набор для пунша от мистера и миссис Харрис. Он ярко выделялся среди других подарков.
– О Боже, Уэнтворт, мне даже неудобно, они выглядят так вызывающе, – извинилась Гарден. – Но я же не могу притворяться бедной. Я надеялась, ты поймешь.
Уэнтворт отнюдь не была смущена.
– Они мне ужасно нравятся именно такими, какие есть. Когда у меня будет ребенок, я буду купать его в чаше для пунша. Серебряная ложечка на зубок не идет ни в какое сравнение с серебряной ванночкой.
Они пообедали с родителями Уэнтворт. По чарлстонским меркам это была весьма изысканная трапеза, и хозяева старательно поддерживали разговор. «Конечно, – подумала Гарден, – Уэнтворт рассказала им о жизни в Нью Йорке и Саутхемптоне. Они, должно быть, думают, что я ожидаю, чтобы мне прислуживали Гарольд или Элси». Она понимала, что мистер и миссис Рэгг никогда уже не смогут держаться с ней непринужденно. А возможно, и никто в Чарлстоне. «Чем скорее я уеду, тем лучше для всех, – подумала она с горечью. – Я ничуть не изменилась. Это они стали другими».

61

– Креветки, креветки, сырые креветки! Берите скорее креветки!
Крик этот разбудил Гарден на рассвете. Она по привычке протянула руку к колокольчику на столике у кровати. Там его не оказалось.
«Черт возьми, – подумала она, – спускаться вниз за кофе, да еще разговаривать с Занзи, пока пьешь…» Она повернулась на другой бок и снова заснула. Потом ее разбудил разносчик овощей. На этот раз Гарден встала и подошла к окну послушать. Она увидела реку с неподвижной, гладкой, как зеркало, водой, сверкающей под лучами утреннего солнца. Зеленовато серая вода напоминала олово. Небо было такого же цвета. Солнце еще не успело очистить его от зимней дымки. Белая чайка носилась по серому небу и ныряла в серую воду, выхватывая оттуда серебряную рыбу. Потом опять все замерло, кроме доносящихся издалека криков зеленщика. Кругом царили мир и покой.
Над крышами разнесся звон колоколов церкви Святого Михаила.
– «Верни кота, Дик Виттенгтон», – тихо пропела с ними Гарден. И еще раз. «Половина – интересно чего», – подумала она и сказала вслух: – Половина после кофе.
Накинув кашемировый халат и домашние туфли, она сбежала вниз, в кухню.
– С добрым утром, Занзи, – пропела Гарден.
– Чего это ты поднялась? Еще только половина девятого.
– Я принюхиваюсь, пахнет ли уже кофе. И кажется, чувствую его запах.
– Что то ты уж больно разбаловалась, как стала янки, – проворчала Занзи.

Утром Гарден отправилась в Барони навестить Ребу, Метью и остальных друзей в поселке. Реба восхищалась ее платьем, новой прической и удивлялась, как удалось решить проблему двухцветных волос Гарден.
– Это надо же, я все время красила одежду, но мне и в голову не приходило, что людей тоже можно красить.
Гарден рассказала им о Джоне и попыталась уговорить навестить его.
– Может, и съездим, – ответил Метью. Гарден поняла, что этого никогда не случится. Вернувшись в город, Гарден вдруг решила заехать в Эшли холл. Она бы очень хотела повидать мадемуазель Бонгранд, рассказать, что уезжает на Лазурный берег. Дверь открыла служанка.
– Никого нет, – сказала она. – Сейчас каникулы. О Господи! Какая же она глупая. Конечно, никого здесь быть не может.
– Вы здесь недавно? – спросила Гарден. – Я раньше здесь училась. Меня зовут Гарден Трэдд. Я теперь живу не в Чарлстоне и просто хотела навестить старую школу. Можно войти?
Служанка неохотно впустила ее. Гарден вошла в холл и, как всегда, ощутила радость при виде спиралью поднимающейся вверх лестницы.
– Я даже не представляла, как люблю это место, – тихо произнесла она.
– Да, мэм, но мне еще надо мыть полы.
– Понимаю. Спасибо, что позволили войти. – Гарден шла по дорожке, держась, словно на уроке хороших манер. Как они все смеялись, когда она демонстрировала свое умение носить на голове корзину с бельем! Надо не забыть показать это в Нью Йорке. Можно будет устроить настоящее соревнование. Такое, в котором она будет победительницей.
– Гарден, дорогая, я так рада, что ты приехала, – поцеловала ее Элизабет Купер. – Садись и расскажи мне о большом городе. Ты можешь остаться пообедать? Надо было спросить, когда ты позвонила, но я так обрадовалась, что обо всем забыла.
– Я должна была бы позвонить раньше. Я не знала, как буду занята, пока не приехала сюда и не говорила с Уэнтворт. Мне придется обедать дома.
Репетиция свадебной церемонии была назначена на следующий день, а после нее – чай у Рэдклифов. Гарден одевалась очень тщательно. «Постараюсь выглядеть как можно хуже, – пообещала себе она. – Сегодня всех должна затмить Уэнтворт». Она уже жалела, что отдала шить платье подружки невесты собственному портному. Оно было того фасона и из той материи, как сказала Уэнтворт, и все же выглядело явно нью йоркским. Гарден надела простое синее платье. Слишком шикарно. Убрала полосатый шелковый пояс и галстук. Слишком траурно. Добавила широкое золотое ожерелье. Слишком богато.
Пришлось снять. Она достала маленькие ножницы из маникюрного набора, отрезала кружевной воротник от шелкового халата, засунула за ворот платья и расправила. Почти то, что надо. Она, уже не надеясь, порылась в шкатулке с драгоценностями. Вот он. Старинный медальон, подарок Элизабет. Идеально. Она ничего не могла поделать с синими, змеиной кожи туфельками с ремешком, но, может быть, никто и не заметит. Никакой краски, только чуть чуть пудры. И никаких украшений, кроме колец – обручального и того, которое Скай подарил ей в день помолвки. Уэнтворт удивится, если она их не наденет. Гарден сложила вещи в синюю сумочку, схватила перчатки, ключи от машины и сбежала с лестницы.
– Гарден! Ты же без шляпы!
– У меня есть кружевной платок на голову. Все девушки их носят. А все мои шляпки слишком модные.

Участники свадебной церемонии собрались у церкви Святого Михаила. Гарден поставила машину на другой стороне улицы, перед почтой. Когда она остановилась, четыре темнокожие женщины бросились к машине, толкаясь и протягивая букеты цветов. Эти цветочницы были неотъемлемой частью Чарлстона, а почта – их излюбленным местом. Гарден замахала на них рукой.
– Что я вам, янки какая нибудь? – сказала она с сильным негритянским акцентом.
Женщины засмеялись и отступили. Гарден засмеялась вместе с ними. Стоял чудесный солнечный день, корзины цветов возле почты полыхали всеми цветами радуги, лучшая подруга выходит замуж, а она сама уже послезавтра вернется в Нью Йорк, а оттуда поедет во Францию. Жизнь была прекрасна. Гарден пошла с цветочницами туда, где стояли их стульчики и корзины с цветами, и принялась отчаянно торговаться.
Через несколько минут под смех и аплодисменты продавщиц цветов Гарден пересекла Митинг стрит с полной корзиной цветов на голове.
– Букеты для подружек невесты! – крикнула она. Только много позже она поняла, как ей повезло, что поблизости не оказалось ни одного фоторепортера.

62

«Франция» оказалась меньше и старше «Парижа», зато ее отделка обладала элегантностью, несравнимой с геометрической отделкой новых судов. Золоченая резьба, дорогие ткани, росписи в стиле Фрагонара были здесь в изобилии. Судно все, от носа до кормы, было отделано в стиле Людовика IV, и полученное им прозвище очень подходило ему. Пароход был известен под именем «Замок Атлантик».
Он был украшен гирляндами флагов, а трубы уже дымили, когда Гарден поднималась на палубу. Безостановочно щелкали камеры, запечатлевая происходящее.
Впереди шагала мисс Трейджер с портфелем документов, а также аккуратно отпечатанных специальных инструкций – старший стюард должен был вручить их всем членам команды, которым придется непосредственно общаться с миссис Харрис.
За ней шла Гарден, не обращая внимания ни на репортеров, ни на других пассажиров на палубах, ни на провожающих на причале, которые махали руками друзьям, когда не таращили глаза на Гарден. День шестого января выдался холодным. Гарден была закутана в соболя, воротник высоко поднят, руки в перчатках засунуты глубоко в рукава. Манто было заколото у ворота бриллиантовой брошью в виде солнца с лучами.
Коринна была тяжело нагружена мехами, а к груди крепко прижимала квадратный кожаный чемоданчик.
– Схвати его – и можешь купить всю Бразилию, – заметил один репортер. – В шкатулочке драгоценности этой дамы.
Его приятель присвистнул:
– Да у моей жены одежды меньше, чем помещается в этом чемодане. Сколько же бриллиантов нужно одной женщине?
– Ровно столько, сколько сможет раздобыть. Кончай болтать и считай багаж. Три, четыре… шесть сундуков.
– Я насчитал шестнадцать чемоданов.
– Давай заканчивать.
– Погоди ка, а это что такое?
– Шляпные коробки. Скажем, что их штук пятьдесят, и пошли. Становится холодно.
Гарден отвели голубую с золотом спальню, белую с золотом гостиную и еще одну маленькую, зеленую с золотом, – для кабинета мисс Трейджер на время их шестидневного путешествия. Каюта самой мисс Трейджер была на другой палубе. Коринна ехала вторым классом.
– Коринна, – сказала Гарден, – я буду на палубе. Хочу посмотреть статую Свободы. К моему возвращению приготовьте ванну и бокал шампанского.
– Но, мадам, как же я найду бутлегера?
– Это французский корабль. Они и не слышали о сухом законе.

Гарден внимательно прочла подготовленные мисс Трейджер бумаги. Предстоящее путешествие через океан втайне радовало ее. К тому же она была довольна вернуться к своей изнеженной жизни, где всегда было кому выполнять ее желания.
Мисс Трейджер нашла ее на палубе. Ей пришлось кричать, чтобы перекрыть шум буксирных гудков.
– Миссис Харрис, капитан приглашает вас за свой стол.
– Нет. Я хочу большой стол для себя одной. Даже без вас, мисс Трейджер. И непременно во вторую смену.
Ресторан первого класса на «Франции» был двухъярусным. Высоко над открытым центром нижнего зала поднимался стеклянный купол. Изысканные металлические перила окружали овальный балкон второго яруса. Балкон и купол поддерживали обшитые панелями колонны с золочеными коринфскими капителями. На второй ярус можно было попасть прямо из центрального холла парохода. На первый входили по великолепной широкой лестнице, предназначенной для торжественных выходов.
Появление Гарден в ресторане было именно таким выходом. Она была в роскошном платье и роскошных украшениях, с маленькой горностаевой накидкой на плечах, но большинство пассажирок первого класса были одеты не менее богато. Она была необыкновенно красива, но кое кто из других женщин также блистал красотой. Поворачиваться в сторону Гарден заставляла ее гордая походка, то, как она легко, не глядя, скользнула вниз по лестнице и села за стол, способный вместить шестерых и накрытый на одного.
Этот стол уже вызвал немало догадок и оживленных разговоров. Единственным возможным объяснением было присутствие особы королевской крови. Появление Гарден изумило всех.

Она вовсе не собиралась привлекать всеобщее внимание. Просто хотела побыть одна во время путешествия. Теперь, когда она вернулась из Чарлстона, ничто уже не отвлекало ее от неразрешимой проблемы. Как вернуть мужа? Она чувствовала себя ужасно несчастной и хотела все спокойно обдумать, составить какой то план. В течение шести дней поддерживать разговор с незнакомыми людьми – сама эта мысль казалась ей нестерпимой. Не хотелось и сидеть в тесноте за маленьким столиком. Французская пароходная линия славилась своей кухней, а Гарден любила поесть, особенно когда бывала расстроена. Она собиралась есть как следует, и нужно было место на столе для хлеба, приправ, закусок, соусов и масла. Именно поэтому она заказала большой стол.
Теперь, получив его и став предметом всеобщего интереса, она решила довести начатое до конца. Ей даже нравилось такое внимание, хотя она и виду не подала. Пусть их глазеют. И обсуждают. И пусть об этом услышит Скай Харрис. Его жена может заставить всех смотреть на себя без дешевых трюков вроде младенцев леопарда.
Океан был довольно спокойным для северной Атлантики зимой, но достаточно бурным, чтобы многие пассажиры страдали от качки. Гарден же ее просто не замечала. Низкие облака давали ей возможность бывать на палубе сколько угодно, не боясь солнечного ожога. Она закутывалась в теплое пальто с капюшоном и по двадцать минут гуляла на палубе. Потом вытягивалась в шезлонге, закрыв ноги одеялом, и двадцать минут работала над своим главным проектом. Она училась курить. Все женщины в их компании курили. Алекса курила непрерывно. Двадцать минут Гарден глотала дым и кашляла, потом опять двадцать минут гуляла, чтобы прочистить легкие.

– Я наблюдал за вами. – Мужчина казался высоким и угрожающим. Он был в широком твидовом пальто с пелериной. Ветер хлопал ею у самого лица Гарден. Ее ноги были завернуты в одеяло. Она не могла встать и уйти. Поискала взглядом стюарда, но его нигде не было видно.
– Уходите, – сказала она.
Мужчина согнул колени и склонился над ее креслом.
– Дитя мое, я вовсе не собираюсь совершить над вами насилие, – сказал он. – Просто хотел дать полезный совет относительно курения. Я наблюдаю за вами каждый день, но особых успехов не заметил.
У него было приятное лицо, глубокие морщинки вокруг глаз и обветренная кожа. И, насколько она могла заметить, он не смеялся над ней.
– Вы врач?
– Честно говоря, да. Френсис Фабер, доктор медицины. Хотите, покажу свою визитную карточку?
– Нет, спасибо. Вы специалист по легким?
– Увы, нет. Я врач для ума, психиатр. У вас болят легкие?
– Я все время кашляю. Уже начала беспокоиться, что у меня что то с легкими.
– Сильно сомневаюсь. Вы не затягиваетесь достаточно глубоко.
Доктор Фабер взял одну из сигарет Гарден и продемонстрировал. Потом они вместе прошлись по палубе. Зашли в бар и покурили там. С бутылкой шампанского. Он был очень широкоплечий и одет в толстый свитер.
– Я думала, все психиатры с бородами, – сказала Гарден. Она курила теперь довольно хорошо.
– Нам не обязательно подражать внешности Фрейда, только его разуму, – сказал доктор Фабер.
Они поговорили о Фрейде.
Стюард спросил, не хотят ли они еще шампанского. Доктор отказался.
– Пора идти переодеваться к обеду. Вы позволите проводить вас в вашу каюту?
– Я знаю, где она находится.
– Прошу меня извинить. Боюсь, я слишком старомоден.
Гарден вздохнула.
– Нет, это я слишком груба. Даже не знаю, почему я так резко ответила. Извините. – Она вдруг хихикнула: – Может быть, вы знаете, почему я была так груба? Вы же психиатр.
– Вы совсем не были грубы, миссис Харрис. Может, слегка защищались, но это я могу понять. Незнакомый мужчина заговаривает с вами, даже не представившись… Дамы к такому не привыкли.
– Что значит «защищалась»?

63

На следующий день, когда Гарден вышла погулять, Френсис Фабер уже был на прогулочной палубе. Он приподнял шляпу:
– Доброе утро, ученица. Гарден пошла с ним рядом.
– Я, должно быть, надоела вам вчера своими вопросами. Извините.
Фабер засмеялся:
– Вы даже не представляете, какая это роскошь – так много говорить. В моей профессии все время приходится слушать других. Задавайте любые вопросы, умоляю вас.
У Гарден был один единственный вопрос: как заставить мужа снова полюбить меня? Но задать его она не могла. И к тому же подозревала, что Фабер не сможет на него ответить.
– Как вы стали психиатром? – спросила она вместо этого.
История, рассказанная Фабером, оказалась длинной. Они успели погулять, покурить, еще погулять и поесть в опустевшем баре, с шампанским и сигаретами. Это была история бедности, тяжелой работы, учения и посвящения себя целиком страждущим.
– Так долго, – сказала Гарден, когда история была закончена. – Так много времени прошло, пока вы стали врачом. – Она была поражена, что кто то мог работать так много и так долго, но не сдаться, не опустить руки.
– Да, на это ушло немало времени. Мне было уже за сорок, когда я получил первую ученую степень. Теперь мне пятьдесят, и я еду в Вену, чтобы начать учиться заново.
Пятьдесят! Он мог бы быть ее отцом.
– Что вы будете делать в Вене? – вежливо спросила она, едва не добавив «сэр».
В этот день Фабер предложил поужинать вместе.
– Я ем в одиночестве на балконе, – сказал он, – и сверху вижу, как вы тоже одна сидите за своим столом. Это так обидно, мы же можем прекрасно поужинать вместе. Я могу сам зажигать ваши сигареты вместо четырех официантов, которые сталкиваются, стараясь опередить друг друга.
Гарден подумала. Это было бы неплохо, но…
– Нет, – ответила она. – Нас могут неправильно понять. Вы же знаете, что говорят о происходящем на пароходах.
– Ну что ж, очень благоразумно. Меня это огорчает, но согласен. Однако не вижу причины, почему бы нам не встретиться после ужина в ночном клубе. Выпьем бренди и потанцуем. Здесь очень неплохой оркестр.
Так они и решили. Гарден слышала музыку, когда возвращалась после ужина к себе.
– С удовольствием, – ответила она.

– Как вы хорошо танцуете, доктор Фабер.
– Как вы хорошо льстите, миссис Харрис. Я знаю всего навсего одно па. И просто безнадежен в чем нибудь более современном, чем фокстрот.
Гарден подумала о мисс Эллис и своих уроках танцев.
– Почему вы улыбаетесь такой очаровательной задумчивой улыбкой? – тихо спросил Фабер.
Гарден рассказала о мисс Эллис и о том, какой бездарной ученицей оказалась она сама.
– Не могу поверить. – Они идеально танцевали вместе, их тела с безупречной координацией двигались в такт «Кто теперь?».
– Это правда. А потом было еще хуже. Знаете, я один раз попала под машину и, когда увидела, что она на меня едет, подумала только: «Слава Богу, теперь мне не надо идти на ту вечеринку…»
– Бедняжка. – Он крепче прижал ее к себе, чтобы лучше выполнить вращение. И потом уже не отпускал.
Гарден этого даже не заметила. Она была целиком занята новой мыслью.
– Если правда, что ничего случайного не бывает, я имею в виду – с точки зрения психологии, как вы думаете, может, я нарочно шагнула тогда на тротуар?
– Случайно нарочно?
– Да. Мне интересно. Господи, меня же могли убить. Как глупо! – Она увидела, что широкое плечо Фабера оказалось совсем близко от ее щеки. «Мне хотелось бы прислониться к нему головой, – подумала она, – закрыть глаза и танцевать всю ночь». Было так хорошо – музыка, движение их тел, ощущение сильной руки у себя на талии. Она резко остановилась. О чем только она думает? Ее нога споткнулась о ногу Фабера.
– Простите, – сказал он. – Я наступил вам на ногу?
– Нет, нет, это я виновата. Мне надо идти.
– Непременно? Я все таки наступил вам на ногу?
– Нет, нет, не наступили, честное слово. Мне просто пора уходить.
– Разумеется. – Он провел ее к столику.
Гарден захватила сумочку и перчатки, а Фабер взял ее накидку. Около выхода он накинул ее Гарден на плечи.
– Позвольте мне проводить вас, – сказал он. – Я хочу быть уверен, что вы не хромаете. – Он предложил ей руку.
Гарден взяла его под руку.
– Пойдем по палубе? От морского воздуха вы будете крепче спать. – Не дожидаясь ее согласия, он направился к выходу на палубу. Увидев их, слуга поспешно распахнул дверь.
– Наконец то, – сказал Фабер. – Завтра мы наконец увидим синее небо.
Луны не было. Зато звезды казались такими же большими и близкими, как висящие на верхней палубе фонари.
– Как красиво, – произнесла Гарден.
– Вы никогда не видели звезд на море? Идемте, посмотрим.
Они прошли мимо светящихся окон кают на нос корабля. Ощущение было такое, словно они плывут в звездном небе.
Вдруг плечи и голова Фабера загородили звезды, когда он обнял ее и прижался губами к ее рту. Его губы шевелились, а сильная теплая рука скользила вниз по спине, прижимая Гарден.
Сердцу Гарден стало тепло, по рукам и ногам забегали мурашки. Руки потянулись к его плечам и обняли за шею. Она ответила на поцелуй со всем жаром изголодавшегося по любви сердца.
Накидка упала. Губы Фабера скользили по ее горлу, по плечу.
– О Боже! – воскликнула Гарден. Она изогнулась в его объятиях. – Что я делаю? Пустите меня!
Фабер поднял голову, отпустил ее и взял пальцами за запястье.
– Не бойтесь, – успокаивающе произнес он. – Доверьтесь мне. Для мужчины и женщины это самая естественная вещь в мире – хотеть друг друга.
– Я люблю Ская. И только Ская.
– Так и должно быть, милая. А в данный момент вы хотите меня. Это ничего не отнимает у вашего Ская. Его же здесь нет. А я есть. И мы можем доставить удовольствие друг другу.
– Нет, я не верю в это. Это неправильно. – Гарден вырвала руку и бросилась бежать по палубе. Фабер поднял накидку и двинулся было за ней, но остановился. Он сунул накидку под мышку, достал сигарету и закурил. Вспыхнувшая спичка осветила его улыбку.
– Такие модные, – пробормотал он, – так уверенно излагают свое неправильное понимание Фрейда. И так пугаются, когда сталкиваются с ним вплотную. – Он бросил спичку за борт. – А все же жаль. Эта девушка, должно быть, необыкновенна в постели.

Весь остаток путешествия Гарден не выходила из каюты. Еду, шампанское и сигареты присылали ей туда.
Ее захватили врасплох, говорила она себе. Доктор Фабер воспользовался ее слабостью. У нее была просто – как же это называется? – трансференция.
И все же она знала, что на какое то мгновение почувствовала к нему то, чего не чувствовала никогда раньше. Поцелуй Фабера отличался от поцелуя Ская, и это волновало ее. Было опасным. Возбуждающим. Новым.
Она и не знала, что поцелуи одного мужчины отличаются от поцелуев другого. И что она может вынести прикосновение кого то, кроме Ская. И что может быть желание без любви.
Теперь мысли об этом одолевали ее днем и ночью.

0

22

64

Барочное великолепие «Франции» прекрасно подготовило Гарден к парижскому дому принчипессы. Она знала, что большие особняки во Франции называются частными отелями. Дом Вики и был размером с небольшой отель. Как и «Франция», он был отделан в стиле Людовика XIV, с изобилием позолоты, мрамора и настенных росписей.
Цвета дома были фиолетовый и серый – ливреи лакеев, форма прислуги, почтовая бумага. Вместо зеленого с серым в Нью Йорке или желтого с белым в Саутхемптоне. Дворецким был говорящий по английски француз Берси. Шофера звали Мопен. Автомобиль был серый «деляж» с фиолетовой обшивкой. Жизнь была та же самая.
Горничная проводила Гарден в предназначенные для нее комнаты. В спальне был даже выходящий в сад балкон, совсем как в Нью Йорке.
И все же это был Париж, Гарден перебрала книги на полках у себя в гостиной, уверенная, что найдет здесь путеводитель по городу. Скай приезжает встретить ее; она сможет предложить ему какие то интересные развлечения, прежде чем они уедут в Монте Карло. Может быть, они отправятся куда то поужинать. Какой бы ни был замечательный шеф повар у Вики, это совсем не то, что ресторан на Эйфелевой башне. Или у Максима.
Она рассматривала иллюстрацию какого то странного кухонного приспособления, когда вошла Алекса.
– Гарден, дорогая, это божественно – снова видеть тебя. Будь ангелом, распорядись, чтобы какая нибудь Мари принесла домашнего шампанского. – Алекса грациозно опустилась в кресло.
Гарден посмотрела на дверь.
– Скай не приехал. Он очень много работает и, раз уж я все равно ехала в Париж, попросил меня привезти тебя.
Гарден была так поражена, что не нашла, что ответить. Алекса весело продолжала:
– Бедный мальчик, он работает просто на износ. Система никак не срабатывает. То одно не так, то другое. Но он не унывает. Все время смеется. Шутку про домашние вина я украла у него. Импортное в Нью Йорке – домашнее здесь. Поняла? И ради Бога, дай мне выпить как можно скорее. Нажми на эту дурацкую кнопку в дурацком животе золоченого купидона. В жизни не видела такой непристойности.
Гарден нащупала кнопку на ножке стола рядом со своим креслом. Когда вошла горничная, она велела принести шампанского.
– Как, дорогая, ты говоришь по французски? Это потрясающе! Я, разумеется, не знаю ни слова. Всегда рядом кто то есть, кто может перевести… Хорошо бы эта Мари поторопилась. По моему, Скай очень забавно дает имена слугам. В отеле он называет всех официантов, посыльных и дежурных Морисами. А все крупье у него Анри.
Горничная вернулась в сопровождении Берси. Он открыл шампанское, разлил в два бокала и поставил бутылку в серебряное ведерко со льдом.
– Еще что нибудь, мадам?
– Нет, Берси, благодарю вас. – Он поклонился. – Как вас зовут? – обратилась она к горничной.
– Вероника, мадам.
– Хорошо, Вероника. Мы нальем себе сами. Можете идти.
Алекса подошла к столу с шампанским, подала бокал Гарден, залпом выпила свой и снова наполнила его.
– Это нелегко, – сказала она. Прихватив бутылку, она придвинула стул поближе к Гарден и села, наклонившись вперед. – Послушай, малышка, я не такая хладнокровная, как кажется. Я не люблю смотреть, как страдают люди. Я сказала Скаю, что мне нужно кое что из одежды, но на самом деле приехала предупредить тебя. Не езди в Монте Карло, Гарден. Останься в Париже. Возвращайся домой. Твой муж любит меня. Это знают все. Над тобой будут смеяться. Зачем терпеть эту боль?
Гарден пристально смотрела на медленно поднимающиеся в бокале пузырьки.
– Парижские платья действительно так отличаются от других? – спросила она.
– Гарден, ты что, сошла с ума? Разве ты не слышала, что я сказала?
– Я тебя слышала. Я думаю о том, что ты сказала. Просто ты упомянула о платьях, за которыми стоит ехать сюда из Монте Карло.
– Если уж тебе так интересно, зимняя коллекция Шанель вся в русском стиле. А Монте Карло просто набит русскими. Я подумала, что было бы забавно приобрести несколько вещей, пока весенняя коллекция не сделала их устаревшими.
– Демоде.
– Что?
– Демоде. Это значит – вышедший из моды. Готова спорить, что ты, Алекса, тоже вышла из моды. Я знаю, сколько времени требуется для примерок. Скай никогда не отпустил бы тебя, если бы любил. Думаю, ты просто пытаешься обмануть меня.
– Ты ошибаешься. Но это доказывает, что с тобой не стоит слишком церемониться. – Алекса налила себе еще шампанского. – Надеюсь, ты не обиделась. Я ничего не имею против тебя лично.
Гарден полистала путеводитель:
– Я, пожалуй, отправлюсь сегодня осмотреть Эйфелеву башню. Хочешь пойти со мной?
– А…
– И Лувр.
– Нет, спасибо, детка. Мне надо кое что купить. Встретимся часов в пять.

Как только Алекса ушла, Гарден снова принялась листать путеводитель. «Голубой экспресс», говорилось там, роскошный способ путешествия на Лазурный берег. Поезд связывает Париж прямо с пляжами и казино Канн, Ниццы и Монте Карло. Еда готовится под наблюдением… Она быстро просмотрела длинный раздел. Потом подбежала к дверям в спальню:
– Коринна, немедленно укладывайте вещи. Мы уезжаем через полчаса. Найдите мисс Трейджер. Нужно сейчас же заказать билеты.

Гарден нашла Ская за столом в гостиной его апартаментов в «Отель де Пари». Испещренные цифрами бумаги лежали не только на столе, но и на полу вокруг него.
– Какая неожиданность, – сказал он. – Я думал, у Алексы уйдет немало дней на то, чтобы стать русской.
– Может, и так. Я приехала без нее. – Она стояла в дверях, выжидая, пытаясь угадать, удалась ли ее затея.
– Ну иди же сюда. Неужели ты не обнимешь и не поцелуешь своего бедного, замученного мужа?
Гарден бросилась к нему.
Их любовь была бурной и страстной:
– Любовь моя, – прошептал Скай, уткнувшись ей в плечо, – ты чудесна.
«Я выиграла», – молча ликовала Гарден. Она взяла в руки голову Ская, ощупывая знакомые, любимые очертания. Эта ведьма околдовала его, но теперь он очнулся, и с Алексой покончено. Она простила его, прежде чем он попросил прощения.
После обеда они катались по карнизу – извивающейся горной дороге, нависающей над узкой полоской земли вдоль моря. Вид был потрясающий.
– Это, должно быть, самое прекрасное место в мире, – все повторяла Гарден. Над ними и под ними к горам прильнули сверкающие виллы, окруженные крутыми террасами садов с яркими цветами и серебристо зелеными оливами. Старинные городки карабкались вверх и вниз по скалам. Их изогнутые улочки были так узки, что каменные стены домов, казалось, смыкались наверху. Дорога шла изгибами, иногда на крутом повороте между ними и склоном горы ничего, казалось, не было. Море то появлялось, то исчезало, каждый раз поражая невероятной чистотой и силой цвета. Гарден была напугана и очарована.
– Лазурный берег! – радостно воскликнула она. – Наконец я здесь.
Они остановились в небольшом трактире, примостившемся на самом краешке утеса, и пили там вино, сделанное из росшего тут же, позади трактира, винограда. Они сидели в каменном дворике, и солнце грело им спины. Вино было терпким, розовым, не красным и чуть чуть пузырилось. Время от времени ленивый пузырек медленно поднимался со дна тяжелого бокала. Хозяин принес им хлеба и сыра. Гарден была совершенно счастлива.
– Интересно, а какой он, этот постоялый двор? Почему бы нам не остановиться здесь вместо отеля?
– Тут, наверное, полно блох. И кроме того, отель совсем рядом с казино. Мне бы не хотелось ехать по этой дороге ночью.
– Ты все еще играешь?
– Дорогая, что еще делать в Монте Карло? Гарден, а когда ты начала курить?
– На корабле. Всем, похоже, это так нравится. Я решила тоже попробовать.
– Завтра заедем к Картье и купим парочку золотых мундштуков.
– Подожди несколько недель. Ты сможешь подарить их мне на нашу годовщину.
Скай обнял ее за плечи.
– Действительно, – сказал он, улыбнувшись, – мы уже старая семейная пара. Целый год.

Годовщину справляли у Алексы, устроившей в их честь прием в доме, который она сняла в Ницце. Она вернулась из Парижа на следующий день после приезда Гарден и нашла свои вещи аккуратно упакованными Коринной.
– Ты была права, – сказала она Гарден. – Я действительно блефовала. Я почувствовала, что мое время кончается, и решила, что ничего не потеряю, если заставлю тебя уехать.
– Надеюсь, ты не обиделась, – сказала Гарден. Алекса засмеялась:
– А у тебя хорошая память. Нет, малышка, не обиделась.
Она нашла квартиру в тот же день, а любовника в тот же вечер. Он был русский, имя его Алекса не могла выговорить. Она звала его Петр Великий.
Вечеринка была устроена на террасе перед гостиной. На каменной балюстраде стояли защищенные от ветра свечи, они же заполняли центр длинного стола, уставленного вазами с икрой, водкой и шампанским.
– Мы теперь живем совсем по славянски, – сказала Алекса. Она намазала тост икрой и щедро посыпала мелко порезанным луком из другой вазы. – Петр собирается произнести речь. Правда, он просто очарователен? Я ни слова не понимаю.
Петр произнес цветистую речь в честь юбиляров на безупречном французском языке. Он держал в руках маленький стаканчик, наполненный водкой. В конце тоста он поднес свой стаканчик к губам и резким движением опрокинул содержимое в рот, потом с силой швырнул его на пол.
Алекса зааплодировала первой. Она повторила быстрое движение и тоже швырнула на пол свой бокал. На подбородке у нее блестели капли водки.
– Я сделала неправильно. Петр, покажи мне, как надо. – Она снова налила ему и себе.
Через полчаса весь пол был усеян разбитым стеклом и почти все присутствующие были пьяны. Среди гостей было несколько старых нью йоркских знакомых: Марк, кузина Ская Анна с мужем. Здесь же были и двое друзей Вики, Элис и Лео Филлипс. А кроме того, еще десяток мужчин и женщин, с которыми Скай познакомился здесь, в Монте Карло. Эти были англичане, французы, швейцарцы, поляки. Все говорили на смеси родного языка с французским.
Когда все стопки были перебиты, принялись за бокалы. Петр одобрительно хлопал в ладоши после каждого броска, включая собственные.
Гарден зажала уши руками. Этого юбилея не забудут. Три ряда жемчуга у нее на шее блестели в свете свечей. Триста шестьдесят пять одинаковых жемчужин.

65

Шли месяцы, и все больше и больше американцев пополняли компанию друзей Ская и Гарден. В Нью Йорке, Чикаго, Сан Франциско – везде стало известно, что на доллар можно купить немало франков, к тому же во Франции нет сухого закона.
Люди приезжали, уезжали, состав группы не был постоянным, как в Нью Йорке. Кто то оставался неделю, кто то месяц. Кто то обнаруживал, что на Ривьере, несмотря на цветы и пальмы, зимой холодно, и отправлялся дальше, в Грецию и Италию. Скай с Гарден оставались. Он был слишком увлечен своей теорией астрологического контроля над колесом рулетки, чтобы отлучаться больше чем на несколько дней.
– Я чувствую, что победа совсем близко, – заявлял он каждые дней десять. – Я понял, почему последний раз не получилось, и все исправил. Эти расчеты верны, теперь все выйдет.
Они так и остались в Монте Карло.
– Почему бы нам не снять виллу? – предложила Гарден, но Скай сказал, что это только лишние хлопоты. В отеле их обеспечивают всем необходимым.
Гарден купила виктролу с пластинками, четыре комплекта игры маджонг и несколько коробок сигарет для столов. Мисс Трейджер договорилась с отелем, чтобы каждый вечер присылали бармена и официанта. И каждый вечер комнаты были полны народа. Знакомые, друзья знакомых, друзья друзей.
– Непременно загляните к Харрисам, – обязательно говорил кто то, когда речь заходила о Монте Карло. – Вы только скажите, что знакомы со мной.
– У нас просто какая то забегаловка, – жаловалась Гарден. Скай находил просто отличным, что у них столько друзей. Ему такая жизнь очень нравилась.
Теперь Скай и Гарден устраивали коктейли до восьми часов. Потом они оставляли позади постукивание фишек маджонга и гул голосов и спускались поужинать в ресторан. Обычно с ними отправлялись несколько гостей. Другие расходились по своим отелям, шли в рестораны или просто оставались ужинать на вечеринке, уничтожая неиссякаемый запас закусок и выпивки.
После ужина наступала очередь казино, и Скай приводил в исполнение план, разработанный на сегодня для рулетки. И наконец, после всего этого, они отправлялись на поиски развлечений, чтобы рассеять горький привкус очередной неудачи.
В одной, двух, трех и более машинах они разъезжали по побережью следом за Скаем – по дороге, которую он так хорошо знал. Осторожные водители отставали и терялись, с неосторожными случались аварии. Опытные и бесстрашные заражались любовью Ская к скорости и риску. Он возил их в ночные клубы, бары для рабочих, с оцинкованными стойками, дансинги, казино. Во многих заведениях их встречали без особой радости, кое куда не пускали. Ская знали везде. Знали, что он, не считая, тратит деньги и щедр на чаевые. И еще знали, что он любит бить посуду. Это началось с Петра Великого – на той юбилейной вечеринке. Скаю нравилось наблюдать, как шок сменяется весельем, а веселье переходит в буйство.
Он всегда оплачивал ущерб, а когда уже при свете солнца они с Гарден возвращались к себе в отель, из его памяти улетучивались злость и разочарование, вызванные неудачей за рулеткой.

Гарден ненавидела их образ жизни. Она ненавидела рулетку. Ненавидела ночные гонки на «мерседесе». Ненавидела ночные клубы и пьяных «друзей», лапавших ее во время танцев. Ненавидела откровенное презрение на лицах рабочего люда, когда их разодетая компания вваливалась в какой нибудь скромный бар. Ненавидела свое все усиливающееся внутреннее напряжение, сменявшееся стыдом при звуке бьющегося стекла. А больше всего она ненавидела остекленевший взгляд Ская и то, как молча и со злостью он занимался с ней любовью.
Она слишком много пила, ела и курила. Она презирала себя за то, что не может остановить Ская, и любила его еще больше оттого, что верила – его нужно остановить, не дать уничтожить самого себя, как он уничтожает хрусталь, фарфор, столы и стулья там, где бывает. Иногда по ночам он рыдал в ее объятиях, и тогда сердце Гарден готово было разорваться от жалости к нему.
Она старалась выглядеть красивой, смеялась, танцевала чарльстон среди обломков и осколков и посылала маме, тете Элизабет и друзьям из Чарлстона открытки с изображением цветочного рынка в Ницце, зоопарка в Монако или пальм на фоне Средиземного моря: «Так чудесно, что нет слов. С любовью. Гарден».

В конце лета приехала Вики.
– Мне необходимо найти виллу, – объявила она. – Ривьера входит в моду. Очень скоро Саутхемптон превратится в город призрак.
Вместе с ней прибыл архитектор, молчаливый мужчина средних лет с брюшком и выпученными глазами.
– Принчипесса не намерена шутить, – сказал Скай. – Меньше чем на мыс Антиб она, разумеется, не согласится.
Последнее время о маленьком сонном полуострове на Ривьере много говорили, благодаря Колю Портеру, который первым провел там сезон несколько лет назад. Теперь одна американская пара, его друзья, перестраивала там дом, намереваясь жить в нем круглый год. А пока они жили в отеле в окружении многочисленных друзей, многие из которых были членами дягилевской труппы, считавшейся в Париже последним шиком.
Гарден и Скай ужинали в отеле вместе с Вики.
– Вот они, – прошептала Вики, когда они уже заканчивали десерт. – Садятся там, у окна.
Гарден никогда не видела Вики такой возбужденной. Она повернула голову и посмотрела на красивых мужчину и женщину.
– Кто они такие? – шепнула она.
Вики откровенно пожирала глазами сидящую у окна пару.
– Скотт и Зельда Фицджеральд, – ответила она. Гарден повернулась взглянуть еще раз.
По дороге в Монте Карло Скай хохотнул:
– Мне жаль всех художников и писателей, находящихся во Франции. Похоже, моя дорогая матушка готова снова отправиться на львиную охоту.
– Скай?
– Да, дорогая?
– Как ты считаешь, я такая же красивая, как Зельда Фицджеральд?
– В десять раз красивее. Дай ка мне еще глоточек.
Гарден сделала большой глоток из бутылки с шампанским и передала ее Скаю – допить, пока не нагрелась. В эту ночь она танцевала неистовее обычного и их друзья швыряли к ее ногам бокалы, взрывавшиеся, словно бомбы.
Все, кроме Ская. Он пил за нежные черные глаза юной итальянки, недавно присоединившейся к их компании со своим американским покровителем.
Ее сменила датчанка, и в баре у них в гостиной появился спирт. Потом исчез спирт, и появился кальвадос для француженки из Нормандии. Скай перешел от рулетки к баккара с разноцветными костяными фишками по тысяче вместо круглых жетончиков по сотне.
Гарден обожали множество будущих Оскаров Уайльдов, воспевших в стихах ее красоту и любивших одалживать ее самые экстравагантные меха, когда ночи становились прохладными. Эти поклонники сидели в машине, которую купил ей Скай, точной копии его собственной, когда Гарден следовала за белой машиной мужа в ночной гонке за удовольствиями.
Как то Гарден вернулась домой раньше. Провожавший ее поэт пошел следом за ней в гостиную. Гарден упала в кресло; он устроился рядом на полу. Поэт начал читать написанную для нее поэму. Потом зарыдал, положив голову ей на колени, и стал умолять помочь ему стать мужчиной, как все. Гарден опустила лямки платья и обнажила грудь. Поэт протянул дрожащую руку и коснулся округлой женской плоти. Гарден схватила его руку, крепко прижала к груди и заплакала. Поэт отпрянул, как от удара; он на четвереньках выбрался из комнаты – так спешил, что даже не встал на ноги. Из закрытых глаз Гарден лились слезы, они катились по искаженному лицу, капали на сжимающие грудь руки и собирались лужицами между пальцами.

66

– Мне до смерти надоела Ривьера. Поедем в Париж.
– Мне тоже. Давай вернемся домой, Скай.
– Домой? Это куда же? В Нью Йорк? Почти все наши нью йоркские знакомые сейчас в Париже.
– Поедем в Чарлстон, в Барони.
– Ты, наверное, шутишь. Что мы там будем делать? Обрастать мхом? Нет. Париж – вот где кипит жизнь! Там наше место.
– Когда ты хочешь ехать?
– Сегодня, прямо сейчас.
Гарден закурила сигарету. Они сидели за ужином. На этот раз одни. К сожалению, те редкие минуты, когда они оставались одни, почему то всегда кончались ссорой.
– Мы можем уехать в пятницу, – сказала она примирительно. – В четверг мы празднуем нашу вторую годовщину.
Скай полностью сосредоточился на своем антрекоте.
– Хорошо, Скай?
– Конечно.

Париж был чудесен. Больше года они провели под высоким синим, сияющим небом Лазурного берега. И вот теперь прибыли в серый Париж, с низкими серыми облаками, из которых капает бесконечный холодный дождь.
Улицы забиты гудящими автомобилями и пешеходами, выставляющими перед собой зонтики, как оружие. Они презирают машины, отпрыгивают от разбрызгивающих грязь колес, ругаются и грозят кулаками не уступающим им дорогу водителям.
– Ей Богу, я уже забыл, какой это большой город, – сказал Скай.
Вики встретила их с распростертыми объятиями и тут же провела наверх, в бальную залу. Теперь здесь была студия, пропахшая скипидаром, и прилежно трудились пятеро художников.
– Это соревнование, – объяснила Вики. – Они рисуют мои портреты, разумеется, в кубистском стиле; тот, который мне понравится больше всех, я куплю. Я только познакомлю вас и снова сяду позировать.
Художники все до одного были молодыми, мужественными, энергичными. Гарден отметила это, переходя следом за Вики от мольберта к мольберту. Ее не возмутило и не заинтересовало, что Вики теперь, похоже, покупает любовников в больших количествах. После того, что она узнала о некоторых обитателях Ривьеры, незатейливые развлечения Вики казались даже пресными. Она выглядела пышущей здоровьем, темно рыжие волосы были перевязаны на лбу шарфом, спадающим сбоку на желтое платье.
– Вики, вы чудесно выглядите, – сказала Гарден.
– Зато ты, детка, выглядишь как пугало, – радостно сообщила Вики. – Скай, немедленно отправь Гарден за приличной одеждой.
– Только не немедленно, дорогая матушка. Немедленно мы собираемся кое с кем встретиться и пообедать.
Гарден покачала головой:
– Не мы, дорогой, а ты. Я собираюсь принять ванну и поспать. В поезде я даже глаз не сомкнула.
– Это заметно, – просияла Вики. – Скайлер, приводи своих друзей к ужину. У меня тоже кое кто соберется. Потом мы все отправимся на Монпарнас и примкнем к богеме.

В шесть часов Коринна осторожно потрясла Гарден за плечо:
– Вы просили разбудить вас, мадам. Я прикажу подать кофе?
Гарден потянулась и застонала. Ей совсем не хотелось вставать, одеваться, изображать веселье. Она знала, кто сейчас в городе. Марк со своей последней пассией. Мимим со своей. Лори и Дэвид Паттерсон. Со всеми ими она уже встречалась в Монте Карло. Она не хотела их больше видеть. Ни их, ни кого либо другого. Не сейчас.
– Я так устала, – произнесла она вслух.
– Кофе, мадам?
– Нет, Коринна. Принесите шампанского. Я, пожалуй, еще раз приму ванну, горячую, и выпью его, пока буду мокнуть. Приготовьте белое платье с бусами.
– У него пятно на подоле, миссис Харрис. Его никак не вывести.
– Вот черт! Ну хорошо, тогда синее, со страусиными перьями на плече.
– Вы его выбросили, мадам.
– Да, правда. Впрочем, все равно. Подойдет что угодно. Что найдете.
Коринна нашла розовое шелковое платье, все покрытое вышивкой в виде лепестков роз. Оно было в идеальном состоянии, поскольку Гарден его ни разу не надевала. Она не могла понять, зачем вообще купила это платье. Одевшись, она почувствовала себя еще более усталой и подавленной, чем до сна.

– Мои дорогие, – пропела она, – как замечательно, что вы пришли! – Она целовала воздух около щек своих нью йоркских знакомых, пожимала руки или протягивала свою для поцелуя, встречая знакомых Вики, говорила, как чудесно быть в Париже, старательно изображала счастливую и оживленную молодую светскую даму. Эту роль она до блеска отшлифовала еще в Монте Карло. Иногда, когда она получала достаточно внимания и шампанского, это чувство казалось почти настоящим.
За ужином она сидела между двумя гостями Вики, нью йоркскими банкирами. «Неудивительно, – подумала Гарден, – что художников здесь не видно». Банкиры через ее голову беседовали о финансах и политике. Она зевала, прикрываясь салфеткой.
– Но это правда! – Женщина, сидевшая рядом с одним из банкиров, заговорила громко и горячо. – Я только что из Рима, и поезд действительно прибыл вовремя. Я думаю, Муссолини – как раз то, что сейчас необходимо Италии.
– Марта, – нетерпеливо сказал банкир, – есть более важные вещи, чем расписание поездов.
– Ничего подобного! Когда надо куда то ехать, это самое важное. Два года назад я просто застряла в Милане. Кошмарное место! Никто не ездит в Милан.
– Никто не ездит в Милан! – передразнила Вики, когда Марта с мужем и банкиры со своими женами уехали. – Прошу извинить меня за этих скучных людей. Я никак не могла не пригласить их. Ну да теперь мы сможем повеселиться. – Она открыла ящик буфета и достала поднос. На нем стояла дюжина низких чашечек с белым порошком. – Я не могла поставить их на стол, не то Марта воспользовалась бы своей как солонкой.
– Что это? – спросила Гарден у Марка.
– Зная Вики, я бы сказал, что это кокаин, и, возможно, самого лучшего сорта. Ты когда нибудь пробовала, Гарден?
– Нет, только слышала. Но мы же выпили столько шампанского!
– Но, дорогая, от коки не бывает похмелья, и она не разъедает печень, как алкоголь. Отличная штука. Я пользовался бы им постоянно, если бы мог себе это позволить.
Вики с подносом обходила гостей. Марк взял чашечку и прикинул ее вес:
– Тут, похоже, не меньше двух унций. Нет, Вики, ты не принцесса, ты королева!
Он показал Гарден, как закрыть одну ноздрю, поднести к другой крошечную ложечку порошка и вдохнуть.
– Ух, – сказал Марк, – потрясающе!
Гарден колебалась – было что то отталкивающее в том, как Марк втягивал в себя порошок, неприятно что то совать себе в нос.
– Ну, давай же, Гарден, – сказал он, – не будь ханжой. Вот увидишь, тебе понравится.
Гарден подняла ложечку, зажимая одну ноздрю.
– Так?
Марк кивнул. Она закрыла глаза и вдохнула порошок.
– Ай! – взвизгнула она, закрыв лицо руками. Должно быть, она сделала что то не так. В носу, вокруг носа, до самых глаз она словно замерзла, онемела, умерла.
Но вдруг остальная часть ее тела стала живой, как никогда раньше. Она почувствовала одновременно оживление и спокойствие, была полна энергии, ничего не боялась и полностью контролировала свое тело, разум, свою жизнь. У нее больше не было никаких огорчений. Эта Ривьера губила ее семейную жизнь. Теперь они вернулись в Париж, к друзьям, они среди замечательных людей, которые действительно любят их. Все будет как надо. Она сделает все как надо. Нет ничего, что бы она не могла сделать.
– Ну как, вдохнешь во вторую ноздрю? – спросил Марк.
Гарден поискала выпавшую из рук ложечку.
– Конечно, – ответила она.
Теперь среди гостей появились художники Вики. Они отпихивали друг друга локтями, стараясь попасть в одну машину с Вики, и Гарден это казалось ужасно смешным. Вики смотрела, не говоря ни слова. Когда трое сели в машину, она сделала знак Мопену. Шофер отпихнул двоих оставшихся и закрыл дверцу.
У них были такие несчастные лица, что Гарден хихикнула.
– Идем, – сказала она, хватая их за руки.
Они прыгнули в одно из стоявших перед домом такси.
– Поезжайте вон за той машиной! – крикнула Гарден шоферу. Она веселилась от души.
Они отправились на бульвар Монпарнас. Народу в заведении собралось столько, что пола было не видно под ногами танцующих. Вики на пальцах показала, что их шестнадцать человек, и отсчитала тысячу шестьсот франков. Старший официант кивком головы подозвал двоих стоявших у двери здоровенных парней. Они стояли у него за спиной, пока он держал кого то за плечо, прося покинуть заведение.
– Готово, – засмеялась Вики. – Вот видите, не имеет значения, что я не говорю по французски.
Они сели и заказали шампанского.
– Десять франков бутылка, – пробормотал сидевший рядом с Гарден художник. – Надеюсь, оно окажется хорошим. Эти люди просто воры. – Он с мрачным видом умолк.
Гарден пошла танцевать с Дэвидом. Скай с Марком стали протискиваться к бару, чтобы найти себе партнерш среди проституток, сидевших там в соблазнительных позах.
Гарден это казалось очень смешным. Под потолком был укреплен вращающийся зеркальный шар, и на него падали разноцветные лучи. Розовые, синие, желтые пятна скользили по лицам танцующих. Гарден пыталась поймать разноцветные пятна на белой манишке Дэвида. Марк заметил это.
– Смена партнеров, – объявил он. – Гарден, мне кажется, я позволил тебе принять слишком большую для начинающего порцию коки. Пойдем сядем.
– Нет, нет, Марк. Мне так весело! – Она обняла его за шею. – Потанцуй со мной. Я очень хорошо танцую. Спроси мисс Эллис. – Она хихикнула и переступила с ноги на ногу. – Вон, заиграли танго. Ну идем, Марк. Ба де дум де дум да!.. Идем!
Марк повел ее в танце.
– А ты хорошо танцуешь, Гарден. Я думал, ты умеешь танцевать только чарльстон.
– Ха! Я могу все, решительно все! И чувствую себя просто чудесно. Ты меня научил. Я люблю тебя за это. Поцелуй меня. Поцелуй покрепче.
Ее прекрасные глаза блестели из под полуопущенных век, губы просили поцелуя. Марк осторожно потянул ее зубами за нижнюю губку.
– Не сейчас, – сказал он. – Не здесь.

67

«Марк прав, – подумала Гарден, проснувшись на следующий день утром. – Никакого похмелья». Не было ощущения, что язык распух и не помещается во рту, как это всегда бывало в Монте Карло.
– Я чувствую себя другим человеком, – сообщила она купидонам, поддерживавшим балдахин над ее кроватью.
Она позвонила, чтобы принесли завтрак, и, дожидаясь его, стала думать, чем сегодня заняться. Надо привести себя в порядок, решила Гарден. Новая личность заслуживает всего нового. Лучше всего начать с одежды. Розовое платье надо выбросить. Нет, пожалуй, она отдаст его одной из горничных. Как Скай их называет? Мари. Да, она отдаст платье какой нибудь Мари. И что купит? Можно спросить Лори. Лори знает все. Нет, Лори знает все про Нью Йорк, а это Париж. Мировая столица моды. Идеальное место для новой личности и для покупки новых Платьев. Она хихикнула. Действие кокаина давно прошло, но состояние эйфории осталось.
Вики. Вики знает. Она с удовольствием поможет.

Гарден была уверена, что заметила ухмылку на лице швейцара, когда она входила в «Пакен». Маленькая темноволосая женщина поспешила ей навстречу. Гарден почувствовала, что должна извиниться за свои слишком длинные платья и пальто. Юбка женщины едва доходила до колен.
Но Гарден была теперь гораздо умудреннее, чем год другой назад. Она знала, что соболя говорят сами за себя.
– Бонжур, – произнесла она. – Я мадам Скайлер Харрис.
– Я жду вас, миссис Харрис. Принчипесса звонила. Я буду вами заниматься, я мадемуазель Распай.
– Вы прекрасно говорите по английски, мадемуазель. Ну что ж, так будет проще.
– Рада услужить вам, мадам. Пройдемте со мной. Лифт здесь. Обычно коллекцию показывают в одиннадцать часов. Сегодня мы задержали демонстрацию до вашего прибытия.
Гарден полагала, что ей покажут несколько платьев на манекене или на манекенщице. Именно так поступали портные в Нью Йорке. Потом, если ей что то понравится, она выберет ткань, и по ее мерке будет сшито платье. В Париже, как она скоро выяснила, это делалось совсем по другому.
Женщина проводила ее в большую комнату, вручила программу, карандаш и шепнула:
– После показа я буду ждать вас в фойе.
В центре зала располагался высокий, длинный подиум. По сторонам стояли три ряда золоченых кресел. В них сидели около полусотни рассерженных женщин, которых заставили ждать. Гарден села на ближайший свободный стул.
Из за бархатного занавеса в дальнем конце подиума вышла седоволосая женщина. Платье, как заметила Гарден, сидело на этой женщине совсем иначе, чем те, которые носила она. Женщина встала рядом с выходом на подиум.
– Здравствуйте. Добро пожаловать в «Пакен». Номер сто двадцать два.
Из за занавеса появилась манекенщица в синем платье, отделанном золотыми пуговицами и шнуром. Она быстро прошлась по подиуму; ноги ее промелькнули у самого лица Гарден. В конце подиума манекенщица остановилась, повернулась, снова остановилась и пошла обратно. За то короткое время, пока шла туда и обратно, она успела снять жакет, продемонстрировав, что платье, на которое смотрела Гарден, в действительности является костюмом. Она исчезла в проеме, и ее сменила другая манекенщица.
– Номер сто двадцать пять, – сказала женщина у двери.
Гарден взглянула в программку. А что случилось с номерами сто двадцать два, сто двадцать три и сто двадцать четыре? Подняв голову, она успела увидеть лишь мелькнувшие за занавесом туфли манекенщицы.
Сидевшая рядом женщина коснулась карандашом руки Гарден.
– Первый раз? – громко шепнула она. Женщина явно была американкой.
Гарден кивнула.
– Они торопятся, чтобы успеть. Не беспокойтесь. К концу, когда начнут показывать лучшие вещи, пойдет помедленнее.
Гарден взглянула на соседку и улыбнулась, пропустив еще одно платье.
– Послушайте, вы не Гарден Харрис?
Несколько женщин зашикали на них. Соседка жестами сначала перерезала себе горло, потом застрелилась. Гарден прикрыла рот программкой. Она смотрела на вереницу платьев, завороженная сложностью отделки и плавными, стремительными движениями манекенщиц.
Потом манекенщицы стали быстро выходить друг за другом – одна, вторая, третья, четвертая – все в длинных платьях из бледно зеленого шелка. Платья отличались одно от другого, все были изысканно украшены бусами, каждое было произведением искусства. Вместе они казались ошеломляюще красивыми и изящными, живая композиция женственности и праздника. Гарден с энтузиазмом присоединилась к аплодисментам.
Женщины вокруг стали собирать свои перчатки, сумочки и программки. Гарден повернулась к соседке:
– Да, я Гарден Харрис. Я чувствую себя очень глупой и невежливой, но не могу вспомнить ваше имя.
– Конечно, вы и не можете его знать. Мы никогда не встречались. Я видела ваши фотографии в газетах. Меня зовут Констанция Уэзерфорд, или просто Конни.
– Здравствуйте, Конни. Спасибо, что помогли.
– Пожалуйста… можно, я вас кое о чем спрошу? Гарден слегка насторожилась. Вдруг эта Конни журналистка.
– Пожалуйста, спрашивайте.
– Что вы делаете в «Пакен»? Я хочу сказать, такая женщина, как вы… Что вас здесь могло заинтересовать?
– Мне порекомендовали.
– А куда еще вы собираетесь пойти?
Гарден достала из кармана записку:
– Калло Сер и Пуаре.
– Послушайте, Гарден, та, кто вам это порекомендовала, вам вовсе не друг или же просто глупа. Все эти модельеры уже выходят из моды. Их звездный час прошел, мадам Пакен больше даже не делает модели для этого заведения. Она отошла от дел лет пять назад.
– Куда же мне обратиться?
– Это зависит от того, что вам надо. Есть Ланвен, Уорт, Шанель, Молино, Вьонне, Эрме и Фортюни, если вы можете не считать деньги. Вы ведь можете? Извините, это звучит невежливо. Я не хотела вас обидеть. Просто факт есть факт.
Они загораживали проход желающим выйти. Гарден надела перчатки и встала. Она умоляюще посмотрела на свою разговорчивую соседку:
– Как мне сбежать от распорядительницы? Новая подруга засмеялась.
– Смотрите так, словно где то поблизости дурно пахнет, – сказала она. – Именно так продавщицы смотрят на большинство людей. Скажите, что, может быть, вернетесь. Только может быть. Так ей и надо.
Около дверей была толкучка.
– Скорей, – сказала Гарден, – меня уносит толпа. Встретимся внизу?
– Конечно, с удовольствием.

Конни Уэзерфорд рассказала, что работает машинисткой в парижском отделении журнала «Вог».
– Прошлым летом я путешествовала по Европе. Ну, знаете, как обычно, пятнадцать девушек под предводительством учительницы французского. Это был подарок к окончанию школы. Я сбежала, вот и все. Не захотела покидать Париж через три дня. Я пришла в «Вог», заявила, что умею быстро печатать и согласна на маленькую зарплату, и получила работу. Родители были в бешенстве, но что им оставалось делать? И вот я здесь, и очень недурно устроилась. По выходным хожу со своим журналистским удостоверением на демонстрации мод. Они, кажется, считают, что этим возмещают мне нищенскую зарплату. Да и я так считаю. Я обожаю моду. Когда нибудь я тоже стану модельером.
Гарден заинтересовала эта смелая, независимая и честолюбивая девушка. Конни было девятнадцать, как и Гарден, но она казалась одновременно и старше, и младше. Она так много знала о некоторых вещах – как путешествовать, работать, жить самостоятельно – и все же была неловкой и неопытной, как ребенок. Говорила все, что придет в голову, ахала при виде самых обыкновенных вещей вроде внутреннего убранства автомобиля или меню в «Ритце», куда Гарден пригласила ее пообедать. Гарден поражалась, что девушка, связанная с «Вог», может быть такой неискушенной. Но ей нравилась эта девушка.
– Куда вы сегодня собираетесь? – спросила она Конни. – Пойдемте со мной к другим портным?
Конни фыркнула:
– Гарден, если кто нибудь услышит, что вы называете парижских модельеров портными, вас отправят на гильотину. Они называются кутюрье, а их заведения – домами моды. Не понимаю, зачем вам Сер или Пуаре. Почему бы вам не пойти к Шанель? Мне она нравится больше всех. Все, что она делает, выглядит так современно!
– Вы думаете, я туда попаду?
Конни расхохоталась так громко, что на них стали оглядываться.
– Послушайте, Гарден, все, что от вас требуется, – пройти мимо в этом пальто. Швейцар просто втащит вас силой. На свете не так много людей, которые могут отдать четыре пять сотен долларов за платье.
По тону, каким это было сказано, Гарден догадалась, что речь идет о большой сумме. Гарден понятия не имела, что сколько стоит. Она не имела никакого представления о деньгах. До свадьбы мама иногда давала ей несколько центов на кино или мороженое. А став миссис Скайлер Харрис, она просто выбирала в магазинах то, что ей нравилось, и эту вещь доставляли ей домой или относили в машину. Мисс Трейджер следила, чтобы у нее в сумочке всегда были деньги, но Гарден редко ими пользовалась и никогда не считала. Теперь ей показалось, что пятьсот долларов, похоже, немалая сумма, но кто знает? В действительности она равнялась годовой зарплате Конни Уэзерфорд и трети годовой зарплаты американского рабочего, содержащего жену и детей. В роскошных магазинах на Пятой авеню платье могло стоить до пятидесяти долларов, но это уже считалось немыслимо дорого. Гарден выбросила из головы мысль о деньгах. Ей это было неинтересно.
– Конни, вы не согласились бы пойти со мной к Шанель? Я была бы вам очень признательна. Как только вы справляетесь? Все двигается так быстро.
– Мне это очень нравится. Да и вы скоро привыкнете. Помните, здесь все женщины специалистки, они знают, что им надо, чего можно ожидать. Они занимаются модой, как некоторые мужчины бейсболом. Они знают манеру каждого модельера и сразу узнают, чья это модель. Потом отмечают карандашом номер в программке и заказывают.
– Мне кажется, это интересно.
– Еще как интересно! Идем.

0

23

68

У Шанель Гарден выбрала четыре платья, костюм и вечерний туалет.
– Знаете, Гарден, – призналась Конни, – иногда, пожалуй, трудно подавить неприязнь к вам.
Она оставалась с Гарден, пока с той снимали мерки для манекена, который создадут специально для предварительных примерок. Гарден скучала и сердилась. В Нью Йорке не снимали и трети всех этих мерок. Зато Конни было очень интересно. Она еще никогда не попадала за кулисы дома мод.
Гарден попросила шампанского и получила его. Конни попросила и получила встречу с самой мадемуазель Шанель.
– Когда нибудь я попрошу ее взять меня на работу, – сказала Конни, когда они снова оказались в машине. – Вот тогда то я увижу мастерские и познакомлюсь со всем творческим процессом.

Домой Гарден вернулась совсем измученной. Как и вчера, она легла немного поспать, а проснувшись, почувствовала себя усталой и не в духе. «Интересно, – подумала она, – а сегодня Вики опять будет подавать кокаин?»
Когда они сели ужинать, крошечные чашечки уже стояли на столе. Гарден едва дождалась конца ужина, когда наконец Вики со смехом подняла свою золотую ложечку.
Гарден заранее сказала себе, что не следует ожидать того фантастического ощущения счастья, которое она испытала накануне. Это было бы слишком прекрасно.
Но это оказалось правдой. Она ощутила его появление, еще продолжая отбиваться от чувства ужаса, которое вызывал возникший в носу холод. Она глубоко вздохнула, оглядела всех сидящих за столом, улыбнулась и громко объявила:
– Я чувствую себя просто чудесно.
Прежде чем отправиться в ночной клуб на Елисейских Полях, Вики открыла сумочку Гарден и бросила туда маленький золотой флакон.
– Теперь ты все время можешь чувствовать себя чудесно. Но не забудь: пользоваться им можно только в дамской комнате.

Кокаин, как обнаружила Гарден, имел массу замечательных побочных эффектов. Теперь она никогда не испытывала голода, усталости, никогда не хотела спать. Ей нравились все ее знакомые, все, с кем она встречалась, незнакомцы на улицах – все решительно. И ничто не могло расстроить или огорчить ее. Пролила кофе на платье – ну и что? Слишком светлыми оказались покрашенные волосы – какая разница? Когда Скай исчезал из ночного клуба в обнимку с какой нибудь женщиной, ей тоже было все равно.
Время тоже перестало иметь значение. Она отправлялась в дома мод и заказывала новые, яркие, радостные платья для новой, яркой и счастливой Гарден. Долгие примерки больше не утомляли ее, не сердило и ожидание, когда платья будут готовы. Не готово к среде новое платье? Ну и что, будет готово к следующей среде. Или к той, что будет потом.
Время растягивалось. Она так мало спала, что всегда хватало времени на что то новое. А в Париже было так много интересного. Одних кинотеатров больше сотни. Зловещая красота Рамона Наварро в «Бен Гуре». Изящная красота Джона Гилберта в «Веселой вдове». Неотразимый Дуглас Фербенкс в «Знаке Зорро». Очаровательный Рональд Кольман в «Черном ангеле». Как всегда неотразимый Валентино в «Орле». Чарли Чаплин в «Золотой лихорадке» заставил Гарден плакать. Она до слез смеялась над Гарольдом Ллойдом и Бастером Китоном, дрожала, смотря «Призрак оперы», и зевала в настоящей опере, куда они отправились через неделю после кино, потому что там не появлялся фантом в маске.
Она покраснела, впервые увидев обнаженные груди танцовщиц в «Фоли Бержер». После четырех пяти походов туда ей стало скучно, но «Фоли» – именно то, что прежде всего хотят увидеть те, кто впервые попал в Париж, поэтому им со Скаем приходилось почти каждую неделю бывать там с приехавшими из Нью Йорка. Сначала Гарден восхищалась высокими причудливыми шляпками танцовщиц, сравнивая искусство удерживать их на голове с умением носить на голове корзину белья. Но скоро ей и это наскучило.
Скука была самым большим врагом. К счастью, всегда находилось новое увлечение, чтобы отогнать ее прочь. Кроссворды проникали в Европу из Америки, и все тут же просто помешались на них. После завтрака они с Вики пили кофе и проверяли свои ответы на кроссворд в парижской «Геральд Трибьюн». Обе купили украшенные кроссвордами блузки и домашние туфли, которые продавались даже в самых фешенебельных магазинах. Потом Гарольд Вандербильдт изобрел новую разновидность игры в бридж, и все принялись играть в нее. Играли по крупному. Скай и его партнер обычно выигрывали. Он объяснял, что причина такого успеха – большая практика с рулеткой и баккара.
Весной они отправились на международную выставку прикладного искусства и разделили восторг, охвативший Париж, а потом и весь мир. Для светских женщин единственным цветом стал черный, оттененный «оранжевым танго». Вики заново обтянула всю мебель черным атласом; Гарден бросилась на Рю де ла Пэ и заказала платья из черных блесток, черного шелка, черной органди и черного льна на лето. Она встретила Конни Уэзерфорд и заставила ее принять в подарок шаль – точно такую же, как купила себе, – шелковую фантазию с узором «павлиний глаз», только в зеленых, желтых, оранжевых и черных тонах, с двенадцатидюймовой бахромой цвета «оранжевое танго».
С наступлением лета никто и не подумал уезжать из Парижа – здесь было столько интересного. От Лувра до Сен Клу и обратно ходили прогулочные пароходики. На них играла музыка, и медленно плывущие суденышки превращались в ночные клубы. Вики дала бал в саду Тюильри, они устроили танцы под оркестр на Вандомской площади, останавливали проходящий мимо транспорт, вытаскивали пассажиров и приглашали присоединиться к их компании.
Они считали себя отъявленными демократами. Просидев несколько часов в Кафе де ла Пэ или в одном из элегантных ночных клубов на Елисейских Полях, они заглядывали в какой нибудь кабачок на Монпарнасе. Там не было оркестра, лишь скрипка и аккордеон на небольшом возвышении. Мужчинам каждый раз приходилось платить несколько су, приглашая партнерш. Скай, Марк и остальные платили и танцевали с девушками работницами, с девушками, которые позировали художникам. Гарден и другие женщины из компании охотно принимали приглашения рабочих и художников. Это было совсем не похоже на Ривьеру. Никакого буйства, бесчинства, битой посуды. Гарден выучилась танцевать «яву» – танец, который был известен только в кабачках, и учила всех танцевать чарльстон. Мода на него еще не добралась до Франции. Она охотно рассказывала о Чарлстоне и расспрашивала художников, не слышали ли они о Трэдде Купере, сыне ее тетушки Элизабет. Но никто не слышал о нем.
Она спрашивала о нем и в кафе Монмартра, старого района, где художники собирались раньше, прежде чем перебрались на Монпарнас. Их компания часто бывала там в «Мулен Руж» или «Лидо». Ей не везло с Трэддом, но и это было не важно. Единственное, что действительно имело значение, – веселиться, всегда быть в движении, быть шикарной, светской, молодой и прекрасной. Лори Паттерсон сказала, что она сжигает себя, что она очень похудела и стала выглядеть вдвое старше. Гарден не обратила внимания на ее слова.
Она знала, что выглядит чудесно, потому что чудесно себя чувствовала. Где бы она ни была, все улыбались ей. В клубах все аплодировали, когда она танцевала чарльстон. Когда на площадке для танцев не было свободного места, кто нибудь непременно находил для нее стол. Ей больше всего нравилось танцевать на столе, потому что на нее обязательно светил прожектор и она ощущала, что все ею восхищаются, слышала, как окружающие хлопают в ладоши, топают ногами и свистят, когда она танцует и словно растворяется в танце, сама становится его частичкой.
Внимание и аплодисменты как то заполняли ту пустоту, от которой она пыталась убежать. Пустоту, которую когда то заполнял Скай, его любовь к ней и ее к нему. Конечно, она может заменить утраченную любовь одного человека любовью целых залов, наполненных людьми. И тем счастьем, которое дает маленький флакончик, постоянно наполняемый для нее Вики.

В августе Париж опустел. Французы разъехались в ежегодные отпуска. Компании Ская и Вики вместе уехали в Довиль. Ривьера переманила немало отдыхающих с этого курорта. По парижским меркам здесь было очень тихо. И все же в Довиле было элегантное казино, скачки и пляжные развлечения для мужчин, которые могли любоваться женщинами в плотно облегающих черных купальных костюмах – последняя революция в мире моды. Гарден бросалась в глаза в своей широкой шифоновой пижаме в больших оранжевых цветах и огромной белой соломенной шляпе с оранжевыми шелковыми маками.
Но солнце добиралось до нее даже под большим пляжным зонтом в оранжевую полоску, и через несколько дней Гарден перестала бывать на пляже. Она ходила по магазинам, разглядывала кроссворды, иногда играла в бридж с жившими в их отеле пожилыми дамами. Чтобы поддерживать хорошее настроение, ей все чаще и чаще приходилось отправляться с золотым флаконом в дамскую комнату.
Так продолжалось до того дня, когда она сидела за пасьянсом в маленькой гостиной. Она только что разложила карты и изучала их перед тем, как начать раскладывать пасьянс. И тут ее шеи коснулась сначала рука, а потом теплые губы. Губы скользнули к ее уху.
– Пора, – шепнул Марк.

Он любил ее с первой встречи. Марк сказал, что Скай просто глупец – так пренебрегать ею! Глупец и свинья – открыто демонстрировать перед ней своих женщин. Он не умел ценить своего счастья – такую милую, красивую, талантливую… любящую… волнующую… чувственную… нежную… душистую…
Любовь с Марком была совсем другой. Он оказался более жадным, чем Скай, более требовательным. После первого долгого и медленного раза он всегда был очень нетерпелив. Однажды, когда молния никак не хотела расстегиваться, он едва не сорвал с нее платье. Он все время хотел ее. Они встречались ежедневно, когда Скай ходил купаться перед обедом, но Марку этого было мало. Он шептал ей на ухо, когда они танцевали в казино, она выходила в дамскую комнату, а оттуда через боковой выход бежала на пляж, где он ждал ее в полосатой палатке с уже расстеленным на песке одеялом. Если Скай уходил с молодой англичанкой, своим последним увлечением, Марк немедленно уводил Гарден к себе в номер и держал там до рассвета. Опасность разоблачения возбуждала, волновало и ощущение вины, и то, что его поцелуи и его тело так отличались от поцелуев и тела мужа. Но для Гарден возбуждающее чувство опасности было не главным. Гораздо важнее было то, что успокаивалось ее изголодавшееся по любви сердце и страдающее тело.

Они вернулись в Париж в сентябре и как раз застали самое безумное из всех увлечений – увлечение всем негритянским.
Шоу в театре на Елисейских Полях называлось «Негритянское ревю». Его афиши были повсюду – яркие картинки, изображающие широкие белозубые улыбки на сияющих черных лицах. Ходили слухи, что это будет лучшее шоу сезона, поэтому они купили билеты на премьеру.
Звездой представления была Мод де Форест, и, когда она спела свой печальный блюз, публика дважды заставила ее повторить. Сидни Бетчету, исполнившему соло на саксофоне, аплодировали больше минуты. Потом началось второе отделение. Слева из за кулис на сцену вышел огромный, обнаженный до пояса негр. Его крепкое, мускулистое тело блестело от масла. Он нес вниз головой молодую чернокожую девушку. Девушка растянулась в шпагате, одной ногой касаясь плеча партнера. Между ее ног лежало розовое перо фламинго. Выйдя на середину сцены, негр медленно перевернул ее и поставил на пол. Девушка опустила руки и замерла, словно статуя черной Венеры, поражая невероятным, нечеловеческим совершенством тела.
Зрители словно сошли с ума. Девушка оказалась никому ранее не известной девятнадцатилетней танцовщицей Жозефиной Бейкер. Уже через несколько недель весь Париж был без ума от нее и от всего негритянского. Стилизованные черные лица из эмали и черного дерева украшали усыпанные бриллиантами браслеты и броши. Манекены в витринах магазинов стали черными. В лучших ночных клубах веера из перьев розового фламинго соперничали с танго оранжевыми веерами из страусиных перьев. Все оркестры обзавелись саксофонистами и исполняли мелодии, приплывшие через Атлантику с негритянским ревю. Наконец Франция открыла чарльстон.
Друзья Гарден самодовольно улыбались.
– Мы знаем его давным давно, – говорили они, демонстрируя свое умение в клубах, где другие французы только осваивали первые па. – Танцуй, Гарден, танцуй! Покажи им. Чтобы уметь танцевать, не обязательно быть негром.
И Гарден танцевала. Это было единственное, что она умела.
Марк уехал в Америку, прихватив с собой французскую манекенщицу.
Скай попал в больницу со сломанной челюстью, он попытался отобрать темнокожую девушку у ее спутника в «Буль нуар», ночном клубе, где парижане могли потанцевать с чернокожими партнерами.
Дэвид Паттерсон встретился с Гарден в баре «Ритца» и сказал, что Лори прийти не смогла. Он пообедал с ней, посидел в баре отеля, а потом отвел к себе в номер и в постель.
Он снял квартирку в Латинском квартале, где они могли встречаться с пяти до семи, «на коктейль», как говорили французы. Гарден купила у Молино черное шифоновое платье, потому что оно называлось «с пяти до семи». Это показалось ей забавным. Теперь, когда у нее был постоянный запас кокаина, ей все казалось забавным. Но иногда у нее дрожали руки и она не могла справиться с крошечной ложечкой. Она научилась пользоваться короткими соломинками для содовой, которые коробками покупала в баре.
Однажды, танцуя на столе, она упала на руки испанскому другу английского друга Вики. Он приветствовал Гарден долгим поцелуем, вызвавшим общие аплодисменты, и весь вечер держал ее у себя на коленях, одной рукой подливая шампанское, а другой гладя ее ногу под юбкой. Гарден хихикала, уткнувшись ему в плечо. На следующий день, когда она встретилась с Дэвидом, все, что он делал и говорил, показалось ей невыносимо скучным.
Алекса приехала в Париж с Феликсом, загорелым белокурым швейцарцем, который был ее лыжным инструктором в Сент Морице. Она сказала Гарден, что той необходимо обратиться к врачу. Гарден только расхохоталась. В этот же вечер она сделала вид, что оступилась, и упала в объятия швейцарца.
– Скай, – хихикнула она, – купи мне несколько уроков катания на лыжах.
Скай перегнулся через стол и дал ей пощечину. У Гарден пошла кровь из носа.

69

– Вы приобрели опасную привычку, миссис Харрис, – сказал врач. – Если не прекратите нюхать кокаин, умрете. – Он дал ей листок бумаги. – Здесь адрес прекрасной клиники и имя врача, который ею руководит. Я бы порекомендовал вам немедленно связаться с ним.
Гарден сунула листок в сумочку и нащупала там золотой флакончик. Ее трясло, нужно было срочно принять дозу.
– Спасибо, доктор, – поблагодарила она, – я займусь этим с утра.
Скай, Алекса и Феликс ждали ее в приемной. Гарден коснулась рукой кровавых пятен на платье.
– Придется переодеться, – сказала она. – А потом давайте поедем в «О Пье дю Кошон». Умираю, хочу лукового супа.

Она научилась промывать нос с помощью шприца, и он стал меньше болеть. Потом попыталась уменьшить дозы кокаина, но у нее начались такие головные боли, что невозможно было терпеть. А кроме того, начались приступы депрессии. Это было еще хуже, чем головные боли. Даже когда она принимала очередную дозу, что то могло расстроить ее настолько, что она уходила в другую комнату и рыдала. Обычно это случалось в одном из ночных клубов, где выступали чернокожие певцы. Публика громко аплодировала, как бы плохо он или она ни пели. Часто зрители бросали на сцену деньги и цветы, свистели, требовали повторения.
Естественно, певцы были довольны, но Гарден было больно смотреть, как мужчина или женщина бегали по сцене, поднимали деньги, кланялись и улыбались. Это выглядело недостойно. Неужели они не понимают, что точно так же толпа бросала бы орехи обезьянке или печенье дающей представление собаке? Неужели не слышат обидных слов о дикарях и черномазых? Неужели все окружающие – ее муж, их друзья, – все они не понимают, что черные такие же люди, как они, а вовсе не какие то экзотические животные?
Она попробовала заставить Ская прекратить это, но он заявил, что она вопит только потому, что считает, будто все негры должны по прежнему оставаться рабами и принадлежать ее драгоценному чарлстонскому семейству. Он так ничего и не понял. Да и она, по правде говоря, не понимала, почему это все ее так расстраивало. Это же ее совсем не касается. Ей надо заниматься своими делами, веселиться, быть интересной, привлекательной, желанной.
Она покупала новые платья, пальто, белье. Старое уже не годилось. Все стало слишком велико. Она купила яркие румяна и стала красить ногти ярко красным лаком, под цвет губной помады, которую накладывала щедрой рукой.
Однажды в начале февраля, когда она выходила из «Эрме», какой то мужчина снял шляпу и поклонился ей. В его пальто с развевающейся на холодном ветру пелериной было что то знакомое.
– Здравствуйте, – сказала Гарден. – Я знаю, что мы знакомы, но не могу вспомнить…
– Френсис Фабер, – сказал он. – Мы вместе плыли на «Франции».
– Ну конечно! – воскликнула Гарден. Она чувствовала себя в этот момент прекрасно. – Я помню вас. Скажите, доктор Фабер, вы все так же хорошо целуетесь?
Фабер поморщился:
– Я вас оскорбил. Я не хотел этого и надеялся, что вы забудете.
– Ни на минуту. Я с удовольствием храню это воспоминание. Но здесь так холодно, а моя машина стоит рядом. Вас подвезти?
– Я иду к себе в гостиницу. Здесь всего два шага.
– Садитесь. Сегодня слишком холодно для прогулок. В машине Гарден взяла Фабера под руку:
– Я так рада видеть вас, доктор. Вы как раз тот человек, который может объяснить, как следует поступить даме, когда ее муж заводит любовницу и приводит ее к себе в дом. Почему бы вам не предложить мне выпить и не объяснить, что это самая обыкновенная вещь на свете?
– Но, миссис Харрис, я не знаю, что и сказать. – Фабер был донельзя смущен.
– Но вы должны, доктор. Вы же врач! Почему бы вам не сказать мне, что жене не стоит волноваться, что ей лучше всего развлекаться таким же образом и что это тоже самая обыкновенная вещь на свете?
Фабер посмотрел на нее оценивающим взглядом. Его смущение прошло.
Машина остановилась перед его отелем.
– Не хотите ли зайти, миссис Харрис? Выпить чего нибудь?
– Зовите меня просто Гарден. Я скажу шоферу, чтобы не ждал?
– Да, пожалуйста.

Фабер пробыл в Париже три недели. Он вместе с группой американцев перебирался с места на место в поисках удовольствий и с горящими глазами смотрел, как танцует Гарден. В постели она оказалась еще лучше, чем он предполагал. Он едва удерживался, чтобы не схватить ее в объятия при всех. На вечеринке по случаю третьей годовщины их свадьбы он так ревновал к Скаю, небрежно обнявшему жену за талию, что выскочил из комнаты. Гарден бросилась за ним, отвела в бальный зал – студию и отдалась ему на возвышении, где обычно позировали натурщицы.
Когда Фабер уехал из Парижа, она продолжала использовать возвышение вместо дивана, но уже с одним из художников Вики.
Потом с другим.
Третьему она позировала обнаженной, в одних драгоценностях, а портрет послала Феликсу. Алекса ворвалась к Гарден, когда та завтракала.
– Черт побери, Гарден, что ты вытворяешь?
– Я делаю только то, что ты сделала мне, – холодно ответила Гарден. – Надеюсь, ты не обиделась?
– Ты больна. И к тому же глупа. Феликс никогда не бросит меня ради какой то наркоманки вроде тебя.
В тот вечер Гарден одевалась с улыбкой на лице. В ванну, приготовленную Коринной, она добавила побольше ароматного масла, а потом натерла им руки и ноги.
– Никаких чулок, – сказала она горничной. Коринна надела на нее новое платье. Это был водопад серебряной бахромы, три сверкающих слоя – от груди до колен. Коринна прикрепила полоски бриллиантов, которые Гарден заказала вместо первоначальных лямок.
– Вы свободны, – сказала Гарден.
Как только Коринна ушла, она достала соломинку и коробочку с пудрой, которую Вики всегда держала для нее наполненной кокаином. Когда наркотик подействовал, она стащила платье через голову и сняла белье, освободив грудь. Потом снова надела платье.
Духи, пудра, помада, бриллиантовая диадема на голове, бриллиантовые браслеты и кольца и бриллиантовое ожерелье, завязанное на ноге выше колена. Она готова. Гарден надела серебряные туфельки, завернулась в накидку из серебряной парчи и взяла сумочку. Она была сделана из серебряного бисера и вся сверкала. Гарден поплотнее запахнула накидку, чтобы широкая полоса меха белой лисы обрамляла ее лицо и ласкала щеки.
– Желаю тебе хорошо повеселиться, Белоснежка, – сказала она своему отражению в зеркале. Отражение засмеялось вместе с ней. Жизнь была восхитительно забавна.
Она казалась серебряным вихрем. Все расступились, и она осталась одна в свете прожекторов, под вращающимся зеркальным шаром. Все взгляды были прикованы к ней. Гарден танцевала до тех пор, пока не покрылась капельками пота. Потом подбежала к тому месту, где сидели Феликс с Алексой. Она вскочила на стул, с него на стол и начала самозабвенно танцевать, сверкая, вздрагивая и извиваясь, вскидывая ноги в блестящих туфельках перед самым лицом Феликса, обволакивая его мускусным ароматом и давая возможность ему одному увидеть сверкающие у нее на бедре бриллианты.
После танца она стояла запыхавшись. Не стянутая корсетом грудь поднималась и опускалась, заставляя шевелиться серебряную бахрому. Феликс поднялся.
– Я провожу тебя домой, – хрипло произнес он. Гарден послала на прощание воздушный поцелуй Скаю и насмешливо помахала рукой Алексе. Потом взяла Феликса под руку и направилась к выходу, волоча накидку следом за собой, как это обычно делала Алекса – словно матадор после победы над быком.

Коринна была обеспокоена звуками, доносящимися из за закрытых дверей спальни Гарден. Она отправилась на поиски мисс Трейджер.
– Мадемуазель, это продолжается всю ночь, а теперь звуки стали еще громче. Уже двенадцатый час. Боюсь, скоро вернется мистер Харрис. Даже не представляю, что тогда может случиться.
Послушав у дверей, мисс Трейджер побледнела.
– Я иду за принчипессой, – сказала она. – Это ее дом, она имеет право войти.
Вики распахнула дверь и вошла так, словно наносила обычный дружеский визит. Мисс Трейджер и Коринна выглядывали из за дверей.
Гарден познакомила Феликса с кокаином. По всей кровати были рассыпаны соломинки, а их обнаженные вспотевшие тела были припудрены белым порошком. Оба были щедро украшены драгоценностями Гарден. Они переливались всеми цветами радуги, отражаясь в поставленном на стулья зеркале. Оба лежали бок о бок, сотрясаясь от приступов истерического смеха.
Гарден повернула голову и посмотрела на свекровь. Она захохотала еще сильнее, с трудом выдавливая из себя слова:
– Привет… Вики… это… Феликс… он… учит меня… кататься на лыжах.
Вики хохотала вместе с ними до слез. Потом, все еще смеясь, отправилась к себе в комнату. В ее смехе отчетливо звучали ноты триумфа.
Мисс Трейджер пошла следом за ней.
– Зачем? – спросила она, когда они остались вдвоем. – Принчипесса, я выполняла все ваши приказы и никогда не задавала вопросов. Но теперь мне необходимо знать, почему вы хотите погубить эту девушку. Меня все время мучает совесть.
Вики холодно взглянула на нее:
– Мучает вас совесть или нет, меня это не касается. Когда я вас нанимала, мисс Трейджер, то предупредила, что работа не для слабонервных. Если вы слишком брезгливы, можете убираться. Она все равно уже не понимает, кто находится рядом с ней. И станет еще хуже. Именно это я и планировала с того момента, как услышала ее имя. – Вики ходила взад вперед по меховым коврам, разбросанным по полу ее гостиной. Она скрестила руки на груди и засунула ладони под мышки, словно стараясь сдержать звучавшую в голосе страсть. – Я буду наблюдать за каждым ее шагом, ведущим к гибели. Почему, вы думаете, я осталась на лето в Париже, позволила кому то заканчивать перестройку виллы, заказывать отделку, нанимать слуг? Да потому, что не хочу пропустить ни одного мгновения ее падения, боли, страданий. Она в долгу передо мной. Она из рода Трэддов. Скоро она сойдет с ума, но я никуда не отправлю ее. Я буду держать ее здесь, поставлю решетки на окна и буду смотреть на нее каждый день, по десять раз в день, если захочу. Она будет молить дать ей кокаина, умолять о смерти. Она мне за все заплатит.
Мисс Трейджер была в ужасе.
– Но это же жена вашего сына, – прошептала она.
– Она ею и останется. Она даже не замечает, что происходит. Я об этом позаботилась. Он потерял к ней интерес, как только она стала обыкновенной, такой, как остальные его знакомые женщины, – стрижка и все прочее. Он считает ее просто пьяной маленькой шлюхой. Ему так удобнее, и он охотно верит всему, что я говорю. Когда он женится следующий раз, невесту буду выбирать я. К тому времени эта будет уже мертва. Здоровье ее, похоже, разрушено, она ничего не ест. Теперь очередь за разумом. А потом я отберу наркотики. Как жена моего сына, она останется у меня в доме, под моей опекой. – Она взглянула на мисс Трейджер: – Ну, так как же насчет вашей совести? Как дорого вы оцениваете ваши чувства? Хотите отказаться от тысячи в месяц и поискать другую работу? Я дам вам прекрасные рекомендации… Вы ничего не хотите мне сказать? В таком случае отправляйтесь обратно и понаблюдайте за нашими юными любовниками. Проследите, чтобы у них было все, что они пожелают. Я хочу, чтобы милая Гарден была счастлива. Она доставляет мне столько удовольствия!

70

Кто то помог Гарден выбраться из такси. Она огляделась вокруг. Все расплывалось. Последнее время так случалось часто.
– Что это за место? – спросила она. – Где я?
– Пляс Пигаль, детка. Мы идем в клуб, который недавно открыла Джозефина Бейкер, помнишь? Будем пить, есть и веселиться. С Новым годом! Ну, идем, здесь всего несколько ступенек.
Гарден вгляделась в мужчину, который больно схватил ее за руку и тянул за собой.
– Я вас знаю?
Он захохотал, откинув голову.
– Только в библейском смысле, – сказал он. – Я в Париже всего на субботу и воскресенье.
Теперь она вспомнила. Это он сделал ей так больно, сказав, что Париж напоминает Содом и Гоморру. А может, и не он. Тот был толстый. А этот, библейский, совсем тощий. Или тощий был итальянец? Она не могла вспомнить. Впрочем, какая разница? Ничто не имело значения.
– Вы чей друг? – Они всегда были чьими то друзьями. Их всегда представляли. Только проститутка ляжет в постель с мужчиной, который не был ей представлен. Она не хотела, чтобы Скай считал ее проституткой. Она хотела, чтобы он гордился ею.
– Можете считать, что я друг вашего мужа. Он сейчас с моей женой, понимаете?
– Понимаю. – Гарден услышала музыку и начала танцевать прямо на улице. – Люблю музыку, – сказала она и улыбнулась чудесной улыбкой, которая так редко появлялась теперь у нее на лице. – Люблю танцевать! – Она сделала па чарльстона. – Все любят меня, когда я танцую.
– Я понимаю почему. – Мужчина обнял ее. – А как насчет новогоднего поцелуя? Уже почти полночь.
– Почему бы и нет? – Гарден повернула к нему лицо и закрыла глаза. Ее ноги и тело продолжали двигаться в такт музыке.
– Ну и Новый год нынче! Слушай, а почему бы нам не сбежать от остальных и не отправиться ко мне в отель?
– Я думала, мы уже были в постели.
– Да, но это было вчера. Я был пьян. Давай пойдем, пока я еще трезв.
– Нет. Хочу танцевать. – Гарден направилась к дверям ночного клуба.
Там их уже с нетерпением ждали. Скай подошел и проводил их к столику.
– Не садись, Гарден, идем. Тебе еще надо кое что сделать.
– Я хочу в дамскую комнату.
– Нет, нет, это подождет. Ты даже еще не выпила. Отлично, идем же. – Он подвел ее к краю танцевальной площадки, в центре которой стояла Джозефина Бейкер, сверкающая бриллиантами, в белом атласном платье, отделанном страусиными перьями. Она показывала полной, разряженной белой женщине, как танцевать чарльстон.
– Вот в чем штука, – объяснил Скай, – Джозефина сама учит своих посетительниц танцевать. Гарден, мы все ждали тебя. Когда она закончит с этой старухой, иди туда. Пусть покажет тебе какое нибудь па, а ты ей что нибудь покруче. Вот будет потеха!
– Мне кажется, это нечестно.
– Да брось ты! Она большая знаменитость. Ей придется улыбаться и терпеть. Ты наверняка выиграешь. Белая девушка ставит Джозефину на место!
– Я не буду этого делать.
– Нет, будешь. Придется. Мы все на тебя рассчитываем. Я сказал, что моя жена может переплясать Джозефину Бейкер. Мне не поверили. Ты должна сделать так, чтобы я мог тобой гордиться. – Скай поцеловал ее в макушку. – Ну, давай же, дорогая. Твоя очередь. – Он подтолкнул ее к освещенному прожектором кругу.
Джозефина улыбнулась ей.
– Добрый вечер, – сказала она.
– Добрый вечер, мадемуазель Бейкер, – ответила Гарден. Она подошла совсем близко к изящной юной танцовщице. – Мне надо вам что то сказать. Я умею отлично танцевать чарльстон. Мой муж поспорил кое с кем, что я танцую лучше вас.
Негритяночке явно стало весело.
– Правда? Думаете, умеете? Гарден была совершенно серьезна.
– Может быть, – ответила она. Джозефина засмеялась.
– Вот это будет представление. Ну, давайте посмотрим, что вы умеете. – Она махнула рукой оркестру, который начал знакомую мелодию. С терпеливым выражением лица танцовщица сделала несколько основных движений чарльстона.
Гарден повторила, добавив в конце еще одно.
Джозефина повторила движение Гарден, добавив от себя. Гарден не отставала. Она улыбнулась Джозефине, та улыбнулась в ответ.
– Ну хорошо, – сказала чернокожая танцовщица, – а теперь начали.
И две молодые женщины начали свою необычную дуэль, улыбаясь, наслаждаясь музыкой, светом прожекторов, брошенным вызовом. Эту картину не мог забыть никто из присутствовавших. Темнокожая красавица в белом против белокурой красавицы в черном. Они были одного роста и танцевали с одинаковым мастерством, пара была идеальная.
Оркестр отбивал ритм, и ноги двигались так быстро, что их было почти не видно. Они взмахивали руками, и бриллианты вспыхивали огнем.
– Ай я! – кричала Джозефина.
– Ай я! – вторила Гарден.
Радость движения опьяняла их. Публика визжала.
– Ура, негритянка… танцуй, Джо… Давай, Гарден, давай… Браво, Бейкер… Гар ден!.. Джозефина… чарльстон!.. Гарден, чарльстон!..
Кругом слышались крики, свист, сотни рук хлопали в такт музыке, все быстрее и быстрее. В воздухе летали цветы, и женщины подбрасывали их в танце. Еще цветы и еще. Потом золотая монета, и деньги дождем посыпались на танцующих. Крупные французские купюры, прежде чем бросить, приходилось скатывать в комок. Один из них ударил Гарден по руке, другой попал в плечо. Она оглянулась, ослепленная огнями прожекторов, сбитая с толку наркотиком. Воздух был полон цветов и комочков бумаги. Она должна что то вспомнить, непременно должна… Музыка была настойчива – Гарден танцевала как никогда – свободно, счастливо, не думая о Джозефине, не слыша приветственных криков. Но что то беспокоило ее. Нужно обязательно вспомнить. Но что? Это важно. И тут она поняла. Они бросают ей деньги, как печенье собаке. Она не человек, она клоун, домашнее животное, игрушка. Никому не было до нее дела.
Нет. Неправда. Они любят ее. Это ее друзья. Мужчины, которых она не может вспомнить. Незнакомцы там, за лучом света. Все они считают, что она просто чудесна.
Но они кидали в нее деньги. Они платят ей, дают деньги, а не любовь.
Она была измучена, едва дышала. Но музыка требовала, и она продолжала танцевать. И в ее измученной душе не оставалось сил поддерживать иллюзии. Она пыталась отогнать правду, слушая только музыку.
И все же правда победила. Она вспомнила, как доктор сказал, что у нее появилось пристрастие к наркотикам, как Алекса назвала ее наркоманкой, как Конни говорила, что Вики ее враг. Она увидела лица мужчин, с которыми спала, услышала собственный полубезумный смех. Воспоминания ударяли ее, как цветы и деньги, и наполняли жгучим стыдом. Ноги остановились, и она застыла в ярком луче прожектора, с обнаженной душой. Ей хотелось умереть.
– Нет, – громко вскрикнула она, – я не хочу умирать! Я хочу жить.
Она не слышала грома аплодисментов, не видела протянутой руки Джозефины Бейкер. Она отчаянно проталкивалась сквозь толпу.
– Пустите меня, пустите!
Отчаяние проложило ей дорогу. Она выбежала на улицу без пальто, забилась в угол стоявшего у дверей такси и выкрикнула адрес Вики. Ее трясло.
Неожиданно кругом раздался шум. Колокола, сирены, взрывы. Гарден вздрогнула, нервы ее были напряжены.
– Что это? – вскрикнула она.
– Новый год. Тысяча девятьсот двадцать седьмой. С Новым годом, мадам!
Гарден не могла сдержать дрожь. Скорей домой! Ей нужно что то сделать.
– Скорей, – умоляла она. – Пожалуйста, побыстрей.

– Миссис Харрис! – Берси был поражен, увидев ее, да еще в таком виде.
– Расплатитесь с таксистом, – велела Гарден. – Заплатите вдвойне, втройне… Поздравьте с Новым годом…
Она бежала по мраморной лестнице, хватаясь руками за бронзовые перила. Когда она добралась до своей комнаты, нервы ее были на пределе. Гарден принялась вытаскивать ящики стоящего возле кровати столика.
– Я же знаю, что куда то его положила, – рыдала она. – Господи, помоги мне его найти. – Она бросила ящики на пол и опустилась на колени, дрожащими руками перебирая их содержимое.
Наконец она нашла то, что искала.
– Я только нюхну чуть чуть, – говорила она себе, – и все будет в порядке. Мне проще будет сделать то, что необходимо.
Но недавно обретенная ею истина говорила, что она никогда не спасется, если не сделает это сейчас, немедленно.
Она едва добралась до гостиной. Ноги уже не держали ее. До телефона было так далеко. Она застонала, упала и поползла на коленях.
Она потянула за шнур, стоявший на столике, и телефон свалился ей в руки. Гарден услышала голос телефонистки. Собственный голос отказывался ей повиноваться. Царапая щеку, она передвигала голову по ковру, пока ее губы не коснулись телефона.
– Помогите мне, – прошептала она. – Мне нужно, чтобы кто то помог.
– Я помогу вам, – медленно и отчетливо произнесла телефонистка.
Она выслушала слабый голос Гарден, терпеливо ждала, пока та, буква за буквой, читала написанное на бумажке. Она была не в состоянии сложить буквы в слова.
– Я поняла, – сказала женщина. – Ждите, никуда не уходите. Я скажу, когда вы сможете поговорить.
Она соединилась с другим номером, поговорила с ответившим ей человеком, в чем то убеждая его, подождала и наконец с облегчением вздохнула.
– Доктор Маттиас, спасибо, что оторвались от праздника. Я телефонистка из Парижа. Со мной соединилась молодая женщина, она прочитала мне ваше имя и адрес. Нет, не совсем так. Она смогла прочитать только буквы. Она очень слаба, и в голове у нее все путается. Может быть, она умирает.
– Вы знаете ее имя?
– Нет, доктор.
– Она американка?
– Да, доктор.
– Кажется, я знаю, кто это. Я с ней поговорю. Не отключайтесь, пожалуйста. Возможно, я попрошу вас вызвать «скорую помощь».
– Мадемуазель, – позвала телефонистка. – Вы просили соединить вас с доктором, он вас слушает.
– Миссис Харрис?
У Гарден громко стучали зубы. Она едва могла произнести слова:
– Вы… приедете?.. Мне… нужно…
– Я знаю, что вам нужно, дитя мое. Это миссис Харрис?
– Гар… ден…
– Да. Молодец, Гарден. Через несколько минут я пришлю к вам кого нибудь. Он облегчит вашу боль и привезет вас ко мне. Потерпите немного. Вам покажется, что прошло много времени, но на самом деле это будет всего несколько минут. Вы сможете вытерпеть. Самое трудное уже позади.

0

24

71

За всю свою жизнь Гарден не проболела и шести дней. Она была невероятно сильной и здоровой от природы. И теперь ей понадобилась вся ее сила.
Две недели она была в аду. Боль, до предела натянутые нервы, галлюцинации, удерживающие ее сильные руки, тихие голоса в отделении, твердые, спокойные голоса, говорящие, что боль уйдет, что она должна держаться. Она слышала животные крики чьей то мучимой души и сердилась. Неужели ей, по крайней мере, не могут отвести спокойное место, где она может страдать. Крики били ей по ушам, по нервам. Она собрала все свои силы. Она закричит сама, скажет этой особе, чтобы замолчала, дала ей покой. Но она не могла закричать. Она смутно поняла, что ее рот уже открыт, горло напряжено, и откуда то издалека пришло осознание, что эти крики – ее собственные. Бедная Гарден, хотела она сказать себе, но не могла. Она кричала. Хныкала. Потом ее сотрясали рыдания, а после этого начались долгие, тихие стоны.
И вот однажды все стихло. Она слышала только быстрые шаги ног, обутых в туфли на резиновой подошве. Около кровати появилась одетая в белое медсестра. В руках она держала белую чашку. От чашки поднимался белый пар.
– Хотите супу, мадам Харрис?
Гарден поняла, что умирает с голоду. Она протянула руки к чашке.
Медсестра улыбнулась.
– Я покормлю вас, – мягко произнесла она. Гарден быстро выздоравливала. Она была чудовищно худа и слишком слаба, чтобы держать ложку, когда прозрачный бульон лился ей в горло, но уже через час смогла приподнять голову, когда ей поднесли ложку ко рту. А к вечеру, когда ее кормили в пятый раз, она уже сидела, опершись о подушки. Через три дня она сидела в кресле у окна с подносом на коленях и ела сама. Она не могла думать ни о чем, кроме еды и своего аппетита, и целую неделю только ела и спала. Не было ни прошлого, ни будущего, один животный инстинкт – выжить и выздороветь.
– Здравствуйте, мадам Харрис. Ваш завтрак. Сегодня вам дали не только кашу, но еще омлет и сыр.
Гарден посмотрела на медсестру. Видны были только лицо и руки, остальное скрывали белая накрахмаленная униформа и головной убор. Она казалась неземным созданием. Гарден хотела спросить, как ее зовут, подружиться. Но ее смущал деловой вид медсестры.
– Я бы хотела кофе, – попросила Гарден. – И сигарету. – Она выжидающе замолчала.
– Вы не будете завтракать, мадам Харрис?
– Разумеется, буду. Я просто умираю от голода. Сначала завтрак, а уж потом кофе. И пачку сигарет.
– Хорошо.
– Она становится требовательной и капризной, – доложила медсестра начальству. – Она выздоравливает.
– После завтрака вывезите ее в кресле на прогулку, – велела старшая сестра. – А после обеда пусть попробует ходить.
Доктор Луис Маттиас руководил двумя клиниками. Большая, на сто мест, бесплатная клиника для бедняков кантона Вале, в городке Сьер, на юге Швейцарии, располагала самым совершенным оборудованием. А наверху, в альпийской деревушке Монтана, находилась другая клиника, всего на десять человек. Ими были страдающие от пристрастия к наркотикам или алкоголю богачи. Платы в тысячу долларов за день хватало на содержание обеих клиник.
Доктор Маттиас был по настоящему гуманным человеком. Он не презирал своих богатых пациентов. Их страдания были для него не менее значимы, чем страдания больных в другой клинике, и он откликался на них с таким же сочувствием. Он старался помочь им и дать все необходимое. Если это шло не во вред, они могли получить практически все, что хотели. Доктор Маттиас не считал нужным наказывать их. Эти люди и так уже достаточно наказали себя своими пагубными привычками. Его задачей было вылечить их. Или улучшить их состояние, насколько возможно. Для этого он рекомендовал больным здоровую пищу, чистый воздух и физические упражнения. И следил, чтобы его рекомендации выполнялись.
После завтрака Гарден обтерли губкой. Потом она подремала и выпила еще чашку крепкого бульона. Поставив чашку на столик возле кровати, она снова закрыла глаза, но, прежде чем успела заснуть, пришла медсестра. Она принесла пушистый махровый халат и ботинки.
– Мы покатаемся с вами вокруг клиники, мадам Харрис, – сказала она.
Гарден равнодушно смотрела по сторонам, пока ее катили по коридорам, а потом вывезли на большую застекленную веранду. По дороге им почти никто не попался. Одного она увидела сквозь клубы пара плавающим в длинном бассейне с зеленоватой водой; другой мыли голову в оборудованном по последнему слову салоне красоты; двое мужчин играли в шахматы перед ярко горящим камином в гостиной; еще четверо играли на веранде в бридж. Ее не интересовали ни эти люди, ни все, что она видела вокруг. Но сверкающий снегом пейзаж, расстилавшийся за стеклянными стенами веранды, привлек ее внимание.
– Я ведь в Швейцарии, правда?
– Да, мадам.
– Я помню. Я хотела попасть сюда. Люблю снег. Это Альпы? – Недалеко от клиники поднималась к небу гора, и была видна ее вершина – россыпь серых камней и сверкающий снег.
– Да, мадам, мы в Альпах. Гарден вздохнула:
– Меня всегда удивляли горы. Они такие высокие. Она подумала об Уэнтворт, о том, счастлива ли она, и вдруг поняла, что плачет и не может остановиться. Игроки в бридж не подняли головы от стола. Медсестра отвезла Гарден обратно в комнату.
Слезы скорее капали, чем лились ручьем, и это продолжалось все время, пока она обедала, ходила по комнате, поддерживаемая медсестрой, спала. Когда ее разбудили к ужину, подушка была мокрой насквозь, и простыня, и одеяло возле ее лица. Она молча смотрела поверх подноса на одетую в белое женщину и жадно отправляла в рот кусок за куском, а слезы все продолжали солить еду.
– Я даже не знаю, почему плачу, – сказала она, доев обед.
– Вы поймете, – ответила медсестра.
Когда слезы иссякли, Гарден почувствовала себя опустошенной, какой то неживой. Она неподвижно лежала на заново постеленной и снова промоченной слезами постели и ждала, когда придет сон. Но вместо этого пришло ощущение смертельной тоски и жалости к себе.
– Бедная Гарден, – сказала она темнеющей комнате, – бедная Гарден. – И снова затряслась в судорожных рыданиях.
Жалость к себе мучила ее много дней. «Я ни в чем не виновата, – говорила она себе. – Это все кокаин, и беспорядочные связи, и бессмысленность ее жизни, и неверность мужа, и неудавшийся брак». Она хотела, чтобы ее оставили в покое, снова и снова мысленно возвращалась к этому, создавая вокруг себя кокон из оправданий и страдания.
Но медсестра заставляла ее ходить, есть, принимать душ, следила, чтобы ей мыли голову и делали маникюр, массажировали тело.
И понемногу жалость к себе стала стихать, утратила остроту. Первого февраля Гарден посмотрела в окно на парящий снег и почувствовала желание погулять. Она ясно вспомнила свою радость и волнение, когда впервые в жизни увидела снег в Нью Йорке; вспомнила, как осторожно касался он ее лица – влажный и холодный. Казалось, это было так давно. В десять раз дольше, чем те четыре года, которые прошли на самом деле. Она уже не девочка. Ей даже не двадцать один, хотя именно таков ее возраст. Она так устала, устала душой. Но все таки еще могла радоваться таким вещам, как, например, снег. Она была рада, что живет. Гарден вызвала медсестру.
– У меня есть пальто? – спросила она. – И какая нибудь одежда, обувь? Я хотела бы погулять по снегу.
Сестра отвела ее в противоположный конец большого дома, где располагалась клиника.
– Вот ваша комната, мадам Харрис.
Комната, где Гарден жила раньше, была маленькой и похожей на больничную палату, только красные клетчатые занавески на окнах нарушали ее белоснежную стерильность. Новая комната была очень большая, с бледно желтыми стенами, голубым ковром и желто голубым цветочным узором на занавесках и покрывале кровати. Мебель была массивная, сосновая, с резным геометрическим орнаментом. Кровать с высокой спинкой, шкаф, комод. Окна заменяли высокие застекленные двери. Они вели на балкон, с которого были видны горы. В комнате, возле окна, стояло глубокое желтое кресло. На балконе стоял деревянный шезлонг, а на нем висел свернутый плед. На стенах висели яркие натюрморты с изображением цветов, перед зеркалом стояла плоская желтая ваза с цветами.
Медсестра открыла шкаф. Он был заполнен одеждой Гарден, так же как и комод.
– Это прислала ваша свекровь, – объяснила медсестра. – Мы сообщили ей, что вам понадобится. – Она неодобрительно сжала губы. – Она также прислала ваши драгоценности. Они в сейфе, в кабинете доктора.
Гарден тихо засмеялась:
– Я поняла. Я больше не буйная, и меня можно перевести сюда.
– Вы на пути к выздоровлению, мадам Харрис, – заверила ее смягчившаяся медсестра.

Гарден надела шерстяной костюм, шерстяные чулки и отделанные мехом ботинки. Эти чулки и ботинки она видела впервые и мысленно поблагодарила Вики. Соболья шуба висела здесь же, в шкафу, и Гарден порадовалась собственной беспечности. Она так и не собралась укоротить ее.
Она нашла дорогу в гостиную, вышла в холл, а оттуда на улицу. Снег целовал ее лицо, пока она спускалась по ступенькам к расчищенной дорожке.
Сугробы поднимались до плеч. По сторонам дорожки кто то превратил их в фантастические стены, украшенные зубцами и вазами. Падающий снег уже скрадывал их очертания. Гарден принялась было расчищать снег, но моментально промочила перчатки, сняла их и засунула руки в карманы.
Дорожка вела вокруг клиники. Гарден была удивлена ее размерами. Интересно, сколько же здесь пациентов? – мелькнуло у нее в голове. А впрочем, какая разница. Она все равно не имеет ни малейшего желания общаться с ними.
Окна дома были ярко освещены. Гарден чувствовала себя в безопасности. Она шла медленно, потому что до сих пор не очень твердо держалась на ногах. Сказывались последствия ее пагубного пристрастия. Но усталости она не чувствовала. Она удивлялась, что прогулки с медсестрой могли сделать ее такой сильной.
Немного погодя она перестала обращать внимание на то, как двигаются ее ноги, пошла быстрее и легче. Голову переполняли мысли.
Я выздоравливаю. Когда нибудь, через неделю, месяц или позже, мне придется уехать отсюда. К чему же я вернусь? Скай меня не любит. Люди, которые казались мне друзьями, считают меня танцующей куклой, заводящейся при помощи шампанского, кокаина и аплодисментов. У меня ничего нет. Слеза застыла у нее на щеке, и Гарден потерлась о воротник, чтобы стряхнуть ее. Хватит хныкать. Время жалости к себе прошло.
Ласковое прикосновение меха успокаивало. Она покрутила головой, потерлась щеками о воротник. Соболь мягче норки, заметила она, глубже и пушистее горностая. И не щекочет, как лиса. Надо бы укоротить эту шубу. Я не надевала ее с тех пор, как впервые приехала в Париж.
Гарден остановилась. Ее неожиданно осенило. «Я же очень богата, – сказала она себе. – У меня есть какие угодно меха, драгоценности, все, что только можно пожелать. Я живу в роскоши, меня полностью обслуживают. Как я раньше об этом не подумала? Я была так занята новой жизнью, что почти не замечала всего этого. Боже мой, да любая женщина согласилась бы поменяться со мной местами. Зачем же мне жалеть себя?
Пусть муж не любит меня. Ну и что? Мой отец не любил мою мать, большинство знакомых мужчин не любят своих жен. Я ничем не отличаюсь от них. Хотя нет. Моей матери приходилось во всем себя ограничивать, она даже не могла себе позволить лишний раз сесть в трамвай. Лори Паттерсон, чтобы получить удовольствие от покупок, приходится делать их для кого то другого, потому что себе она позволить этого не может. Я могу иметь все, что пожелаю. Разве этого не достаточно? Я сделаю так, что будет достаточно.
Мне не нужно делать то, чего не хочется. Скаю, в сущности, безразлично, езжу ли я с ним и остальными по ночным клубам. Я могу выбирать. Захочу – поеду, если надумаю что то посмотреть в кино или театре. И совсем не обязательно проводить все время с этими людьми. Я могу завести собственных друзей. Например, эта девушка из «Вог». Она мне нравится. Надо ей позвонить. Может, она согласится пообедать со мной или сходить в театр. Есть немало мест, куда могут пойти две дамы без сопровождения. Без мужчин вполне можно обойтись.
Я, во всяком случае, обойдусь. С меня хватит. Не хочу больше, чтобы меня тискали или лезли под юбку. Это было отвратительно».
Она двинулась дальше, твердо ступая по снегу, прислушиваясь к его поскрипыванию, подставляя лицо падающим снежинкам. Она чувствовала себя сильной и решительной. Почти счастливой. Вернувшись к себе, она бросила шубу на стул и переобулась.
Причесываясь, Гарден с отвращением смотрела на сильно отросшие волосы. Рыжие пряди возле корней казались ей ранами на черепе. Она вызвала медсестру.
– Мне надо привести в порядок волосы. Немедленно. И пусть принесут мою шкатулку с драгоценностями.
В тот вечер она надела к ужину строгое платье из черного крепа, которое купила осенью, подкрасилась и надела бриллианты.
– Как вы элегантно выглядите, мадам Харрис, – сказала медсестра. – Хотите сегодня поужинать в столовой?
– Нет. Благодарю, я предпочитаю есть одна.
– Хорошо. – Она поставила ужин на круглый столик в углу. – Вы хорошо погуляли, мадам?
– Очень хорошо. А завтра я хотела бы отправиться за покупками. У меня нет теплых перчаток.
– Вас отвезут в деревню.
Гарден ничего не ответила. Она села за стол и принялась за еду. «Зачем заводить дружбу с медсестрой? – подумала она. – Она, должно быть, смеется над пациентами у них за спиной. И в конце концов, это всего лишь прислуга».

72

В деревушке Монтана был всего один магазинчик, да и тот вовсе не мог удовлетворить потребности богатых покупателей. Шофер клиники повез ее дальше, в Кранц. Там магазины были рассчитаны на любителей горных лыж, спорта, который в последние годы становился все более популярным среди самых храбрых отдыхающих. У Гарден возникло ощущение праздника. Ей показалось, что она провела в маленькой белой комнате долгие месяцы.
Она почти сразу выбрала подбитые мехом перчатки, но ей хотелось побыть здесь подольше, и она стала рассматривать другие товары. Гарден купила три теплых свитера с ярким узором, напоминавшим узор на мебели в ее комнате. Потом отыскала вязаную шапочку такого же цвета, как один из свитеров. На шапочке был легкомысленный помпон, в котором перемешались цвета всех ее свитеров. Больше ничего интересного не попадалось. Она вовсе не собиралась кататься на лыжах.
Она бродила от прилавка к прилавку, лениво перебирая шапки, шарфы, лыжные крепления и возвращала их на место. В магазине все лежало как попало. За коробкой сигнальных ракет она обнаружила флакон духов. На нем был большой ярко синий пульверизатор с тяжелой кисточкой на конце. «Могу поспорить, это пахнет, как пятицентовые духи из универмага Вулворта», – подумала Гарден. Она брызнула себе на запястье, растерла и понюхала. Запах напоминал свежескошенную траву. Она никак не могла решить, нравится ли ей этот запах. В нем было что то очень горное и швейцарское. Она решила все же купить и прыснула было за ухом.
– Остановитесь! – крикнул рядом мужской голос. Чья то рука вырвала у нее флакон.
Гарден возмущенно посмотрела на разъяренного мужчину. Он был не выше ее ростом, невероятно худой, но она никак не могла заставить его опустить глаза.
– Я намерена купить эти духи, – высокомерно произнесла она. – Если вы не хотите, чтобы их пробовали, не надо ставить пульверизатор.
Мужчина посмотрел на флакон, который держал в руке:
– О, мадам, неужели вы хоть на секунду могли подумать, что я продаю эту настойку сена? Вынужден вас поправить. Я просто оказываю вам услугу. Духи попали на ваш жемчуг. Это самое страшное преступление, которое можно совершить. Духи убивают жемчуг, они уничтожают его блеск.
– В самом деле? Благодарю, что предупредили. – Она отвернулась от незнакомца и продолжала свое неторопливое исследование магазина.
Когда смотреть было больше не на что, она велела владельцу прислать счет в клинику и отнести покупки в машину. Духи она так и не купила. Побоялась, что будет думать о них, как о настойке сена.
Ее сердило, что она так устала Может быть, она еще успеет вздремнуть до обеда. Спотыкаясь, она едва добрела до машины.
Мужчина из магазина сидел впереди, рядом с шофером.
– Еще раз здравствуйте, – сказал он. – Я не знал, что вы тоже из клиники. Вниз я шел пешком, но сейчас предпочел бы доехать. Надеюсь, вы не возражаете, если мы поедем вместе?
– Разумеется, нет. – Она решила, что это кто то из персонала клиники.
Он тут же исправил ее ошибку.
– Позвольте представиться. Меня зовут Люсьен Вертен. Я побил все рекорды клиники по длительности выздоровления. Я здесь с третьего ноября, – жизнерадостно сообщил он.
У Гарден кровь застыла в жилах. Это три месяца. Сколько же ей придется пробыть здесь?
– Какой ужас! – вырвалось у нее.
– Да нет, это не так уж страшно. Здесь всегда есть кто то, кто играет в шахматы. Вы играете, мадам?
– Нет.
– Жаль. Моего теперешнего партнера завтра выписывают. Видимо, придется учиться играть в бридж.
– Это совсем не трудно. Я выучилась очень быстро.
– Может, научите меня?
– Нет, месье. Я предпочитаю держаться в стороне от компаний. – Гарден поплотнее запахнула шубу.
– Понимаю. Мне кажется, вы ошибаетесь, но я вас понимаю. Если вдруг передумаете, буду считать это большим одолжением с вашей стороны. Если угодно, я постараюсь отплатить вам, рассказав о духах. Тот запах был просто отвратителен.
– В самом деле? Прошу меня извинить, но я устала и закрою глаза.
Водитель разбудил ее, когда они доехали до клиники. Вертен уже вышел из машины. Гарден решила, что на этом все и кончится.
Действительность полностью опровергла ее предположения. Вертен просто не давал ей проходу. Стоило ей выйти погулять, он моментально оказывался рядом. Выйдя к себе на балкон вздремнуть на солнышке, она обнаруживала в шезлонге записку от него. Он был всегда весел и не так разговорчив, как тогда в машине, но все равно раздражал. Через два дня Гарден просто набросилась на него. Она очень любила прогулки по снегу и не хотела сидеть в комнате, лишь бы избежать встречи с ним.
– Вы нарочно следите за мной, – сказала она. – Вы не случайно каждый раз отправляетесь гулять одновременно со мной.
Она ожидала, что он извинится и уйдет. Вместо этого он с улыбкой поклонился:
– Ну разумеется, я подкарауливаю вас, мадам. Сижу в засаде. И как только вижу, что вы вышли, сразу оказываюсь рядом. Мне нравится смотреть на вас, вы такая здоровая!
Гарден была несколько ошеломлена. Меньше всего она думала о себе как о здоровом человеке. Она все еще оставалась немыслимо худой, а руки дрожали так, что иногда она даже роняла вещи.
– Как вы можете такое говорить? Будь я здорова, не оказалась бы здесь!
– Но ведь все в мире относительно, правда? Посмотрите на других. Выйдите из своей комнаты и посмотрите. Посмотрите, например, на меня.
Это было действительно так. Люсьен Вертен выглядел просто ужасно. Он и в лучшие то времена не был красавцем – с огромным крючковатым носом, срезанным подбородком и покатым лбом. Кроме того, кожа у него была сероватого оттенка и он трясся, словно паралитик. Гарден, привыкшей к парижскому акценту, даже его произношение с пропущенными окончаниями слов казалось каким то нездоровым, смазанным.
– Но мне не нужна компания. Почему вы никак не оставите меня в покое?
– Потому что я свинья. – Он был доволен, что у него есть ответ.
Гарден засмеялась. Этот человек был забавен.
– Ну вот и хорошо, – сказал Вертен. – Лучше смеяться, чем думать о том, что делает вас такой грустной, когда вы остаетесь одна. Я очень занятный спутник. И много знаю. Вы знаете историю Вильгельма Теля? Нет? Ну так я вам расскажу. Это типично швейцарская история: в ней есть яблоко, что, как мы знаем, очень полезно для вас, и ни малейших признаков юмора.
Гарден сдалась. Они вместе гуляли два раза в день.
В тот вечер они даже вместе ужинали в столовой. Он был, как и обещал, занятен и действительно много знал. В ту ночь, засыпая, она пыталась вспомнить, когда последний раз так много и охотно смеялась. И не могла.
Гарден провела в клинике еще три недели. И за эти недели Люсьен Вертен стал ее самым близким другом. С утра до вечера они были вместе. Даже вместе дремали днем рядышком на балконе – у него или у нее. Он храпел с присвистом.
Они вместе гуляли, вместе отправлялись на экскурсии, катались на фуникулере от Кранца вниз до Сьера и обратно. Гарден подвесная дорога пугала, и это очень веселило Люсьена. Он обращался с ней как с ребенком: поддразнивал, бранил, приказывал. Она должна глубже дышать, больше гулять, пить больше молока, больше есть вечной овсянки.
Он вызывал ее на разговор. Она ни за что не хотела обсуждать обстоятельства, приведшие ее в клинику, и он никогда даже не пытался коснуться этого предмета. Он расспрашивал Гарден о ее детстве. Она рассказывала ему о Барони, поселке, о Ребе, Метью и их детях. Он попросил ее спеть те песни, которые они пели тогда. Она запела «Моисей в тростниках» и расплакалась. Люсьен дал ей носовой платок. Пока она вытирала глаза, он спел французскую песенку о маленьком мельнике и его белой уточке, убитой принцем. Теперь заплакали оба. У него был непоставленный густой баритон. Они с Гарден учили друг друга любимым песням и вместе их пели. Она и припомнить не могла, когда пела в последний раз.
Люсьен уговорил ее начать плавать. Над бассейном была крыша, но не было стен. Если день был ветреным, снег залетал внутрь и таял на краю бассейна. Гарден смотрела на бассейн и думала, что замерзнет насмерть, если попробует залезть туда. Люсьен не давал ей покоя.
– Я не умею плавать, – сказал он. – Но вы то умеете. И значит, должны это делать. Это придаст вам сил.
Он наблюдал, как Гарден подошла к зеленоватой воде, наклонилась, опустила туда руку. Выражение ее лица обрадовало Люсьена. Вода оказалась теплой и соленой. Плавание стало любимым занятием Гарден. Она лежала на воде или плыла по собачьи, разговаривая с Люсьеном. Или слушая его.
Он фермер, рассказывал Люсьен. Но не тот, что выращивает овес или ячмень. Он выращивает цветы. Многие акры роз, гвоздик, ландышей, лаванды и опять роз. Он происходил из семьи парфюмеров, живших в городке Грас.
– Видите этот нос? – Он постучал пальцем по гигантскому выступу на своем лице. – Это один из самых ценных носов Франции. Некоторые эстеты, возможно, сочтут его несколько великоватым, но в мире парфюмерии это легенда. Этот нос – наследственное сокровище. Такой же был у моего отца, у его отца и так далее, вплоть до шестнадцатого века. Нос Вертенов был предметом зависти всех парфюмеров. Я могу создать духи, которые говорят, поют, очаровывают, завораживают… Увы, похоже, Бог даровал мне этот нос, чтобы дать емкость для кокаина, которая тоже превосходит носы нормальных людей. Но это, к счастью, уже в прошлом.
Гарден очень любила слушать рассказы Люсьена о духах. Она никогда не задумывалась, откуда они берутся и как их делают. Оказывается, это просто поразительно. Тонна лепестков дает чуть больше двух фунтов эссенции. Люсьен объяснил, что это лишь начало. Эссенции должны быть смешаны с другими веществами в различных пропорциях. Иногда, чтобы получить сочетание, соответствующее идеалу его создателя, делается пятьдесят, сто, пятьсот различных вариантов.
– Я бы с удовольствием создал духи для вас, Гарден. И назвал бы их вашим именем – ах, какое название для духов! Жарден – сад! И все. Они были бы похожи на вас – такую, какой я вас вижу. Сложные. Мускус для вашей глубокой, затаенной женственности. Чуть чуть африканских пряностей для вашего детства. Свежие, выросшие под солнцем нежные цветы для вашей юности. Жасмин. И розы, непременно розы – для румянца и девичества, и фиалки, потому что они такие хрупкие, и, глядя на вас, я всегда вспоминаю о них. Возможно, когда нибудь я сделаю их. Если однажды вы увидите в магазине духи, немыслимо дорогие и изысканно утонченные, которые будут называться «Жарден», покупайте самый большой флакон и никогда не пользуйтесь другими. Клянетесь? Гарден поклялась.
– И пользуйтесь ими как положено. – Люсьен погрозил ей пальцем. – Как пользуются духами француженки, а не так трусливо, как вы, американки: чуть чуть здесь, капельку там. Вы, американки, всегда пахнете мылом. При одной мысли об этом у меня начинает болеть нос. – Он прошелся по краю бассейна, держа в руках воображаемый пульверизатор и делая вид, что слегка сжимает его. – Вот так делает американка. А вот так француженка. – Он выставил воображаемый пульверизатор перед собой и стал делать рукой круги, щедро разбрызгивая духи. Потом шагнул вперед, как благоухающее облако, втянул в себя воздух и с сияющим выражением лица сделал пируэт.
– Ах! – вздохнул он. – Теперь я покрыт тоннами лепестков. Я опьяняю чувства. Просто преступление, что моим гением могут воспользоваться только женщины. В восемнадцатом веке мужчина имел разные привилегии. Но, говорят, тогда в Версале никто не мылся, потому что в комнатах было слишком холодно, так что, возможно, не помогли бы даже духи от Вертена.
Когда Гарден уезжала, Люсьен поцеловал ей руку:
– Мне будет недоставать вас, Жарден. Когда я вернусь к себе на ферму, то буду думать о вас, стоящей на солнце, в море цветов, раскинувшемся насколько хватает глаз. У вас будет миллион веснушек, вы будете петь песни, а я создам духи, которые сделают вас бессмертной. Прощайте.

73

За Гарден приехала мисс Трейджер. Она привезла с собой Коринну, чтобы та упаковала вещи. В Женеве был нанят лимузин. Гарден чувствовала, что вокруг снова смыкается старая жизнь, и у нее сжималось горло.
– Принчипесса и мистер Харрис, – сообщила ей мисс Трейджер, – договорились, что лучше всего вести себя так, словно ничего не случилось. Всем сказано, что миссис Гаррис отправилась на курорт в Швейцарию, ей необходимо пройти курс водолечения по поводу легкого недомогания печени. К счастью, репортеры не пронюхали правду.
– Понятно, – ответила Гарден. Она напомнила себе о своем решении как можно лучше воспользоваться теми преимуществами, которые давала ей жизнь. Не нужно беспокоиться о том, что думают или говорят Вики и Скай. Она будет сама по себе, недоступная и неуязвимая.
И все же она испытывала боль. Медсестра сказала, что каждый день кто то звонил из Парижа, интересовался, как она себя чувствует. О ней беспокоились. Гарден не спросила, кто именно звонил, и сама ни разу не позвонила в Париж. Ей хотелось верить, что звонил Скай.
– Мисс Трейджер, по дороге из Женевы в Париж я не собираюсь выходить из купе. Распорядитесь, чтобы еду мне приносили туда. Я привыкла пить бульон между приемами пищи. И позаботьтесь, чтобы меня не беспокоили.

На вокзале их встречал Скай. Он крепко обнял жену:
– Дорогая, я так рад, что ты вернулась.
На мгновение Гарден показалось, что сбылись ее мечты, те, в которых она не решалась сознаться себе самой. Но она заметила, как он скован, как неестественно звучит его голос.
– Я тоже рада, что вернулась, – невозмутимо ответила она. – В Швейцарии слишком чисто, все так вылизано. – Она больше не позволит причинить себе боль. У нее теперь есть стена из лучшей нержавеющей стали.
Дома она сразу отправилась к себе. Скай пошел следом, преувеличенно оживленно рассказывая об общих знакомых – кто остался в городе, кто и куда уехал.
– Скай, я устала и немедленно лягу спать. Ты же понимаешь. Почему бы тебе не поужинать с кем нибудь и не пойти куда нибудь развлечься?
– Ты правда не возражаешь?
– Ну разумеется. Может быть, завтра мне захочется куда нибудь пойти.
Гарден выпила бульон и продиктовала мисс Трейджер письма. Она не имела ни малейшего представления, какая почта приходила на ее имя в то, как она его называла, трудное время, не знала, отвечала ли она. Теперь Гарден послала почти одинаковые письма матери, Пегги, Уэнтворт, тете Элизабет. Сообщила, что отдыхала в Швейцарии. Альпы очень живописны. Было очень холодно, но мороз легко переносится из за солнца и сухого воздуха. Возле отеля был бассейн с подогретой водой, окруженный снежными сугробами в форме крепостных стен. Она здорова, счастлива и посылает им привет.
На следующий день она велела мисс Трейджер разыскать в «Вог» Конни Уэзерфорд. Они вдвоем отправились пообедать.
– Я совсем отстала от жизни, – призналась Гарден. – Даже не видела февральскую коллекцию. Что нового? Куда мне отправиться прежде всего?
Конни погрузилась в анализ мира моды, от которого у Гарден голова пошла кругом. Эта девушка знала все детали и подробности, вплоть до последней пуговицы. Единственное, что уловила Гарден, – юбки стали еще короче, а черный был по прежнему основным цветом.
– Как вам это нравится? – спросила Конни. Она встала и прошлась около стола, забавно копируя манеры манекенщиц. На ней был вязаный костюм из черной шерсти, Гарден не видела ничего проще. Прямая юбка едва закрывала колени, жакет был скорее похож на свитер, с узким рукавом, накладными карманами и без всякой отделки, даже без пуговиц. Более строгого костюма невозможно было представить. Правда, поверх простой белой блузки Конни надела массу бижутерии – жемчуг, золотые цепочки, огромный, усыпанный рубинами кулон и золотую цепь, звенья которой соединялись яшмовыми кольцами.
– Потрясающе, – ответила Гарден. Она действительно была потрясена.
Конни уселась, чрезвычайно довольная собой.
– Разумеется, все это простая бижутерия, – сказала она, – но так и задумано. Бижутерия теперь считается шиком, при условии, конечно, что это хорошая бижутерия, и достаточно смелая. Это главная новость. Разумеется, Шанель. Она настоящий гений. Основная идея – сделать одежду как можно проще, совсем незаметной. И масса украшений. И днем, и вечером. Старик Пуаре почернел от злости. Он по прежнему изобретает платья, собранные вручную из бус, и прочее в том же духе. Знаете, что он сказал? Он заявил: «Ну и что же изобрела эта Шанель? Роскошную нищету». Здорово, правда? Он сказал, что женщины в платьях от Шанель выглядят как оголодавшие телеграфисточки.
– Он, похоже, расстроен, Конни, вы выглядите в этом прекрасно, но не знаю, подойдет ли такое мне.
– Идеально подойдет. Вы так великолепно изящны. Гарден потрогала свои запавшие щеки:
– Я стараюсь поправиться. В черном я похожа на труп. Шанель работает с цветом?
– Ни в коем случае. Она практически все делает в черном цвете. – На лице Конни появилось забавное таинственное выражение. Она придвинула стул поближе и перегнулась через стол. – Я знаю способ, – шепнула она.
Конни рассказала, что получила доступ за кулисы мира моды. Там существует целая сеть шпионов и агентов, и дело это не менее тайное и опасное, чем разведка любой страны. Мужчины и женщины, обладающие фотографической памятью и художественными способностями, по подложным документам получают доступ к коллекциям, а потом рисуют то, что видели. За эти рисунки производители массовой одежды платят целое состояние. Дешевые изделия оказываются в магазинах едва ли не раньше, чем клиенты домов мод получают свои, ручной работы, оригиналы. Еще более ценными считаются лекала, муслиновые выкройки, по которым кроят оригиналы. Они дают возможность точно воспроизвести оригиналы, полностью воплощая замысел модельера. Тот, кто имеет доступ к лекалам, может сам устанавливать цену.
– Служащая, которая это делает, должна заработать достаточно, чтобы уехать далеко от Парижа и успеть сделать это за один сезон, поскольку ее наверняка обнаружат. Хотя, говорят, у Ланвена кто то занимается этим уже много лет и до сих пор не пойман. – Конни пробежала пальцами по жакету. – Вот почему вы видите меня в костюме от Шанель. Я познакомилась с одной девушкой, Тельмой, которая посредничает для некоторых американских магазинов. Она знает, где все можно достать – ткани, сделанные специально для этого дома мод, пуговицы, фурнитуру.
Гарден решила, что описанный Конни метод интригующе интересен, но совершенно бесчестен.
– Я бы чувствовала себя виноватой, имея дело с дельцами черного рынка. Ведь это значит наносить ущерб настоящим кутюрье. Я же постоянная клиентка.
– Какая вы наивная, Гарден! Такими вещами занимается кое кто из самых модных светских дам Парижа. Они отправляются на просмотр коллекции, одетые в копии произведений другого модельера, и выбирают модели, которые кто то потом для них украдет. Есть герцогиня, Тельма знает, как ее зовут, которая считается одной из самых хорошо одетых женщин мира, так на ней нет ни одной оригинальной нитки. Даже ее обувь, и та скопирована с чужих моделей.
– Ну, не знаю… Наоборот же проще.
– Зато совсем не так интересно! К тому же вы сами можете вносить изменения в модель. Например, вместо черного использовать какой то другой цвет.
«А почему бы и нет? – подумала Гарден. – Наверное, это было бы забавно. Да и заняться нечем».
– Ну хорошо. Я, пожалуй, закажу один из таких костюмов, только синий. У вас еще есть лекала? И хороший портной?
Улыбка исчезла с лица Конни.
– У меня есть потрясающая портниха. А лекал от Шанель не бывает. У нее слишком надежная система безопасности и слишком преданные работники. Но линии так просты, это легко можно сделать по эскизу.
Гарден закурила. Она вставила сигарету в длинный мундштук и почувствовала себя настоящей Мата Хари.
– Тогда я скажу кое что, чего не знаете даже вы. Со времени нашей встречи я купила много одежды. Если у вас нет лекал Шанель, у вас нет и настоящей копии. Она делает рукава как то по особому, не так, как другие. Не знаю, как это у нее получается, но вы можете двигать руками, а в платьях других модельеров рукава или тянет, или морщит. Знаете что, я хочу такой синий костюм. Я куплю черный и отдам его вашей портнихе на лекала. Она сможет скроить мне синий, а что будет потом с черным, я и знать не хочу.
– Гарден, вы настоящая принцесса!
– Нет, дорогая, принцесса – моя свекровь. Слава Богу, она сейчас на юге Франции. Я пришла к выводу, что она не очень то любит меня. Слишком уж щедра.
– Я не понимаю…
– Вам и не надо понимать. Расскажите лучше, как вы живете? Все еще собираетесь стать модельером?
– Ну разумеется, как говорят в Париже. Именно поэтому мне так интересно было проникнуть на черный рынок. Я изучаю лекала, эскизы и все остальное. Я так многому учусь!
Конни горела энтузиазмом. Гарден так завидовала ей, что десерт застрял у нее в горле. Она надеялась, что Конни осуществит свою мечту. Гарден судорожно проглотила слюну.
– Тогда я, пожалуй, отправлюсь к Шанель, чтобы у вас было чему научиться. Почему бы вам не пойти со мной? Можете сказать в «Вог», что готовите интервью или что то в этом роде.
– В этом костюме? Да они тут же налетят на меня с ножницами. Но обещаю, что пойду в другой раз. Была рада повидаться с вами, Гарден.
– Я тоже, Конни. Действительно рада.

От Шанель Гарден направилась на Вандомскую площадь. Может быть, бижутерия и считается шиком, но она предпочитает настоящие драгоценности. Она посетила Картье, Ван Клефа и Арпель, Бушерона, покупая золотые цепи, очки, бусы, кулоны, ожерелья из полудрагоценных камней и жемчуга. Она старалась убедить себя, что ей очень повезло – она может делать все, что хочет.

0

25

74

Конни позвонила на следующий день – договориться, когда Гарден встретится с Тельмой. Вскоре Гарден оказалась глубоко втянутой в шпионскую сеть мира моды. Ее представили обувщикам, перчаточникам, шляпникам и меховщикам черного рынка. Один из меховщиков показал ей накидку, сшитую из шкур, выделанных под рыбью кость. Гарден никогда не видела ничего похожего; она заказала себе такую же из седой лисы. Конни гордо сообщила, что этот узор придумала она, и Гарден стала смотреть на будущее подруги с большим оптимизмом.
Тельма обожала интриги избранной ею профессии. Это была пухленькая молодая женщина из Чикаго, с ангельским кукольным личиком, придававшим ей такой невинный вид, что никто не заподозрил бы ее даже в краже гостиничного полотенца. Успех, говорила она, витает в воздухе ее родного города. В Чикаго развелось столько гангстеров, что она с самого рождения вдыхала воздух, пропитанный контрабандой и предательством.
Тельма обожала таинственность. Она дала Гарден сложный ключ к изобретенному ею коду, основанному на страницах «Семи столпов мудрости». Гарден спросила Конни, где можно купить эту книгу, но та успокоила ее:
– Тельма все равно всех предупреждает, чтобы не болтали и не писали никаких записок.
Покупать на черном рынке оказалось гораздо труднее, чем на Рю де ла Пэ, но Гарден это нравилось. Времени на это требовалось гораздо больше, того самого времени, которое надо было куда то девать. У нее было слишком много времени – времени думать, времени узнавать. И слишком часто ее мысли возвращались к хранившейся в туалетном столике коробочке, все еще на три четверти полной кокаина, коробочке, которая могла бы избавить ее от тоски. Покупки не помогали. Она даже заказала автомобиль со специальной внутренней отделкой в знаменитой фирме «Джордж Кельнер и сыновья». Один из сыновей помог ей выбрать голубой бархат для обивки кресел заднего сиденья, голубой кружевной плед и голубые эмалевые ящички для сигаретницы, пепельницы, косметики и бокалов. Летние чехлы для сидений были белые с полосками из голубых цветов. Гарден велела Берси подобрать ей шофера и послать его к Кельнеру – пусть сошьют ливрею, соответствующую отделке машины.
И все таки она никак не могла сбросить охватившее ее оцепенение. Скай уже давно не был так внимателен к ней. Он настаивал, чтобы Гарден пила с ним коктейли, ужинала, ездила в театры и ночные клубы. Он не оставлял ее одну, не заводил в открытую любовниц. Гарден говорила себе, что должна быть счастлива. Но внимание Ская не было вызвано любовью, он скорее наблюдал за ней. Она была уверена, что он опасается, – а вдруг она совершит публичное самоубийство или устроит какой нибудь скандал? Когда они куда нибудь отправлялись, она вела себя очень тихо. Никакого чарльстона, никакого флирта. Она не делала ни малейшего усилия, чтобы оказаться в центре внимания. Ей было даже стыдно, что когда то это имело для нее значение.

Один единственный раз у нее поднялось настроение – когда она получила письмо от Люсьена Вертена. Первое пришло в середине марта, когда Гарден была дома уже две недели. Он писал, что его выписали и он уже работает над духами, которые будут носить ее имя. Без нее в клинике стало совсем пусто. Единственным его компаньоном был человек, который не только обыгрывал его в шахматы, но и побил его самое главное достижение. Нос этого человека оказался больше носа самого Люсьена. В этом месте он изобразил карикатуру на своего компаньона. Нос растянулся на целых три страницы. Гарден смеялась. К ней вернулось хорошее настроение.
– Вы хотите продиктовать ответ на французское письмо, миссис Харрис? – чрезвычайно безразличным голосом осведомилась мисс Трейджер.
«Да она же просматривает мою почту, – поняла Гарден. – Вот почему конверты вскрыты, не потому, что так мне проще».
– Да, хочу, – сказала она, вспомнив, что французский мисс Трейджер оставляет желать лучшего. Чтобы проверить ее, Гарден выпалила по французски: – Мой зонтик под кроватью моего дядюшки, с его собакой, английским терьером.
Мисс Трейджер заерзала на стуле, предложила, чтобы Гарден написала свое письмо по английски, и наконец созналась, что не понимает сказанное ей Гарден.
– Не беспокойтесь, мисс Трейджер, – сказала она. – Я напишу сама.
Она тут же села и принялась страницу за страницей исписывать стихами из длинной поэмы, которую когда то учила в школе.
– Пожалуйста, отправьте это, – распорядилась Гарден. – Адрес на том письме, которое я получила сегодня утром.
Ей было интересно, станет ли мисс Трейджер искать слова в словаре, и если да, то что она подумает об истории про ворону, лисицу и кусок сыра.
Она отправилась в кафе, заказала кофе с молоком и бриошь и написала Люсьену настоящее письмо. На это потребовалось немало времени. Гарден прекрасно говорила по французски, но писать ей было гораздо сложнее. Она поблагодарила его за письмо, рассказала о вероломстве мисс Трейджер и ее проблемах с языком и попросила, если будет время, написать ей еще раз. «И пожалуйста, как можно больше жаргонных и неприличных слов. Мне бы хотелось увидеть, как мисс Трейджер будет потеть над Ларуссом».
Люсьен выполнил ее просьбу с такой изобретательностью, что его словарный запас поразил Гарден. Половины слов она не поняла сама. Те же, которые ей удалось понять, были непристойными, порнографическими, и, как она сообщила Люсьену, «от их порочности зарыдали бы и ангелы».
Он писал по два три письма в неделю и никогда не повторялся. В конце каждого он добавлял постскриптум, в котором сообщал, как движется дело с духами. К первому апреля было перепробовано уже больше сорока сочетаний. Его нос отверг все.

Первого апреля в Париже начались дожди. Холодные, бесконечные, проливные дожди, сбившие с деревьев все листья, ронявшие на улице ветки. Они шли день за днем, днем и ночью, пока каменные стены дома не стали влажными изнутри; мебель, чтобы не заплесневела, приходилось постоянно протирать. Скай простудился, но ни за что не соглашался лежать в постели. Он привел в дом всю свою компанию, и нигде не было спасения от громкой музыки, стука биллиардных шаров, шуршания карт по столу, танцующих ног, вылетающих из бутылок пробок и громких споров. От этого принудительного заключения все слегка обезумели. А дождь все не прекращался.
Вики вернулась домой и выставила друзей Ская, чтобы освободить место для своих. Все они жаловались на погоду.
Она притащила их с юга Франции, где солнце и море цветов, сюда, в Париж, где нет даже зеленого деревца. Она лишь смеялась над их жалобами. Нужно уметь ценить свою удачу, говорила Вики. Они будут присутствовать при рождении нового Пикассо. Один из ее художников оказался настоящим талантом, и крупная галерея устраивала его персональную выставку. Вернисаж, открытие выставки для прессы и избранных гостей, должен был состояться шестнадцатого апреля.
Гарден смотрела на Вики с нескрываемым любопытством. Она много думала о щедрости Вики с кокаином. Гарден знала, что Вики и сама употребляет его, но наверняка понемногу, иначе она не была бы такой здоровой. Она следила, чтобы коробочка Гарден была всегда полной, она должна была знать, как много та употребляет; может, она делала это специально? Или просто не знала, на что способен кокаин? Гарден понимала, что ей очень важно это узнать, но не знала как.
Под ее взглядом Вики чувствовала себя неуютно. Через день Вики пригласила Гарден принять участие в партии в бридж.
– Гарден, дорогая, будешь моим партнером. Мы будем играть против мужчин и разобьем их наголову. Ты выглядишь просто прелестно. Не правда ли, Генри?
Престарелый банкир послушно согласился. Гарден действительно великолепно выглядела. Она очень добросовестно относилась к питанию, прогулкам, физическим упражнениям и почти набрала прежний вес. На ней было теплое платье из шерстяного джерси. Просторное, с длинными, широкими рукавами и веревочным поясом, свободно завязанным на бедрах. Волосы казались блестящим шлемом, на лоб ниспадала прямая челка. Она была похожа на Жанну д'Арк. Конни отправила ее к Александру, новому парикмахеру, которого «Вог» назвал величайшим парикмахером века. И Конни сама разработала эту модель платья специально для такой прически. Гарден не спорила. Она была рекламой для Конни, и ей было, в сущности, безразлично, как она выглядит.

На следующий день это стало ей не безразлично. Письмо от Люсьена сообщало, что он будет в Париже пятнадцатого и рассчитывает, что она теперь выглядит, как дама с портрета работы Рубенса, иначе он отказывается отдавать ей духи. Они наконец готовы: пятьдесят второе сочетание и оказалось «Жарден».
До пятнадцатого оставалось три дня. Гарден отодвинула поднос с завтраком и взялась за телефон.
– Я толстая, как поросенок, – сообщила она, когда Люсьен оказался на другом конце провода, – и буду держать во рту яблоко, чтобы вы меня узнали.
– Нет. Лучше наденьте ту немыслимую шапку, которую вы покупали, когда мы познакомились. Я настаиваю.
Гарден засмеялась. Мисс Трейджер подняла глаза от своих записей.
– Где вы остановитесь? Когда я вас увижу? Я завтра иду на вернисаж и хочу, чтобы вы пошли тоже. Вы можете быть таким ядовитым, когда речь идет о живописи.
– Художник швейцарец?
– Нет, француз.
– В таком случае я никак не могу быть ядовитым. Возможно, мрачным, по поводу потери славы Франции, но никогда ядовитым по отношению к соотечественнику. Я остановлюсь в «Крийоне». Мы прогуляемся по саду Тюильри и порадуемся, что нет снега.
– Мы выпьем в баре и хорошенько разругаем дождь. В Париже так гадко.
– Это невозможно. Даже в дождь Париж есть Париж, а не Швейцария.
– Во сколько мы встретимся?
– Может, в половине пятого?
– Прекрасно. Я так рада, что вы приезжаете!
– Я тоже. Я твердо решил приехать, как только мой нос объявит о рождении «Жарден». Я бы позвонил, но боялся наткнуться на вашего дракона секретаря. Да, ей понравились мои письма?
– Не знаю. Но мне понравились. Вы, должно быть, очень безнравственный человек.
– Очень.
– Вы несомненно расширили мой словарный запас.
– Улучшил его. Ваш школьный французский явно страдал несовершенством.
– Однако его вполне хватало. – Гарден украдкой взглянула на мисс Трейджер. Даже со спины было заметно, как она рассержена. Она не понимала ни слова из разговора. Гарден засмеялась: – Знаете, Люсьен, я так развлекалась, мучая своего дракона, что послала своей старой школе чек на огромную сумму. Я навек благодарна мадемуазель Бонгранд, которая сумела вбить французский в мою бестолковую голову.
– Когда мы увидимся, непременно дайте мне их адрес. Я тоже пошлю им чек. А теперь, мой маленький скелетик, выпейте молока и прикажите повару подать овсянку. С мухами.
– С изюмом.
– С крылатым изюмом. Эти швейцарцы ни на секунду не обманули меня. Пока, Гарден.
– До свидания, Люсьен.

– У тебя сегодня хорошее настроение, – заметила Вики, когда Гарден села обедать.
– Да, мне позвонил очень близкий друг, который приедет во вторник в Париж.
– Поздравляю, дорогая. Кто то из Чарлстона?
– Нет, из клиники.
Скай с шумом уронил в тарелку нож и вилку.
– Не вздумай приводить его сюда! – потребовал он. – Я не хочу встречаться с каким то наркоманом.

– Люсьен!
– Моя Гарден! – Люсьен взял руки Гарден, поцеловал сначала одну, потом другую. – Идем. Садитесь. Дайте мне посмотреть на ваше круглое прекрасное лицо. И снимите эту безумную шапку. Если меня увидят с вами, немедленно выставят из отеля.
Гарден сделала как велено.
– Вы хорошо выглядите, Люсьен. – Это было неправдой.
– Меня поддерживает азарт. Я не мог ждать ни секунды; я должен показать вам «Жарден». Прямо здесь. И еще я сделал соли для ванны. – Он открыл стоявшую на столе коробочку и протянул Гарден простую стеклянную бутылочку, лабораторный флакон со стеклянной пробкой. – Очень профессионально, – сказал он. – Я еще не обсуждал с дизайнером флакон для этих духов. Нюхайте. Нюхайте!
Гарден вынула пробку и поднесла бутылочку к носу.
– Ненормальная! – взревел Люсьен. – На руку, чтобы соединились с кожей, с маслами. Вы, американцы, почти такие же бестолковые, как швейцарцы.
Гарден втерла несколько капель в кожу запястья.
– Боже милостивый! – пробормотал Люсьен. Он отобрал у нее бутылочку, плеснул духи на руку и растер их от запястья до локтя. Благоухание наполнило воздух. Запах был свежий, легкий, сладкий, нежный, изящный и в то же время очень чувственный. Невозможное, противоречивое сочетание.
– Люсьен, теперь я вам верю. Вы гений.
– И еще художник. Не забудьте об этом.
– Никогда не забуду. Вы настоящий художник. Это самые фантастические духи в мире. Нет ничего похожего на них, ничего. В них собрано вместе все самое чудесное.
– Как в вас, Гарден. Это и есть вы, Жарден.
– О, Люсьен, мне еще никогда не делали такого комплимента.
Она положила ладонь на его руку. Он накрыл ее сверху другой рукой.
– Это не комплимент, Гарден. Не только комплимент. Это предложение. Я был несчастен без вас. Без вас для меня нет смеха, нет жизни. Лишь ваше присутствие делает мои дни светлыми. Вы нужны мне.
Гарден убрала руку. Она почувствовала себя обманутой.
– Я думала, вы мой друг, – сказала она.
– Разумеется, я ваш друг. Как бы я мог любить вас, если бы мы не были друзьями? Я не сказал себе: в этой девушке есть красота и страсть, я соблазню ее. Я сказал: эта девушка должна больше смеяться, я стану ее другом. И стал им. Я вовсе не собирался влюбляться. Только когда вы уехали, я обнаружил, что там, где был свет, наступила тьма. Только потеряв, я понял, что это было. Скажите мне, Гарден! Скажите правду. С вами было не так? Вы не почувствовали, что вам не хватает смешного человечка с большим носом?
– Да, почувствовала. Но мне не хватало друга, Люсьен. Не возлюбленного.
– Вы ошибаетесь, Гарден. Вы не хотите позволить себе понять. Нет более истинной любви, чем та, которая не смешивается с излишне разгоряченными телами. Мы любим друг друга. Ум, душу, смех, шутки, музыку. Такая любовь редко приходит и никогда не умирает. Спросите себя, что вам нужно для полноты жизни. Если вы ответите – Люсьен, не отворачивайтесь, иначе всю оставшуюся жизнь будете ощущать пустоту. Ничего не отвечайте сейчас. Вы должны поговорить со своим сердцем, не со мной. А сейчас мы выпьем отличного французского вина и поговорим о планах на ваши духи. Может быть, сделать флакон в виде женской фигурки? Мне втайне всегда хотелось собирать маленькие статуэтки – все эти изящные дрезденские безделушки, английский фарфор, китайские собачки, крошечные фигурки, которые выигрывают на ярмарках. А что вы думаете, мой цветок, насчет того, чтобы налить ваши духи в миниатюрные Швейцарские Альпы? С сенбернаром вместо пробки?
Гарден, как он и рассчитывал, рассмеялась. Теперь они снова смогли разговаривать, как всегда. И смеяться. И молча разделять чувство одиночества, которое излечившийся наркоман испытывает перед лицом обычного мира.
В шесть часов Люсьен сказал, что должен уходить.
– У меня встреча с носом соперником. Мы слегка выпьем вместе. Я – чтобы утопить свою жалость к нему, а он – чтобы как то жить дальше, зная, что никогда не сможет стать таким великим, как я. Завтра, Гарден, я приду на вернисаж вашего третьеразрядного художника. Я встречусь с вами перед самой прискорбной картиной, выбрать которую, без сомнения, будет весьма сложно. И вы скажете, решили ли сделать нас обоих счастливыми. А до тех пор вы должны поговорить со своим внутренним «я». Мой поезд уходит завтра вечером. Я заказал два купе. Я хочу, чтобы вы уехали со мной и ничего с собой не взяли. Я хочу дать вам новую жизнь. Я люблю вас всей любовью, которую знал мир, моя Жарден. Возьмите ваши духи и ступайте. И приходите ко мне завтра.
Гарден поехала домой в своей новой машине. У нее едва хватило времени принять ванну и переодеться к ужину. Потом друзья Вики повезли Ская в ночной клуб на поиски развлечений, хотя его простуда еще не прошла.
Гарден весь вечер была очень тиха и задумчива. Но никто ничего не заметил. Теперь она всегда была очень тихой.
Но сегодня она была другой. Она изо всех сил пыталась разобраться в себе. Она думала о Люсьене, ей хотелось бы поговорить о нем с другом. Но он и был ее единственным другом.
Далеко от Парижа доктор Маттиас говорил о Люсьене со своим другом.
– Это настоящая трагедия, – говорил он. – Я смог вылечить его от пристрастия к кокаину, но ничего нельзя сделать с тем, что толкнуло его к этому. У него наступает последняя стадия сифилиса. Трагедия.

75

Гарден проснулась с ощущением, что сегодня особенный день. Она нашарила колокольчик на столике. Как все по другому, если день начинается с ощущения счастья!
Она сидела, откинувшись на подушки, и ждала, когда какая нибудь Мари принесет ей поднос с завтраком. Она вспомнила, что сделало этот день таким необычным. Люсьен.
– Доброе утро, Мари, – сказала Гарден. Интересно, а что она подумает, если сказать ей: «Прощайте, Мари?»
– Доброе утро, мадам, – ответила девушка. Она отдернула занавески и впустила в комнату чудесное солнечное утро. – Сегодня почти весенний день.
«Так и должно быть, – подумала Гарден. – Дождь кончился, пора начинать все заново». Она налила себе кофе, вдыхая его густой аромат. Он наверняка окажется вкусным.
В тот день пришло много писем. Гарден быстро просмотрела их. Может быть, там есть записка от Люсьена. Нет. Ну и ладно. Возможно, они были не слишком осторожны. Тельма прислала свои неразборчивые каракули ни о чем. Письмо от матери. Что ей надо теперь? Гарден не стала вынимать письмо из конверта. Письмо от мисс Мак Би, благодарит за деньги для Эшли холл. Гарден подумала о подлинной причине этого дара и улыбнулась. Боже мой, Уэнтворт Рэгг тоже написала. Положительно, это был день Чарлстона.
Мисс Трейджер постучала и вошла в комнату.
– Миссис Харрис, звонил Александр, подтвердил время вашей встречи. Десять часов. Я обещала перезвонить. В вашем расписании этого нет. – У мисс Трейджер был чопорный, недовольный вид, как всегда, когда Гарден что то меняла в своих планах.
– Да, мне следовало предупредить вас, мисс Трейджер. Позвоните им и подтвердите. Я приеду.
– Есть еще какие то изменения, миссис Харрис? У меня записаны примерка у меховщика, обед с миссис Паттерсон, вернисаж в галерее «Мишель», поезд в Ниццу в восемь тридцать.
– Совершенно верно, мисс Трейджер. Положите, пожалуйста, расписание на туалетный столик. И скажите Коринне, чтобы приготовила ванну. Мне уже надо вставать.
Гарден всыпала в ванну соль, которую ей дал Люсьен, и погрузилась в воду по самую шею. Она хотела, чтобы каждая ее пора источала благоухание.
– Коринна, – позвала она, – перелейте немного новых духов во флакон. Я возьму их к парикмахеру. Пусть добавят их, когда будут ополаскивать волосы.
Гарден закрыла глаза и глубоко вдохнула запах. Люсьен сразу узнает его, он поймет, что это значит.
– Пожалуйста, Коринна, приготовьте синий костюм от Шанель и обычные украшения. – Он сказал, что больше всего она нравится ему в синем.
– Девять часов, мадам.
– Уже иду. – Гарден улыбнулась старательной невозмутимости голоса Коринны. Весь дом будет ломать голову, почему она поднялась в такую рань. Ну что ж, завтра узнают. Вот уж тогда им будет о чем поговорить.
Синяя шелковая сорочка приятно холодила кожу, и Гарден почувствовала, что кровь жарко стучит у нее в висках. Она нанесла духи Люсьена на шею, запястья, сгибы локтей, под коленями и между грудями.
Коринна уже стояла, приготовив синюю юбку, потом подала тонкую атласную блузку. Гарден увидела, как потемнели ее глаза, когда синий атлас охватил горло. Коринна прикрыла ей плечи накидкой, и глазам вернулся обычный цвет. Скай однажды сказал – переменчивы, как море.
– Принесите мне все голубые ожерелья. Там, кажется, были бирюзовые.
Гарден слегка припудрила лицо. Круги, под глазами были все еще заметны. Она нанесла на веки голубые тени, подвела синим глаза и подкрасила ресницы темно синей тушью. Посмотрела на себя в ярко освещенное зеркало. Да, почти то, что надо. Лицо все еще было очень худым, скулы слишком выступали, но глаза были такие яркие, что отвлекали внимание и от теней под ними, и от выступающих скул. Гарден опытной рукой нанесла румяна, и усталость ее исчезла.
Коринна поставила перед ней поднос с украшениями и сняла накидку. Гарден надела сначала длинную и тонкую золотую цепочку, потом толстую крученую золотую нить. Нить покороче с изумрудным мальтийским крестом, цепь из овальных неграненых сапфиров. Она подняла голову и прищурилась. Синий и зеленый хорошо сочетались с узором блузки. Пожалуй, надо добавить еще синего. Она взяла с подноса ожерелье из лазуритовых скарабеев.
Пальцы наткнулись на бирюзу. Нет, это просто бусы, вовсе не драгоценность. И слишком синие для бирюзы. Она не помнила, чтобы когда нибудь покупала их. И бриллиантовых оправ нет, значит, это не один из подарков Ская. Гарден перебирала бусы между пальцами; какое то воспоминание пыталось вырваться наружу.
Ну конечно. Плантация и старая Пэнси. Ее крошечные морщинистые черные ручки касаются этих бус. Как смешно. Письма из Чарлстона – а теперь вот воспоминания из Чарлстона. Гарден поднесла бусы к шее. Рядом с изумрудами и сапфирами они выглядели экзотически просто. Она сняла лазуритовые скарабеи и надела амулет старой Пэнси – оберег против демонов.
Теперь бирюза. Да, она добавляет необходимое яркое пятно. Гарден встала и просунула руки в рукава поданного Коринной жакета. Коринна разбрызгала духи, Гарден вошла в благоухающее облако и подождала, пока оно осядет на нее.
– Пусть Лаборд подает машину. Уже без четверти, – сказала она, надевая нитку жемчуга.
– Машина в ремонте, мадам. Вас ждет такси. Гарден надела кольцо с сапфиром и изумрудами.
– Хорошо. Тогда положите мне в сумочку денег.
– Уже сделано, мадам.
Гарден протянула руку за шляпкой. Это был колокольчик из павлиньих перьев. Светящиеся и переливающиеся сине зеленый и темно синий цвета превратили голову Гарден в драгоценность. Она подобрала волосы под шляпку, подкрасила губы и посмотрела на себя в зеркало, потом сбросила с ног домашние туфли и обула синие туфельки из крокодиловой кожи, приготовленные Коринной.
Блеск, богатство, шик. Неплохо. Она выглядит как настоящая парижанка.

Александр сделал ярче золото ее волос, опытной рукой подровнял затылок, придал челке форму веера и заменил прямые бока на множество уголков вдоль висков и щек. Гарден была довольна. На следующей неделе такой или похожей прической обзаведется половина женщин Парижа, но сегодня она принадлежит лишь ей одной. И к тому же ее не будет здесь, и она не увидит копий. На прощание она одарила всех сияющей улыбкой.
– Новый любовник, – сказала кассирша маникюрше. – Ее красота была такой холодной, я и не представляла, что она может улыбаться, как девочка. Должно быть, любовник.
– Или кто то умер и оставил ей состояние, – предположила маникюрша. У нее было множество любовников, и она считала, что для счастья надо непременно получить наследство.
Гарден размахивала шляпкой и наслаждалась ветром и солнцем на своих сияющих волосах. Она хотела отправиться на примерку пешком, но ее меховщик с черного рынка жил очень далеко, на краю города. Гарден махнула павлиньими перьями ближайшему такси.
– Помедленнее, пожалуйста. Это ведь Блошиный рынок?
– Да, мадам. – Шофер прибавил скорость, чтобы объехать трамвай.
– Я передумала. Остановитесь здесь. «Меховщик может подождать, – подумала она. – Пусть ждет хоть до второго пришествия». Что она будет делать на ферме в седой лисе? Она хотела купить что то для Люсьена, что то необыкновенное. Например, пастушка и пастушку. Нет, не из антикварного магазина. Подарок должен быть от сердца, а не от чековой книжки. Она найдет его сама, где нибудь среди толп народа, на лотках и в палатках блошиного рынка.
Она расплатилась с таксистом и нырнула в толпу. Здесь, куда ни глянь, везде были краски, жизнь, волнение. Двое мужчин отчаянно торговались, выкрикивая оскорбления и грозя друг другу кулаками. Индианка примеряла поеденный молью кроличий жакет поверх красного с золотом сари. Продавец поймал мальчишку карманника и лупил его линейкой. Гарден чувствовала, как ее захватывает всеобщее волнение. Она найдет то, что ищет. Она это знала.
Ее внимание привлек стол с фарфоровыми безделушками. Она подошла, взяла статуэтку и перевернула, чтобы посмотреть клеймо изготовителя. И тут увидела маленькую грязную картину, свисающую с полосатого навеса над столом. На мгновение ей показалось, что на ней изображен Чарлстон.
– Да, сегодня у меня действительно день Чарлстона, – сказала она себе. – Он уже начинает мне мерещиться. – Она поставила фигурку на место и присмотрелась повнимательнее.
Ошибки быть не могло – это церковь Святого Михаила. Не очень точно изображенная, но вполне узнаваемая. Ворота на кладбище были написаны идеально. Картина была в стиле импрессионизма и чуть чуть примитивизма. Гарден подошла поближе и увидела, что художник изобразил пальмы на кладбище, а под церковным портиком проходили чернокожие женщины с полными корзинами цветов на голове. Как забавно. Она купит эту картину и пошлет мистеру Кристи и мадемуазель Бонгранд. Ни один французский художник не мог посетить Чарлстон без их ведома. Может быть, она подписана.
Картина была подписана. Подпись была «Трэдд». Это, должно быть, сын тети Элизабет.
Гарден схватила картину и отправилась на поиски владельца лотка. Он пил с приятелями кофе поблизости. Когда Гарден подошла, продавец встал.
– Мадам что то выбрала?
– Что вы знаете об этом художнике?
– У мадам очень острый глаз. Один из лучших представителей движения импрессионистов. Близкий друг Моне, делил квартиру с Писарро, а многие говорят, что и любовницу.
У Гарден не хватило терпения выслушивать разглагольствования торговца.
– Сколько вы хотите за эту картину?
– Я приношу себя в жертву вашей красоте. Тысячу франков.
Гарден порылась в сумочке.
– Вот, пожалуйста. – Она сунула картину под мышку и пошла дальше.
– Вот это да, – поразился продавец. – Я бы и пятидесяти был рад.
– Американка, – сказал его приятель. – Я ставлю свечки святым, чтобы послал мне американцев… Господи, она возвращается. Тебе придется зажигать праздничный костер.
– Месье, у вас есть еще картины этого художника?
– Увы, мадам, нет. Но уверен, что смогу достать еще одну. Даже две. Если мадам придет завтра или послезавтра.
Гарден впервые улыбнулась. Мужчины ошеломленно заморгали.
– Значит, вы знаете человека, у которого есть коллекция этих картин. Отведите меня туда. Я бы хотела поговорить с владельцем.
Продавец подумал о сорока пяти франках, заплаченных за картину. У него не было ни малейшего желания позволить этой сумасшедшей американке встретиться с владельцем остальных. Там оставалось еще по крайней мере штук восемь. Он наверняка сможет купить их за пятьсот франков, возможно и дешевле.
– Это невозможно, мадам.
Улыбка Гарден исчезла. Она холодно взглянула на него:
– Мне не нравится, когда меня считают дурой, месье. Я заплачу вам за знакомство с владельцем картин, но не позволю грабить меня за каждую картину по отдельности. Последний раз спрашиваю – вы выполните мою просьбу?
Продавец умоляюще протянул к ней руки:
– О мадам! Если бы я мог, я был бы счастливейшим человеком во Франции! Но это не в моей власти.
– Вы глупец, месье. – Гарден повернулась и пошла прочь.
– Мишель, – заметил приятель, – ты действительно глупец из глупцов.
– Она вернется.
– А я говорю – не вернется.
– А я говорю – вернется.
У лотка Мишеля остановились мужчина и женщина.
– Папочка, взгляни на этот чудный чайник, – сказала женщина по английски.
Мишель подмигнул приятелю.
– Еще американцы. Святые награждают меня за безупречную жизнь. – Он с улыбкой подошел к покупателям. – Мадам, сама Мария Антуанетта, одетая в платье молочницы заваривала в нем чай…
Его приятель исчез из толпы.
Он нашел Гарден на улице, где она пыталась поймать такси.
– Тысячу извинений, мадам, – сказал он, – я знаю, где ее можно найти, ту даму, у которой эти картины…

76

Он отвел Гарден к узкому, высокому дому на Рю де Клинанкур. Дом был такой же, как тысячи других в Париже: серый камень, зеленая крыша мансарды, черные узорные решетки на окнах, черные железные ворота, застекленная парадная дверь; за дверью сидела одетая в черное консьержка.
– Имя? – спросила Гарден.
– Элен Лемуан, – ответил ее спутник. Гарден дала ему тысячу франков. Он козырнул ей и поспешно ушел. Гарден была готова к тому, что ее поиски ни к чему не приведут. Она позвонила.
Она приготовила для консьержки десятифунтовую бумажку – большая сумма только усилила бы ее подозрительность. Ей пришлось подождать, пока консьержка, взяв ее визитную карточку, пошла выяснять, примут ли посетительницу. Гарден написала на обороте: «Друг Трэдда Купера».
– Можете подняться, – объявила вернувшаяся консьержка.
Гарден неуверенно вошла в железную клетку лифта. Он так скрипел и грохотал, когда вез консьержку, что, казалось, вот вот развалится.
На третьем этаже стояла женщина. Она молча наблюдала, пока лифт с Гарден поравняется с ней, и после этого открыла дверцу.
– Здравствуйте, мадемуазель Харрис, – сказала она. – Я Элен Лемуан.
– Мадам Харрис, мадам Лемуан, – поправила ее Гарден.
Элен Лемуан выглядела эксцентрическим созданием. Маленькая, густо напудренная, седые волосы уложены в сложную прическу с множеством черепаховых гребней. Она была в черном кружевном платье до пола, с высоким стоячим воротником с белой отделкой. На плечи наброшена белая кружевная шаль. Единственным украшением была филигранная золотая цепь с золотым лорнетом. Женщина держала лорнет маленькой, искалеченной артритом рукой и медленно разглядывала Гарден с головы до ног.
– Мадемуазель Лемуан, – поправила она в свою очередь, закончив осмотр. – Ступайте за мной.
Гарден проследовала за ней в другую эпоху. Гостиная была забита чересчур мягкой мебелью и столами с кружевными скатертями, на которых стояло множество безделушек; пианино под шелковой шалью было почти скрыто рядами фотографий в серебристых и золотистых рамках. На окнах, поверх кружевных занавесок с оборками, висели бархатные гардины, тоже с оборками. Оборки шли по низу чехлов на креслах и диванах, оборками была обшита шаль на пианино, абажуры и даже драпировка над жарко горящим камином. Рисунки и картины покрывали затянутые парчой стены от пола до потолка. Гарден была поражена теснотой и беспорядком.
– Садитесь, мадам, – обратилась к ней мадемуазель Лемуан, – и расскажите, что привело вас ко мне.
Гарден присела на краешек огромного стула. Она протянула хозяйке только что купленную картину.
– Мне сказали, что у вас есть еще работы этого художника. Я хотела бы их купить.
Мадемуазель Лемуан снова взялась за лорнет.
– А, церковь маленького Трэдда! Ну и мошенник же этот Мишель. Он, должно быть, сразу же продал раму, а картину оставил зарастать грязью. – Она перевела взгляд на Гарден: – Почему вы сказали неправду, мадам? Вы слишком молоды, чтобы быть другом этого художника. Почему он вас вдруг заинтересовал?
– Он мой родственник, хотя я никогда его не видела. Его мать – моя двоюродная бабушка. Моя девичья фамилия – Трэдд.
– Этого не может быть. Мне говорили, что у всех Трэддов огненно рыжие волосы.
Гарден начала терять терпение.
– У меня есть рыжие пряди. Я их крашу.
– Ах, как напрасно!
– Мадемуазель Лемуан, я пришла не для того, чтобы обсуждать мои волосы. Я хочу купить эти картины и готова хорошо заплатить за них. – Она открыла сумочку.
– Нет, мадам, – ответила француженка. Гарден не верила своим ушам.
– Но вы же продали эту картину человеку с блошиного рынка, – сказала она. – Я заплачу гораздо больше. У вас ведь есть еще?
– Да, у меня есть много других картин. Но в настоящий момент нет необходимости их продавать.
– Послушайте, мадемуазель, – взорвалась Гарден, – у меня нет времени для игр. Вы хотите набить цену. Хорошо, я согласна. Мне все равно, сколько они стоят. Я их покупаю.
Элен Лемуан с улыбкой кивнула:
– Вот это уже похоже. Теперь я верю, что у вас частично рыжие волосы и что вы частично Трэдд. Но картины все равно не продаются.
Гарден была поражена. Она привыкла, что купить можно все, что угодно, только плати.
– Но вы должны мне их продать, – сказала она. Злость прошла, теперь она умоляла. – Тетя Элизабет сама ездила в Париж, искала их. Она все здесь обыскала, но так ни одной и не нашла. Трэдд был ее единственным сыном, и она его потеряла. Все, что от него осталось, – это картины.
Элен Лемуан взяла со стоящего рядом столика фарфоровый колокольчик и энергично позвонила.
– Вам следовало сразу сказать это. Для матери маленького Трэдда – это же совсем другое дело. Мы выпьем кофе, а потом поговорим.
Гарден перевела дух. Старую даму явно не следовало торопить, да и до встречи с Люсьеном оставалось еще много времени. Придется только пропустить обед с Лори Паттерсон. Самое главное – получить картины.
– Сколько у вас есть картин, мадемуазель? Мадемуазель Лемуан пожала плечами:
– Откуда я знаю? Десять, двадцать, может, тридцать. Ваш кузен был не очень хорошим художником, но работал весьма усердно. Их полная кладовая. А, вот и кофе! Селеста нальет – у меня сегодня очень плохо с руками. Вам молоко, сахар?
– И то и другое, пожалуйста.
Служанка была почти такая же старая, как мадемуазель Лемуан, и настолько же толста, насколько та худа. Она подала Гарден чашку кофе с молоком; Элен Лемуан пила кофе из кружки, которую было удобно держать двумя руками. Служанка поставила рядом с Гарден полную вазу миндального печенья.
– Угощайтесь, – предложила мадемуазель Лемуан. – Селеста прекрасная кухарка. А теперь оставьте нас, Селеста, вы получили свой комплимент. Расскажите мне о своей двоюродной бабушке, мадам Харрис. Об очаровательной Бесс.
– Элизабет. Она удивительный человек. Еще совсем молодой она потеряла мужа, и, чтобы вырастить детей, ей пришлось самой заниматься делами.
– Да, да. Все это я знаю. Я хочу знать, какая она сегодня. Довольна ли жизнью? Одинока ли? Хорошее ли у нее здоровье? Вышла ли она снова замуж? Она меня очень интересует – единственная соперница, которую я не смогла превзойти. – Мадемуазель Лемуан нетерпеливо щелкнула языком. – Не смотрите на меня так, – сказала она. – Думаете, если мы сейчас старые, так, значит, никогда и не были молодыми? Мы с ней ровесницы, Бесс и я. Ну, она, может быть, на год два постарше, но это неважно. У нас был общий возлюбленный, очаровательный Гарри. Боже, как он был обаятелен! Я едва не потеряла голову. Естественно, он обожал меня. Но любил Бесс. Как бы мне хотелось познакомиться с ней… Пейте кофе, он слишком дорогой, чтобы выливать. – Мадемуазель Лемуан поднесла ко рту кружку.
Гарден послушно взялась за чашку. В голове у нее все шло кругом. Через край чашки на нее внимательно смотрели бледно голубые глаза француженки.
– Вы уже приходите в себя? – спросила она, допив кофе. – Ну а теперь расскажите мне о Бесс. Так ее называл Гарри, и так буду называть я. Она довольна своей жизнью? Я желаю ей счастья.
Гарден постаралась представить себе жизнь тетушки Элизабет.
– Да, – ответила она, – думаю, она счастлива.
– Счастлива? А что это такое? Я спросила, довольна ли она жизнью. Вы, молодежь, меня раздражаете. Вы просто не знаете, что Бесс думает о своей жизни. Вы никогда не задумывались об этом. Ваша собственная жизнь и ваши желания – вот все, что вас интересует. Это несомненно и есть причина вашего несчастья.
– Но я не несчастлива!
– Конечно, несчастлива. И если вы не понимаете этого, значит, безнадежно глупы. На вас же это написано большими буквами.
– Как вы смеете так со мной разговаривать?
– Смею, потому что вы меня интересуете. Не потому, что вы интересны, а потому, что Бесс с благородным сердцем – ваша тетушка. Я уверена, что ваше несчастье огорчило бы ее. И ваша глупость тоже. Если позволите, я вам помогу. Ради нее.
В этой француженке что то было. Возможно, ее невозмутимость, а может, неподражаемая самоуверенность.
– Как вы можете помочь? – спросила Гарден. Выцветшие глаза мадемуазель Лемуан взглянули в яркие юные глаза Гарден.
– Я могу помочь разобраться в происходящем. Расскажите мне о себе.
Непонятно почему, но Гарден поверила – необходимо сделать так, как сказала эта женщина. И она стала рассказывать. О Люсьене, о клинике, о «тяжелых временах» кокаина и беспорядочных связей; рассказала о Вики и ее домах; о Скае и его женщинах, аэропланах, азартных играх; она рассказала, каким Скай был вначале, о яхте, их шутках, своих страхах и попытках стать частью его мира; рассказала о том, что потеряла его.
Когда она умолкла, горло у нее болело, а во рту пересохло. Она дрожала и чувствовала себя измученной.
– Понятно, – сказала мадемуазель Лемуан. – И теперь, раз ваш муж вас больше не любит, вы решили убежать с другим мужчиной, который говорит, что любит.
– Он действительно любит меня. Я знаю.
– А что вы станете делать, когда он перестанет вас любить? Найдете другого? Снова начнете нюхать кокаин?
Гарден взмахнула руками, пытаясь защититься от слов француженки.
– Вы жестокая! – крикнула она.
– Я реалистка. Дитя мое, вы занимаетесь тем, что ищете себя в глазах другого человека. Искать себя надо в себе самой. Быстро отвечайте мне – чего вы хотите? – Она почти выкрикнула свой вопрос.
Гарден испугалась и ответила не задумываясь.
– Я хочу Ская, – сказала она. – Хочу иметь ребенка и свой дом.
– Ага, добропорядочная мещаночка. Превосходно. Сейчас поедим и можем начинать.
Гарден думала о неожиданно вырвавшихся у нее словах. Теперь, когда они были произнесены, она поняла, что это и есть глубочайшая истина ее души. И совершенно недостижимая, как бы она ни хотела этого.
– Что начинать? – равнодушно спросила она.
– Исполнять ваше желание.
– Никогда. Разве вы не слышали, что я сказала? Я надоела Скаю. Он меня не любит.
– Чепуха! Это легко можно исправить.
– В самом деле? Вы уверены? Но как?
– Терпение, терпение. Я уверена. Но нельзя же начинать на пустой желудок. Печень взбунтуется.

0

26

77

– Пока мы будем переваривать пищу, я расскажу вам о своей жизни, – сказала Элен Лемуан. – Это придаст вам уверенности.
Я родилась в Лионе – шестой ребенок и четвертая дочь в добропорядочной буржуазной семье. С самого начала было ясно, что у меня не будет приданого, а следовательно, и мужа. Предполагалось, что я стану монахиней, уеду в тот же монастырь, где училась в школе. К сожалению, у меня не было к этому призвания, и я сбежала в Париж. Куда же еще бежать? У меня было мало одежды, еще меньше денег, нужно было искать работу. Выбор оказался невелик. Шел восемьсот семьдесят пятый год, мне было пятнадцать лет. Я была хорошо образована, играла на пианино, шила, по немецки и итальянски говорила почти как по французски. Языки и определили мое будущее. Я шла по Елисейским Полям и услышала ужасную ругань. Одна женщина кричала на другую, а мужчина кричал на них обеих. Женщины были итальянки, мужчина – немец.
Я поняла это по его речи, потому что даже не посмотрела на него. Я глядела на женщин. Никогда в жизни я не видела таких. Одна из них, та, что сидела в экипаже, – я сказала, что мужчина и женщина сидели в открытом фаэтоне? – была в атласном платье с глубоким декольте и потрясающей шляпе, украшенной цветами и перьями. Она была усыпана бриллиантами, как ночное небо звездами. И что самое поразительное, у нее было накрашено лицо. Она била вторую женщину зонтиком по голове и кричала, что зонтик не тот.
Мое внимание привлекла другая женщина. Бедняжка была совсем не накрашена, без шляпы, а единственным украшением ей служило маленькое золотое распятие. Но ее платье, как мне показалось, было еще прекрасней, чем атлас дамы, сидевшей в экипаже. Это был синий муаровый шелк, с большим турнюром – такого легкомысленного покроя я в жизни не видела. В складках платья были пришиты малиново розовые бархатные банты. О, как мне хотелось коснуться их! Они выглядели такими мягкими.
Несчастная с элегантными бантами была, разумеется, горничной красавицы в экипаже. Она принесла синий зонтик, а госпожа была одета в зеленое. И была, как и полагалось, тут же уволена.
Горничная, которая так одета! Как бы мне хотелось быть на ее месте! Я поспешила к джентльмену, которого эта публичная сцена привела в ярость, и быстро объяснила ему по немецки причину скандала. Женщину в экипаже, сказала я, привела в отчаяние мысль, что ее вид может скомпрометировать его. Потом проскочила в открытую дверь дома за спиной горничной, нашла в холле зонтик нежнейшего лососевого цвета, выбежала на улицу и с реверансом протянула его владелице. Я попросила ее взять меня в горничные.
Моя хозяйка была одной из знаменитых кокоток. А кроме того, еще и актрисой, точнее, она появлялась на сцене «Фоли Бержер» в весьма скудном одеянии, но основным ее занятием было обольщать мужчин. У нее было множество любовников – богатых, щедрых. Иначе они просто переставали быть ее любовниками… Вы так удивленно смотрите! Полагаю, вы слышали о куртизанках?
Гарден не слышала. Она думала, мадемуазель Лемуан имеет в виду проституток.
– Диана де Пуатье… Мадам дю Барри… Жозефина де Богарне, ставшая императрицей Франции, – вряд ли можно назвать их проститутками. Великие куртизанки были звездами вроде ваших нынешних кинодив, только талантливее. Это было необходимо – они находились на сцене все время. И на публике, и, что еще труднее, наедине с мужчиной.
– Как звали вашу хозяйку?
– Ее звали Джульетта делла Ваччиа, но этим именем никогда не пользовались. Ее называли Ла Дивина, божественная. Она действительно была божественно красива и имела характер капризной и сердитой богини. И все же она была очень щедра. Это характерная черта знаменитых кокоток. На них обрушивается такой ливень подарков, что они расточительно тратят деньги и, в свою очередь, тоже раздают подарки направо и налево. Ла Дивина никогда не надевала платье больше одного раза. После этого оно переходило ко мне. Форменную одежду мне приходилось надевать, только когда я провожала джентльменов в ее комнаты или являлась на ее звонок, пока они были там.
Можете себе представить, как много я узнала. И вот когда я узнала все, что мне было нужно, то начала собственную карьеру.
Гарден не могла поверить, что эта седая, согбенная, с острым языком женщина когда то была куртизанкой. Но свои мысли она оставила при себе. История, во всяком случае, была интересная.
– Вам трудно поверить, – сказала Элен Лемуан. – Ничего, это пройдет. В то время мне было шестнадцать, и я была очень хорошенькая. Не красавица, как Ла Дивина, но лицо у меня было приятное, а фигура восхитительная, что не редкость в шестнадцать лет. А подслушивая под дверью, я научилась быть приятной в общении.
Ла Дивина была знаменита двумя вещами: своими рубинами и числом вызванных ею самоубийств. Один репортер назвал ее русской рулеткой, потому что за один год из за нее застрелились трое русских дворян.
– Какой ужас! – ахнула Гарден.
– Славянский темперамент, милая. К тому же это были времена крайней экстравагантности во всем. Во всяком случае, у нее был один возлюбленный, правительственный чиновник, который совершенно впал в отчаяние, – несмотря на все внимание, которое он ей оказывал, она редко принимала его. Я знала, что моя госпожа собирается совсем порвать с ним. И к тому же публично, чтобы это появилось во всех газетах. Понимаете, из за нее уже несколько месяцев не было ни одного самоубийства, и она заботилась о своей репутации.
Гарден пришла в ужас – и от Ла Дивины, и от невозмутимого тона мадемуазель Лемуан.
– Да, – подтвердила француженка, – Ла Дивина была жестока. Но эти мужчины были редкостными глупцами. Из за любовной интрижки не совершают самоубийство, тем более из за такой, где о любви даже речи нет. Ла Дивина была как дорогой товар на аукционе: никому не выгодно повышать ставки, но наличие других претендентов вызывает желание это сделать. Мне было жаль беднягу Этьена, к тому же я знала, что такого случая может еще долго не представиться. Во вторник, свой выходной, я подкараулила его у выхода из жокей клуба. В накидке с капюшоном я выглядела прелестно – они такие романтичные. Я сказала, что Ла Дивина выгнала меня, узнав, что я в него влюблена.
– А вы были влюблены?
– Разумеется, нет. Не влюблена и не выгнана. Если бы моя затея не удалась, эта работа мне еще бы понадобилась. Однако все получилось. Этьен предложил мне бокал вина, ужин и свою защиту. В ту же ночь я стала его любовницей. Я была девственницей. Мужчины в таких случаях бывают потрясены. Милый Этьен! Мы остались друзьями до сегодняшнего дня. Он так и не смог этого забыть.
– А вам не было грустно, мадемуазель Лемуан? Я имею в виду – вот так, без любви.
– Моя дорогая Гарден, я решила позволить вам перейти со мной на «ты» и называть меня по имени – просто Элен. Дорогая моя, будь у меня приданое, мне пришлось бы выйти замуж за человека, которого выберет мой отец, и позволить ему то же самое, но менее умело и за меньшее вознаграждение. Этьен был со мной еще более щедр, чем с Ла Дивиной. Он поселил меня в очаровательных комнатах, подарил экипаж, лошадей, нанял кучера, лакея и открыл на мое имя счет у Уорта. И он же подарил мне первую драгоценность – мы называли это жемчужным ошейником, украшенным бриллиантами. Я наняла замечательную горничную, на редкость уродливую на вид; в гостинице, где я жила, был неплохой повар. Начало складывалось удачно.
Мадемуазель Лемуан явно испытывала ностальгию по прошедшим временам. Гарден почувствовала к ней симпатию. Как, должно быть, печально жить одними воспоминаниями. Она вспомнила собственное замужество. Каким оно оказалось печальным! Теперь ей тоже остались одни воспоминания.
– Вы долго были любовниками? – тихо спросила она.
– Нет, конечно. Мне надо было делать карьеру, пока молода. Этьен, разумеется, вывозил меня в свет. Демонстрировать меня обществу было одной из его обязанностей. И вот однажды у Максима на меня налетела Ла Дивина. Она выдрала у меня клок волос. Теперь моя репутация была прочной.
– И вы стали – как это – знаменитой куртизанкой?
– Очень ненадолго. Дело в том, что у меня нет к этому склонности. Нужно устраивать сцены, следить, чтобы твое имя мелькало в газетах, чтобы о тебе говорили. Мне это быстро надоело. В душе я, как и ты, добропорядочная мещаночка. Я предпочитаю более спокойную жизнь. Нет, нет, я избрала другой путь. Я стала куртизанкой менее требовательной, но более разборчивой. У меня был одновременно только один мужчина, и в доме, который он содержал для меня, я принимала его друзей, была хозяйкой. Я славилась своей кухней. Даже если приходилось экономить на прислуге, повар у меня всегда был превосходный.
– А как долго вы оставались чьей то любовницей?
– По разному. Нужно постоянно быть начеку. Всегда есть риск, что покровитель влюбится в тебя. А мне не нужны были трагедии. Я меняла покровителей, если возникала такая опасность или если это было мне выгодно.
– И вы никогда не влюблялись, мадемуазель?
– Элен.
– Элен. Для вас никогда не возникало такой опасности?
– Ну естественно. Разумеется, я не влюблялась в своих покровителей. Мои обязательства по отношению к ним такого не допускали. Однако я, в свою очередь, стала покровительницей. Я купила эту квартиру для своих протеже. Обычно это были художники. Там, наверху, есть студия. Во вторник, в свой выходной день, я всегда приходила сюда. Я любила Монмартр. Да и сейчас люблю, хотя художники здесь теперь не живут.
– Какая необычная жизнь у вас была, Элен. – Гарден испытывала грусть и сочувствие к этой женщине.
Пожилая француженка вздернула подбородок.
– В самом деле? – Она холодно взглянула на Гарден. – Вы думаете: «Бедная Элен, которую демонстрируют, как пуделя на поводке, бедная Элен, у которой есть слуги и драгоценности, но нет мужа, бедная Элен, которая продавала себя мужчинам». Ну что ж, я, пожалуй, тоже подумаю: «Бедная Гарден, которая демонстрирует себя, бедная Гарден, у которой есть драгоценности, но нет мужа, бедная Гарден, которая продала себя за любовь, но исчерпала весь ее запас». Никогда, бедная Гарден, ни один мужчина не расставался со мной по своей воле. Даже сейчас любой из моих знакомых мужчин снова согласился бы быть моим покровителем. Так кого же нужно жалеть?
Я резка с тобой, Гарден, потому что ты не учишься, не думаешь. Ты должна делать и то и другое, если хочешь, чтобы я тебе помогла… Перестань плакать или, по крайней мере, возьми носовой платок. На обивке останутся пятна от слез. – Голос Элен смягчился. – Послушай, дитя мое. Я рассказала тебе эту длинную историю, чтобы ты поверила – я знаю мужчин и то, что ты называешь любовью. У меня есть те знания, в которых ты нуждаешься. Я дам их тебе. Если ты согласна внимательно слушать и серьезно работать, я буду тебя учить. Ты получишь своего Ская, ребенка и жизнь добропорядочной мещаночки. Ты хочешь учиться?
– Да, пожалуйста. Простите, что я была груба.
– Ты проявила не грубость, а ханжество. Это гораздо хуже. Уже поздно. Ты никуда не спешишь?
Гарден взглянула на стоявшие на камине часы. Шестой час. Вернисаж заканчивается. Люсьен, наверное, уже уехал. Впрочем, это неважно. Хотя он мог обидеться. Надо написать ему сегодня же вечером.
Сегодня вечером.
– Сегодня вечером я должна была поехать вместе с мужем и его друзьями в Антиб, – сказала она.
– И что случится, если ты не поедешь? Все останутся в Париже?
– Нет, уедут без меня.
– Очень хорошо. Скажи своему Скаю, что должна остаться занимать разговорами одну старуху, чтобы получить картины своего кузена. Приходи завтра к одиннадцати и начнем наш урок. – Элен улыбнулась, и Гарден поняла, что она действительно была очень хорошенькой. – Однажды я это уже делала, – сказала Элен. – Это было так увлекательно! Перед тем как я удалилась на покой, мой последний покровитель женился на очаровательной молодой девушке. Я не видела его целых два месяца. Потом он, как я и ожидала, вернулся с роскошным изумрудным гарнитуром и таким количеством цветов, что хватило бы для похорон принца. Еще через два месяца малышка новобрачная пришла ко мне в слезах. Она была славной девочкой, и я взяла ее под свое крылышко. Теперь у них шестеро детей. Лиана каждую неделю присылает мне цветы и оранжерейные фрукты. Она хотела, чтобы я стала крестной матерью ее первого ребенка, но я ей сразу же объяснила, что так делать нельзя. Ступай, Гарден. Приходи завтра. Мне нужно отдохнуть перед ужином. Я научу тебя быть совершенно неотразимой.

78

– Давай начнем с твоих достоинств, – сказала мадемуазель Лемуан. – Ты исключительно красива. Это полезно, но лишь в определенной степени. Ты должна помнить, что в ваших голливудских фильмах можно увидеть десятки красивых молодых женщин. Красота не такая уж большая редкость. Особенно обычная красота. Ты сказала, что у тебя необычные волосы. Немедленно начни их отращивать. Носи пока тюрбаны.
Что у тебя есть еще? Ты хорошо держишь голову и плечи. Это редкость. И обращает на себя внимание быстрее, чем лицо или фигура. Это твое самое большое достоинство.
Теперь голос. Он не режет слух. Этого бывает трудно достигнуть. Тебе повезло.
К тому же ты хорошо воспитана. Это удобно. Манерам приходится обучать до тех пор, пока они не станут автоматическими, а на это уходит много времени. Это мы сможем опустить.
Вот и все твои достоинства, Гарден. Все остальное – недостатки. Ты хорошо одета, но без шика. Где те ожерелья, что были на тебе вчера?
– Дома. Они не подходят к этому платью.
– Кто тебе сказал? И кто бы это ни был, почему ты поверила? Вчера у меня были надежды насчет тебя. Твой костюм был копией, и одно из ожерелий не было куплено у Картье или Ван Клефа, как остальные украшения. Сегодня я вижу женщину, одетую Ланвеном, а не Гарден Гаррис. Ну ладно, одежда может подождать. Прежде всего необходимо заняться первоосновой. Скажи мне, Гарден, ты когда нибудь занималась своим образованием?
– Конечно. Я посещала очень хорошую школу.
– И хорошо училась?
– Думаю, да. У меня были не очень хорошие оценки, но я много работала.
– И тебе нравилось учиться?
Гарден подумала об Эшли холл. Вспомнила запах в классе – смесь мела, чернил и мастики для пола. Вспомнила мисс Эмерсон, ее строгий голос, требование работать в полную силу, ее терпение, когда Гарден старалась изо всех сил, но у нее не получалось, радость, когда ученица наконец понимала. Вспомнила собственное удовольствие, чувство удовлетворения от упорной работы.
– Да, мне нравилось учиться.
– Так почему же ты остановилась? Не пытайся ответить. Достаточным основанием может быть только смерть. Нужно продолжать учиться, иначе жизнь потеряет интерес. А женщина должна всегда ощущать любопытство, всегда учиться, еще больше, чем мужчина. В этом и кроется тайна очарования. Мне интересно узнать о тебе: что ты делаешь, думаешь, во что веришь, что любишь, а что ненавидишь. Ты рассказываешь. Мне интересно. Я с тобой не соглашаюсь и объясняю почему. Ты отвечаешь, говоришь, что я не права. О чем мы разговариваем, ты и я? Мы разговариваем о тебе, твоих мыслях, твоих интересах. Естественно, я кажусь тебе очаровательной. Я говорю о том, что тебя интересует больше всего, – о тебе самой. Скажи, что интересует твоего Ская?
– Женщины и выпивка.
– Обида здесь не поможет. Ты не знаешь. Именно об этом ты и говоришь мне в действительности. Неудивительно, что ты ему наскучила. Ты не спрашиваешь, что интересует его, и саму тебя ничто не интересует.
Элен Лемуан по косточкам разобрала Гарден, исследуя каждую мелочь и во всем находя недостатки. Потом начала трудную работу – она создавала Гарден заново. Гарден прожила в Париже два года и никогда не гуляла по узким кривым улочкам, не была в музее и не сидела в уличном кафе. До встречи с Элен она практически не разговаривала с простыми французами, разве что покупая какую нибудь вещь.
Элен давала ей задания.
Прочитать книги об истории Парижа, истории Франции. Книги нужно покупать на лотках, стоящих на набережных левого берега Сены, а не в книжных магазинах. Гарден должна разговаривать с людьми, гуляющими там, роющимися в старых книгах, спрашивать, что они ищут и почему эти книги стоит прочитать. Гарден узнала, что книги могут доставлять удовольствие, а Париж – неиссякаемый источник очарования, к тому же с богатой историей.
Потом задание ходить: ходить в музеи, бродить по окрестностям, вдоль Сены. Смотреть. Останавливаться в многочисленных городских сквериках, вдыхать аромат зелени. Читать газету, сидя в кафе, наблюдать за людьми, прислушиваться к их разговорам. Сама не заметив как, Гарден научилась не бояться одиночества, ей это стало даже нравиться.
И разговоры: рассказ о том, что она прочитала, о том, что думает о прочитанном. Что она видела и что думает об этом; что слышала, о чем говорили люди, которых она встречала; какие улицы, картины, церкви, парки она видела. И что обо всем этом думает. Понемногу Гарден от пассивной роли перешла к активной, от наблюдений – к мнениям. Она научилась думать.
– Элен, – сказала она однажды, – мы говорим только обо мне: где я была, что делала, что об этом думаю. Вы меня очаровываете, да?
Элен рассмеялась:
– А разве ты не считаешь меня самой интересной собеседницей в твоей жизни?
Гарден созналась, что это именно так.
– Ну вот ты и поняла. И дошла до этого сама. Ты делаешь успехи, моя девочка.
Необходимо следить за текущими событиями, твердо заявила Элен. Гарден читала журналы и газеты. Она узнала о Гитлере, Гудини, Гертруде Эрдель, кубке Девиса, Винни Пухе, Муссолини, Чан Кайши, Аль Капоне, Иосифе Сталине и многом другом.
И разумеется, о Чарльзе Линдберге. В субботу в пять Гарден заехала за Элен, чтобы отправиться вместе с ней в аэропорт Ле Бурже. Как и многие другие парижане, они уже два дня слушали по радио сообщение о молодом американце, который рано утром отправился в полет через океан. Гарден всю ночь просидела у радиоприемника, прислушиваясь к шумам, стараясь поймать еще какую нибудь волну. Она лучше многих понимала, что должен испытывать Линдберг. Она помнила бьющий в лицо ветер и чувство оторванности от всего мира, когда земля казалась лоскутным одеялом, а дома игрушками. Мысль об одиноко летящем в ночи пилоте, под которым внизу лишь океан, пугала ее, отвага юного летчика восхищала. Она отчаянно желала ему удачи, надеялась, что он преодолеет эти долгие тысячи миль. В час ночи она услышала сообщение, что он покинул североамериканский континент почти час назад. Дальше слушать не было смысла. Но она все равно не снимала наушники. Ей казалось, что таким образом она как то помогает ему.
В девять утра мисс Трейджер обнаружила ее по прежнему сидящей в кресле у радиоприемника. Гарден велела принести кофе, потом завтрак. После завтрака мисс Трейджер закричала, стараясь перекричать шум в наушниках:
– Миссис Харрис! Теперь много часов не будет никаких известий! Миссис Харрис, вам надо отдохнуть!
Гарден сняла наушники, потерла болевшие уши.
– Вы правы, мисс Трейджер. Иначе я не смогу слушать, когда придет время. – Она потянулась, потерла затылок. – У меня все тело затекло. Пойду прогуляюсь.
Когда она ушла, мисс Трейджер села писать свой еженедельный отчет Вики.
«Миссис Харрис продолжает проводить время в одиночестве. Она каждый вечер читает, а днем много гуляет пешком. На этой неделе она опять не ходила к парикмахеру».
Мисс Трейджер сознательно не упоминала о происходящих в Гарден переменах. О том, что она стала петь, улыбаться, о том, как светятся ее глаза и какой легкой стала походка. Пусть принчипесса считает, что у девочки депрессия. Тогда она оставит ее в покое. Да, мисс Трейджер получает деньги от Вики и обязана выполнять ее распоряжения, но она не обязана помогать ей.

Всю дорогу до реки Гарден шла пешком. У каждого газетного киоска, на каждом углу стояли группки людей, взволнованно обсуждавшие Линдберга, Линдберга, Линдберга. Она перешла на остров Сите и пошла к Нотр Дам. В соборе множество людей молились за молодого американца. Гарден ненадолго присоединилась к ним. «Сколько лет я не была в церкви, – подумала она, – и только сейчас поняла, как мне этого не хватало». Неожиданно она почувствовала уверенность, что с Линдбергом все в порядке. И с ней тоже.
Она пообедала в тихом ресторанчике на острове Сен Луи. Здесь тоже все говорили только о Линдберге. Расплатившись, Гарден подошла к стоявшему за стойкой бара хозяину ресторана.
– Месье, я американка, – сказала она. – Окажите мне честь, позвольте заплатить за вино для всех ваших посетителей. Я бы хотела предложить тост за капитана Линдберга.
– Ни в коем случае, мадам. Предложить тост за Линдберга – это честь для нас, французов. Позвольте мне предложить бокал вина вам, американке. – Он постучал по бокалу, чтобы привлечь внимание присутствующих, и провозгласил тост.
Мужчины и женщины встали, подняв бокалы, поклонились Гарден и выпили. Она поклонилась в ответ и приняла их приветствие на счет своей страны, потом предложила тост за сердца французов, их щедрость и великодушие. Она чувствовала себя необыкновенно гордой, счастливой и любящей все человечество.

– Коринна, наполните ванну и приготовьте мне надеть что нибудь удобное. Туфли на низком каблуке. Я собираюсь на аэродром. Газеты предсказывают, что посадка состоится сегодня вечером, в половине восьмого.
Пока в ванну набиралась вода, Гарден позвонила Элен Лемуан. Да, сказала Элен, она с удовольствием побывала бы там, где свершается история. Гарден велела приготовить корзину с едой для пикника. Она больше не могла сидеть возле радиоприемника. Она должна быть там, где Линдберг завершит свой перелет.
– Мы приедем слишком рано, – сказала Элен. – Но это и хорошо. Сможем найти удобное место, пока не собралась слишком большая толпа. А уж толпа будет обязательно.
Толпа была, уже когда они приехали. Вокруг стояли полицейские и солдаты, удерживавшие людей за металлическими заграждениями. Полиция открыла ворота для большой машины и пропустила их на летное поле.
– Как повезло, – сказала Гарден. – Интересно, с чего это они вдруг?
Лаборд повернул голову. Он широко улыбался.
– Я взял на себя смелость, мадам, и прикрепил на капот американский флаг.
Гарден и Элен издали восторженный вопль.
– Они принимают нас за представителей посольства, – сказала Гарден. – Я напишу послу благодарственное письмо.
В семь прибыли настоящие представители посольства. Их машины поставили рядом с машиной Гарден. Она подняла в знак приветствия бокал вина. В половине седьмого Лаборд поставил стол и стулья для пикника. Они хотели поесть, пока не приземлился Линдберг.
– Вот это да, – услышала Гарден из посольской машины, – да в этой толпе не меньше пятидесяти тысяч человек.
Она перевела эти слова Элен и Лаборду. Он, по настоянию Гарден, ел вместе с ними.
– В конце концов, – сказала она, – вы же мозг нашей делегации, Лаборд. – Ей очень нравилось, что другие американцы с любопытством поглядывали на ее компанию. Она чувствовала себя умной, озорной и радостно оживленной.
Сцена была впечатляющая. Справа и слева темнеющее небо разрезали огромные столбы света. Вверх взлетали красные, зеленые и белые ракеты, падая вниз дождем разноцветных звезд. Взволнованный гул толпы отчетливо доносился через сто ярдов, отделявших машины от ограды. Было уже семь тридцать.
На летном поле показались три лимузина с развевающимся трехцветным флагом. Прибыла французская делегация. Но Линдберга все не было. Лаборд подошел к ближайшей французской машине и поговорил с шофером. Он вернулся, покачивая головой.
– Нужно подождать. «Дух Сент Луиса» около часа назад видели над Ирландией. Он не прибудет раньше девяти.
– Придется отпраздновать заранее, – сказала Гарден. – У нас осталось только шампанское. Самое главное, он пересек океан. Все будет в порядке.
Через час они сели в машину. Стемнело. Вспыхнули огромные световые арки – одна, две, три, и море огня заполыхало вокруг летного поля, стало светло, как днем.
– Он летит! – закричала Гарден. Она выскочила из машины и стала смотреть в небо. Звезд не было видно, их затмили огни вокруг летного поля.
Потом звезды вдруг вновь зажглись. Только прожектора продолжали медленно описывать круги в ночном небе. На поле стало темно.
– Что это? – спросила Гарден. Она бросилась к ближайшему автомобилю, умоляя объяснить, что случилось.
– Не знаю, мадам, – ответил сидящий в машине американец. – Может быть, проверяли иллюминацию.
– Сколько сейчас времени?
– Четверть десятого.
Гарден, не забыв поблагодарить, медленно побрела назад к своей машине. Она не хотела верить, что Ла Манш сделал то, чего не смог сделать Атлантический океан.
Элен похлопала ее по руке:
– Дорогая Гарден, даже в самые отчаянные моменты надо смотреть в лицо фактам. Это единственное, что никогда не подведет. Какие факты мы имеем? Отважный капитан благополучно пересек океан. У него достаточно горючего. Он опытный пилот. Он опаздывает. Это все, что нам известно.
– Но уже темно, а у него нет навигационных приборов, ведь предполагалось, что он прилетит днем.
– Ночью есть звезды. Люди ориентировались по звездам задолго до того, как изобрели приборы. Факты, Гарден, факты!
Они посидели молча. Изредка взлетала и рассыпалась огнями сигнальная ракета. Лаборд накрыл колени Элен пледом, становилось холодно.
Огни зажглись снова. Гарден затаила дыхание. Да, издалека доносился шум мотора. Они услышали радостные крики. Прожектора обшаривали небо.
– Я знала, – сказала Гарден, – я знала, что он сможет.
Элен перекрестилась и тихо пробормотала благодарственную молитву.
– Когда он приземлится, мы выйдем из машины, – сказала Гарден. – Я хочу видеть, как он выйдет из самолета. Хочу увидеть его лицо.
Вдруг огни снова погасли.
– Лаборд! – закричала Гарден.
Шофер уже бежал к административному зданию. Толпа громко застонала. Гарден твердо держалась фактов. И верила тому чувству, которое испытала днем в соборе Нотр Дам. Когда Лаборд вернулся, она уже могла спокойно спросить, узнал ли он что нибудь.
– Это другой самолет, мадам. Он не должен был садиться здесь. Но в восемь тридцать капитана Линдберга видели над Шербуром. Он приближается.
– Ах, как драматично! – хмыкнула Элен. – Ни за что на свете не согласилась бы пропустить такое.
– Мадам, вы слышите? Мотор. – Лаборд опустил стекло своего окна.
– Да, да, слышу. Ой, он становится тише!
Одновременно зажглись огни и взлетели в воздух сигнальные ракеты. Элен и Гарден прикрыли глаза ладонями Гарден дергала ручку дверцы.
– Наконец то, – сказала она. Открыв дверцу, она услышала рев, словно самолет пикировал на них. Лаборд втолкнул Гарден обратно, пока она не успела выйти. Гарден оглянулась.
– Боже милосердный! – ахнула Элен.
Толпа с радостными криками мчалась через летное поле. Люди опрокинули заграждения, отбросили солдат и полицию. Это было как приливная волна. Лаборда подхватило и унесло прочь промчавшейся мимо толпой, которая окружила маленький серебристый самолетик, остановившийся в ста пятидесяти ярдах от машины.
– Как удачно, что я захватила с собой фляжку бренди, – сказала Элен. – Кто знает, когда теперь вернется наш шофер.
– Элен, он сделал это, он без посадки перелетел через океан! Смотри, его несут на плечах. Только послушай, как они радуются! Мне тоже хочется кричать.
– Ну так и кричи.
Гарден опустила окно. Дверцу нельзя было открыть из за плотной толпы возбужденных, радостно кричащих мужчин и женщин. Она высунула голову из окна и присоединилась к всеобщему ликованию:
– Линди! Линди! Браво! Браво!
Когда Линдберга унесли и возбужденная толпа начала расходиться, Лаборд вернулся к машине. Кепи было потеряно, рукав порван.
– С вами все в порядке, Лаборд?
– В полном порядке, мадам.
Среди еще оставшихся на летном поле людей, спотыкаясь, двигалась цепочка официальных представителей в цилиндрах, они выглядели такими же потрепанными, как Лаборд. Солидного господина с орденской лентой через плечо притиснули к дверце машины.
– Тысяча извинений, – произнес он, касаясь шляпы рукой в белой перчатке. Вдруг глаза его широко раскрылись. – Элен, что ты здесь делаешь?
– Приятно провожу время, Мариус. Было так интересно. Ну а теперь возвращайся к своим министерским обязанностям. Твои коллеги ждут тебя.
Всю дорогу домой мадемуазель Лемуан тихо посмеивалась. Гарден открыто хихикала.

79

– Дорогая Гарден, – сказала Элен на следующий день, – вчера я была очень довольна тобой. Я была очень довольна полученными впечатлениями, но еще больше тобой. И как только ты перестанешь смотреть в окно, объясню почему. О чем ты думаешь?
– О Скае, о том, как мне хотелось, чтобы он был там. Знаешь, он же тоже водит самолет. Он бы гораздо лучше меня понял, что сделал Линдберг, что он думал и чувствовал.
Мадемуазель Лемуан подумала, что такое весьма маловероятно, но вслух этого не произнесла, только сказала:
– Но его там не было. Это факт. Другой факт: ты была увлечена, строила планы, выполняла их; ты попала туда. Вместе со мной, но это не имеет значения. Ты сделала все необходимое. Одна. Ты получила удовольствие, и ты рада, что сделала это. Судя по тому, что ты мне рассказала, ты даже осознала себя американкой. Милейший капитан Линдберг пробудил в тебе первые проблески самосознания. Ты поняла, что ты американка, что у тебя есть свои интересы, что ты способна их осуществлять и что процесс осуществления может быть интересен и сам по себе.
Вот по этому пути тебе и надо теперь идти. Ты должна понять, кто ты такая. Американка. Да, а кто же еще? Ты должна определить себя как личность. Мы долго говорили о твоей жизни, и могу сказать, что я увидела. Девушку, а потом молодую женщину, которая делала, что ей говорят, что делают все, которую окружающие тащили за собой, как толпа твоего шофера. Ты всегда была частичкой и никогда целым. Ты была творением своей матери, потом мужа, потом так называемых друзей. Ты видела себя сквозь призму их желаний и мнений. Теперь ты должна научиться смотреть собственными глазами. В тебе начал просыпаться разум, возникать интерес, собираться знания. Используй все это и создай из себя человека, которого ты уважаешь, чье общество тебе приятно. Начало положено. Так и продолжай, но трудись изо всех сил. Гарден кивнула, потом нахмурилась:
– Я понимаю тебя. Во всяком случае, думаю, что понимаю. Я, несомненно, чувствую себя лучше, чем когда бы то ни было. Теперь, когда я многому учусь и многое замечаю, я чувствую, что сама распоряжаюсь своей жизнью. Знаешь, Элен, я никогда не вернусь к тому, что было раньше. Та жизнь была такой пустой. Но я не понимаю, как, поняв себя, смогу вернуть Ская. Когда ты научишь меня, как это сделать?
– Дитя мое, я уже давно научила тебя. Это как раз нетрудно. Самое трудное ты уже сделала. Ты переключила внимание на окружающий мир и поняла, что это стоило сделать. Начав, ты продолжишь. Это сделает тебя гораздо интереснее. Сегодня двадцать второе мая. Уходи. Изучай себя, как изучала Париж и книги. Возвращайся через месяц, и, если как следует постараешься, мы будем готовы к последнему уроку.
– Но, Элен, это же будет больше двух месяцев, а сколько потребуется еще? Ты ведь сказала, что за два месяца сделала все для юной жены своего покровителя.
– Да, но она была француженка. Ей не надо было отучаться от дурных привычек.

Элен Лемуан едва узнала молодую женщину, появившуюся у нее через месяц. Гарден была в простой белой блузке и черной юбке; в волосах, постриженных коротко, как у мальчика, смешивались золотые и рыжие пряди.
– Мой Бог! – ахнула Элен.
– Ужасно, правда? – весело отозвалась Гарден. – Меня остановили пять проституток – предлагали лесбийскую любовь. Я просто не могла больше носить эти тюрбаны.
– Когда волосы отрастут, будет настоящий пожар, – сказала Элен. – Если бы у меня были такие волосы, я стала бы императрицей всея Руси. Или Китая. Любой страны на выбор. Садись же, моя девочка. Я вижу, ты с корзинкой. Что же ты мне принесла?
– Лесную землянику. Сейчас не сезон. Это потруднее, чем достать оранжерейный виноград, но я же не француженка.
– У тебя стал острый язычок. Будь с ним поаккуратнее.
– Это только чтобы посмеяться. Я видела многое, над чем можно посмеяться, и очень много озорничала. Я ужасно дразнила бедную мисс Трейджер, разговаривала сама с собой, резала волосы. Она думает, что я уже схожу с ума.
– Так и докладывает?
– Какая ты умная, Элен. Да, это я тоже поняла. Никак не могу понять, за что принчипесса меня так ненавидит, да это и не важно. Ее ненависть – факт, ко мне она не имеет никакого отношения, разве что заставляет быть осторожной.
– Ты многому выучилась. Я довольна. Мы можем продолжать. Объясни только, почему ты так странно одета и что у тебя висит на шее?
– Я так одета потому, что поправилась и мои платья не годятся. А ходить по модельерам не хотелось, я была слишком занята. Поэтому остановила на улице изящно одетую девушку и спросила, где она покупает одежду. Она порекомендовала мне магазин на левом берегу Сены.
– А кость на ней тоже была? И перо?
Гарден рассмеялась, коснувшись ожерелья:
– Это мне подарили как амулет от дурного глаза. И еще те самые бусы, которые были на мне, когда мы познакомились.
Элен быстро перекрестилась три раза.
– Не беспокойся, – сказала Гарден. – Я тоже хожу в церковь. Американскую церковь, протестантскую, но Бог то один, Элен.
– Твой талисман… он очень необычен.
– Это часть моего прошлого, часть того, что создало меня. Хочешь услышать, что я поняла о себе?
– Я это уже знаю. Теперь, когда ты это сделала, продолжим наши занятия. Я должна заработать свою землянику. Что ты поняла о своем Скае? Или ты была слишком занята, чтобы думать о нем?
– Я поняла, что ему нужны новые впечатления, перемены, движение. Ему все быстро надоедает.
– Ты превосходная ученица, Гарден. Должно быть, у тебя в роду были французы. Ты уже составила план?
– Я не могу сделать это одна. Я пыталась придумать что нибудь новое, что мы могли бы сделать вместе и до чего Скай никогда не додумается, но у меня не очень то получается. Ночные клубы везде одинаковы, так что путешествия вряд ли помогут.
– Нет. Хотя теперь ты сможешь получать от них удовольствие. Отгадка в тебе самой. Теперь, когда ты личность, да еще личность, которую сумела понять, создавай новую Гарден, которую никто не знает. Гарден, которая ни на кого не похожа, в которой есть тайна и страсть, вечно изменяющуюся Гарден. Ты должна играть роль.
Гарден нахмурилась:
– Боже мой, Элен, я всю жизнь играла какую то роль. Теперь, когда с этим покончено, ты хочешь, чтобы я снова начала играть. Нет, я не хочу.
– Какая ты бестолковая! Ты же сама создаешь свою роль и сама ее играешь. Это искусство – как искусство готовить. Ты – шеф повар, твоя роль – суфле. А если ты путаешь себя с яйцом, то твоя жизнь и превращается в такую неразбериху, какой она была раньше. Ты хочешь этого человека. Ты понимаешь, что ему нужно. Удовлетвори его нужды – и он твой.
– Это звучит так расчетливо.
– Это так и есть. Если тебе повезет и ты будешь правильно себя вести, то сможешь очаровать его настолько, что он захочет узнать ту Гарден, которая скрывается под маской. Вот тогда можно бросить играть.
– Мне еще долго придется работать…
– Ты выводишь меня из терпения. Неужели ты еще не поняла, что брак – это самая трудная работа? В нем не бывает выходных по вторникам.
– Ты поможешь мне создать эту роль – пленительной, очаровательной Гарден?
– А чем же я занимаюсь? Я уже дала тебе основу: арматуру дисциплины, инструменты пробуждающихся чувств. Замысел, рисунок должны быть твои собственные. Всегда помни, что они должны привлекать внимание, но ни в коем случае не скандальное, и к тому же должны быть неповторимы. Ты должна быть желанна для всех, доступна для него, но никогда не должна стать его собственностью.
– Разве я тебя больше не увижу?
– Разумеется, увидишь. Ты мне интересна. Я научила тебя быть интересной. Уверена, что мы по прежнему будем друзьями.
– Теперь ты позволишь мне купить картины Трэдда?
Элен улыбнулась:
– Ты выполнила обещание? Ничего не сказала Бесс?
– Ничего. Я же дала слово. Но мне так хочется все ей рассказать. Для нее эти картины так много значат!
– Ну так она их получит. Все, кроме одной. Свой портрет я сохраню. Сходство невелико, но я снисходительна по характеру. Пойдем, я тебе их покажу.
Все картины были пейзажами, по большей части уличными зарисовками.
– Они путешествовали, – объяснила Элен, – а когда Трэдд начал рисовать, то изображал запомнившееся лучше всего. Гарри возил его повсюду – Англия, Шотландия, скалистые островки, овцы и свитера. Потом Скандинавия, континент, средиземноморские острова, разумеется, Греция и Северная Африка. Из Египта они караваном, отправились через пустыню в Персию, Константинополь, Бангкок, Бенарес. Не помню всех стран. Некоторые узнаю на картинах. Вот это, должно быть, Россия – луковичный купол и снег.
Гарден рассматривала полотна, расположенные на полу в большой студии со стеклянным потолком.
– Они неважно написаны, правда?
– Достаточно плохо. Я вижу, ты походила по музеям. Но он был совсем молод.
– Он когда нибудь продавал их?
– Гарден, он считал себя художником, а не любителем.
– Бедняга Трэдд, он, должно быть, был ужасно разочарован.
– Почему? Он их все продал. И за вполне приличную по тем временам цену.
– Не понимаю… Или понимаю? Их купила ты?
– Да, но он об этом не знал. У меня есть друг, владелец художественной галереи, весьма популярной. Он все и устроил. Даже хранил их у себя, пока Трэдд не уехал.
– Ты замечательный человек, Элен.
– Это правда. Я хочу кое что предложить. Все картины – это, пожалуй, слишком. Становится заметно, как он повторяется. Может быть, лучше отобрать для Бесс три или четыре и забыть о существовании остальных?
– Думаю, так будет лучше… Но я не вижу твоего портрета.
– Вон там, висит над столом. Гарден подошла поближе:
– Элен, но это же ню!
– Совершенно верно.
– Ты позировала Трэдду обнаженной?
– Почему бы и нет? Мы были любовниками… Ну ну, Гарден, опять это ханжеское выражение лица! Я познакомилась с Трэддом, когда он был совсем ребенком, только что из Чарлстона. Ему было шестнадцать, он был такой юный, что Гарри в мои выходные по вторникам находил ему развлечения где то в другом месте. Примерно через полгода Гарри отправился с ним путешествовать. Прошло девять лет, прежде чем я увидела их снова. Гарри остановился в Париже по пути куда то, уже не помню куда. Трэдд решил остаться и заняться живописью. Он был уже мужчиной – двадцать шесть, кажется. Я тоже была в расцвете. Мне было сорок. Мы доставляли друг другу много радости.
– По вторникам.
– По вторникам.
– А что Гарри?
– Ах да! Не знаю, что стало с Гарри. Когда я видела его в последний раз, он плохо себя чувствовал. Сломанная нога плохо срослась, его мучили сильные боли. Он сказал, что обращался к врачу и тот обещал, что скоро все будет в порядке. Он сказал неправду, я уверена. Но таким я его не помню. Я думаю о Гарри, который был неутомим, который никогда не болел. Его любопытство было неистощимо, и такой аппетит к жизни! Быть рядом с ним означало чувствовать себя еще более живой, лучше замечать все вокруг. Краски казались ярче, персики слаще.
– А он любил тетю Элизабет. Интересно, почему она позволила ему уехать?
– Дорогая Гарден, Гарри нельзя было удержать. Он был как ртуть. И такой неугомонный! Никак не мог усидеть на месте. Он хотел взять ее с собой, не мог оставаться с ней. Она не доверяла ему, а может, себе. Не могла расстаться со своим Чарлстоном.
– Но рассталась со своим сыном. Странно.
– Должно быть, она очень любила его, своего Трэдда. Она дала ему лучшее, что может получить молодой человек, – весь мир и Гарри Фицпатрика в наставники. А сама осталась без них обоих. У нее благородное сердце… Я бы так не смогла.
– А каким Трэдд был здесь, в Париже? Мне так хочется написать обо всем этом тете Элизабет.
– Нет уж, только не обо всем. Это было прекрасное время. Он был художником с Монмартра – абсент, «Мулен Руж», Пляс Пигаль, канкан… Замечательное время и место для молодого человека, но об этом не обязательно знать его матери.
– Я думаю, эта мать хотела бы.
– Тогда я ей напишу. Ты будешь слишком занята, создавая новую Гарден.

0

27

80

Гарден провела в Париже еще два месяца, одна, готовясь к роли женщины куртизанки, женщины загадки. С ее неограниченными средствами и проснувшимся быстро развивающимся умом и воображением эта работа и обдумывание планов на будущее были захватывающе интересными.
Конни разрабатывала для нее новые модели, Тельма создавала копии, но внося изменения, которых хотела Гарден. В то время, когда черный все еще был единственным модным цветом, Гарден решила носить только белое и цветное. Женщины должны были выглядеть худыми, с узкими, мальчишескими бедрами и вовсе без бюста. Гарден была очень женственна и решила прекратить это скрывать.
Три цвета стали ее любимыми: ярко голубой, цвет старых бус Пэнси, и цвета ее волос – золотой и медный. Она посещала единственный дом моделей, самый маленький, самый изысканный и оригинальный – Фортюни.
Мариано Фортюни был венецианцем, гениальным изобретателем, архитектором и модельером. Он внес такие усовершенствования в технику прядения, окраски и гофрировки шелка, которых не мог достичь никто. Складки были невероятно мелкими, до двух дюжин на дюйм ткани, и совсем не мялись. Из этой гофрированной ткани Фортюни создавал свои дельфские платья – свободно ниспадающий поток шелка, иногда перепоясанный шнуром, иногда дополненный одевающейся поверх туникой, – почти всегда украшенные изящными бусами из цветного венецианского стекла.
Гарден посоветовалась с мастером и отнесла ему одну бусину из ожерелья Пэнси. Он создал для нее дельфские платья – голубое, золотистое, медное, белое – таких оттенков, которые мог найти только великий художник, чтобы оттенить ее экзотическую красоту.
Бусы Пэнси она тоже включила в коллекцию своих драгоценностей. Она отдала переделать свои браслеты, ожерелья и броши так, чтобы среди бриллиантов и жемчугов оказалась голубая бусина. Для амулета на шнурке с узлами потребовались усилия лучших парижских ювелиров. Картье усадил за работу трех человек. Когда через шесть недель ожерелье было готово, на нем по прежнему висели кость, перо и бусина, но кость и перо были заключены в тончайшие эмалевые футляры, повторявшие их цвет и форму, а шнур был сплетен из золотых нитей, скрученных точно так же, как хлопковые нити. Он был такой же гибкий, как обычная веревка, и завязывался двумя узлами – один держал амулет, другой скреплял ожерелье на шее.
Гарден много дней упорно искала специалиста, который мог бы внести главную оригинальную черточку в ее заново сотворенный образ. И когда она была уже почти готова отказаться от этого намерения, он сам нашел ее. Она пришла на цветочный рынок в четыре часа утра, намереваясь поговорить с мужчинами, деловито разгружавшими свои машины, когда к ней подошел молодой человек в рабочем халате и застенчиво попросил ее снять шляпу. Он объяснил, что занимается выведением гибридов – так, для себя. Он видит в прядях ее волос цвета тех хризантем, которые пытается скрестить. Нельзя ли взглянуть на соотношение золотого и рыжего?
Гарден заинтересовалась. Она хотела знать, что такое гибриды, как скрещивают хризантемы? Они с молодым человеком выпили кофе, поели лукового супа. Еще до рассвета Клод Дюпюи стал новым другом Гарден. Еще до конца недели она обеспечила Клода питомником и лабораторией, а он связался с лучшими цветоводами Франции и договорился, что они начнут интенсивное выращивание гардений при искусственном освещении. Клод использовал свою страсть к деталям и экспериментам при составлении графика цветения, с учетом расписания поездов. Прежде чем Гарден уехала из Парижа в конце августа, он радостно объявил, что она получит то, что хотела: каждое утро, где бы она ни находилась, ей будут присылать четыре гардении.
Теперь почти все было готово. Гарден отправилась к Александру.
– Мне сказали, что я похожа на хризантему, – сказала она. – Усильте сходство. И не забудьте о перспективе. Я собираюсь отращивать волосы.
Потом, подавив в себе неприятное чувство, она наняла журналиста для Конни.
– Для рекламы моделей мадемуазель Уэзерфорд вы можете иногда использовать мое имя, – сказала она. – Когда то обо мне часто писали газеты.
Больше ждать было нечего. Гарден трусила, как никогда в жизни. А вдруг Элен ошибается? А что, если она так и не сумеет заинтересовать Ская?
«Ты должна попробовать, – строго сказала она себе. – Нельзя вечно прятаться, готовиться, строить планы».
– Мисс Трейджер, – распорядилась она, – телеграфируйте мистеру Харрису и принчипессе, что я прибуду тридцатого августа. Пусть Конни уложит вещи. Отправьте багаж заранее. Закажите билеты. Вы с Коринной отправляетесь двадцать девятого. Я поеду с Лабордом на машине и прибуду на следующий день.

«Дорогой Люсьен,  – писала Гарден, – и все же это меня не обескураживает. Я уже писала в своем втором письме, что первое было всего лишь коротким объяснением, почему я не появилась на вернисаже; писала, что прошу извинить меня. Я надеялась, что на второе письмо, в котором я все объяснила подробно, вы ответите. Я надеялась, что вы все понимаете и мы останемся друзьями. Надеюсь, что мы с вами друзья, Люсьен, и всегда ими были. Я не верю, что дружба такая обычная вещь и что от нее можно легко отказаться. В моей жизни это большая редкость. Поэтому я отказываюсь принимать ваше молчание. Я еду на машине в Антиб и по пути остановлюсь в Грасе. Я буду там около полудня тридцатого. Вы сможете почувствовать мое приближение за сорок миль. Я использую больше «Жарден», чем воды. К счастью, на прошлой неделе они поступили в продажу и я смогла купить у моего парфюмера весь его наличный запас, прежде чем кончились мои духи. Флакон в виде хрустальной пирамиды очень красив. Поздравляю вашего дизайнера. Скучаю по своему другу и с нетерпением жду встречи».

Телеграмма прибыла в тот момент, когда Гарден уже садилась в машину: «Не приезжайте».
Гарден быстро написала ответ и отдала мальчишке посыльному: «Очень жаль. Не получила вашу телеграмму».
Люсьен ждал ее в затемненной комнате. Она лишь смутно видела его силуэт.
– Дорогая Гарден, – сказал он, – я счастлив, что вы меня не послушались. Я был просто трусом, когда отказывался писать вам, и, возможно, и остался бы трусом, если бы не ваша решительность. Нет, нет, ничего не говорите. Дайте мне сказать то, чего я не мог написать. Я не был на вернисаже, Гарден. Я приезжал в Париж, чтобы увидеть вас и встретиться с одним врачом. Я поверил слухам, что он может вылечить мою болезнь, но он этого не может.
– Люсьен, я не могу поверить.
– Вы должны, моя Гарден. Я как то сказал, что люблю смотреть на вас, потому что вы такая здоровая. Здоровые люди никогда не верят в смерть, но вы должны поверить. Если бы я был храбрее, я включил бы свет и показал вам лицо смерти. Но я тщеславен и хочу, чтобы вы запомнили того красавчика, которого знали когда то… Не плачьте, любовь моя, я хотел рассмешить вас. Мы с вами знали и смех, и нежность. Вы были моим богатством, вы им и остаетесь. Вы вдохновили меня на создание величайшего из моих творений. В эту минуту вы пахнете лучше любой женщины на этой планете. Это было очень скверно с вашей стороны – скупить все духи. Повсюду женщины, должно быть, скрипят зубами от ярости. Я отдал распоряжение, чтобы вас до конца жизни обеспечивали вашими духами. Вы будете получать столько, что хватит на пять женщин, на десять. А теперь поклянитесь, что остановитесь на этом. Пусть хоть капелька достанется и другим. Клянитесь.
– Таким тихим, дрожащим голоском. Поклянитесь как следует. И с улыбкой. Я услышу разницу.
– Клянусь!
– Вот так то лучше. Я буду кидать вам с небес камни на голову, если вы допустите, чтобы Люсьен стал для вас источником печали. Боюсь, на небесах полно камней. У меня было видение, точнее ночной кошмар. Небеса, оказывается, светлые, сияющие, белые – этакая небесная Швейцария. Весь день поют ангелы, и кругом овсянка со сливками. Я бы, конечно, предпочел ад, но священник говорит, что у меня нет никаких шансов. Я вел такую праведную жизнь… Ну вот вы и улыбнулись. Очень хорошо. Но я устал. Вы должны покинуть меня, любимая. Я благодарен, что вы пришли.
– Люсьен?
– Да?
– Можно поцеловать вас на прощание?
– Нет! Этого нельзя. На вас, наверно, полно всякой инфекции. Предпочитаю собственных микробов. А теперь ступайте. Мне хочется спать. И будьте счастливы. Я приказываю.
Когда Гарден вернулась к машине, она обнаружила, что ее место занято игрушечным сенбернаром в натуральную величину. К его ошейнику был прикреплен традиционный бочонок; он был наполнен духами. Обняв пса за шею, она смеялась и плакала, пока автомобиль мчался между изгородями из цветущей лаванды.

81

Гарден стряхнула с себя оцепенение… и вошла в дом. Она подгадала свой приезд к часу коктейля. Ей хотелось, чтобы в момент встречи со Скаем вокруг них были люди. Это поможет ей почувствовать себя актрисой.
Она услышала знакомые звуки – смех, позвякивание кубиков льда – и прошла в гостиную, широкие двери которой открывались на террасу. Здесь было не больше десятка человек. Она не знала никого, кроме Ская и Вики.
Гарден на мгновение замерла в дверях.
– Помогите! – со смехом воскликнула она. – Я просто пересохла в пути.
Когда все повернулись в ее сторону, Гарден широким жестом сбросила с плеч белый плащ и стянула с головы белую шляпку. Она тряхнула головой, и яркие лепестки волос упали на место. Их цвет перекликался с богатой гаммой оттенков короткого дельфского платья, мягко повторявшего изгибы ее тела.
Гарден бросила плащ и шляпку в кресло.
– Только не говорите мне, что колодец пересох. – Она подошла к бару в углу комнаты, как будто не обращая никакого внимания на ошеломленные взгляды присутствующих, но хорошо заметив неожиданную бледность Вики и вспыхнувшие глаза Ская. Она часто видела этот взгляд, но в последние годы он всегда предназначался другим женщинам.
– Дорогая! – чуть не споткнувшись, Скай бросился к бару. – Позволь, я тебе налью. Ты потрясающе выглядишь.
Гарден подставила ему прохладную щеку.
– Ты тоже, милый, – ответила она и отошла. – Мне вермут с черной смородиной, – бросила она ему через плечо. – Вики, дорогая, эта вилла такая живописная.
Она коснулась щекой сначала правой, потом левой щеки принчипессы. И, покинув свекровь, заняла место в центре яркого ковра. Это было равноценно объявлению войны.
– Здравствуйте, – сказала Гарден одному из незнакомцев, не сводившему глаз с ее высокой груди, ясно обрисовывавшейся под тонким гофрированным шелком, – меня зовут Гарден. Я так долго не появлявшаяся жена Ская.
Она грациозно скользила от одного гостя к другому, здоровалась, пожимала руки, потом вернулась к Скаю.
– Спасибо, милый, – сказала Гарден, принимая от него бокал. Она взглянула ему в глаза так, словно они были одни в комнате: – Как ты тут жил, Скай? Скучал без меня? – В ее голосе не было ни мольбы, ни приглашения. Это был вызов.

Победа над мужем оказалась до смешного легкой.
– Я уже не уверена в своих чувствах, Скай, – заявила она и несколько недель держала его на расстоянии, а он, куда бы она ни отправилась, повсюду следовал за ней. Она постоянно куда то направлялась.
Она поехала на остров Лерен, в часе плавания от Антиба, и посетила место заключения Железной Маски. Осмотрела замок двенадцатого века на мысе Антиб. Ходила на странные, печальные выступления Айседоры Дункан, танцевавшей в кафе, пока Жан Кокто читал свои стихи. Она каждый день бывала на пляже, в созданных для нее Конни кафтанах с глубокими капюшонами, чтобы защитить от солнца лицо, и всегда в загадочно поблескивающем золотом и эмалью амулете. Когда солнце клонилось к закату, она вновь шла на пляж и смотрела, как оно опускается за далекие вершины Приморских Альп, окрашивая их снежные вершины в алый цвет.
Она сидела на темном пляже и разговаривала со Скаем. На другом берегу залива мерцали огни Ниццы, а их сигареты казались в темноте светлячками. «Расскажи мне, как там, в горах», – просила Гарден. Или: «Какие представления вы устраивали с бродячими актерами?» Или: «Наверно, чувствуешь себя одиноко, если ты единственный ребенок. Твоя няня была очень строга?»
Темнота была необходима, потому что мешала Скаю видеть отражающее на ее лице желание и слезы, когда она слышала недоумение и горечь в его голосе. Она хотела обнять мужа, рассказать, как сильно его любит, пообещать заполнить пустоту, с которой он не может справиться.
Но она хорошо усвоила урок. Он хотел ее, она знала. И знала, что этого будет недостаточно, как только он удовлетворит свое желание. Он должен научиться любить ее. Доверять ей. Только тогда она сможет стать для него тем, чем хочет.

Вики подняла брошенную Гарден перчатку. К радости Гарден, действовала она довольно неуклюже. Звала Ская к себе, когда он был с Гарден, просила принести ей выпить или зажечь сигарету, брала его за руку, похлопывала по дивану рядом с собой, словно приказывая сесть. Гарден в этом случае сосредоточивала внимание на ближайшем соседе и, следуя наставлениям Элен Лемуан, начинала очаровывать его или ее. Почти всегда получалось так, что разговор, интерес к которому она сначала старательно изображала, действительно становился занимательным.
«Ты знала, что так будет, – написала она Элен. – Ты хитрая, как лиса».
Элен ответила ей одной единственной загадочной строчкой по французски: «Глупцы рассказывают все, что знают, и не едят ни винограда, ни земляники».
Гарден оставила эту записку на видном месте для мисс Трейджер. Слова не трудно найти в словаре, но понять она все равно ничего не поймет. Она была уверена, что Элен гордилась бы ею. Гарден и сама гордилась собой; она уставала все время играть, но была уверена, что сумеет выдержать до конца, – столько, сколько потребуется.
Но всего через две недели она сорвалась. Они со Скаем отправились пообедать вдвоем, подальше от похожей на свадебный торт виллы, с ее немыслимым хромово лаковым интерьером.
– Давай поедем в Ниццу и притворимся англичанами, – весело предложила Гарден.
– Что это ты придумала? В последнее время я никогда не могу угадать, чего еще от тебя можно ждать.
– Ну теперь то ты знаешь. Англичане считают, что Ницца – их личное открытие. Давай прогуляемся вдоль моря, по Английской набережной. Будем показывать пальцем на пальмы, лодки и говорить: «Послушай», «Что такое?» и «Клянусь Иовом»…
– Ух ты! – отозвался Скай. – Потрясающая мысль, старушка.
Гарден улыбнулась.
– Ты отлично выглядишь, ей Богу, – сказал Скай.
– Ты жульничаешь, Скай. Так у нас иссякнет весь запас английских выражений, прежде чем мы приедем.
– Ату его!
Машина рванулась вперед по прибрежной дороге.

Они прогулялись по набережной, с удовольствием изображая английскую чопорность, а потом Скай предложил пойти на площадь Массена.
– Это рядом с торговым центром. Я бы хотел тебе что нибудь купить.
– Но, Скай, ты же только вчера подарил мне чудесные серьги.
– Это было вчера.
– Ты такой милый. Но сначала я бы хотела поесть. Давай пойдем в «Негреско» и закажем негрони. Что это такое? Я никогда не пробовала.
– Точно не знаю. Возможно, розовый джин. Может, согласишься на шампанское?
– Только на английское. Мы должны быть последовательными.
– Тогда пусть будет джин, только не розовый.
– И салат по ниццки. Люблю местный колорит.
– Ты говоришь такие смешные вещи. Знаешь, я тебя люблю.
– Ты говоришь такие милые вещи. Отлично, вот столик под зонтом. Сядем здесь и будем смеяться над американскими туристами. Мы, англичане, всегда так себя ведем.
– Отлично. – Скай пододвинул ей стул. Мартини был терпкий, холодный и вкусный.
– Совсем не английский, – заметил Скай, – но я все равно выпью. Как ты думаешь, они догадываются, что мы американцы?
– Быть такого не может, старина. – От джина Гарден почувствовала легкое головокружение. Они со Скаем никогда так не дурачились и никогда так много не смеялись. Это был чудесный день.
Салат оказался произведением искусства, его составные части были уложены разноцветными кругами.
– Даже есть жалко, – вздохнула Гарден. – Но ничего, я заставлю себя. Ум м м м… Почему это на Средиземном море оливки настолько вкуснее? Вот попробуй. – Скай сжал ее пальцы зубами. У Гарден перехватило дыхание.
Она отняла руку, пока та не начала дрожать. Нужно было немедленно что то сказать. Она оглянулась, ища кого нибудь в смешной шляпе – что угодно.
– Скай, смотри, Айседора Дункан! Помнишь, танцовщица, мы ее видели. Как ты думаешь, она будет здесь сегодня выступать? Похоже, нет. Он не похож на Кокто.
Айседора держала под руку слишком молодого и слишком красивого мужчину. Он подвел ее к длинной, низкой открытой машине, усадил.
– Вот это авто! Незнакомая марка. Как ты думаешь, итальянская? – Гарден схватила Ская за руку: – Нет, Скай, останови их. Скорей! Разве ты не видишь? У нее на шее… Этот длинный шарф свисает на колесо. Не дай этому мальчику отъехать! О Боже! – Гарден вскочила, уронив стул. – Стойте! – закричала она. – Стойте!
Теперь уже кричали все. Гарден закрыла лицо руками, терла его, словно пытаясь стереть память об увиденном. Она бросилась к Скаю, прильнула к нему:
– Я не могу, увези меня домой. Держи меня, Скай, держи не отпускай.
По дороге в Антиб ее вырвало.
– Что с Гарден? – спросила Вики, когда они вернулись на виллу.
Гарден, рыдая, направилась к себе. Скай рассказал матери о нелепой смерти танцовщицы. Вики бросилась на террасу – рассказать собравшимся там гостям. Гарден весь день пролежала в постели, плача и вздрагивая. Скай справился у Коринны, как чувствует себя жена, но сам к ней не пошел. «Слабая, ты непривлекательна, – сказала себе Гарден. – Запомни это. Когда он тебе нужен, ты становишься бременем, вызываешь скуку и беспокойство».
Больше она уже не теряла контроля над собой, даже когда, спустившись к ужину, обнаружила, что приятели Вики собрались возле бронзовой статуэтки Айседоры Дункан, танцующей с цимбалами в руках, в развевающейся одежде.
– Знаете, – рассказывала Вики, – я тут же бросилась в магазин. Хозяин еще ничего не знал, я купила ее за ту цену, что стояла на ней. Сейчас он, должно быть, волосы на себе рвет.

После ужина все отправились в Иден Рок потанцевать в ночном клубе. Там было полно голливудских актеров и актрис. Мыс Антиб считался в конце лета очень модным курортом.
Гарден на них даже не взглянула. Они смотрели на нее. Среди множества загорелых людей она единственная была белокожей. Она была в белой шелковой тунике от Фортюни. К плечу бриллиантовой заколкой с синей бусиной приколота гардения. Бусина, глаза и волосы Гарден казались невероятно яркими на фоне белого платья и прекрасного застывшего бледного лица. Фотографы побросали голливудских звезд. Ее легенда родилась в тот вечер, когда репортер поставил под ее фотографией подпись: «Дама с гардениями».
На следующий день Гарден взяла себя в руки. Она быстро вернула потерянные было позиции. Вскоре после этого, лунной ночью, когда они были одни на пляже, она вошла в воду.
– Как чудесно, давай поплаваем, – позвала она.
– Гарден, ты же одета, ты с ума сошла!
– Я уже не одета. И ты раздевайся.
Когда они со Скаем занимались любовью, Гарден не могла притворяться, играть, контролировать происходящее. Ее страсть была подлинной, и любовь, преодолевая все преграды, становилась полновластной хозяйкой. Это по прежнему казалось чудом – слияние двух существ в одно. На это короткое время Гарден становилась сама собой.
Но чтобы он и дальше принадлежал ей, заново сотворенная Гарден должна все время находить для него что то интересное.
– Поедем куда нибудь, – предлагала она, почувствовав, что его вновь начинает охватывать беспокойство. – Я никогда не была в Лондоне… Венеции… Риме… Афинах, Вене… Копенгагене…
Она тайком изучала путеводители и читала книги по истории, чтобы они всегда могли пойти в какой нибудь необычайный ресторан, кафе, замок, парк, увидеть что то красивое и вместе пережить радость открытия. Она разговаривала с людьми и подбирала спутников, которые Скаю были просто необходимы. Она носила свои гардении, душилась своими духами, была прекрасна, все ею восхищались, газеты и журналы делали ее кумиром. Скай был полностью очарован «Дамой с гардениями».
Они путешествовали почти год. И наконец Скай захотел остановиться. Наконец это случилось. Он больше не хотел искать что то новое. Все, что ему было нужно, он нашел в Гарден.
– Давай ка, старушка, обоснуемся где то на одном месте, – сказал он. – Неужели ты не устала от поездов и отелей?
– А ты?
– Мне все это до смерти надоело. И все эти мужчины, которые начинают тяжело дышать, когда ты проходишь мимо. Чертовски трудно иметь такую знаменитую жену.
– Тогда поедем домой. В Штатах на это никто не обращает внимания.
– В Штатах никто не пьет шампанского. Надо быть практичным.
– Тогда куда же? Выбирай.
– Давай поедем в Англию. У нас так хорошо получается роль англичан.
– Еще как! Туземцы ничего не заподозрят. К тому же в Лондоне хорошие театры.
– Я бы, признаться, предпочел нечто сельское. Ну, знаешь, твид, собаки, долгие прогулки по холмам.
– Ну конечно, в килте.
– Хорошо, тогда вересковые пустоши. Это тебе больше нравится? И только мы вдвоем. Ты сможешь вынести скудную диету из одного единственного собственного мужа?
И тут Гарден наконец стала сама собой. Она протянула к нему руки.
– Иди сюда, дурачок, – сказала она. – Обними меня.

82

Они решили, что Хемпстед Хис совсем как вересковая пустошь, а до Лондона всего несколько минут.
– У Вики есть дом в Мейфере, – сказал Скай, – но я думаю, лучше приобрести собственный. А ты как считаешь?
– Да, конечно. Только не слишком большой.
Скай согласился. Через два дня она обнаружила у себя под подушкой коробку. В ней лежали маленький ключик и записка: «Не слишком большой».
Дом оказался викторианским, с высокой чугунной оградой. Сад позади дома, каретный сарай, фонтан, башенка на крыше и всего восемь комнат, плюс ванные, кухня, кладовая и помещения для слуг. Дом показался им необыкновенно уютным. Гарден очень понравились укромные уголки, диванчики под окнами, забавная тугая спираль металлической винтовой лестницы в глубине дома. Она каждый раз смеялась, видя ужас на лице собирающей цветы юной девы с витража на площадке парадной лестницы. Должно быть, она обнаружила скорпиона на одном из цветов, предположила Гарден. Нет, возразил Скай, это, наверно, что нибудь пострашнее, может, она получила предупреждение, что вот вот наступит зима, а она совсем легко одета. Или, сказала Гарден, дева узнала, что в ее дом вселяются американцы. Глупости, ответил Скай, никто не мог ей этого сказать.
Они купили широкую кровать и два больших кресла и въехали в новый дом. Поблизости были пивная и маленький ресторанчик. Гарден подкараулила приходившую в соседний дом прислугу и наняла ее на два часа в день. Коринну она оставила в «Савое». Мисс Трейджер они уволили еще до того, как отправились путешествовать.
Они были как детишки, играющие в дом, и впервые со времени свадьбы остались вдвоем. Ни слуг, ни расписаний на день – ничего. Только исследуй тропинки на постоши и сердца друг друга.
Почти неделю они не замечали никаких неудобств. Потом наконец сообразили, что цивилизованная жизнь имеет свои преимущества, и весело расхохотались над собственной глупостью.
– Хочешь вместе со мной выбирать все для дома? – спросила Гарден.
– И ссориться из за каждого пустяка? Нет, мой ангел, делай что хочешь. Это твой дом.
– Нет, это наш дом. Ты тоже имеешь право голоса.
– Ну так я скажу. Никакого фараона Тута, никаких драконов и никакой лакированной черной кожи. – Столовая на вилле выглядела просто чудовищно: блестящие черные стены, сверкающая лаком красная мебель, стулья, обтянутые лакированной черной кожей.
– Я думаю, нужно много мягких кресел и диванов, и непременно обитых ситцем. Мы, англичане, очень любим ситец.
– Вот и займись этим, дорогая. А мы, английские джентльмены, всегда найдем клуб, где можно спрятаться, пока вы, леди, вешаете занавески.
Гарден с упоением принялась за дело. Аукционы, декораторы, антиквары, журналы, рекламирующие новейшие достижения бытовой техники. Она посетила лучшее агентство по найму домашней прислуги. И очень скоро классический образчик английского дворецкого подавал им превосходные обеды на прекрасном столе работы Хепплуайта. Скай привел домой своего друга по клубу. Вскоре жена этого друга пригласила их на обед. Гарден, в свою очередь, тоже ответила приглашением, включив в число приглашенных еще одну пару, с которой они познакомились, когда обедали у новых знакомых. К Рождеству у них образовался целый кружок, по большей части такие же молодые супружеские пары, как они сами.
На Рождество они устроили большой прием. Это было новоселье – они торжественно повесили последние занавески. У Гарден был день рождения, ей исполнилось двадцать три года. Она чувствовала, что стала взрослой и наконец то обрела надежную пристань.
В оранжерее рядом со столовой ее ожидали двадцать три горшка с гардениями. Скай подарил ей столовый сервиз. На каждом предмете были выгравированы их переплетающиеся инициалы.
– Он не совсем полный, – пояснил Скай. – На будущий год ты получишь двадцать четвертый прибор.
Гарден чуть не плакала от счастья. Впервые он подарил ей что то, чем они будут пользоваться вместе. Этот сервиз был ей дороже всех драгоценностей, подаренных им на предыдущие дни рождения и юбилеи.
– Добропорядочная мещаночка, – пробормотала она.
Гарден посмотрела вокруг – на свою просторную, удобную гостиную, собравшихся в ней не слишком светских мужчин и женщин, на сияющего мужа.
Скай стоял, прислонившись к камину и поставив ногу на ярко начищенную медную решетку. Ему было двадцать семь, но выглядел он гораздо старше. Волосы начали редеть, появился животик. Сердце Гарден сжалось от любви к нему. Он действительно был счастлив с ней и доволен их спокойной жизнью.
Вся его энергия была теперь направлена на работу. Он ездил в Сити, как все бизнесмены. Он арендовал помещение под контору, нанял секретаршу, установил телефон и телеграфный аппарат. Все было почти как в прежние времена в Нью Йорке, только еще лучше. Тогда он играл бизнесмена. Теперь он относился к этому серьезно, как к профессии. Он перевел свои деньги от сверхконсервативных банкиров Вики в фирму Дэвида Паттерсона и теперь ежедневно в определенное время беседовал с Дэвидом. Он делал деньги быстрее, чем мог потратить, и создавал состояние, которое поражало воображение Гарден.
Состояние для их детей. Это и был ее рождественский подарок Скаю. Под большой сверкающей елкой лежала маленькая коробочка с его именем. Внутри были крошечные вязаные пинетки из белой шерсти. И записка: «Будут надеты пятнадцатого июля».

83

«Вторник, 29 октября 1929 г.
Дорогая Элен,
твое письмо ожидало меня, когда мы вернулись домой после воскресной поездки за город. Мы все еще подбираем себе дом. Скай твердо решил стать эсквайром, чтобы, когда у нас родится сын, он смог учиться в Итоне. Нет, я не беременна снова, но Скаю так понравилось быть отцом, что он готов повторять хоть каждый год. Я напоминаю ему, что предпочла бы делать это несколько реже. Тридцать два часа в родах – мне еще не скоро захочется вновь пройти через это.
Хотя оно, конечно, того стоило. Крошка Элен для меня огромная радость – я такого даже не представляла. Она чудесный младенец. Все время улыбается, воркует, пускает пузыри и вытворяет разные очаровательные штуки. Я ее обожаю, а Скай, он еще хуже, просто одержимый. Она очень похожа на него. Каштановые волосы, слава Богу, кудрявые, и карие глаза. Она уже отталкивается ручками, держит свою круглую головенку и улыбается, как будто говорит: «Смотрите, какая я сильная и умная!»
Скай утверждает, что она завтра непременно начнет самостоятельно сидеть, а послезавтра ползать. Я показываю ему книжки о детях. Элен умеет то же, что все младенцы в четыре месяца. Но он, конечно, и слушать не хочет.
Мне очень жаль, что твой артрит доставляет тебе столько страданий. Нет, ты об этом не писала, но я прочла между строк. Смогу ли я уговорить тебя приехать к нам в Канны на несколько недель? Мы собираемся провести там зиму. Скай говорит, что там Элен сможет гулять в парке, а Хис в декабре – мрачное и ветреное место. Это доказывает, какая волшебница наша крошка. Никогда бы не поверила, что Скай согласится расстаться со своим телеграфным аппаратом. Насколько я поняла, прошлая неделя была очень трудной. Резкий взлет и падение курса акций, телеграммы приходят допоздна, и Скай иногда возвращается домой за полночь. С нами, конечно, все в порядке, но многие мелкие инвесторы разорены. Скай говорит, что нельзя заключать сделки, если нет достаточных средств на покрытие убытков. Да, я даже понимаю, что это значит. Мы говорим обо всем, не только о ребенке. Элен, я так немыслимо, так сказочно счастлива, и все благодаря тебе. Я знаю, ты уже устала это от меня слышать, но это правда, и я не устану это повторять.
Твоя тезка проснулась. Я должна бежать, чтобы успеть поиграть с ней, пока няня не унесет ее кормить, купать и снова укладывать. Дай мне знать насчет Канн. Солнце пойдет нам всем на пользу, и мне так хочется, чтобы ты познакомилась со Скаем. Он не знает, что ты причина нашего счастья, но я уверена, будет обожать тебя так же, как и я.
С любовью, Гарден».

Гарден поспешно запечатала письмо, приклеила марку и поспешила в детскую, чтобы посмотреть, как купают Элен. Малышка била кулачками по воде, к восторгу Гарден и неудовольствию няни. Услышав, как открылась и закрылась входная дверь, Гарден бросилась к лестнице.
Скай в холле снимал пальто. Гарден стала быстро спускаться.
– Дорогой, ты сегодня рано. Какой приятный сюрприз! – Она протянула к нему руки.
Скай отвернулся. Он, похоже, даже не заметил ее. Гарден потянула его за рукав:
– Милый, что такое? Что случилось?
Он посмотрел на лежащую на рукаве руку, потом перевел взгляд на ее лицо.
– Гарден, – сказал он, – Гарден, Дэвид Паттерсон мертв. Он застрелился. – У него задрожали губы, рот перекосили боль и страх, он зарыдал.
– Тише, любимый, тише. Все будет в порядке. – Она обняла его за плечи и подвела к стулу. – Садись, милый. Я принесу бренди. – Она осторожно толкнула мужа, и он упал на мягкие подушки.
Скай закрыл лицо руками и опустил голову. Его рыдания разрывали ей сердце.
– Вот, Скай, выпей. – Гарден отвела одну руку мужа от лица и вложила в нее стакан.
Скай уронил другую руку и посмотрел на жену. Глаза у него были красные, заплаканные, рот жалобно кривился.
– Мы погибли, Гарден, разорены. Я даже не могу сказать, как плохи наши дела.
Гарден опустилась рядом с ним на колени:
– Тс с, дорогой, успокойся. Выпей это. Что бы ни случилось, все будет в порядке. Не волнуйся. Все будет в порядке. Мы вместе, и у нас есть наша малышка. Все остальное не имеет значения.

Когда положение дел прояснилось, оказалось, что у них действительно не осталось почти ничего, кроме друг друга и малышки. Как и многих других, Ская захватил истерический оптимизм рынка, и он переоценил свои возможности. Однако его собственное состояние было так велико, что он мог бы пережить крах. Но когда начался спад, Дэвид начал брать деньги со счетов Ская, чтобы покрыть и его, и свои, гораздо большие, убытки. Когда у обоих ничего не осталось, он застрелился.
Конечно, у них было кое какое имущество, но покупателей на роскошные машины, украшенные гравировкой вилки для устриц и мебель работы Хепплуайта было немного. Гарден умоляла Ская продать ее драгоценности, но сохранить дом. Он отказался. Денег, которые предлагали за бриллианты, было недостаточно, чтобы решить их проблемы.
– Придется принять предложение Вики, – сказал Скай, – и перебраться на виллу. У нас достаточно средств, чтобы содержать няню и отремонтировать наши комнаты. Элен не придется смотреть на лакированную кожу. Девочка моя, мы же все равно собирались в Канны, так почему не в Антиб? Наши дела непременно скоро поправятся. Вот тогда и решим, что делать дальше.
Гарден предпочла бы жить в меблированных комнатах. Но она видела страх в его глазах.
– Прекрасная идея, милый, – охотно согласилась она. – На вилле растут апельсиновые деревья. Малышка будет просто битком набита витаминами.

Самым трудным для Гарден было расставание с друзьями. Они со Скаем вели такую кочевую жизнь, что ее дружеские связи оказывались обычно бурными, но короткими: Конни, Элен, Люсьен, Клод. В Лондоне было время строить дружбу медленно и, как она думала, надолго. У нее появились подруги, у которых тоже были маленькие дети и чьи мужья усталые возвращались с работы. Они понимали ее заботы, она – их. Они вместе ужинали, ходили в театр, играли в бридж. Обыкновенная уютная, близкая компания. Мысль о разлуке с друзьями разрывала ей сердце. Скаю это, похоже, было безразлично. Он был слишком подавлен, чтобы о чем то беспокоиться. Гарден старалась подбодрить мужа, но у нее самой было так тяжело на сердце, что ее энтузиазм выглядел не слишком убедительно. Только малышка была по настоящему весела – происходящее никак не коснулось ее.

Сначала казалось, что жить с Вики будет не так уж плохо. Она ахала над Элен, покупала ей горы игрушек, изящные, но совершенно непрактичные платьица и чепчики. Она настояла, что сама оплатит ремонт в их Комнатах.
Но вскоре стало ясно, что изменения будут проводиться так, как считает нужным Вики, что Элен должна носить только купленные бабушкой платья и играть только подаренными ею игрушками. Вики оплачивала музыку и считала, что заказывать ее должна сама.
Гарден пожаловалась Скаю. Он ответил, что она преувеличивает. Вики очень щедра, а Гарден просто капризничает. Гарден прикусила язык. Вики была умна, она превозносила Гарден до небес и постоянно делала ей мелкие пакости.
Она настояла на том, что Гарден непременно нужна горничная, и выделила ей самую грубую и неуклюжую из тех, что работали на вилле. Она хвалила такт Гарден и сажала ее за столом рядом с пьяницами и бабниками. Восхищалась самостоятельностью Гарден и постоянно занимала время Ская, кокетливо прося у него помощи и совета. Почта Гарден терялась, в письменном столе не оказывалось марок, для нее никогда не было свободной машины. В ванной отсутствовало мыло, туфли не чистились, книги пропадали.
Вики заявляла, что сильно пострадала от биржевого краха. Ей пришлось закрыть все свои дома, кроме нью йоркского и парижского. И виллы. Но стиль ее жизни ничуть не изменился. На вилле по прежнему было полно гостей, таких же богатых, как она сама. Коктейли, ужины, игра по крупному в маленьком казино в Хуан ле Пен или больших казино Ниццы, Канн, Монте Карло. Она нанимала самых красивых жиголо для своих приятельниц, и они танцевали на террасе виллы самые модные танцы под самые популярные мелодии оркестра. Вики платный партнер был не нужен – у нее был Скай.
Куда бы она ни отправлялась, Скай и Гарден должны были ехать с ней. Вики предоставляла им любую роскошь. Кроме роскоши выбора. У них не было денег. Им приходилось есть то, что положат на тарелку. И быть благодарными. Гарден получала некоторое удовлетворение оттого, что не выказывала недовольства, была мила с гостями Вики, выглядела лучше всех в своих классических платьях от Фортюни, улыбалась фотографам, по прежнему интересовавшимся ею. Для прессы она оставалась «Дамой с гардениями», хотя теперь прикалывала к плечу или втыкала в ярко полосатые волосы цветы из своего сада.
Ее очень радовало, что, несмотря на все ухищрения Вики, главным для Ская была Элен. За ее прорезывающимися зубками он наблюдал так, словно у всего остального человечества были только протезы. Она начала ползать, и он ползал вместе с ней. Она научилась называть бутылочку и одеяльце, и он поклялся, что ее слова звучат ничуть не хуже стихов. А уж когда она сказала «па па», ходил гордый, как павлин.
Гарден говорила Скаю, что, пока они вместе, пока у них есть дочь, все будет хорошо. Несмотря на бедность, козни Вики, несмотря на усилия, которые требовались, чтобы выглядеть веселой и жизнерадостной, это оказалось правдой. Несмотря ни на что, у них все было в порядке.
До весны.
Весной Гарден заметила в Скае признаки былого беспокойства. Он стал больше пить, азартно гонять машину, постоянно искал, куда бы пойти, чем заняться. Гарден рассказывала ему о последних достижениях Элен, а он обвинял жену в том, что ее интересует только ребенок, а не он. Она заходила к нему в комнату, он притворялся спящим. Гарден предлагала пикники, вылазки в горы, аперитив в уличном кафе, Скай отвечал, что они уже делали все это тысячу раз, что он терпеть не может повторять одно и то же и что лучше бы он застрелился, как Дэвид Паттерсон.
Обеспокоенная Гарден поговорила с Вики, попросила помочь. В тот же вечер Вики объявила, что ей нужно поехать в Париж.
– Скайлер, дорогой, ты ведь поедешь со мной, правда? Даме необходим спутник, а мне больше некого попросить.
Она не пригласила Гарден, но та не возражала. Она мечтала остаться одна, в тишине, побыть с Элен, почитать, написать письма. Чтобы поддерживать у Ская хорошее настроение, требовалось много сил и времени.
В середине апреля Вики и Скай уехали. Гарден сразу принялась за дело. Они должны были отсутствовать две недели, и все это время у нее было расписано по минутам.
Сначала самое трудное: холодное, деловое письмо матери, объясняющее, почему Скай больше не может ежемесячно посылать ей чек, что та уже привыкла считать его обязанностью. Потом тщательно продуманные письма Конни, Клоду, Элен, тете Элизабет, Уэнтворт, лондонским друзьям. Нужно было казаться счастливой и при этом не лгать. Это было не легко.
Потом она целое утро посвятила Пегги. Ее сестра и Боб были сейчас на Кубе. Пегги наконец ожидала ребенка.
«Мне почти двадцать девять, – писала она, – а нам всегда хотелось иметь полный дом ребятишек, так что пора поторопиться. Но я все таки смогу работать в комитете по борьбе за права рабочих сахарных плантаций. Представляешь, землевладельцы…» Гарден улыбалась, читая письмо. Пегги ничуть не изменилась.
Гарден исписала целые страницы советами по диете и отдыху во время беременности, добавив постскриптум для Боба, чтобы он заставлял Пегги заботиться о себе. Потом с двумя горничными пошла в гардеробную, где хранились ее платья, которые она носила во время беременности. Она знала, что Пегги не станет себе ничего шить, а Скай отказывался заводить второго ребенка, пока не наладятся дела.
Гарден сидела, разложив вокруг яркие платья. Надо послать только самые легкие. Неожиданно она махнула рукой горничным, чтобы ушли.
– Когда нужно будет поставить коробки на место, я вас позову. А пока оставьте меня.
Она прижала к груди яркое полосатое платье. «Мой цирк шапито» – так называл ее Скай, когда она надевала это платье. Она зарыла лицо в пеструю ткань и дала волю так долго сдерживаемым слезам.
«Факты, – сказала себе Гарден некоторое время спустя. Она вытерла слезы платьем и аккуратно сложила его. – Ты должна держаться за факты, как за скалы. Так учила тебя Элен. Каковы же они, эти факты?»
Она хорошенько обдумала реальные факты своей жизни. Потом аккуратно развернула платье и снова заплакала над ним.

0

28

84

Двухнедельная поездка в Париж растянулась на два месяца, и Гарден решила отправиться туда сама. Когда она звонила, Ская никогда не было дома, на ее письма он не отвечал. Гарден была уверена, что в его молчании виновата Вики. Он наверняка не получает ее писем и не знает о звонках. Больше ждать она не могла.
Она нашла в Монте Карло ломбард и в обмен на кольцо с рубином и бриллиантом, которое ей никогда не нравилось, получила достаточно денег, чтобы купить билет на поезд. Элен вполне можно оставить с няней. Она старательно охраняла малышку от контактов с «иностранцами», которые во Франции были повсюду.
Гарден приехала в Париж на третьей неделе июня. Город выглядел ярким и веселым от зонтов уличных кафе и покрытых свежей зеленью деревьев, свешивавшихся через ограды парков. Сена танцевала и сверкала под яркими лучами солнца. На набережных сидели рыбаки, в саду Тюильри бегали ребятишки с воздушными шарами на веревочках.
– Мадам уже достаточно насмотрелась на город? – поинтересовался шофер такси.
– Да, спасибо. – Гарден назвала адрес Вики. Что бы ни ждало ее там, в доме, вернуться в Париж было просто чудесно.

Когда такси остановилось у подъезда, Скай как раз выходил из дома. Гарден перевела дух. Он выглядел хорошо, даже лучше, чем до краха. Что бы там Вики ни сделала, что бы ни происходило, поклялась себе Гарден, я все равно буду благодарна.
Скай увидел ее и просиял.
– Дорогая, ангел мой! – закричал он. – Как замечательно, что ты здесь. – Он подбежал, вытащил ее из машины и заключил в медвежьи объятья. Потом поцеловал и схватил за руку. – Идем. Мне нужно бежать, но на кофе времени хватит.
Берси и один из лакеев подошли к такси расплатиться и забрать чемоданы Гарден.
Гарден заметила, что Скай не сказал «времени выпить».
Вики была в холле, когда Скай ввел Гарден. Ее выдержка была безупречна. Она расцеловала Гарден в обе щеки, спросила про Элен, предложила кофе, шампанского.
Прежде чем Гарден успела ответить, вмешался Скай:
– Как здорово, правда? Вики просто потрясающа!
– Что, Скай?
– Ну, ты ж знаешь. Вики тебе обо всем писала. Я бы и сам написал, но был очень занят.
– Понятно. Да, конечно, это здорово, Скай. – Гарден взглянула в каменное лицо Вики. Ее собственное лицо было столь же невозмутимым.
Скай посмотрел на часы.
– О Боже! Ну ладно, дамы, пока. – Он чмокнул их обеих в голову и убежал.
– Что все это значит, Вики? – спросила Гарден. Она помнила свою клятву и сохраняла спокойствие.
Вики закурила сигарету, не торопясь вставила ее в мундштук. Убедившись, что Гарден продолжает молчать, она заговорила:
– Скайлер заинтересовался бегами. Сейчас он отправился в Лонгшамп. Лонгшамп, Отей, Сен Клу – он все время занят. Это его полностью поглощает.
Гарден побледнела. Она помнила, как Скай играл в рулетку и баккара.
– Вики, вы даете ему деньги? Вики засмеялась:
– Он не играет на скачках. Он хочет в них участвовать, иметь собственных лошадей, возможно, даже разводить их.
– Но как? Это же стоит целое состояние.
– Ты права. Спорт королей. Меня это тоже заинтересовало. Если Скайлер не утратит своего энтузиазма, я готова ему немного помочь.
– Не понимаю.
– Там можно встретить таких интересных людей – владельцев лошадей, тренеров, жокеев. Я думаю, это любопытно. Но сама не намерена этим заниматься. Хочу посмотреть, что получится у Ская. Он каждый день бывает на каких то скачках, знакомится с разными людьми, даже договорился поработать этим летом в скаковых конюшнях. Недалеко от Шантильи. Если у него окажется нюх на победителя, я, может быть, куплю ему несколько лошадей и посмотрю, что у него получится.
Гарден не могла поверить. Скай – работать? В Лондоне у нее была подруга, отец которой имел отношение к скачкам. Она слышала, сколько тяжелого физического труда и суровой дисциплины нужно, чтобы подготовить лошадь к первому сезону. Если Скай выдержит, эта работа будет лучшим, что может дать ему жизнь. Ей хотелось заплакать, обнять Вики, целовать ей руки за то, что она делает для Ская. Она давала ему возможность обрести самоуважение.
– Вы очень щедры, Вики, – сказала она.
– Гарден, дорогая, давай не будем притворяться друг перед другом. Ты прекрасно знаешь, я никогда ничего не делаю без выгоды для себя. Дело в том, что сейчас во Франции не осталось сколько нибудь интересных американцев. Никто больше не ездит в Европу играть. А я совсем не хочу возвращаться в Штаты. Мало мне было сухого закона, так еще и депрессия. Я там с тоски умру. Скачки – это шик. Лошадьми владеют самые лучшие люди. Ага Хан, Ротшильды, члены королевской семьи. Богатых американцев осталось не так уж много. Перед деньгами больше не сгибаются в поклоне. Поэтому я хочу подняться наверх, в высший свет. А если мне захочется нанять жутко сексуального тренера ирландца, кто будет возражать?
Гарден была вынуждена поверить ей. Такой способ ведения дел был очень похож на Вики.

Скай действительно работал на ферме. Все лето и всю осень. Однажды Гарден поехала к нему. Он загорел, был перемазан и полон энтузиазма. Она приехала в Париж в октябре, на самые главные скачки – приз Триумфальной арки, и сидела со Скаем в ложе вместе с владельцами конюшни, где он работал. Одна из лошадей графа де Вариньи, которую Скай помогал готовить к выступлению, тоже участвовала в скачках.
С графом была племянница Катрин. Очень молоденькая и застенчивая, она смотрела на Ская сияющими глазами.
На мгновение Гарден показалось, что она поняла всю изощренность планов Вики. Потом она узнала, что Катрин еще учится в монастырской школе и сестры позволили ей уехать только на два дня, потому что участвовавшая в скачках лошадь была подарком дяди к дню ее рождения, который приходился как раз на это воскресенье.
«Скай даже не знаком с ней, – подумала Гарден, – да и ведет он себя так, словно ее не существует. Его интересуют только лошади».
Лошадь графа, точнее Катрин, не выиграла. Катрин плакала, как ребенок; дядя купил ей мороженое, чтобы утешить.
Гарден с удовольствием проводила время в Париже. Ранняя осень была лучшим временем для прогулок, и она посетила свои любимые места. Она встретилась со старыми друзьями. Элен Лемуан ничуть не изменилась. Клоду, к сожалению, пришлось расстаться со своим питомником, Гарден уже не могла субсидировать его. Однако он был вполне доволен работой в оранжереях Булонского Леса. Лучше всего шли дела у Конни. Она обзавелась магазинчиком в предместье Сент Оноре, «Шоз де Констанс», где продавались ее собственные модели. Она угостила Гарден обедом в «Ритце» и позабавила рассказом, что теперь Тельма ворует ее лекала.
– Без «Дамы с гардениями» такого бы никогда не случилось, – сказала она. – Гарден, я всю жизнь буду тебе благодарна.
Скай вернулся на виллу перед Рождеством. Он купил пони – подарок Элен от Санта Клауса – и поддерживал девочку, чтобы не упала, пока они гуляли по фруктовым рощам. Он никогда не казался таким счастливым, даже когда они жили в Лондоне.
– Я думаю, это от жизни на свежем воздухе, – сказал он. – У меня грандиозный план. Мы купим дом где нибудь в Кентукки или в штате Нью Йорк, возле Саратоги. Элен начинает говорить по французски, а я не хочу, чтобы мой ребенок говорил что то, чего я не понимаю. Сейчас в Америке очень дешевы земля и рабочая сила. Вики обязательно нам поможет. Я стал настоящим специалистом по определению будущих чемпионов. Что ты на это скажешь? Сможешь пережить навоз на своих коврах?
– Конечно, переживу. Нам придется снова учиться говорить как американцы. Никаких больше «ату его».
– Тогда едем. И завтра же начнем учить Элен говорить как американцы.
Гарден остановила его болтовню поцелуем. Она была так счастлива, что не могла говорить. Только поцелуем она смогла выразить свою любовь.
В феврале они отпраздновали восьмую годовщину семейной жизни, поужинав в Сен Поль де Ванс. На следующий день Скай возвращался в Шантильи.
– Не плачьте, девочки, – сказал он, целуя на прощание Гарден и Элен.
– Я буду так скучать, – отозвалась Гарден. – Когда ты вернешься?
Скай засмеялся:
– Не знаю, малышка. Мне нужно обговорить с Вики наши дела в Штатах. Приеду в Париж, как только смогу. Не беспокойся, я позвоню. Не забывай учить Элен языку.
– Вот сам послушай. Что Элен скажет папочке?
– Пае хали, – сказала Элен.
– Ай да умница! – Скай подбросил дочку в воздух. Она еще визжала от восторга, когда он передал ее Гарден. – Я опоздаю на поезд. А что мамочка скажет папочке?
– Я люблю тебя, Скай.
– Я тебя тоже, дорогая. Пае хали!

Гарден чувствовала себя на вилле одиноко. Но она была рада, что Вики остается в Париже. И не рисковала ехать туда сама. Сейчас больше, чем когда либо, нужно было держаться подальше от Вики. Может быть, Скай и уговорит ее купить ему ферму для разведения скаковых лошадей, хотя Гарден в этом сомневалась. Но она наверняка никогда на это не пойдет, если заподозрит, что Гарден имеет какое то отношение к его желанию покинуть Францию.
Америка. Дом. Гарден не смела даже думать об этом. Она не скучала по дому. Иногда ей казалось, что Париж или Лондон для нее больше дом, чем Нью Йорк или даже Чарлстон.
Но теперь, когда Скай дал ей надежду на возвращение, тоска по Америке стала горькой и мучительной.
Скай обещал позвонить, дать ей знать. Гарден боялась выйти из дома, чтобы не пропустить его звонок.

85

Вместо этого она получила письмо от Вики. Оно пришло в конце марта.

«Гарден, я спорила со Скайлером до хрипоты, но он ничего не хочет слушать. Поэтому я решила сделать следующее. Ты, Элен и няня получите билеты на пароход „Рим“, отправляющийся из Генуи одиннадцатого августа и прибывающий в Нью Йорк двадцать четвертого. Это избавит тебя от необходимости ехать с ребенком через всю Францию, чтобы отплыть из Гавра. Скайлер отправится из Корка сразу после Дублинской ярмарки. Он будет сопровождать лошадей, которых намерен купить там. Возможно, он окажется в Нью Йорке раньше тебя. Если нет, то присоединится к тебе чуть позже. Я предупрежу слуг, чтобы все приготовили к твоему приезду.
Нелепо делать вид, что я довольна решением Скайлера вернуться в Соединенные Штаты. Он, однако, всегда поступал так, как хочет, и меня не удивляет, что он ничуть не изменился.
У меня нет особого желания встречаться с тобой до отъезда. Я приеду в Нью Йорк на Рождество. Чек на расходы в дороге тебе пришлют. Машина будет ждать вас на пристани. Вики».

Подхватив Элен на руки, Гарден затанцевала по комнате:
– Мы победили, малышка! Мы возвращаемся домой! После этого уже было неважно, что Скай так редко звонит или так краток, когда звонит. Ничего, что он забыл о втором дне рождения Элен.
Единственной проблемой оказалась няня. Она наотрез отказалась отправиться в Соединенные Штаты.
– Ради Элен я пересекла Ла Манш, но даже ради короля я не пересеку океан.
Гарден посадила дочь на колени:
– Как вы думаете, мисс Харрис, вас удовлетворит общество, состоящее всего навсего из вашей мамы? Элен прыгала у матери на коленях.
– Пае хали! – просила она.
Гарден послушно начала играть с малышкой в лошадки.

Морское путешествие было спокойным и неторопливым. Элен сразу стала любимицей всей команды и пассажиров, ее приглашали даже на капитанский мостик. Ее любимым развлечением было играть с собаками пассажиров, когда тех выпускали из клеток погулять по палубе. Еще она очень любила, завернувшись в одеяло, дремать в шезлонге рядом с Гарден. Гарден обещала, что, когда они устроятся в новом доме, у Элен будет свой щенок. И еще, напомнила она, много много пони.

На Элен статуя Свободы особого впечатления не произвела, но сердце Гарден учащенно забилось. Очертания Нью Йорка заинтересовали даже ребенка.
– Альпы! – закричала она, показывая пальчиком.
– Нет, мой ягненочек, это не Альпы. Это наш дом.
Дома все было по прежнему. Гарден торжественно представила Элен Дженнингсу. Впервые в жизни она увидела, как Дженнингс улыбается. Ее комнаты были точно такими же, как прежде. Она поразилась, осознав, как давно не была здесь.
– Как вас зовут? – спросила она стоявшую в дверях горничную.
– Бриджет, мэм.
Гарден удалось не рассмеяться. Скай всех нью йоркских горничных называл Бриджет.
– Пусть кто нибудь распакует чемоданы. И я бы хотела поговорить с экономкой о том, что нужно для малышки.
– Все уже готово, мэм. Я покажу вам ее комнату, если хотите.
Детская оказалась этажом выше, в крыле для гостей. Гарден не хотелось, чтобы Элен была так далеко от нее. Не понравилась ей и накрахмаленная няня, стоявшая в дверях соседней с детской комнаты.
– Меня зовут мисс Фишер, – сообщила она Гарден. – Меня прислало бюро по найму прислуги.
Элен не обратила на мисс Фишер никакого внимания. Она прямиком направилась к маленькой детской кроватке, на подушке которой лежал пушистый розовый кролик.
– Спокойной ночи, кролик, – сказала она, обняв игрушку, и мгновенно заснула.
Мисс Фишер разула Элен и опытной рукой подоткнула одеяло. «Может, она и ничего, – подумала Гарден. – Это же все равно не надолго, только пока мы не решим, где будем жить».
Она устала, но была слишком взволнована, чтобы лечь спать, и решила пойти прогуляться. «Нужно походить пешком по Нью Йорку, как я ходила по Парижу и Лондону. Я же совсем не знаю города».
Она пошла по Пятой авеню, с удовольствием глядя на спешащий транспорт, удивленно разглядывая высокие новые здания, выросшие на месте стоявших здесь раньше небольших домов. С радостью обнаружила, что отель «Плаза» по прежнему стоит на своем месте. Это было, пожалуй, единственное, что она узнала. Гарден повернула к центру города. Вернувшись домой, она почувствовала приятную усталость и была не прочь вздремнуть перед ужином.
В гостиной сидела Вики и пила шампанское.
– Хочешь шампанского, Гарден? Я ввезла его контрабандой. Очень хорошее.
– Нет, Вики, спасибо. – Гарден оглядела комнату.
– Скайлера здесь нет. Он не приедет. Ты бы лучше выпила. Видишь ли, Гарден, я в конце концов выиграла.
Гарден села.
Вики налила бокал шампанского и протянула Гарден. Та отрицательно покачала головой.
– Как хочешь, – сказала Вики. Холодным взглядом она посмотрела на невестку поверх края своего бокала. Поставила на стол пустой и взяла полный. – Скайлер разводится с тобой, Гарден. Мои адвокаты уже подали документы. Как только решение о разводе будет вынесено, он женится на маленькой графине де Вариньи.
– Нет!
– Да! Я уже обо всем договорилась с ее родителями. Скайлер стал компаньоном ее дяди. Катрин, как ты, должно быть, заметила, без ума от моего сына. Сначала это его забавляло, раздражало, а потом начало нравиться. Она живет в Шотландии, с тех пор как в мае закончила школу.
– Я не верю вам, Вики.
– Не будь дурочкой. Почему, ты думаешь, он женился на тебе? Да только потому, что ты была защищена своими чарлстонскими правилами и традициями, он никак иначе не мог тебя получить. Это придавало тебе ценность, которой не имели его легкие победы. Катрин постоянно охраняют. Это создает ту же иллюзию ценности. Плюс лошади ее дядюшки. Игра окончена, Гарден.
– Вы лжете, Вики. Со мной уже пытались так поступить. Я поняла вашу игру. Скай любит меня. И любит Элен. – Гарден чувствовала себя уверенно. Она была даже рада выяснить наконец отношения с Вики.
– Я не лгу, – медленно и отчетливо произнесла Вики. – Когда то я оказалась слишком самоуверенной, и ты одурачила меня. Я тебя недооценила. Ты сумела добраться до этой клиники, а потом каким то образом поумнела. Теперь я могу признать, что ты была очень серьезным и опасным противником. Слава Богу, произошел крах на бирже. – Она допила шампанское и снова наполнила бокал. – Я это заслужила, – сказала Вики. – Я имею право праздновать. Мне пришлось ждать гораздо дольше, чем я предполагала. Но теперь ты у меня в руках. И так даже лучше. Своей игрой в «Даму с гардениями» ты сыграла мне на руку. Газеты тебя обожали. Теперь все они будут полны материалами о разводе. Нет лучшей сенсации, чем поверженный идол. В Нью Йорке, Гарден, существует лишь одна официальная причина для развода – супружеская измена. Есть полдюжины мужчин, которые готовы присягнуть, что они, скажем, пользовались твоим расположением. Парочка действительно пользовалась. Времена сейчас тяжелые. Их память значительно освежилась после того, как им предложили некую сумму на покрытие расходов по поездке в Нью Йорк. И разумеется, мы выразим серьезные сомнения по поводу того, кто в действительности является отцом Элен.
– Вики, вы не можете этого сделать! Вы же знаете, что это неправда.
– Конечно, знаю. Но я вовсе не хочу, чтобы Скайлер испытывал особую привязанность к этому ребенку. Он помнит, какой ты была тогда в Париже, было не так уж и трудно убедить его, что и в Лондоне у тебя тоже были любовники.
– Он никогда в это не поверит.
– Уже поверил.
– Я найду его. Он мне верит. Я поговорю с ним.
– Мне противно смотреть, как ты по дурацки ведешь себя. Ты заставила меня уважать себя. Теперь я начинаю думать, что ты была не таким уж серьезным противником. Неужели ты не знаешь Скайлера? Неужели ты до сих пор не поняла, что, если он чего то хочет, все остальное для него просто не имеет значения. Он хочет иметь скаковых лошадей, хочет жить, как живут в Шантильи. Он даже хочет Катрин, потому что она часть этой жизни. И абсолютно невинное существо. Девственница. Тогда как ты, Гарден, подержанный товар. Сдайся. Ты проиграла. И проиграла по крупному. Документы уже поданы. Завтра, самое позднее послезавтра ты станешь такой же известной и такой же грязной, как вавилонская блудница. Ты, милая моя, погубила себя, своего ребенка и всю свою проклятую семью. – Вики поднесла к губам бокал. – Благодарю тебя, Гарден. Ты сделала меня счастливой.
Глаза Вики странно блестели. Рука так сильно сжимала ножку бокала, что та хрустнула. Вики допила бокал и швырнула его на пол. От ее смеха у Гарден кровь застыла в жилах.
«Она сошла с ума, – подумала Гарден. – Она способна на все». Страх парализовал Гарден.
– Но почему? – спросила она охрипшим вдруг голосом.
– У меня есть причины, – сказала Вики. Ее смех наполнил комнату.

0

29

КНИГА ШЕСТАЯ
1931–1935

86

«Факты, – думала Гарден. – Я должна сосредоточиться на фактах. Если мне когда то надо было ухватиться за надежный якорь, так это сейчас. Каковы же факты?
Вики одержима. Неважно, чем и почему. Факт, что она одержима какой то манией. Другой факт: она хочет причинить мне вред. И Элен.
Факт. Важный факт. Я должна увезти Элен.
Факт. У меня почти нет денег, осталось всего несколько долларов, после того как я раздала чаевые на пароходе. Слава Богу, у меня были доллары, а не лиры.
Факт. У меня нет друзей в Нью Йорке.
Факт. Я боюсь ее. Так боюсь, что, кажется, ноги отнимаются».
– Ты что то притихла, Гарден, – сказала Вики. Ее безудержный смех перешел в злорадную усмешку. – Почему же ты не плачешь, не просишь о пощаде? Мне бы это было приятно… Ну? Что ж ты? – Вики злобно глядела на вошедшую в комнату прислугу.
– Принчипесса, вас просит к телефону мистер Палем.
– Я поговорю с ним здесь. – Вики плеснула шампанского в бокал. – И принесите еще бутылку. – Она поставила бокал на столик и взяла трубку. – Сибил, дорогой, – замурлыкала она, – как ты узнал, что я в городе?.. Только вчера, милый. Я еще даже не распаковала вещи.
Гарден с изумлением смотрела на свекровь. Вики была неподражаема. В ней не осталось и признаков безумия. Она болтала своим обычным, высоким, искусственным светским тоном. Невозможно было даже догадаться, что всего несколько секунд назад ее душил приступ ненависти.
– Саутхемптон? – продолжала Вики. – О Боже! Нет, дорогой. Я закрыла его сто лет назад. В Штатах так уныло. Я теперь настоящая эмигрантка. Французы так очаровательны. Я почти все время проводила в замке моего близкого друга графа де Вариньи. – Вики взглянула на Гарден, потом отвела глаза. Гарден была неподвижна. – Что ты говоришь, Сибил! Какая жалость. У меня где то был ее адрес в записной Книжке. Подожди, я поищу. – Вики взяла бокал и вышла из комнаты.
«Это моя единственная возможность, – подумала Гарден. – Сейчас она возьмет трубку у себя в комнате. И возможно, будет разговаривать довольно долго». Мысль Гарден лихорадочно работала. Она знала, что делать.
Она бегом бросилась к себе в спальню. Спальня была завалена чемоданами, открытыми, но еще не распакованными. Гарден поспешно разыскала среди своей одежды непромокаемый плащ, сшитый для нее Конни. Он был специально задуман для долгих прогулок по городу; карманы всех размеров давали возможность обходиться без сумочки, туда можно было положить книги и другие мелкие покупки, уберечь их от дождя. Гарден нашла сундук, в котором лежали ее платья от Фортюни. Это был один из секретов мастера – его платья можно было превратить в крошечные свертки и хранить так сколько угодно, а потом встряхнуть, и гофрированный шелк выглядел абсолютно свежим, он нисколько не мялся. Она схватила восемь перетянутых резинками узелков и сунула их в большой карман плаща.
Семь долларов из сумочки скрылись в одном маленьком карманчике. Пудреница, губная помада и расческа – в другом. Она взглянула на часы. Прошло три минуты. Быстрей, торопил ее внутренний голос. Гарден потянулась за своей шкатулкой с драгоценностями. Надо найти ломбард, а потом купить билеты на поезд до Чарлстона. Они поедут домой, к ее матери.
Шкатулка была пуста. Гарден потратила целую минуту, чтобы убедиться в случившемся. Исчезли. Все ее драгоценности исчезли. Даже обручальное кольцо. У нее не осталось ничего, кроме амулета на золотом шнурке. Он висел у нее на шее.
Гарден собралась с мыслями. Надо спешить. Драгоценности исчезли. Это факт. Она достала из сумочки золотой портсигар и зажигалку. Это тоже кое что стоит. Она надела плащ.
В гостиной никого не было. Из телефонной трубки слышались голоса. Гарден бросилась наверх, в детскую. Она была пуста. «Это факт, – мысленно закричала она. – Элен здесь нет. Это все, что тебе известно. Ничего не придумывай». Она бросилась по коридору, открывая все двери подряд. Нигде никого. Время. Сколько времени она уже потратила? Сколько осталось? Гарден задыхалась. Скорей. Скорей.
Гарден бросилась по коридору мимо пустых комнат. У лестницы она встретила одну из горничных. Надо выглядеть спокойной, будто ничего не случилось, сказала она себе и усилием воли заставила себя идти не торопясь.
– Здравствуйте, – сказала она. – Я ищу Элен. Хотела взять ее в парк и купить воздушный шарик.
Горничная, не понимая, посмотрела на нее.
– Мою дочку, – объяснила Гарден. – Она очень любит воздушные шарики.
– А! Да, мадам, конечно. Девочка. Она уже ушла в парк. С мисс Фишер.
Гарден бросилась к лестнице для прислуги, которая вела к черному входу. Туда Вики никогда не пойдет. Служанка удивленно посмотрела ей вслед. Эти богачи такие странные…
«Центральный парк такой огромный, – думала Гарден. – Они могут пойти куда угодно. Где же их искать?» Она не могла стоять возле дома и ждать, когда они вернутся. Вики способна на все. Она может вызвать полицию, приказать лакеям силой втащить ее в дом. Гарден перебежала на другую сторону Пятой авеню. Там начиналась дорожка, ведущая в парк. Может, мисс Фишер пошла по ней? В той стороне Метрополитен музей. Она могла повести Элен туда. Гарден стояла на тротуаре, охваченная растерянностью. «Я ничего не могу сделать, – думала она. – Я не выдержу. Я сейчас заплачу. Или завизжу. Или и то и другое».
– Мама, мама, шарик! Шарик для Элен! Почувствовав, что ее тянут за подол, Гарден вышла из транса. Она наклонилась и прижала к себе Элен. Взгляд ее упал на ноги мисс Фишер, в белых туфлях и белых чулках. Гарден выпрямилась, держа дочь за руку.
– У Элен был шарик, миссис Харрис. Она его отпустила.
– Она любит смотреть, как они взлетают вверх, мисс Фишер.
– Другого она не получит. Это научит ее быть разумной.
Мисс Фишер была так же жестока, как ее крахмальная униформа. Гарден хотела было возразить ей, но опомнилась. «Что ты делаешь, ненормальная, – сказала она себе. – Беги отсюда скорей».
– Я забираю Элен, мисс Фишер. Мы пойдем погуляем. Няня загородила ей дорогу:
– Принцесса велела мне не спускать глаз с Элен, миссис Харрис.
– Элен моя дочь.
– Я понимаю, миссис Харрис. Но я работаю у принцессы. Я делаю то, что прикажет она.
Гарден вплотную приблизилась к мисс Фишер:
– Слушайте меня внимательно, мисс Фишер. Я заберу своего ребенка, и не вздумайте мне помешать. Если вы хоть пальцем дотронетесь до меня или Элен, если попытаетесь нас остановить, я толкну вас под машину.
Она повернулась и отчаянно замахала рукой свободному такси. Открывая дверцу машины и помогая Элен забраться в нее, Гарден не сводила глаз с мисс Фишер. Няня топталась на месте в нерешительности. Грозно сверкавшие глаза и отчаянная решимость Гарден пугали ее.
Гарден прыгнула в машину и захлопнула дверцу.
– Поезжайте, – сказала она. – Скорей. Уезжайте отсюда.
Водитель так рванул с места, что ее отбросило на спинку сиденья. Гарден взглянула в заднее окно. Мисс Фишер, размахивая руками, бежала через дорогу к дому.
– Куда прикажете, леди? – Водитель был негр. После многих лет, проведенных за границей, его акцент показался ей странным. И все же он был очень знаком.
Гарден прижала к себе Элен.
– Поезжайте в Гарлем. Отвезите нас в «Парадиз» Смолла. У меня там есть друг.

* * *

– Джон Эшли. Он работает здесь официантом. Или работал.
– Леди, я же вам сказал. Мы еще не открывались сегодня. Приходите ближе к полуночи. Тогда все будут здесь.
– Нет, нет, вы не поняли. Подождите, пожалуйста. Не закрывайте дверь. – Гарден протянула руку, придерживая дверь. Ее плащ распахнулся.
Человек в дверях увидел ее ожерелье с амулетом. Он скрестил пальцы жестом, отгоняющим злых духов.
– Кто вы, леди? – Он казался испуганным.
– Я друг Джона Эшли. Правда. Из Чарлстона, из Эшли Барони. У меня несчастье, нужна помощь. Я знаю, Джон мне поможет, если только я его найду.
Человек в нерешительности смотрел на белую женщину с лихорадочно блестевшими глазами и маленькую белую девочку рядом с ней. Элен начала плакать. Ей давно уже пора было ужинать.
– Элен хочет кушать, – хныкала она.
Это мужчина понял. Он улыбнулся малышке.
– Входите, – сказал он Гарден.

Элен сидела у Гарден на руках и жевала куриную ножку, пока Джон разговаривал с Гарден. Он пришел, как только ему позвонил друг.
– Дело, похоже, совсем плохо, мисс Гарден, – сказал Джон. – Конечно, я знаю ломбард. Но если эта женщина разыскивает вас, она сделает так, что вас будут искать и на вокзале, и на автобусной станции.
– Может, обратиться в полицию? Но я не знаю, что им сказать.
– Нет, мисс Гарден. Полиция всегда на стороне богатых, а вы больше не богатая. Вам надо в Чарлстон. У меня есть старенький автомобиль. Не ахти как блестит, да и крыша прохудилась. Но ездит. Берите машину и малышку и езжайте к своей семье. И пока не доберетесь, будьте очень осторожны. Я видел много всего, пока работаю здесь. Богатые белые думают, что могут делать все, что хотят. Сумасшедшие белые богачи. Даже сказать нельзя, что они еще могут захотеть.
Уже в восьмом часу Гарден, следуя наставлениям Джона, въехала в облицованный белым кафелем туннель, ведущий с Манхэттена в Нью Джерси. Элен свернулась клубочком рядом на сиденье, положив голову Гарден на колени. Белый плащ был небрежно накинут, закрывая Элен. Гарден напудрилась, подкрасила губы и причесалась. Она хотела как можно меньше походить на истерическую женщину, убегающую с ребенком. Служащего, взимавшего плату за проезд, возможно, уже предупредили.
В туннеле она очень нервничала. Он был проложен под рекой – блестящее воплощение новейшей инженерной мысли, которую Гарден не понимала и которой не доверяла. Ей казалось, что она ощущает чудовищную тяжесть воды у себя над головой, и она старалась подавить в себе желание прибавить скорость, побыстрее выбраться из туннеля, уехать прочь отсюда.
Сидевший в будке служащий внимательно посмотрел на нее. «Туннель странно влияет на людей, особенно на женщин, – подумал он. – А уж женщина, куда то едущая одна на ночь глядя, – это совсем необычно».
Гарден вцепилась в рулевое колесо. На что он смотрит, что ищет? Она затаила дыхание. Если Элен шелохнется, все пропало.
– Далеко собрались, леди?
– Что? Нет, нет, к сестре в… – Она не могла вспомнить ни одного названия населенного пункта в Нью Джерси.
Сзади кто то нетерпеливо нажал на клаксон. В спешке Гарден резко рванула с места. «Боже, – подумала она, – теперь то он меня точно запомнит». Мужчина в машине позади нее только покачал головой. По его мнению, женщин вообще нельзя было пускать за руль.
Впереди лежала длинная дорога. «Мы вырвались», – подумала Гарден. Она помотала головой, расправила плечи. Напряжение спало. Она поправила плащ так, чтобы Элен было легче дышать. «Факты, – думала она. – Мы выехали из Нью Йорка. Джон дал мне двадцать долларов на бензин и дорожные расходы. Его друг дал целую сумку жареных цыплят и хлеба. До Чарлстона всего восемьсот миль. Вот за эти факты и надо держаться».
Управлять этой машиной было гораздо тяжелее, чем теми, к которым она привыкла, да и дорога была незнакомой. Но это только радовало Гарден. От нее требовалась постоянная собранность. Она не хотела думать о Вики. Или о Скае. Вскоре только свет фар связывал ее с дорогой. Глаза устали прищуриваться от света встречных машин. Чем дальше она ехала, тем меньше их встречалось. Потом появившиеся впереди огни подсказали, что она въезжает в какой то город. Гарден медленно ехала по незнакомым улицам, глядя на освещенные окна магазинов и домов. Как здесь все отличалось от Европы. Так много места, деревьев… Все такое новое. Она ехала дальше. Элен зашевелилась:
– Мама, темно.
– Да, дорогая. У нас приключение.
– Элен хочет кушать.
– Конечно, хочет. Знаешь что? Давай устроим приключение с пикником. Хочешь?
Гарден свернула на проселочную дорогу и остановилась. Джон сказал, что в машине есть фонарик. Элен играла с ним, пока ела. Она решила, что приключение – это очень весело. Гарден забрала у нее фонарик и отвела в сторонку.
– А это туалет на пикнике, – сказала она. Деревья вокруг них шелестели от легкого ветерка, а возможно, и от движений невидимых в темноте животных. Чувство тревоги усилилось. Гарден была рада вновь очутиться в машине, на дороге.
Покачивание рессор укачивало Элен, как в колыбели. Она немножко поговорила и уже через несколько минут снова уснула. Гарден смотрела вперед, на освещенную фарами ленту дороги. Другой город, еще один, с погашенными уличными фонарями. Скоро вокруг была лишь темная пустая дорога. Гарден нашла сигарету и закурила.
Спящие города казались призрачными. Белые ступени Балтимора выглядели как оскаленные в ухмылке зубы. Вашингтон был населен призрачными памятниками. Гарден вздрогнула, коснулась амулета на шее. И двинулась дальше.
Теперь на темных фермах иногда мелькало освещенное окно. Гарден казалось, что она едет дни, недели. Плечи и руки болели, во рту пересохло. До Ричмонда оставалось десять миль. «Мы на юге», – подумала она, и ей стало легче.
Восход солнца разбудил Элен. Она села и протерла глаза.
– Элен хочет пить, – захныкала девочка.
Гарден отвела со лба малышки влажные после сна волосы.
– Я тоже, моя хорошая. Мы скоро остановимся.
На главной улице ближайшего городка сверкающие неоновые буквы вывески соревновались с рассветным солнцем. «Закусочная». Гарден остановилась у края тротуара.
Возле покрытого линолеумом прилавка весело разговаривали официантка и трое мужчин в комбинезонах. Они посмотрели на Гарден и Элен, как на диковинных зверей. Но Гарден все было безразлично. Она посадила Элен на высокий круглый табурет и тяжело опустилась на соседний.
– Да на вас лица нет, – посочувствовала ей официантка. – Садитесь ка лучше за стол. Там, в кабинках, можно хоть прислониться.
От ее участия у Гарден на глаза навернулись слезы. «О Боже, – подумала она. – Я так устала, что совсем ослабла. Нет, нет, мне нельзя расслабляться – впереди еще такая длинная дорога».
Элен не хотела покидать табурет. Она вертелась из стороны в сторону и хихикала. Гарден подхватила и понесла брыкающегося ребенка через весь зал в кабинку. Получив стакан молока, Элен перестала плакать. Кофе и плотный завтрак вернули Гарден силы.

Когда они вернулись в машину, там было жарко и душно. Гарден открыла окна.
– А теперь ты поможешь маме найти бензоколонку, – сказала она Элен, – и мы поедем в Чарлстон.
Теперь она чувствовала, что у нее хватит сил на что угодно. Завтрак был совсем как дома: деревенская колбаса, бисквиты, яйца, мамалыга и много много соленого масла. До Франции было миллион миль. Чарлстон уже совсем близко.
Через час жаркое южное солнце превратило машину в раскаленную печь. На расстилавшейся впереди дороге возникали дрожащие миражи воды, которые исчезали при приближении. Элен вертелась, хныкала, капризничала.
Для Гарден все слилось в один непрерывный кошмар: слепящее солнце, бензоколонки, протекающие стаканчики с мороженым, тепловатая кока кола и бесконечная ровная дорога, бескрайние поля, безоблачное небо. Одежда прилипла к покрытым потом телам, воздух был раскален. У Гарден слезились глаза.
– Еще далеко? – ныла Элен, и Гарден не могла ответить на ее вопрос. – Сколько времени? – спрашивала девочка, а Гарден не знала. Она, казалось, ехала уже целую вечность, и ехала через ад.
Элен уснула, сунув пальчик в рот, когда неожиданно потемнело и пошел дождь. Вода протекала сквозь дырки в крыше, мочила колючую обивку сидений. Гарден, почувствовав влагу, хрипло и радостно засмеялась. Проснувшаяся Элен засмеялась вместе с ней. Потом они выехали из дождя и лужи под сиденьями задымились от жары. У Гарден дрожали ноги от усталости, руки были сплошная боль. Элен снова уснула.
– Мама, что это? – Гарден и не заметила, когда малышка снова проснулась. Она стояла коленями на сиденье и показывала пальчиком в окно. «Господи, – подумала Гарден, – мне все таки придется остановиться. Я уже перестаю воспринимать окружающее». Она посмотрела, куда показывает Элен. Всего в нескольких ярдах от шоссе тянулась полоска деревьев. С ветвей свисал испанский мох.
– Элен, дорогая, мы уже почти дома. – Она нажала на педаль газа и посигналила в знак приветствия. Следующие несколько часов прошли как в тумане. Она пела, рассказывала какие то бессвязные истории, останавливалась в придорожных магазинчиках только для того, чтобы послушать акцент, с которым ей объясняли, где раздобыть холодной кока колы, хранящейся в ящиках со льдом.
До Чарлстона пять миль. Гарден почудилось, что она ощутила запах соленой воды. Теперь она, чуть живая от усталости, разговаривала сама с собой, с трудом шевеля пересохшими губами.
– Гарден, не пропусти указателя парома, а то мы свалимся в воду. – Она громко расхохоталась собственной шутке.
Воздух стал прохладнее. Солнце стояло низко над горизонтом. Элен спала. Гарден клевала носом.
Машина вильнула и двумя колесами съехала на обочину. Гарден вздрогнула и вернула ее на дорогу. Прямая, как стрела, дорога делала в этом месте поворот. Гарден сосредоточила оставшиеся силы на том, чтобы удержать машину на дороге.
– Не торопись, – сказала она себе, – приподними ногу над педалью. – Руки ее повернули руль. Она увидела что то впереди, посередине мостовой. Собака? Олень? Она поехала еще медленнее.
Это оказался человек. Он размахивал руками. Показывал, чтобы она остановилась. Машина зачихала, дернулась и замерла. Руки Гарден словно прикипели к рулевому колесу. Она смотрела сквозь заляпанное разбившимися насекомыми ветровое стекло погасшими, сухими глазами. Как же она была глупа! Надеялась убежать от Вики, надеялась, что та не сумеет ее найти. Человек был полицейским.

87

– Мэм, с вами все в порядке, мэм? – Широкополая шляпа полицейского закрыла окно рядом с Гарден.
Она посмотрела на его озабоченное лицо. Медленно до нее дошел смысл происходящего. Этот человек не враг.
– Солдат, – сказала Элен.
– Нет, малышка, я не солдат, – улыбнулся мужчина.
– Что вы хотите? – выдавила из себя Гарден. Голос прозвучал неожиданно хрипло.
– Я подумал, мэм, вам нужна помощь. У вас не здешние номера. Бывает, те, кто попадает на мост первый раз, нервничают. Особенно в это время дня. Солнце бьет прямо в глаза. И потом, вы не очень уверенно держались на дороге.
– Мост? – пыталась сообразить Гарден. Она что то слышала про мост. Но что? Почему она никак не может вспомнить?
Полицейский взмахнул рукой, показывая вперед. Мост поднимался все выше и выше, казался гладким, как скала, и узким, как лента. Он обрывался наверху и, казалось, вел в никуда, – дальше обрыв и падение.
– О Боже! – простонала Гарден.
– Многие сначала пугаются, – сказал полицейский. – Поэтому то я и здесь. Если хотите, я перегоню вашу машину на ту сторону. У нас здесь все отработано. Я делаю это раз десять на дню. – Он явно гордился своим занятием.
– Да, пожалуйста, – пробормотала Гарден. Она перебралась на соседнее сиденье и взяла Элен на руки.
Полицейский бойко рассказывал об инженерных чудесах моста. Это был тщательно составленный и хорошо отрепетированный монолог, успокаивающий нервных пассажиров взбирающихся вверх машин, которые, поднявшись, видят крутой спуск вниз и подъем к виднеющемуся впереди второму пику. Гарден ничего не слышала и ничего не видела. Глаза ее были закрыты, веки покраснели и распухли, но темнота и возможность отдохнуть от управления машиной казались бальзамом.
Видавшей виды машине потребовалось больше пяти минут, чтобы преодолеть почти трехмильный мост. Полицейский остановился в переулке рядом с мостом.
– Пожалуйста, мэм. И вы, юная леди.
– Здорово, – сказала Элен.
– Спасибо большое, – поблагодарила полицейского Гарден. – Сама я бы не справилась.
Полицейский вышел из машины и отдал честь.
– Был рад помочь, мэм. – Он повернулся, чтобы уйти.
Гарден перегнулась через сиденье, дотянулась до ближайшего к нему окна:
– Господин полицейский! Не могли бы вы объяснить, как добраться до Ист Бэттери?

В большом доме Маргарет выступ фонарь парадной лестницы уже был освещен.
– Смотри, Элен, здесь живет бабушка Трэдд, мамина мама. Она будет очень рада увидеть тебя.
– Элен хочет кушать.
– Ты получишь много вкусных вещей. Идем, мой ангел. – Едва передвигая ноги, она преодолела последние метры.
– Элен хочет пить.
– Да, малышка. Подожди чуть чуть.
Гарден тяжело привалилась к стене рядом с входной дверью. Колени подгибались. Она услышала шаги в доме и заставила себя выпрямиться. «Ну и вид же у меня, должно быть», – подумала она.
Маргарет открыла дверь. Свет из холла слепил уставшие глаза Гарден. Мать казалась ей темным силуэтом.
– Я так и думала, что это ты, Гарден, – сказала Маргарет. – Неужели тебе мало того, что ты натворила?
Она взмахнула газетой перед ничего не понимающей Гарден. – В этом доме ты не будешь хвастать своим бесчестием. Уходи. – Дверь начала закрываться.
– Мама! – крикнула Гарден. – Мама! – Она была уже не в состоянии думать и произносить слова. Она не понимала ничего, кроме одного: полоска света, пробивавшегося из дверей, становилась все уже, а потом совсем исчезла. Гарден застучала кулаками в дверь. Это какая то ошибка. Мать не может ее выгнать. Это же и ее дом. Разве это не ее дом?
Плачущая Элен потянула мать за юбку:
– Элен устала.
У Гарден подкосились ноги. Она тяжело опустилась на ступени крыльца и обняла Элен. Что с ними будет? В тени большого дома было прохладно, и Гарден разрыдалась.
Это напугало Элен. Липкими пальчиками она коснулась мокрых щек матери.
– Нет, – сказала она. – Нет. Нет. Гарден взяла ребенка за руку.
– Не бойся, малышка. Тихо, не плачь. Мама все сделает. Все будет хорошо. – Но в словах ее не было уверенности. Элен плакала так, словно ее сердечко разрывалось на части.
У Гарден болело все тело, в голове путалось. Нужно сосредоточиться и подумать. Найти опору, что то, за что можно ухватиться. Мысленно она молила о помощи. Если бы здесь оказалась Элен Лемуан… если бы она была в Париже… у нее было бы куда пойти. Как ей хотелось услышать от Элен сухой, практичный анализ случившегося. И тут она словно услышала ее голос: «Бесс с благородным сердцем».
– Тетя Элизабет, – пробормотала Гарден. – Элен, мы поедем к тете Элизабет.

* * *

Джошуа широко распахнул входную дверь, держа в руках поднос для визитных карточек.
– Миз Купер нет дома, – официальным тоном произнес он. И тут увидел перед собой отчаявшуюся, перепачканную женщину и ребенка. – Боже милосердный! – ахнул он. – Миз Гарден, дайте мне малышку и обопритесь на старого Джошуа.

88

– Я даже не помню, как вошла в дом, – сказала Гарден.
Элизабет Купер хмыкнула:
– А ты и не вошла. Бедняга Джошуа кренился, как тонущий корабль, пытаясь одновременно нести Элен и тащить тебя.
– Она еще спит?
– Нет, конечно. Дети невероятно жизнестойки. Она давным давно проснулась и успела насмерть заговорить на кухне Селию. Она уверена, что Селия прячет где то в шкафу пони.
Гарден тихо застонала. Она не хотела думать ни о Скае, ни о Вики – ни о чем.
– Это все никуда само не исчезнет, – сказала Элизабет. – Тебе придется что то решать.
– Только не сейчас, – умоляюще произнесла Гарден.
– Раньше, чем кончится день. Я отложила для тебя вчерашнюю вечернюю газету. Заставь себя прочитать ее. Это отвратительно, но ты должна знать то, что прочитал уже весь Чарлстон.
– Это не правда.
– Правда или нет – дело не в этом. Ты должна знать. И еще запомни вот что: ты будешь жить у меня столько, сколько захочешь.
– Я просто не понимаю, как мама могла меня выгнать. Тетя Элизабет, она захлопнула дверь у меня перед носом. Я просто не могу поверить.
Элизабет коснулась руки Гарден. Этот жест был выражением сочувствия и одновременно требованием взять себя в руки.
– Ты уже взрослая женщина, Гарден. Сколько тебе, двадцать пять, да? Ты уже слишком большая для детского представления об идеальных матерях. Маргарет всегда придавала большое значение светскому обществу и своему месту в нем. Она глупая, ограниченная женщина, и ты это знаешь. Нужно принимать ее такой, какая она есть. Она никогда не будет такой, какой ты хотела бы ее видеть.
– Но я ее дочь.
– Да, и ты не такая, как ей хотелось бы. Но она никогда не согласится признать эту истину. А вот ты сможешь, если постараешься. Тебе придется проглотить еще немало горьких пилюль, милая. А теперь я пойду к себе, чтобы ты могла начать прямо сейчас.
Гарден смотрела вслед идущей к дверям высокой, худой Элизабет. Ей так не хотелось, чтобы та уходила. Ей так не хотелось принимать решения. Она оглянулась вокруг, оттягивая момент, когда ей придется заглянуть в себя.
Она была в одной из спален третьего этажа. Элен, она знала, поместили в другой, как раз напротив. Комнатами явно пользовались не часто. В одном углу стояло несколько картонных коробок, в другом – швейная машинка, покрытая чехлом. Частично рабочее помещение, частично кладовая и очень редко – комната для гостей. Мебель была стертая, красного дерева, очень ухоженная. Низкая кровать, комод, столик и один единственный изящный деревянный стул, который когда то переставили от стола к машинке. Ковер, похоже, китайский, но орнамент так вытерт, что разобрать почти невозможно. В ногах кровати лежало свернутое покрывало, на окнах висели занавески из белой органди. Выцветшие обои в бело голубую полоску. После домов, в которых она жила, и роскоши, которую принимала как должное, убежище в доме Трэддов выглядело так убого!
Ей хотелось опуститься на кровать, зарыться в подушки и найти забвение во сне. Но она представила, какое неодобрительное выражение появится на суровом лице тетушки, и заставила себя встать.
Элизабет оставила газету на столе. Гарден взяла ее и стала листать. На четвертой странице в глаза ей бросилась собственная фотография. Старая, тех самых «трудных времен». Она была блондинкой, в платье из бус, с тяжелой жемчужной бахромой по короткому подолу. Руки унизаны сверкающими браслетами, с ушей свисают длинные, кистями серьги из жемчуга и бриллиантов, на плечах атласная накидка с лисьим воротником. В одной руке длинный мундштук, в другой бокал шампанского. И неестественная, остекленевшая улыбка. «На Золушку высшего света подает в суд преданный ею муж», – гласил заголовок. Гарден опустилась на краешек кровати.
Статья была передана одним из телеграфных агентств. Это, как знала Гарден, означало, что то же самое можно прочитать в любой газете любой страны. В статье рассказывалось, что Скай «потрясен ужасными открытиями», а о нем самом писали как о много и упорно работающем управляющем фермой в маленьком французском городке, который, однако, не был назван. Создавалось впечатление, что Гарден вела бурную жизнь в парижских ночных клубах и казино юга Франции, в то время как ее муж, не имеющий представления о ее времяпрепровождении, трудился в поте лица.
Предполагается, что на процессе будут представлены свидетельства разложения и распутства, неслыханные со времен распада Римской Империи, сообщала газета, и на тихих улочках возле здания суда уже собираются толпы людей. Мистер Харрис находится дома, под присмотром врача. Его интересы будет представлять известный адвокат Атертон Уилс. Местопребывание миссис Харрис неизвестно. Мистер Уилс сделал заявление для прессы, касающееся защиты жены прелюбодейки. Ее убитый горем супруг нанял для нее адвоката. Даже в таких трагических обстоятельствах мистер Харрис прежде всего думает об интересах жены.
Дебютанточка без гроша из высшего общества Чарлстона оказалась, благодаря юному любящему супругу, окруженной неслыханной роскошью, когда они отправились в свадебное путешествие по Карибскому морю на его огромной яхте.
Он давал этой девочке все, что она хотела, а хотела она все, сказала мать мистера Харриса, принцесса Виктория Монтекатини. Предполагается, что принцесса будет главным свидетелем обвинения на предстоящем процессе.

Гарден смяла газету и бросила на пол. Первым ее побуждением было сражаться, рассказать свою часть этой истории. Измены Ская. Кокаин Вики. Она тоже может представить свидетелей. И тех, кто расскажет правду, будет больше, чем тех, которым Вики заплатит за ложь. Факт. Она все равно проиграет.
– Девочка моя, – сказала она вслух, – ты же сама бегом вбежала в эту ловушку.
Но по крайней мере, она была в Чарлстоне, где люди знали ее. Что бы ни писали газеты, они то знали, что она не такая. Она вовсе не хищница, интриганка и нимфоманка. Да, у нее были ошибки, а у кого их не было? Она может рассчитывать на своих друзей из школы, из хора. Мать? Ну что ж, она как нибудь переживет это.
– Мама? – Элен, громко пыхтя, вскарабкалась по лестнице. – Элен хочет мороженого.
Гарден посмотрела на крепкое тельце дочки и ее румяные щечки. Может быть, она не могла стать хорошей женой, не смогла сделать Ская счастливым, сохранить его любовь. Зато, решила Гарден, она станет лучшей матерью в мире. Никогда перед Элен не захлопнется дверь.
– Детка, – сказала она, – мы купим самое большое мороженое, со взбитыми сливками и красной вишенкой наверху. Как ты насчет этого?
Элен одобрительно кивнула.

Гарден привезла Элен в аптеку на Кинг стрит. Было слишком жарко, а ножки Элен слишком короткие, чтобы идти так далеко. Аптека Шветмана была не просто аптекой. Это было место развлечения, общественный центр чарлстонской молодежи, особенно девушек. Слева вдоль стены стояли застекленные шкафы и витрины с косметикой и парфюмерией. В задней стене было окошечко, ведущее в загадочный мир фармацеи. Центр помещения и пространство вдоль половины правой стены были страной чудес, с мраморным прилавком и круглыми столиками, вокруг которых стояло по четыре стула, металлические столы и стулья были выкрашены в белый цвет, они взвизгивали каждый раз, когда их двигали по кафельному полу, а двигали их постоянно. К Шветману можно было зайти в любое время дня, встретить здесь знакомых, поговорить, выпить чего нибудь вкусного. Когда Гарден была в Эшли холл, сходить в кино, а потом выпить кока колы у Шветмана было верхом светских развлечений.
Сейчас она не предполагала встретить там кого нибудь из знакомых. Скорее всего, все места оккупированы были юными чарлстонцами. Ей хотелось сходить к Шветману, потому что там она чувствовала себя как дома. И еще ей хотелось показать Элен, где мама съела первый в своей жизни сандей.
Дверь, открываясь, скрипнула – так же, как много лет назад. Под потолком тихо урчали вентиляторы. Гарден огляделась. Ничего не изменилось. И казалось совершенно естественным увидеть за одним из столиков Уэнтворт. Рядом с ней сидели два симпатичных мальчугана.
– Уэнтворт! – Гарден стала пробираться через лес стульев, она внимательно смотрела за Элен, чтобы та не наткнулась на один из них. Гарден подняла голову и успела заметить, что Уэнтворт положила на стол доллар и поспешно схватила перчатки и свертки.
Гарден с изумлением наблюдала, как Уэнтворт с мальчиками быстро пошли к выходу. Они прошли в трех футах от нее. Уэнтворт даже не подняла глаз на нее.
– Уэнтворт! – тихо позвала Гарден.
– Мама, кто эта леди? – спросил один из мальчиков звонким детским голосом.
– Никто, – ответила мать.
Гарден оглядела наполовину заполненный зал. Никто не встретился с ней глазами.
– Элен хочет мороженое.
Гарден вздернула подбородок и подошла к прилавку.
– Я бы хотела пинту ванильного с собой, – сказала она.

– Отнеси это на кухню Селии, – сказала она Элен, когда они вернулись к Элизабет.
Она медленно вошла в библиотеку и сняла перчатки. Элизабет подняла голову от книги, которую читала.
– Все гораздо хуже, чем я думала, – сказала Гарден. – Тетя Элизабет, что мне делать?

0

30

89

Мало помалу с помощью Элизабет Гарден начала приводить в порядок свою вдребезги разбитую жизнь. Элизабет потрясла ее, предложив купить машину Джона. Она заявила, что давно мечтала научиться водить машину. Старенький автомобиль для этого просто идеален, потому что и после аварии будет выглядеть ничуть не хуже, чем до нее.
– Конечно, тебе придется меня учить, – сказала Элизабет.
Гарден это только обрадовало. Она так мало могла сделать для своей двоюродной бабушки, а та так много делала для нее.
– Я сегодня была у твоей утомительной матери, – сказала Элизабет через несколько дней после приезда Гарден. – Она будет посылать тебе еженедельное содержание. Эта женщина такая скупердяйка, что согласилась бы покрыться синяками, лишь бы спать на мешке с золотом.
– Как мило с ее стороны, – воскликнула Гарден. – Может, мне надо сходить поблагодарить ее?
– Мило, как же! Я пригрозила, что, если она не даст денег, ты переедешь к ней. Знаешь, Гарден, даже в самой трагической ситуации есть свои смешные стороны.
Но Гарден была еще не в состоянии смеяться.
– Ты должна тратить эти деньги на Элен, – сказала Элизабет. – Она не может каждый день носить одно и то же платье, как бы хорошо оно ни было выстирано и выглажено. И ей нужна няня. Вам обеим не на пользу, что вы так много времени проводите вместе. Не успеешь оглянуться, как она превратится в маленького тирана.
– Но, тетя Элизабет, – запротестовала Гарден, – Элен – это все, что у меня осталось. Она нуждается во мне. Здесь для нее все так ново.
Элизабет нахмурилась:
– У тебя еще осталась ты сама. И есть опасность это потерять, если ты целиком погрузишься в Элен и жалость к себе.
– Черт побери, – не выдержала Гарден, – я с таким же успехом могла остаться с Вики. Вы принимаете за меня решения, кормите меня, а я, видимо, должна низко кланяться, целовать вам ноги и говорить спасибо.
– Можешь поверить, я буду счастлива, когда ты сможешь обойтись без моей помощи. В моем возрасте уже трудно играть роль матери.
– Так зачем же вы это делаете? Вы же можете тоже захлопнуть передо мной дверь. Если так тяжело давать нам с Элен кров и пищу, зачем это делать?
– Потому что, как и твоему другу мадемуазель Лемуан, ты мне интересна. Ты мне нравишься, Гарден, давно нравишься. Я уверена, что ты сделана из стоящего материала, и жду, когда ты это докажешь.
Чувствуя себя очень несчастной, Гарден убежала в свою комнату. Но через несколько дней, обдумав хорошенько слова Элизабет, она решила взять свою жизнь в собственные руки.
Она отправилась еще раз навестить Ребу, частично из чувства симпатии, частично потому, что ее первый визит, когда она рассказала о Джоне, оказался таким коротким.
Метью тоже был дома. Они с Ребой сидели на ступеньках своего дома, держась за руки. Солнце поблескивало на седых прядках в волосах Ребы. Им придется уехать отсюда, сообщили старики. Извещение прислали сегодня утром. Барони превратят в монастырь. Принчипесса отдала его траппистам. Монахам, печально сказал Метью, работники не нужны. Они все делают сами.
«Но Вики не католичка, – подумала Гарден, – насколько я знаю, даже не христианка». Гарден посмотрела на расстроенные лица друзей, почувствовав, как глаза наполняются слезами, а горло сжимается от гнева. Она поняла причину такого щедрого дара церкви. Это был еще один удар по Гарден, по ее семье.
– Куда же вы отправитесь? – спросила она.
– Переберемся через дорогу, – ответил Метью. – Похоже, все наши, Эшли, в конце концов станут работать на мистера Сэма. Ну и что, это неплохо, мисс Гарден. Считай, все наши друзья туда уже перебрались. Только жалко, что на плантации больше не остается Эшли – ни белых, ни черных.
Реба отпустила руку Метью и встала:
– Давайте ка допьем кофе, чтобы не носить его с места на место. Пойду поставлю кофейник.
Пока они пили кофе, Реба напомнила Гарден о ее наследстве, полученном от старой Пэнси.
– Знаешь, детка, теперь у меня не будет места для этого громадного комода. Ты его заберешь или мне разломать его на дрова?

– Тетя Элизабет! Где вы? – Гарден вбежала в полумрак дома. Она зацепилась за ковер и чуть не упала, врезавшись в столик возле стены.
– Я в библиотеке, – отозвалась Элизабет, – пью чай. Если ты не сломала ногу, иди ко мне.
Гарден засмеялась. Услышав это, Элизабет улыбнулась. Все еще смеясь, Гарден вошла в комнату.
– С молоком и двумя кусочками сахара, – сказала она. – Нет, лучше с тремя. Хочу отпраздновать. К тому же силы мне понадобятся. Тебя Элизабет, я собираюсь заняться бизнесом.
– Рассказывай, мне интересно.
Гарден от волнения не могла сидеть и ходила по комнате.
– Я пошла навестить Ребу. Напомните, чтобы я рассказала, что еще сделала эта Вики. Одним словом, Реба напомнила, что старая Пэнси оставила мне кое что из мебели. Когда я была маленькой, эта штука всегда казалась мне такой огромной. Пришлось взглянуть на нее, чтобы решить, нужна ли она мне. Она покрыта столетним слоем грязи, но когда то была просто великолепна. Это огромный комод. Линии изумительные, все металлические детали сохранились. В таких вещах я научилась разбираться, когда обставляла свой дом в Хемпстед Хис.
И тут меня осенило. У кого сегодня есть деньги? У людей типа Вики. Как развлекаются владельцы плантаций и богатые туристы? Посещают антикварные лавки. Раз уж я стала такой знаменитостью, надо извлечь из этого хоть какую то пользу. Со мной никто не разговаривает. Я опозорена. Ну что ж, терять мне больше нечего. Тетя Элизабет, я решила заняться торговлей.
Люди толпами повалят в мою антикварную лавку только для того, чтобы взглянуть на великосветскую Золушку. И вот тут то я и заставлю их что нибудь купить. Да еще по немыслимой цене. С огромной прибылью для себя.
Метью найдет машину и привезет в город мое сокровище. Можно я поставлю его в каретный сарай? Так хочется отмыть его и посмотреть, что же мне досталось.
Конечно, мне понадобится еще много всего. Но я, правда, многому научилась в Англии. Я смогу заказывать товар у других антикваров, покупать на аукционах, заходить в дома вроде Ребиного. У нее есть чайник, я просто уверена, что китайского фарфора. На крышке трещинка, но она почти не заметна.
Элизабет тихонько кашлянула.
– Прокипяти ее в молоке, – посоветовала она, – трещина закроется.
Гарден бросилась к тетушке и обняла ее:
– Вы просто чудо! Вы не думаете, что я сошла с ума? Конечно, риск ужасный. Я заложу свой портсигар. Этого хватит месяца на два.
Элизабет засмеялась:
– Да, дорогая, я думаю, что ты сошла с ума. И очень рада этому. Благодарю Бога за волнение, риск и безумие. А теперь о ростовщиках. Я знаю одного, с которым в свое время не раз имела дело…
На следующий день после звонка Элизабет Эндрю Энсон послал к ней клерка из банка. Его сопровождали два вооруженных полицейских.
– Почему бы Эндрю заодно не дать в газете объявление для грабителей? Он был славным мальчиком, но работа в банке превратила его в старую деву.
Она открыла футляр, и Гарден ахнула. Даже в Монте Карло она не видела таких крупных бриллиантов, да еще так много.
– Что это? – прошептала она.
Элизабет перевернула футляр и высыпала бриллианты на стол.
– Кошмар, правда? – с гордостью спросила она. – Всегда забываю, как они отвратительны. – Она двумя руками подняла эту груду. Это было ожерелье, почти нагрудник из огромных камней, с грушевидной подвеской, должно быть, каратов около тридцати. – Да еще грязное, – сказала Элизабет. – Придется отмачивать его в нашатырном спирте. Представляешь, Гарден, мой отец, всегда считавшийся человеком со вкусом, купил это для моей матери. Это, бесспорно, самое вульгарное творение, когда либо выходившее из рук человеческих. – Она уронила ожерелье на стол. – Впрочем, – добавила она, – именно оно спасло нашу семью. Мой брат, твой дедушка, спрятал его в дупле дерева, когда пришли янки. После войны оно побывало у ростовщиков не раз и не два. Именно с его помощью была создана компания по производству удобрений, и оно же не раз выручало меня, когда я вела дела компании. Теперь оно поможет тебе начать свое дело.
– Но, тетя Элизабет, я не могу…
– Ничего подобного, можешь. Мало того, тебе придется стать преуспевающим дельцом, выкупать его и вернуть мне. Конечно, оно чудовищно, но для меня ценно как память.
«Лоукантри трежерс» открылся для покупателей 6 января 1932 года.

90

С момента, как Гарден решила заняться бизнесом, до открытия магазина прошло четыре месяца. Все это время у нее не было ни свободного дня, ни свободной минуты. Она была так занята, что День Благодарения, день ее рождения – ей исполнилось двадцать шесть – и Рождество прошли почти незаметно.
Работы было действительно невпроворот, но она придумывала для себя еще и дополнительную, чтобы совсем не оставалось свободного времени и некогда было впадать в отчаяние. Судебный процесс тянулся весь сентябрь, к великой радости издателей газет во всем мире. Сначала репортеры часами торчали возле дома Маргарет, надеясь, что покажется Гарден. Потом кто то – Элизабет мрачно заметила, что, вероятнее всего, сама Маргарет, и не задаром, – сообщил им, где живет Гарден, и ей не оставалось ничего другого, как прятаться за закрытыми окнами и запертыми дверями дома.
Она использовала это время для изучения книг о старинной мебели, серебре, фарфоре и стекле. Через неделю стало ясно: как бы долго и упорно она ни училась, все равно никогда не станет настоящим экспертом. Возможно, она и отказалась бы от своих планов, если бы не Пегги.
Ее письмо было кратким, заботливым и деловым.

«Ну, Гарден, и натворила же ты дел. Рада, что теперь ты стараешься привести свою жизнь в порядок. Свяжись с человеком, которому я продала все вещи из Барони. Его зовут Бенджамен, и он, похоже, знает свое дело. Можешь не жаловаться мне на жару в Чарлстоне. Куба – это просто большой кипящий чайник. Боба скоро должны перевести, и я надеюсь, там будет прохладнее. Хоть на Аляску. Бобби будет трудно приспособиться. Он привык, что на его пухленьком тельце почти нет одежды. Я беременна. Жду ребенка в марте и надеюсь, что это будет девочка, чтобы я воспитала из нее первую женщину президента Соединенных Штатов. Мужчины довели нас до настоящей катастрофы, рано или поздно должна появиться женская политическая партия».

Гарден позвонила Джорджу Бенджамену. Да, он прекрасно помнит Пегги. Да, он с удовольствием поможет ее сестре. Да, он знает, кто она такая. Будет рад помочь ей. Если устроит, он может подъехать сейчас же.
Сначала Гарден немного разочаровала мистера Бенджамена. Он вспоминал Пегги с такой симпатией и восхищением, что сестра рядом с ней проигрывала. В ней не было ни откровенности Пегги, ни ее решительности. Но она хотела учиться и отдавала себе отчет в собственном невежестве – две черточки, вызывающие симпатию настоящего ученого. После первого же разговора он был очарован ею.
Он смог ободрить и успокоить ее.
– Пусть вас не волнует недостаток знаний, – сказал он. – Это даже к лучшему. Большинство ваших посетителей будут считать, что разбираются в антиквариате лучше вас. «Ах, Нельсон, – скажет какая нибудь дама своему супругу, – я думаю, это стул работы самого Чиппендейла». Потом она обратится к вам: «Мисс, вы можете что нибудь рассказать об этом стуле?» А вы, что вы скажете? Если у вас много знаний, вы ответите: «Мадам, этот стул в стиле чиппендейл сделан в конце девятнадцатого века, скорее всего, в мастерской одного из мебельщиков Нью Джерси, который делал мебель для кафе и ресторанов. Я могу судить об этом по неудачным пропорциям задних ножек и слабости крестовины». Но вы то этого не знаете. Вы знаете только, что приобрели этот стул на аукционе, заплатили за него девятнадцать долларов и надеетесь продать за сорок. Поэтому вы отвечаете: «Я мало что могу сказать вам, мадам. Вы и сами видите, что это красное дерево и выглядит как чиппендейл». – «Ага, – думает эта женщина, – девчонка просто глупа. Она не знает того, что знаю я. Я заполучу этот стул за какие то пятьдесят долларов».
Она довольна, вы получили неплохую прибыль, а Томас Чиппендейл еще раз перевернулся в гробу. Видите, как хорошо быть не слишком образованной?
Гарден смеялась до слез. Мистер Бенджамен добродушно улыбался. Он любил хороших слушателей.
Потом он уже серьезно стал объяснять основные правила, которых ей следует придерживаться:
– Не покупайте ничего, что не нравится вам самой, потому что вам, возможно, придется долго на это смотреть. И в то же время не привязывайтесь к вещам настолько, чтобы чувствовать себя несчастной, продав что то. Это бизнес, а в бизнесе можно удержаться, только продавая. Обычный доход – пятьдесят процентов, то есть вы должны стараться удвоить свои деньги. Купить за десять долларов, продать за двадцать. Покупатели, однако, убеждены, что с вами можно поторговаться. Многие и покупки то делают только ради этого удовольствия. Поэтому следует добавлять к цене еще процентов десять, чтобы вы могли что то уступить. Десятидолларовая вещь будет стоить доллара двадцать два двадцать три, чтобы в конце концов вы могли продать ее за двадцать. Вам все понятно, Гарден?
– Да. Это кажется такой тратой времени…
– Люди часто отправляются за покупками именно с этой целью. Когда они покупают чашку с блюдцем, то в действительности покупают ваше время и внимание. Часто не покупают даже чашки. В этом деле тоже есть свои недостатки. Приходится быть любезным с дураками. Но встречаются и милые люди. Одно уравновешивает другое. Ну а теперь последнее и очень важное правило. Вы должны понимать, что непременно будете совершать ошибки и ни в коем случае не должны сосредоточиваться на них. Разбитый бокал, подделка, которую вы не распознали, аукционная лихорадка, заставившая вас переплатить, – все это пережить несложно. Самое трудное другое, и со мной это случалось. Вы покупаете, скажем, хорошенький столик для рукоделия. Платите пятьдесят долларов, потому что он вам понравился, а продаете за сто. Вы поражены. Называя цену, вы считали ее слишком высокой. Вы чувствуете себя умной и удачливой. А потом читаете в журнале о гении, который в магазинчике маленького городка обнаружил столик, принадлежавший когда то самой Бетси Росс. И вы узнаете фотографию. В этот момент вы должны заставить себя помнить о том, что получили пятьдесят долларов чистого дохода, что этих денег хватит, чтобы четыре месяца вносить арендную плату, и что именно поэтому вы и занимаетесь этим делом.
Прежде чем расхохотаться, Гарден успела спросить:
– Неужели вы действительно продали столик Бетси Росс?
– Нет, но было что то вроде. Ни за что не скажу, что именно. Никак не могу применить к себе собственный полезный совет. Каждый раз берет досада, когда вспоминаю об этом.
В гостиную вошла Элизабет:
– Такого веселого смеха я не слышала с тех пор, как дантист дал моей дочери веселящий газ. Я могу к вам присоединиться?
Гарден по всей форме представила тетушке мистера Бенджамена.
– Тетя Элизабет, мы называем друг друга по имени, потому что оба деловые люди. Джордж ужасно мил. Он хочет заставить меня поверить, что глупость вовсе не недостаток.
– Невежественность, Гарден. Я сказал – невежественность. Глупость – это непреодолимый недостаток. Миссис Купер, мне хотелось бы заполучить каждый предмет обстановки в этой комнате. У вас очаровательный дом.
– Благодарю вас, мистер Бенджамен, но боюсь, похвалы заслуживаю не я. Большая часть вещей уже была здесь. Я, пожалуй, добавила только лампы. До сих пор считаю электричество маленьким чудом. Гарден уже показала вам своего черного слона?
– Я не совсем понял. Элизабет хмыкнула:
– Значит, не показала. Она получила его в наследство от старой негритянки из Эшли Барони. В жизни не видела такой большой, темной и грязной штуки, но Гарден убеждена, что под грязью скрывается красота.
– Тетя Элизабет, ну зачем вы это сказали? Я не хочу, чтобы Джордж обнаружил, что я не только невежественна, но к тому же глупа. Мне не хотелось упоминать о нем.
Мистер Бенджамен развел руками.
– Не знаю, что и делать, – сказал он. – Я умираю от любопытства, но не хочу смущать Гарден.
Гарден пожала плечами:
– Ну что ж, я могу узнать правду и сейчас. Если, конечно, я вас не задерживаю.
Джордж Бенджамен встал:
– С удовольствием посмотрю. Но помните, если я не приду в восторг, вы не должны слишком огорчаться. Всегда помните о столике Бетси Росс. Я ни в коем случае не считаю себя непогрешимым.
Гарден открыла дверь в каретный сарай и пропустила вперед Джорджа Бенджамена и Элизабет. Комод стоял посреди помещения. Он казался огромным.
У Гарден от волнения вспотели ладони, и она вытерла их об юбку. В падавшем из двери ярком солнечном свете комод действительно напоминал черного слона. Она чувствовала себя глупо.
– Вот это да, – тихо произнес мистер Бенджамен. Гарден не знала, что сказать.
Элизабет молча стояла возле двери.
Мистер Бенджамен подошел к комоду, обошел вокруг него. Он достал из кармана платок и протер кружок на передней стенке одного из ящиков. Посмотрел на черное жирное пятно, оставшееся на платке.
– Вот это да, – повторил он. Гарден была готова закричать.
Он пробежался пальцами по углам комода, по резному карнизу. И все время что то бормотал себе под нос. Неожиданно он свирепо набросился на Гарден:
– Этот великолепный образчик мебели просто зарос грязью!
– Но он хороший? Джордж, он действительно хороший?
– Какое варварство! – ответил он и возобновил свои исследования. Вытащил ящик и перевернул его. – Да да, кипарис, да… ласточкин хвост… сужение… может быть…
Он вытаскивал ящик за ящиком, внимательно рассматривая каждый. Наполовину вытащив предпоследний, он вдруг замер, как статуя.
– Не может быть, – произнес он. У Гарден упало сердце.
Мистер Бенджамен вытащил ящик и, прижимая его к себе, как ребенка, понес к дверям. Он бережно поставил ящик на пол и достал из кармана очки. Потом медленно надел их.
– Что? – спросила Элизабет.
– Тихо! – крикнул мистер Бенджамен. Он опустился на колени прямо на пыльный пол и склонился над ящиком. К задней стенке был приклеен грязный бумажный прямоугольник. Уголки отклеились и загнулись. В центре было нечто похожее на неровное черное пятно. Мистер Бенджамен прижал два уголка пальцами, расправил их, потом два других. На лбу у него выступили капельки пота. Мистер Бенджамен откинулся назад и снял очки.
– Сударыни, – торжественно начал он, – это настоящее сокровище, я бы сказал – настоящий вклад в науку. Обратите внимание на этот клочок бумаги. Не трогайте, только посмотрите. Это фирменный ярлык мастера. Он не произвел на вас особого впечатления, не так ли? И тем не менее ценность этой бумажки огромна, и я объясню вам почему. В восемнадцатом и начале девятнадцатого века в этой маленькой тогда стране было много замечательных мастеров мебельщиков. Они работали в городах, где богатые люди могли вести роскошный образ жизни: в Бостоне, Филадельфии, Балтиморе и Чарлстоне. Сейчас самым известным считается Филадельфия, потому что там многое сохранилось. Чарлстон был не менее знаменит, но многое было уничтожено, а еще больше вывезено во время и после Гражданской войны.
Мистер Бенджамен влюбленными глазами смотрел на ящик. Гарден и Элизабет недоумевая смотрели друг на друга. Что он хочет этим сказать? Что там, на этом клочке бумаги?
– Для серьезного коллекционера, – тихо сказал он, – недостаточно предположить происхождение какого либо предмета, как бы красив он ни был; он хочет знать наверняка, кто его сделал. На мебели нередко попадается сохранившийся ярлык производителя. На мебели из Филадельфии. А также из Бостона и Балтимора. Но не из Чарлстона. А почему? Да потому, что они прикреплялись с помощью клея и в нашем влажном климате легко отклеивались. Или их съедали во множестве обитающие здесь насекомые, кое кто из которых очень любит клей. До сегодняшнего дня был известен всего единственный предмет обстановки из Чарлстона с сохранившимся ярлыком. До сегодняшнего дня.
Гарден бросилась к тетушке и обняла ее. Она была готова обнять и мистера Бенджамена, но решила, что этого делать не следует.
– Значит, это все таки хорошая вещь, – с довольным видом сказала она.
– Это ценная вещь, мистер Бенджамен? – Голос Элизабет звучал на редкость спокойно.
– Бесценная, миссис Купер. Ее место в музее.
– Вздор. Этот комод станет главным товаром в твоем магазине, Гарден. Ты должна поставить на нем чудовищную цену. Тогда все остальное будет казаться совсем недорогим.
У мистера Бенджамена сначала затряслись плечи, а потом и все тело. Он так хохотал, что Гарден и Элизабет забеспокоились. Наконец он вытер своим испачканным платком глаза, а потом очки.
– Мне надо отправляться на покой, и как можно скорее, пока Гарден не открыла свой магазин. Такой конкуренции я не выдержу. Если позволите, я пошлю специалиста сфотографировать и зарегистрировать эту невероятную находку. Не просто подписной экземпляр – работа самого Томаса Эльфа, лучшего мебельщика Чарлстона. – Он поднялся на ноги и поставил ящик на место. – И ничего без меня не трогайте. Чистить надо очень аккуратно. Может быть, вам, Гарден, я и позволю помочь мне, поскольку это ваш комод, но обещать не могу. Просто руки чешутся скорей начать работать. – Он коснулся одной из потемневших от времени ручек. – Подлинные, первоначальные металлические накладки. Никогда не забуду этот день. Ну а теперь мне пора. Я позвоню завтра. Элизабет проводила мистера Бенджамена до дверей.
– Вы ведь знали об этом, миссис Купер? – тихо спросил он.
– Насчет ярлыка? Или о том, что это означает? Нет, вовсе нет. Но я знала, что это ценная вещь. Этот комод подарила старой Пэнси моя тетя Джулия, а Джулия Эшли в жизни не делала дешевых подарков.
– Но вы выразили пренебрежение к нему. Должно быть, вы очень любите Гарден.
– Да, очень. И верю в нее. К сожалению, у нее почти ничего нет. Теперь есть. Я вам очень благодарна, мистер Бенджамен.
– Это я вам благодарен. Я всю жизнь читал о научных открытиях. И никогда не надеялся сам совершить одно из них.
– Очень рада за вас, мистер Бенджамен. Я бы непременно выбросила этот грязный клочок бумаги, – озорно улыбнулась Элизабет.
Мистер Бенджамен содрогнулся от ужаса и молча откланялся. Он потерял дар речи.

Вернувшись домой, он тут же направился к себе в кабинет, даже не сняв шляпу. Он хотел кое что записать, позвонить другу в музей, найти какой то выход волнениям сегодняшнего дня. В холле его остановила жена:
– Какая она Джордж?
– Дороти, случилось невероятное. Старая негритянка…
– Потом, дорогой. Все это ты расскажешь позже. А сейчас расскажи мне о Гарден Харрис. На ней было много драгоценностей? Она сильно красится? Тебя угощали шампанским? Она ведет себя, ну, раскованно?
– Дороти, ну о чем ты говоришь? Там подписной Эльф! Кого интересуют бриллианты, шампанское и прочие глупости?
Миссис Бенджамен вздохнула:
– Я так и знала, что ты не заметишь самого главного, но все таки надеялась. Ну хорошо, расскажи мне про Эльфа.

91

– Замечательно, правда, тетя Элизабет? Даже не верится. Разве не прелесть этот Джордж Бенджамен? – Гарден едва не танцевала.
Элизабет улыбнулась:
– Да, да. Гарден, ты понимаешь, что у тебя уже есть первое приобретение? Я имею в виду – финансовое. Хороший вкус – твое первое приобретение, оно и дало второе.
Гарден замерла посреди комнаты.
– Я об этом не подумала. Какое облегчение. В случае необходимости я всегда смогу продать этот комод. Что бы теперь ни случилось, я смогу расплатиться с вами, выкупить ожерелье. Да я же настоящая деловая женщина! – Она села и уставилась перед собой, восхищаясь картинами воображаемого будущего.
Элизабет дала ей немного помечтать, а потом вернула к реальности:
– Теперь, когда у тебя такой успех, давай подумаем, как тебе жить дальше. Не хотела бы ты иметь собственный дом? Тебе, наверное, надоело жить в чужом?
Гарден вспомнила о недолгих годах жизни в Хемпстед Хис, когда у них со Скаем был собственный дом. Радость по поводу комода Эльфа слегка утихла.
– Я всегда хотела иметь свой дом, тетя Элизабет. Некоторое время он у меня был. Это было самое счастливое время в моей жизни. Такого уже больше не будет.
– Такого точно – нет, – согласилась Элизабет. – Так что и горевать о нем нечего. У меня есть предложение на будущее. Оставим прошлое в покое. Из каретного сарая, где сейчас хранится твое сокровище, получится неплохой коттедж. Наверху есть две комнаты, из которых можно сделать спальни. Я частенько подумывала сделать это и сдавать коттедж, но так и не собралась. Теперь мы можем это сделать. Точнее, ты. И еще старое помещение, где была моя контора, когда я управляла своей компанией. Там нужно только хорошенько убрать, и у Элен будет где играть в дождливые дни. Что ты об этом думаешь?
– Я хочу платить за аренду.
– Я этого просто потребую.
– Пойдем посмотрим прямо сейчас.
– Иди сама. Я все это видела уже сто раз. Лучше выпью чашечку чаю в тишине, пока не проснулась Элен. Ты не должна была учить этого ребенка разговаривать.
К середине октября каретный сарай был вычищен, туда провели электричество, водопровод и канализацию. К этому времени суд закончился. Гарден была разведена, а репортеры наконец исчезли.
– Теперь я начну приобретать вещи для дома и магазина, – объявила она. – Я могу пока все складывать в игровой Элен.
Мистер Бенджамен был в ярости. Игровая была святилищем для Эльфова комода, и он никому не позволял приближаться к нему. Каждое воскресенье, когда его собственный магазин был закрыт, мистер Бенджамен проводил целый день, любовно и терпеливо слой за слоем снимая грязь и жир при помощи теплой воды, мыла и скипидара.
– Ну, хорошо, я найду другое место, – согласилась Гарден.
В городе сдавалось внаем множество помещений. Главной проблемой было покинуть дом Элизабет и встретить любопытные взгляды там, снаружи. Гарден сознательно не читала газет, но знала, что о суде писали несколько недель.
– Я боюсь, – призналась она тете.
– Если ты не преодолеешь это сейчас, то будешь бояться всю жизнь.

Агент по продаже недвижимости изо всех сил старался быть тактичным. Он перебрал весь список сдаваемых в аренду помещений, каждый раз уверяя Гарден, что это ей не понравится, потому что слишком маленькое, а то слишком большое… слишком темное… слишком светлое…
– Мистер Смит, я понимаю ваши проблемы, – сказала Гарден. Она была очень бледна. – Мне не хотят сдавать помещение, так ведь?
– Мне очень жаль, миссис Харрис…
– Это не ваша вина, я понимаю.
Мистер Смит чувствовал себя очень неловко. Два дома из этого списка принадлежали ему. «Интересно, правда ли все то, что рассказывают, – думал он. – Она, несомненно, красавица. И если в том, что пишут газеты, есть какая то доля правды…» Может быть, если он сдаст ей дом на Черч стрит, она будет благодарна, а ему время от времени придется навещать ее, чтобы посмотреть, как идут дела… Жена его убьет…
– Есть один вариант, но место не совсем удачное.

– Я нашла помещение под магазин, – объявила Гарден, вернувшись домой. – Это бывшие конюшни, и грязно там просто невероятно, но позади очаровательный дворик, вымощенный кирпичом, с прекрасным фиговым деревом. Это на Чалмерс стрит.
Элизабет посмотрела на улыбающееся лицо Гарден. В уголках глаз и возле носа появились крошечные морщинки, но главный шаг был сделан. Она покинула убежище.
В последующие недели морщинки становились глубже, по мере того как Гарден сталкивалась с реальностью, с остракизмом и последствиями своей скандальной известности. И все же она выдержала. Она была слишком занята.
Ее любимым занятием стало посещение деревенских аукционов. Иногда она уезжала до рассвета, чтобы пораньше попасть в городок или на ферму, где проводился аукцион, внимательно осмотреть до начала торгов все выставляющееся на продажу. Она вела себя очень по деловому: записывала в блокнот, что хотела бы купить и цену, которую согласилась бы заплатить. Если цена поднималась выше, она отступала, хотя и сердилась, что ей кто то препятствует.
Иногда покупки не помещались ни в автомобиль, ни на крышу. Тогда на следующий день она брала у одного из друзей Метью грузовичок, укладывала в корзинку еду и вместе с Элен отправлялась забирать свою добычу.
Гарден также частенько брала с собой Элен, отправляясь «на охоту». Она приезжала в поселки, оставшиеся в тех местах, где когда то были большие плантации, стучалась в двери, просила попить и внимательно осматривала комнаты в поисках вещей, которые могли остаться от старых господских домов. Улов бывал богатый. В этих местах когда то было немало больших особняков. В поездках Гарден всегда заводила новых друзей. Владельцы были рады отделаться от «этого старья» и получить деньги на покупку новых вещей. Нередко она возвращалась и набивала целый грузовик. Однажды она обнаружила почерневшую высокую серебряную вазу, в которой хранили свиной жир. Гарден позвала Джорджа Бенджамена.
– Я, кажется, что то нашла. Вы поможете мне определить, что именно.
Он почистил дно вазы и заглянул в справочник фирменных знаков.
– Как вам это удается? Это же Эстер Бейтман. Гарден немедленно написала Пегги, сообщив о том, что узнала от мистера Бенджамена: одним из лучших английских ювелиров восемнадцатого века, работавших с серебром, была женщина.
Пегги ответила, что так и должно быть и что их перевели в Исландию. «Я сказала, что меня устроила бы даже Аляска, и все же, боюсь, Исландия – это уж слишком. Но армия твердо решила построить здесь аэропорт».

Вдруг совершенно неожиданно после многих месяцев неустанных трудов все оказалось готово: вымыто, вычищено и расставлено по местам. Мистер Бенджамен навел последний лоск на сверкающие дерево и медь Эльфова комода. Гарден вымела из магазина последние клочки оберточной бумаги. Элен уложила кукольные платья в корзинку для переезда в новый дом. Элизабет поставила последнюю бутылку вина, сохранившуюся со времен, когда еще не действовал сухой закон, в электрический холодильник.
– Какой замечательный сюрприз! – воскликнула Гарден, увидев его. – Спасибо, тетя Элизабет. Я приглашаю вас на ужин, там мы ее и откроем. – Она посмотрела на купленные ею продукты. – Америка чудесная страна. Здесь даже я могу готовить.
У нее был консервированный суп, бисквит, арахисовое масло, яблочный соус и даже последнее слово современной бакалеи – нарезанный хлеб.
– Королева всего, что здесь есть, – пробормотала она, оглядывая большую комнату, занявшую весь первый этаж бывшего каретного сарая. Вместо больших дверей теперь были окна, земляной пол был выложен кирпичом, натертым воском до зеркального блеска.
Удачные приобретения на аукционах обеспечили ее красивой и прочной, хотя и разностильной мебелью. Кресла и диван покрывали чехлы из бело голубого полосатого тика и подушки в красно белую клетку. По полу были разбросаны тканые коврики.
– Здесь светло и уютно, – одобрительно произнесла Элизабет.
– А к тому же все это дешевое и легко моется, – добавила Гарден.
Она была очень довольна результатами своих усилий. В комнате была единственная дорогая вещь – стоявший перед камином медный котел. Над простой сосновой каминной полкой висела картина Трэдда, изображающая церковь Святого Михаила, ее одолжила Элизабет. Еще в комнате были полки с книгами, радиоприемник и голубая глиняная ваза с яблоками. «Что еще человеку надо?» – спросила себя Гарден и не решилась ответить. Она разожгла огонь в камине, скомкав газету, в которой подробно описывалась свадьба Ская с юной графиней де Вариньи.
В ту ночь Гарден спала в собственной кровати, в собственной комнате, в собственном доме. Она уснула, мысленно повторяя слова Элизабет: «Я прожила одна больше тридцати лет. И у меня нет никаких сомнений, что это лучше всего».

0

31

92

На следующий день Гарден открыла «Лоукантри трежерс» для покупателей.
Магазином она была довольна еще больше, чем своим домом. Комод стоял на почетном месте – небольшом возвышении возле стены, огороженный бархатным шнуром. Вокруг стояли пять разных столов, на которых разместились серебро и фарфор; четыре кресла, пара диванчиков, высокий книжный шкаф с фарфором и стеклом. У задней стены, около окна, выходящего во дворик, разместились письменный стол эпохи королевы Анны и стул. В ящиках стола лежали бухгалтерская книга, чековая книжка и коробка с деньгами. Недалеко от стола была маленькая пузатая печка, а рядом медное ведерко с углем, чтобы вскипятить чай в стоящем тут же чайнике. Гарден решила, что неплохо предложить посетителям чашечку чаю, пока она упаковывает их покупки. На подносе были приготовлены чашки с блюдцами, ложечки, конфеты, коробка печенья, заварочный чайник, ситечко, полоскательница, кувшин с водой, вазочка с сахаром и щипцы. Гарден уже несколько раз переставила все на подносе, огорчаясь, что забыла принести из дома салфетки.
В четыре часа она угощала чаем Джорджа Бенджамена.
– За весь день ни разу даже дверь не открылась, – сказала она и расплакалась.
Мистер Бенджамен похлопал ее по плечу:
– Мое дорогое дитя, ко мне тоже, бывает, по многу дней никто не заглядывает, а мой магазин на Кинг стрит. Приносите с собой книгу и читайте. Я прочитал по крайней мере тысячу. По правде говоря, меня иногда даже сердит, когда кто то приходит и мешает читать… Нет, я вижу, эта мысль вас не радует. Подождите… Я придумал. Гарден, пожалуйста, не плачьте. Я знаю, что нужно делать.
Гарден смотрела на него, все еще шмыгая носом, но уже без слез.
– Мы обратимся в газету, – сказал мистер Бенджамен.
– В газету? Да я их просто ненавижу, эти чертовы газеты!
Мистер Бенджамен был шокирован. Он был джентльменом и прожил на свете шестьдесят четыре года, но никогда не слышал, чтобы леди ругалась.
Гарден возмущенно глядела на него:
– Как такое могло прийти вам в голову? Эти газетчики устроили охоту на меня, отравили мне жизнь. Не хочу иметь с ними никаких дел.
– Да, конечно. Я понимаю. А вот вы, Гарден, не понимаете. Они придут сюда не беседовать с вами. Они придут посмотреть на работу Томаса Эльфа.
Гарден подумала.
– Боюсь, вы слишком наивны, Джордж. Они не смогут удержаться от искушения перемыть косточки заклейменной обществом женщине. Грех привлекает читателей гораздо сильнее, чем наука.
– Только не в том случае, если я поговорю с издателем. Он мой хороший друг. Я поведу себя осторожно и не скажу ему, что здесь есть, пока он не согласится на мои условия. Что скажете, Гарден? Чалмерс стрит очень далеко от центра.
– Дайте мне подумать.
Через неделю Гарден прислала ему записку: «Подумала. Согласна».
За всю неделю у нее был только один посетитель, человек, с которым она когда то была знакома. Он женился на девушке, которая тоже училась в Эшли холл и была двумя годами старше Гарден. Она улыбнулась ему особенно любезно, потому что не могла вспомнить ни его имени, ни имени его жены. Он тоже улыбнулся и в грубых выражениях предложил свои услуги, чтобы скрасить ее одиночество.
– Если вы сейчас же не уйдете, я ударю вас кочергой! – закричала Гарден.
– Не надо игр, детка. Я же знаю, что ты до смерти хочешь этого. – Его рука потянулась к змейке на брюках.
Гарден сунула кочергу в печку.
– Только достань, тотчас прижгу, – пообещала она. Дверь за ним закрылась, и Гарден охватила дрожь.
Теперь она боялась оставаться одна. Магазин стоял в отдалении от соседних домов, и на улице почти не было народа. Лучше уж газетная шумиха, чем страх. Она преувеличенно весело заявила Элизабет, что посетители пойдут к ней хотя бы для того, чтобы взглянуть на ту самую Гарден Харрис. Прекрасно, она сообщит, где ее можно найти. Пусть глядят, сколько хотят, лишь бы избавиться от чувства одиночества и беззащитности.

Публикации в прессе были такими, как обещал Джордж Бенджамен. Фотографировали магазин, комод, открытый ящик с ярлыком Эльфа. О самой же Гарден упомянули лишь как о Г. Харрис, владелице «Лоукантри трежерс».
После того как появились эти статьи, колокольчик над входной дверью много дней звонил не переставая. Большинству посетителей хотелось посмотреть на Гарден. Упомянутое в газете имя «Г. Харрис» никого не обмануло. Они смотрели и перешептывались. Но и покупали. Кое кто даже действительно заинтересовался комодом Эльфа. Было немало таких, кто решил, что кое что из увиденного в магазине «прекрасно встанет в тот угол возле двери», или «как раз под цвет моих занавесок». Гарден исписала целую страницу своей конторской книги и внимательно изучила объявления об аукционах. К сожалению, все они проводились по субботам, а она не могла оставить магазин.
К февралю бум закончился и начали появляться серьезные покупатели: представители музеев, крупных коллекционеров, больших нью йоркских аукционов. Когда Гарден спросили о цене, она назвала самую высокую, какую смогла придумать:
– Пятьдесят тысяч долларов.
Человек из Уимлингтона, штат Делавер, был, похоже, готов заплатить такую сумму, и у нее замерло сердце.
Она получила так много запросов по почте, что заказала специальную карточку с информацией о комоде Томаса Эльфа, изображением ярлыка самого комода, а также указанием его размеров. Это обошлось ей в двенадцать долларов, и она подняла цену на комод до семидесяти пяти тысяч.
– Мне нужно так много марок, чтобы отвечать на все эти письма, – объяснила она свои действия Джорджу Бенджамену. Он подумал, что никогда не слышал ничего смешнее.
Большая часть почты состояла из официальных писем на гладкой, плотной бумаге, но попадались и послания явно эксцентрических личностей. Одно оказалось просто заметкой о комоде, выдранной из «Нью Йорк таймс». На фотографии зелеными чернилами было нацарапано: «Сколько?»
Гарден отправила карточку по указанному на конверте адресу, а сам конверт вместе с газетой выбросила в мусорную корзину.
Ей и в голову не пришло прочитать, что написано на обороте. Если бы она перевернула вырезку, то прочитала бы, что Скай и его новая жена погибли в автомобильной катастрофе. Он мчался по извилистой горной дороге на слишком высокой скорости.

93

– Было много покупателей? – Элизабет кивнула на таз с горячей водой, куда Гарден опустила ноги.
– Не так много, как хотелось бы. Мне нравится, когда много народу. Нет, работы было немного, но меня вывели из себя. Расскажу после радиопередачи.
Жизнь Гарден приобрела хотя и напряженный, но по большей части приятный ритм. Она вставала в семь утра, пила кофе и варила кашу себе и Элен. В восемь тридцать приходила Белва, няня Элен, а Гарден принимала ванну и одевалась. Она уже почти привыкла делать это самостоятельно, но иногда оказывалось, что оторвана пуговка или не выглажена блузка, и Гарден с тоской вспоминала Коринну, завтрак в постели и приготовленную для нее теплую, ароматную ванну.
В девять Гарден шла в магазин, подметала, вытирала пыль и в десять открывала его. В два тридцать она вешала на дверь табличку «Закрыто на обед» и шла обедать к Элизабет. Потом возвращалась в магазин в три тридцать и работала до шести. Шла домой, отпускала Белву, готовила ужин для Элен и играла с ней до семи, когда девочке пора было ложиться спать. После этого готовила ужин для себя, ела, прибирала на кухне и садилась отдохнуть с чашкой кофе и сигаретой. Около восьми к ней присоединялась Элизабет, и до восьми пятнадцати они слушали по радио передачу «Эмос и Энди».
Часов до девяти они разговаривали, потом Элизабет возвращалась к себе, а Гарден читала, стирала какие то мелочи, мыла голову или слушала радио. Оно все еще удивляло ее. Всего несколько лет назад в ожидании новостей о полете Линдберга она могла воспользоваться только наушниками.
– Хочешь послушать Кейт Смит? – спросила Элизабет.
– Не очень.
Элизабет выключила радио.
– Ну, а теперь расскажи, что же вывело тебя из себя.
– Да это все Чарлстон. Его люди. Из тех, кого я знаю, ни один не появился в магазине. Все посетители либо моряки, либо туристы. Одно это может разозлить. Но еще хуже, что когда я иду в магазин или возвращаюсь домой, то словно делаюсь невидимой. Люди на Митинг стрит глядят сквозь меня. Сегодня Люси Смит прислала служанку спросить о супнице, которая стоит в витрине. Служанку! Могла бы, по крайней мере, позвонить. Не обязательно же говорить, кто звонит. Видимо, решила, что мой голос может ее заразить.
После вспышки Гарден Элизабет долго молчала.
– Нарушение правил всегда наказуемо, – тихо сказала она.
– Но это же было давно. Я теперь совсем другая. Ну хорошо, пусть наказывают меня, но при чем тут Элен? Белва даже не может водить ее в парк. Другие няни не позволяют детям играть с ней. Это жестоко. Ненавижу Чарлстон.
– Ты должна показать себя, Гарден. Ты не прожила здесь и полугода. Подожди, со временем они привыкнут.
– Не верю. Зачем им это? Я всю жизнь проживу с клеймом. И Элен тоже. Это ужасно.
– Они привыкнут и примут тебя, потому что ты из Чарлстона, а чарлстонцы всегда заботятся о своих. Ты ничего не знаешь об этом городе, твоем доме. Твоя дура мамаша никогда ничего не знала, кроме того, что это исключительно замкнутое и разборчивое общество. Она никогда не умела отличить символ от сущности.
Послушай меня, Гарден, я расскажу тебе о Чарлстоне. Когда началась Гражданская война, да, да, Гражданская война, а не война между штатами или война за независимость Юга. Когда брат поднимает оружие на брата, это называется гражданской войной. Во всяком случае, в восемьсот шестьдесят первом году этот город уже имел двухвековую историю и уже полтора века был самым цивилизованным местом на этом континенте. Опера, драматический театр, архитектура, сады, школы – у нас было и то, что необходимо для жизни, и то, что ее украшает. Потому что мы были невероятно богаты. Если ты считаешь, что твоя принчипесса и ее друзья ведут роскошный образ жизни, то представь себе эту роскошь, умноженную на десять. Или на двадцать. Вот что такое был Чарлстон. С одним существенным отличием. Он был по настоящему цивилизованным городом. Честь, долг, ответственность, внимание, уважение и самоуважение были реальностью, а не просто словами. Положение обязывало.
Началась война, и богатство исчезло. Но не цивилизованность. Чарлстон был достаточно небольшим городом, чтобы люди держались вместе, помогали друг другу сохранить общепринятый образ жизни. Мы все друг друга знали, были связаны родственными узами и узами дружбы; мы были мы, а оккупационная армия – они. Я помню эти дни. Видит Бог, это было трудное время.
Но мы держались вместе и выстояли. Потому что никто не сдался. Не поддался ни нищете, ни страху, ни такой заманчивой возможности – поступиться принципами ради денег. Многие устали, были испуганы, даже голодны. И все же сохранили честь и самоуважение. Потому что Чарлстон был все мы, и мы не позволяли друг другу сдаваться.
И сейчас не позволяем. Нынешние времена гораздо легче. Газеты и журналы скулят о депрессии; для нас это мало что значит. Наша депрессия не прекращается с самого конца Гражданской войны. Для нас нет особой разницы, разве что цены стали ниже, а это благо.
Тебя, Гарден, наказывают за то, что ты, чарлстонка, вела себя не так, как должна была. Ты потеряла самоуважение. Ты не только нарушила правила цивилизованного общества, но и делала это демонстративно. Не стану утверждать, что чарлстонцы не пьют, не совершают измен. Но они не тычут других людей в свои грехи. Сдержанность и лицемерие – вещи разные. Сдержанность, осторожность – это условность, которая позволяет людям быть терпимыми друг к другу, не замечать чужих грехов, не осуждать других. Наш город так мал! Мы все грешники, каждый по своему. Но мы можем продолжать жить вместе, заботиться друг о друге – до тех пор, пока пребываем в неведении, мнимом или реальном, о грехах ближних.
Никто не может делать вид, что не знает о твоих грехах. По крайней мере, некоторое время. Ты нанесла рану, которая еще должна зажить. Ты родом отсюда, здесь твои родные, друзья, и они всеми силами будут защищать тебя от чужаков. Цена, которую ты должна заплатить за всеобщую поддержку, – всеобщее неодобрение нарушения общепринятых правил поведения.
Я уже, кажется, полночи читаю тебе лекцию. Мне показалось, что будет лучше, если ты поймешь, почему с тобой так обращаются. Ты поняла? Помогло тебе хоть немного мое длинное повествование?
Гарден пожала плечами:
– Понять я поняла. Но это мало помогло. Я по прежнему ненавижу Чарлстон.
– Значит, мне остается только надеяться, что это пройдет. Я рада, что ты здесь, и мне бы очень не хотелось, чтобы ты уехала.
– Об этом не беспокойтесь, тетя Элизабет. Мне еще надо собраться с силами, чтобы рискнуть отправиться куда то без вашей помощи.
– Это смешно, но пока не буду спорить. Меня это устраивает. Спокойной ночи, Гарден.
– Спокойной ночи… Тетя Элизабет, а как вы думаете, если я буду держаться от греха подальше, они прекратят когда нибудь свой бойкот?
– Не знаю, Гарден. Все мы люди. Уверена, все было бы проще, если бы ты не была так красива. Иди спать. Уже поздно.

Описание Чарлстона, данное Элизабет, все таки помогло, потому что у Гарден появилась надежда на перемены к лучшему. Она была занята, но не настолько, чтобы не ощущать своего одиночества. Иногда вечером, когда по радио передавали знакомые песни, она не могла удержаться от слез.
Но на следующее утро Элен говорила что то смешное, покупатель делал ей комплимент по поводу цветов, украшающих магазин, Селия готовила на обед красный рис, зная, что это любимое блюдо Гарден. И Гарден говорила себе, что нечего хныкать.
Первого марта вместе со всеми матерями Америки Гарден поняла, что ей не на что жаловаться. Был похищен ребенок Линдбергов. Об этом было страшно даже думать и невозможно не думать.
Снова все говорили о Линдберге, Линдберге, Линдберге. Газеты, радио – на всех углах, во всех магазинах, это имя было у всех на устах. Гарден помнила торжества в Париже, и по сравнению с этим нынешнее горестное сочувствие казалось еще трагичнее. Чарльз Линдберг. Он был так молод. Она помнила его улыбку, когда толпа в Ле Бурже несла его на плечах. Ей казалось, что после этого Линдберг как бы стал частью ее жизни, а она – его. Его трагедия была и ее трагедией.
Она была рада, что Элен не привыкла гулять в парке, потому что не хотела даже выпускать ее за порог. Не хотела уходить на работу. Ей хотелось не спускать с Элен глаз ни днем, ни ночью.
Но нужно было работать, и это ее спасало. Хотя она и брала каждый день с собой радиоприемник, чтобы слушать новости, но не могла проводить возле него все время. Приходилось убирать, расставлять вещи, беседовать с посетителями, демонстрировать комод Эльфа, объяснять, какая редкость ярлык с его именем, рассказывать, как пройти к художественной галерее, старому форту, гугенотской церкви и «какому нибудь местечку, где можно хорошо провести время». Туристский сезон был в разгаре.
Гарден начала понимать, что жизнь должна продолжаться несмотря ни на что. Пегги писала: «Это мальчик. Снова. Фрэнк. Я его обожаю». Это напомнило Гарден, что хорошее тоже может случаться и случается.
Однажды в магазин зашли две супружеские пары, как раз такие, какие описывал Джордж Бенджамен. Гарден с удовольствием притворилась дурочкой, изображая полное невежество по поводу двух диванчиков, и каждая пара после оживленных перешептываний жен купила по диванчику. Это было особенно приятно, потому что одну парочку она уже встречала. Они гостили у Вики в Саутхемптоне. И теперь не узнали ее.
Она начала верить, что прошлое действительно позади, все меньше скучала по Скаю и оставила всякую надежду, что он к ней вернется.
Гарден обратила внимание на образовавшуюся пустоту на месте диванчиков, наняла жену одного моряка работать в магазине по воскресеньям, а сама снова стала ездить по аукционам.
Она уже узнавала знакомые лица, и ее узнавали. Но не как героиню газетных статей, а как антиквара, такого же, как они сами. Это было товарищество, с поздравлениями, соперничеством, рассказами о клиентах и слухами о предстоящих интересных аукционах. Гарден начала верить, что можно построить жизнь заново, что не всегда она будет известна как Джаз Золушка.
Когда двенадцатого мая был найден мертвый ребенок Линдбергов, Гарден испытала мучительную жалость к родителям ребенка, не к себе. Теперь она знала, что Ле Бурже и полет «Духа Сент Луиса» лишь воспоминание, не больше. Она не часть жизни Линдберга; у нее своя жизнь – отдельная и самостоятельная.
Она рыдала, и эти слезы стали очищением. Из этой душевной бури она вышла готовой принять реальную жизнь. Это была хорошая жизнь. У нее есть настоящий дом, обожаемый ребенок, работа, которая ей нравится, и люди, которые ее любят. Она богаче, чем когда бы то ни было.
– Тетя Элизабет, хотите, я скажу вам что то хорошее? – спросила Гарден через несколько дней. – Я по настоящему счастлива.

94

Четырнадцатого июля, в День взятия Бастилии, Гарден, напевая, наводила в магазине порядок перед закрытием. Было слишком жарко, и она решила, что покупатели вряд ли появятся. Сегодня вполне можно закрыться пораньше.
Но это был лишь предлог. Она знала, почему закрывается раньше. На следующий день Элен исполнялось три года, и Гарден хотела купить ей куклу, «Сиротку Энни», которую рекламировали в сегодняшней газете. Она была очень дорогая, да и подарков такой маленькой девочке уже было куплено слишком много, но так хотелось сделать дочке сюрприз.
Гарден, напевая, продолжала уборку. Колокольчик над дверью зазвенел. Гарден, улыбаясь, прикрыла рот рукой. Солидного антиквара застали за таким несолидным занятием.
– Чем могу служить? – спросила она.
У дверей стояли двое мужчин. Им явно было жарко и неудобно в темных костюмах и шляпах. «Должно быть, туристы, – решила Гарден. – Ни один южанин летом не наденет темное».
– Вы миссис Гарден Харрис? – спросил тот, что повыше.
«Ага, – подумала Гарден, – янки за Эльфом. Интересно, из какого они музея?»
– Да, это я, – ответила она.
– У меня ордер на ваш арест.

Они были очень педантичны, один взял у Гарден ключи и запер магазин. Но манеры у них были не слишком любезные. Ни слова не говоря в ответ на ее испуганные вопросы, они втолкнули ее на заднее сиденье ожидавшей перед магазином машины; еще долгое время у нее на руках держались синяки от их крепкой хватки.
Такое отношение можно было понять. Ее обвиняли в преступлении, которое вся страна считала самым отвратительным: похищение ребенка.
Гарден отвезли в тюрьму на Сент Филип стрит – похожее на крепость каменное здание с воротами как в замке и забранными решетками окнами. Мужчины вели ее так быстро, что она споткнулась на ступеньках, но не упала, потому что ее крепко держали под руки. Она отчаянно задергалась, пытаясь восстановить равновесие. Ее почти волоком подтащили к высокой конторке у входа. Слева доносились душераздирающие женские рыдания. Пахло дезинфицирующими средствами и страхом.
Один из охранников заговорил. Это были первые слова, услышанные ею с тех пор, как они покинули магазин.
– Федеральная полиция, – сказал он, открывая кожаный футляр с удостоверением и вновь пряча его в карман. – Вот ордер. Подержите у себя задержанную, пока мы свяжемся со своим начальством.
За конторкой сидел худой усталый полицейский. Он с любопытством взглянул на Гарден.
– Конечно, – согласился он.
– Господин полицейский, – взмолилась Гарден, – это какая то ошибка. Скажите этим людям. Я ничего не сделала. Пожалуйста, помогите мне. Они не хотят разговаривать и делают мне больно. Я ничего не понимаю.
– Замолчите, леди, – прервал ее полицейский. – Я разговариваю с этими господами. – Он макнул перо в чернильницу. – В чем она обвиняется?
– В ордере написано. Похищение ребенка.
У полицейского было двое детишек. Он посмотрел на Гарден с ненавистью и отвращением.
– Заприте ее, – приказал он кому то стоящему позади него.
Пока он переписывал данные из ордера, другой полицейский отвел Гарден в камеру. Его пальцы больно нажали на синяки, оставленные представителями федеральной полиции.
– Вы не можете этого сделать! – кричала Гарден. – Пустите меня! Они сошли с ума. Я ничего не сделала.
Полицейский втолкнул ее в комнатушку шесть на восемь футов и захлопнул дверь. С грохотом задвинулся засов. Гарден стояла прислонясь к стене и вся дрожала. Она была так испугана, что не могла шевельнуться.
Час спустя, когда появился третий полицейский, она по прежнему стояла у стены.
– Идемте, – сказал он, – нам нужны ваши отпечатки пальцев.
Гарден лишь молча смотрела на него. Ее зубы громко стучали, ее трясло. Волосы растрепались и в беспорядке падали на плечи.
– Эй, постойте, я вас где то видел. Я помню эти волосы. Господи Иисусе! Вы ходили в Эшли холл?
Гарден с трудом кивнула.
– Я был постовым на углу. А они знают, кто вы? Пойдемте ка лучше со мной, посидите где нибудь, пока я узнаю, что происходит. Хотите кофе? Или кока колы? Идемте, мэм. Обопритесь на меня. Дайте, я вам помогу. Я отведу вас к капитану.

Элизабет и ее адвокат Логан Генри отвезли Гарден домой. Когда они выходили из тюрьмы, репортеры забросали их вопросами, а фотографы выскакивали вперед, чтобы сделать снимки.
– Не обращайте внимания, – надменно произнес мистер Генри.
Элизабет применила более простой и эффективный метод: она просто напросто растолкала репортеров зонтиком. Гарден двигалась как сомнамбула, ничего не видя и не слыша. Элизабет привела в порядок ее волосы и теперь вела за собой, крепко держа за руку.
Дома она дала Гарден снотворное и уложила ее на диване у себя в кабинете. Потом села рядом и не отпускала ее руку, пока Гарден не проснулась где то около полуночи.
Как только она вспомнила о случившемся, ее снова начала бить дрожь. Элизабет дала ей стакан бренди и заставила выпить.
– Все кончилось, Гарден, – сказала она. – Все будет в порядке.
Ничего еще не кончилось, и не было никакой уверенности, что все будет хорошо, но именно это надо было услышать Гарден. Поэтому Элизабет именно это и сказала.
На следующий день праздник Элен удался на славу. Сиротка Энни пользовалась большим успехом у именинницы. Элен занялась подарками с азартом и разрушительной силой трехлетнего ребенка. Она радостно кричала, когда разворачивала очередной подарок, заставила дать ей примерить меховую парку от «тети Пегги, дяди Боба, Бобби и Фрэнка». Лучшей добычей дня стала газета, которую она выудила из корзины для мусора. Там была фотография ее мамы.
«Арест светской дамы» – гласил заголовок, который Элен не могла прочитать. Рядом была другая фотография – человека на носилках укладывают в машину «скорой помощи». «Мать падает без чувств».
– С Маргарет все в порядке, – сказала Элизабет. – Просто какой то безмозглый репортер выскочил из кустов перед самой ее дверью и что то закричал. Ну, она и упала в обморок. Ничего страшного, я разговаривала с врачом.
Когда был наведен порядок, а Элен уложили спать после обеда, Гарден рухнула в кресло и сбросила туфли.
– Мать падает без чувств, – сказала она. Элизабет взяла стул и уселась напротив:
– Я рада, что ты в состоянии смеяться.
– А что мне остается? Я же не могу застрелиться: Элен проснется.
Элизабет улыбнулась.
– Тогда мне тоже придется застрелиться. – Она посмотрела на усталое лицо Гарден. Глаза были закрыты, но вздрагивающие веки говорили, что она не в состоянии расслабиться.
– Логан Генри старше Мафусаила, – начала Элизабет, – но он лучший адвокат в Чарлстоне. Тебе не о чем беспокоиться. Слушание в понедельник будет закрытым, в кабинете судьи Эллиота. Он снимет обвинение, или как это называется, и все будет кончено.
Гарден открыла глаза.
– Нет, не будет. – Лицо ее было совершенно бесстрастно. – Это никогда не будет кончено. Это Вики. Вы же слышали, что сказал мистер Генри. Именно она сообщила в ФБР, что Элен была похищена и что это сделала я. Она никогда не оставит меня в покое. Не могу понять, почему она меня так ненавидит.
Элизабет хотела что то сказать, но остановилась. Гарден нахмурилась:
– В чем дело, тетя Элизабет? Что вы хотели сказать? Вы что то знаете? Ради Бога, скажите.
Элизабет вздохнула:
– Я надеялась, что ты никогда этого не узнаешь. Это грустная и некрасивая история… Виктория, как я называла твою свекровь, всегда была избалованным ребенком. Да да, я знаю ее очень давно. Ее отец был одним из моих лучших друзей. Нет, не так. Ее отец был моим самым лучшим и самым близким другом. Мать Виктории умерла, когда ей было лет двенадцать, и ее растил отец. Они жили в Чарлстоне. Когда ей пришла пора влюбиться, она влюбилась в твоего отца. К сожалению, дело зашло слишком далеко. Она забеременела от него.
– Мой отец? И Вики? Это невозможно!
– И тем не менее это так. Дело обернулось еще хуже. Виктория обожала своего отца, а его убили, застрелили. И застрелил его твой отец. В приступе гнева – одного из знаменитых трэддовских приступов. Виктория осталась с разбитым сердцем. Ее предал и осиротил молодой человек, которого, как ей казалось, она любила. Я была вместе с ней на похоронах ее отца. На его могиле она поклялась отомстить. Я тогда не обратила внимания. Она была совсем девочка. Я отправила ее к родственникам в Нью Йорк. Позже я узнала, что она сделала аборт.
Гарден покачала головой.
– Может, я и смогла бы пожалеть ее, – сказала Гарден, – если бы так не боялась. Знаете, тетя Элизабет, мне почти хочется, чтобы вы не рассказывали мне все это.
– А мне хотелось бы, чтобы нечего было рассказывать. Когда она согласилась на ваш брак, я подумала, что, возможно, ошиблась, что она решила обо всем забыть. Я надеялась, она тебя полюбит. Ты была такая юная и беззащитная… Только когда ты появилась здесь в тот вечер, прошлым летом, я поняла: что то не так. Твои письма были… жизнерадостные. Потом этот судебный процесс… Одного этого хватило бы для любой мести. И никаких алиментов – ни тебе, ни Элен. Я решила, что это уже конец. Просто не представляю, почему ей все еще мало.
В понедельник они узнали ответ. Обвинение в похищении ребенка было снято немедленно. Гарден была матерью Элен, и о похищении не могло быть и речи. Но адвокат Вики красноречиво доказывал, что, выдвигая обвинения против Гарден, Вики руководствовалась самыми лучшими намерениями. Она просто хочет, чтобы у Элен было все самое лучшее, объяснил он. Принчипесса не испытывает никаких дурных чувств к Гарден. Но она убита горем после смерти сына. Внучка – единственное, что у нее осталось.
Уже после слушания он сделал мистеру Генри предложение: принчипесса заплатит Гарден миллион долларов, если та отдаст ей Элен. Если Гарден не согласится, Вики намерена все равно получить девочку каким то другим путем.

– Боже мой, – вздохнула Гарден, когда они наконец остались вдвоем с Элизабет, – сколько я еще смогу вынести? Скай умер. Я люблю его, всегда буду любить, а он умер… И Элен не будет в безопасности от Вики, что бы я ни сделала… И у матери сердечный приступ… Все из за меня. Я поняла одно. Я была так счастлива – и все рухнуло. Совсем как во времена Хемпстед Хис и большого краха. Я больше никогда не смогу поверить в счастье.

0

32

95

Три предрождественские недели оказались очень оживленными для «Лоукантри трежерс». Джордж Бенджамен предупредил Гарден, чтобы она не рассчитывала на большой доход в течение по крайней мере трех лет, а возможно и дольше, из за депрессии. Но после Дня Благодарения страницы бухгалтерской книги быстро заполнялись одна за другой. Похоже, что уже после первого года работы она получит прибыль.
Она оглядела магазин и мысленно погладила себя по головке. Теперь здесь было не так мило, как в первые месяцы, но гораздо удобнее для покупателей. Не было больше массивной мебели, которая занимала так много места, разумеется, за исключением комода Эльфа. Теперь здесь было много столов и целую стену занимали полки, на которых стояли разные недорогие безделушки. Людям, как и прежде, хотелось делать друг другу подарки, но даже в Чарлстоне депрессия давала себя знать. Два доллара были немалой суммой. А двадцать просто неслыханной. На аукционах Гарден искала теперь по большей части вещи, которые хорошо покупаются, а не какие то редкие, необычные. Конечно, это делало ее поездки менее увлекательными, но она напоминала себе, что это работа, а не развлечение. И такой подход оправдывал себя. Паула Кинг, жена моряка, приходившая раньше только по воскресеньям, теперь приходила каждый день, и они вдвоем по очереди упаковывали купленные вещи. Это была грязная и тяжелая работа. Они поставили во дворе стол с бумагой, бечевкой и коробками упаковочной стружки. В солнечные дни единственной проблемой был ветер, но когда было пасмурно, приходилось чаще сменять друг друга, потому что они быстро замерзали.
– Сколько стоит эта вещь? – Морской офицер держал серебряную вазу работы Бейтман.
«Черт побери, – подумала Гарден, – теперь придется ее чистить, чтобы убрать отпечатки пальцев».
– Триста долларов, – любезно ответила она.
– Вы, наверное, шутите. – Он перевернул изящную вазу и принялся внимательно рассматривать ее со всех сторон.
«Еще отпечатки», – подумала Гарден.
– Это работа Эстер Бейтман, – все так же вежливо объяснила она.
– Кто это? – Теперь он держал вазу за основание на вытянутой руке.
Профессиональная выдержка покинула Гарден.
– Если вы не знаете, она вам не нужна, – сердито ответила Гарден, забрала у него вазу и поставила обратно на полку.
Одна из покупательниц заинтересовалась, чьей работы двухдолларовый чайник. Спод или Веджвуд? Гарден вымученно улыбнулась:
– Полагаю, ни то ни другое. На донышке написано «Бавария».
Задняя дверь открылась, впустив холодный воздух.
– Гарден, у меня уже закоченели пальцы.
– Сейчас иду.
– Если это всего навсего Бавария, я не намерена платить за него больше доллара. – Женщина поднесла чайник к окну. – Я даже не вижу сквозь него свои пальцы. У меня весь фарфор такой тонкий, что через него видно пальцы.
Другая женщина показала Гарден крошечную щербинку на краю хрустальной вазы.
– Здесь отбито, – сказала она.
– Да, поэтому она так дешево стоит, – ответила Гарден. – Она упала с полки. Эта ваза стоила двенадцать долларов, а теперь всего полтора. Цветы скроют щербинку.
– Привет, Джон, – сказала Паула офицеру. – Знаешь, Гарден, кажется, сейчас пойдет дождь.
Гарден повернулась к женщинам с вазой и чайником.
– Это миссис Кинг, она с удовольствием ответит на все ваши вопросы. – А сама поспешила во двор.
В шесть часов она с Паулой проводила двух женщин, которые зашли «просто посмотреть», и заперла дверь.
– Ну и беспорядок! – простонала Паула.
– По крайней мере, дождь так и не собрался. Идем скорей домой, пока он не передумал. Я приду завтра пораньше и все уберу.
– Я тоже постараюсь прийти пораньше. Знаешь, Гарден, а у меня для тебя есть сюрпризик.
– Что?
– Ну, сюрпризик. Это когда я слышала, как кто то сказал про тебя что то хорошее, и я тебе это расскажу, но сначала ты должна сказать, что хорошее сказали про меня.
– Господи, Паула! Я не слышала ничего подобного со школьных времен… Ну хорошо, что бы тебе сказать? А, вспомнила. Элен сказала, что ты красивее Блонди.
– Устами младенца… Скажу Майку, пусть теперь сам делает себе сандвичи. Ну что ж, думаю, это считается. А вот мой: Джон Хендрикс спросил меня, кто ты такая.
– Это комплимент?
– Ты не даешь мне договорить. Он сказал, что ты единственная по настоящему привлекательная женщина, которую он увидел в Чарлстоне.
– Мне кажется, красивее, чем Блонди, – это гораздо сильнее. Кто он такой, этот Джон Хендрикс?
– Ты иногда бываешь такой бестолковой! Ты же с ним разговаривала. Ну, тот офицер с убийственно синими глазами. Только не говори, что не заметила.
– Я заметила, что он захватал всю вазу Бейтман. Идем, Паула, мы промокнем.

Спеша домой под первыми каплями дождя, Гарден пыталась вспомнить, как же выглядел тот морской офицер. И никак не могла. Да какая разница. Многие мужчины говорили ей, что она самая привлекательная женщина в Чарлстоне. Не в таких оскорбительных выражениях, как тот первый, несостоявшийся насильник, но с теми же мыслями в голове. Газеты заклеймили ее как развратную женщину, и эти мужчины, похоже, думали, что она согласится тут же отправиться с ними в постель. Она выяснила, что ледяной взгляд действует не хуже истерики. Теперь она пускала его в ход, прежде чем мужчина успевал открыть рот, и неприятностей больше не возникало.

Джон Хендрикс снова появился в магазине в конце января. Когда дверь открылась, Гарден сидела в кресле возле печки. Стоял мрачный дождливый день, и в кирпичном здании было холодно. Ей так не хотелось покидать свое место.
Она не узнала его, пока он не сказал:
– Я пришел взглянуть на вазу работы Эстер Бейтман, если она еще здесь.
Гарден холодно взглянула на него:
– Она на полке, возле вашей головы.
Он снял шляпу, положил в нее перчатки и, зажав их под мышкой, потер руки.
– Вы позволите погреться возле вашей печки? У меня совсем закоченели руки. – Он прошел мимо Гарден в заднюю часть магазина.
Гарден это совсем не понравилось. Ей не нравились мысли, которые, как она решила, были у него в голове; не нравились посетители, которые приходили только посмотреть, ничего не покупая; не нравилось каждый раз полировать серебро после того, как кто то небрежно брал его в руки, даже не понимая, к чему прикасается.
– Так гораздо лучше, – сказал капитан Хендрикс. – Можно я положу сюда свою шляпу? – Не дожидаясь ответа, он положил ее на пол около стола.
Потом прошел мимо Гарден и снял с полки вазу.
– Красивая, – сказал он. Перевернул кверху дном и посмотрел на клеймо. – И это действительно Эстер Бейтман.
Гарден была поражена.
Джон Хендрикс широко ухмыльнулся:
– Я специально посмотрел в справочниках. Я ничего не понимаю в серебре, но вы так о ней сказали, что я решил разузнать.
«И вернулся проверить, не обманула ли я», – подумала Гарден.
– А теперь, капитан, когда все узнали, вы хотите купить эту вазу? – спросила она.
– Да, очень. Мне хотелось бы послать ее в подарок сестре. Она страстный борец за женское равноправие. К сожалению, я не могу себе этого позволить. Но я напишу и расскажу ей об Эстер. Она получит лишний аргумент.
Гарден захотелось рассказать ему о Пегги, но Хендрикс не дал ей времени. Он поблагодарил за помощь, поставил вазу на место, поднял шляпу и исчез, прежде чем она успела опомниться. Гарден пожала плечами и вернулась в свой теплый уголок.
На следующей неделе Хендрикс зашел снова. Стоял типичный для Чарлстона февральский денек, такой теплый, что Гарден открыла обе двери.
– Привет, – сказал Хендрикс. – Я просто зашел навестить Эстер. Как она поживает?
– Все еще здесь, – ответила Гарден, – и не стала дешевле, если вас интересует именно это. – Но эти обидные слова она произнесла смеясь. В такой чудесный день не стоит проявлять неприязнь.
– Моя сестра не могла поверить, что я знаю о знаменитой женщине, о которой она ничего не слышала. Я сразу вырос в ее глазах.
– С моей стороны было то же самое, – сказала Гарден.
Они рассказали друг другу о своих сестрах и согласились, что Дороти, сестра Джона, и Пегги, сестра Гарден, – одного поля ягоды. Потом Хендрикс погладил вазу, сказал:
– Пока, Эстер. – И ушел.
Через неделю он пришел опять. Гарден разговаривала с покупателем. Хендрикс оглядел магазин и подошел к маленькой фарфоровой чаше, стоявшей на одном из столов. Он взял ее в руки и принялся внимательно рассматривать яркий сине красный узор.
– Что это, миссис Харрис?
– Не знаю, – призналась она. – Могу только сказать, что такой узор называется имари.
– Мне бы не хотелось строить из себя всезнайку, но я довольно долго был в Японии, и мне кажется, что эта вещь из Ариты, возможно даже «какиёмон». Как вы считаете?
– Я даже не понимаю, о чем вы говорите.
– Не понимаете?
– Нет. Ни слова.
– Черт побери, вы так много знаете о серебре, и я решил, что вы также хорошо разбираетесь в фарфоре.
Гарден покачала головой.
– Я не достаточно разбираюсь в этом, чтобы сказать точно, – признался Хендрикс. – Но дело в том, что эта чаша может стоить гораздо дороже, чем вы за нее хотите. Почему бы вам не показать ее специалисту?
Гарден снова покачала головой:
– Не знаю, что и думать о вас, капитан. Если я не сумела разглядеть сокровище, почему бы вам не воспользоваться моей ошибкой?
– Не хочу вас обманывать.
– В таком случае вам нечего делать в антикварной лавке, – засмеялась Гарден. – Именно поэтому большинство людей и любит делать покупки в таких магазинах. Они считают, что ловко обманывают хозяев.
– Какой же вы циник! Неужели вы действительно верите в это?
– Я бы не хотела, но слишком часто убеждалась в этом на практике, чтобы сомневаться.
– Это плохо… Ну что ж, тогда я куплю эту вещицу. Но думаю, что вам не следует этого допускать.
Гарден завернула ему покупку. Очень тщательно – а вдруг это действительно такая ценная вещь, как он сказал. Пока она занималась упаковкой, он «беседовал» с Эстер.
– Как поживает Пегги? – спросил он Гарден, прежде чем уйти.
– Насколько я знаю, прекрасно. Она редко пишет. А как Дороти?
– Точно так же, как Пегги. Спасибо за чашу, миссис Харрис.
– Пожалуйста. – Ей хотелось, чтобы он задержался и еще немного поговорил с ней. «Прекрати», – строго сказала она себе. Гарден позвонила Джорджу Бенджамену и спросила о японском фарфоре, но он тоже мало знал об этом.
– Вы покрыли свои расходы? – спросил он.
– Дважды. У меня сейчас цены туристского сезона.
– В таком случае забудьте об этой плошке.
Гарден последовала его совету. С приближением туристского сезона она могла покупать для магазина более интересные и дорогие вещи. Теперь, когда наступила весна, ей хотелось побольше бывать на свежем воздухе. Она уговорила Паулу приходить не только по субботам, но и по средам и теперь каждую среду вместе с Элен отправлялась на охоту за сокровищами.
Они завтракали в лесу, среди нежных белых цветов дикого кизила и опьяняющего аромата жасмина. Гарден рассказывала Элен о своей жизни на плантации, когда она была маленькой девочкой и играла в таких же лесах. Ее сердце разрывалось при мысли об одиноких играх дочери во дворе Элизабет. Если собственное одиночество и тревожило ее, она гнала такие мысли прочь. У нее была работа, Элен, Элизабет и еще радио; многие герои передач тоже стали ее друзьями. Она купила второе радио, для магазина, и теперь даже днем могла встречаться с любимыми персонажами.
А что Джон Хендрикс уже три недели не заглядывал в магазин, так это, говорила она себе, не имеет никакого значения.
В апреле, в самый разгар туристского сезона, она получила открытку с видом залива Гаунтамано. На открытке было написано: «Хорошо бы Пегги все еще была здесь. Ужасно скучно. Джон Хендрикс. P. S. Передайте привет Эстер».

К концу короткого туристского сезона в «Лоукантри трежерс» все было раскуплено. Гарден продала даже четыре стола, на которых раскладывала вещи на продажу. Остались только две престижные, немыслимо дорогие вещи – комод Эльфа и ваза Бейтман, а еще ее ошибки – вещи, которых просто не следовало покупать и которые, возможно, никогда не будут проданы. Гарден повесила на двери табличку «Закрыто на каникулы».
– В жизни не видела такого жалкого зрелища, – радостно сообщила она Элизабет. – Все как корова языком слизнула. Придется очистить с десяток аукционов, чтобы магазин приобрел достойный вид. Счастливые дни явно наступили снова.
Гарден была не одинока в своих чувствах. Новый президент, Франклин Делано Рузвельт, заслужил уважение миллионов американцев своими доверительными беседами и множеством программ, направленных на борьбу с депрессией.
Гарден с хрустом потянулась:
– Такое ощущение, будто меня по очереди переехали полдюжины грузовиков. Тетя Элизабет, я собираюсь устроить себе настоящие каникулы.
– Ты их заслужила. За целый год ни одного выходного.
– За шестнадцать месяцев. Последнее время я уже дни считала. Новый товар может подождать недельку другую. Опять придется покупать дешевые вещи, а это так обидно, когда хочется приобрести что нибудь по настоящему хорошее. Ну ничего, во время каникул постараюсь вызвать в себе прилив энтузиазма. Надо бы снять коттедж возле пляжа. Элен очень нравился пляж в Антибе. Интересно, что с ней будет, когда она увидит пляж с песком, а не с галькой. Ошалеет от радости. Купаться еще рано, так что можно снять дом совсем дешево.
– Не думаю, что ты захочешь увезти Элен. Она сегодня получила письмо. Приглашение на день рождения.
Гарден уронила руки:
– Что? Слава Богу!
Ей хотелось заплакать, заплясать, упасть на колени. Наконец открывается так сурово захлопнутая дверь.
– Это всего лишь начало, – предупредила ее Элизабет. – Все знают, что Элен уже почти четыре. Именно в этом возрасте девочки и мальчики начинают ходить друг к другу в гости. Она не останется в стороне. Чарлстон не наказывает детей. Но для тебя, возможно, ничего не изменится. Во всяком случае, пока.
Гарден счастливо улыбалась сквозь слезы:
– Это не имеет значения. У меня есть работа. Элен – вот что самое главное. Когда этот день рождения? Нужно купить ей новое платье. И туфельки.
Элизабет тоже смахнула слезы. Когда она заговорила, по голосу нельзя было догадаться, как ей жаль свою племянницу.
– В «Примроуз шоп» большая распродажа, – сказала она. – А если ты хочешь на пляж, так у меня есть дом на острове Салливан. Я давным давно отдала его Кэтрин и ее детям, но могу позволить тебе воспользоваться им. Им он до лета не понадобится. Кэтрин никогда не меняет привычного уклада жизни: ей и в голову не приходит, что теперь, когда ее младшему ребенку под тридцать, она уже не связана со школьным расписанием. Не понимаю, откуда у меня взялась такая безмозглая дочь.
Гарден засмеялась:
– Вы слишком торопите время, тетя Элизабет. Мы же учились с Ребеккой в одном классе, помните? До тридцати нам еще почти три года… Я лучше не поеду в ваш дом, хотя и очень благодарна за предложение.
Старые, мудрые глаза Элизабет остановились на ней.
– У тебя все еще неприятности с моим внуком?
– Нет, не неприятности. Мэн ужасно милый. Он иногда заходит в магазин, вот и все. Нам особо не о чем говорить, и от этого возникает неловкость. Если я поеду в ваш дом, могут быть лишние сложности.
– Ты всегда нравилась ему, Гарден.
– Ерунда. Ему приходилось присматривать за мной, потому что папа и Стюарт умерли.
– Это ты так говоришь. Но мы то обе знаем, как было на самом деле. Выйти замуж за Мэна – не худший вариант.
Гарден едва не вышла из терпения:
– И это мне говорите вы! Вы то больше не вышли замуж. Почему же вы думаете, что я не смогу жить одна?
– Да, тебе действительно нужно отдохнуть, – хмыкнула Элизабет. – Ты рассуждаешь как типичный представитель семейства Трэддов.

96

Гарден сняла маленький коттедж на Фолли Бич. Фолли был маленьким островком к западу от Чарлстона, тогда как более фешенебельные острова Салливан и Айл Палмз лежали к востоку от города. На Фолли был павильон и три ресторана, но Гарден была далека от них и от толпы, которая собиралась там даже не в дачный сезон.
Она убрала привезенные с собой съестные припасы, втащила в дом мешок угля для кухонной плиты и лед для холодильника, заправила керосином лампы, распаковала книги, которые собиралась прочитать, и распечатала дорогую бутылку бургундского. Про бутлегера, у которого она раздобыла эту бутылку, говорили, что он доставляет вино из Франции, а не с чьего то заднего двора.
По узкому деревянному настилу Гарден прошла от дома до вершины песчаной дюны. Внизу перед ее глазами расстилались пустынный пляж и сверкающий океан. Только что начался отлив, и высокие, с белыми гребнями волны шумно набегали на песок. Сильный бриз играл полями широкополой шляпы Гарден и развевал длинные широкие рукава ее блузки. Она повернулась лицом к солнцу и облизнула ставшие солеными губы.
– Какое блаженство! – крикнула она, сорвала с головы шляпу и подбросила ее в воздух. Шляпа плавно опустилась на песок и покатилась, как обруч, распугав по дороге дюжину куликов. – Вот как стану вся в веснушках! – крикнула она, сбегая по ступенькам на песок.
День уже клонился к вечеру, и все же минут через десять она почувствовала, как защипало нос и щеки. Ее кожа уже пятнадцать лет не была под прямыми солнечными лучами.
Она повернула назад. Не хотелось проводить отпуск, мучаясь от солнечных ожогов. Возвращаясь, она аккуратно ставила ноги в оставленные ею же следы на песке. Она чувствовала себя настоящим Робинзоном Крузо, с той только разницей, что у нее имелось достаточно еды, а к тому же с полдюжины романов. Возле коттеджа Гарден выудила из воды свою намокшую шляпу. Она еще пригодится, если захочется выйти из дома днем.
После обеда она начала читать. Это оказался «Табачный путь», который стал такой сенсацией на Юге, что его было почти невозможно купить в книжном магазине. Уже после первых глав Гарден поняла почему. Ей не хотелось мрачных впечатлений, к тому же ее уже давно трудно было чем то шокировать, поэтому она отложила эту книгу в сторону и принялась за «Потерянный горизонт». Очень скоро она была полностью захвачена волшебным очарованием Шангри Ла.
Впервые услышав доносившуюся откуда то музыку, она решила, что это плод ее воображения, естественный аккомпанемент к волшебной красоте истории, которую она читает. Потом она поняла, что это джаз. Она отложила книгу и вышла в темноту, на веранду, чтобы лучше слышать. Джаз был очень хороший. Гарден удивилась, что в павильоне играет такой хороший музыкант и что музыка доносится так издалека.
Было время отлива, и волны едва слышно шуршали, набегая на берег, словно вторя звукам пианино. Гарден долго сидела и слушала. Эта мелодия волны и безграничное, усыпанное звездами небо словно уносили ее в Шангри Ла.

Гарден прекрасно провела эти дни. Она была совсем одна – никаких планов и расписаний, никому не надо отчитываться, она и не мечтала о таком. По утрам, когда ее будило солнце, она отправлялась в долгие прогулки по влажному прибрежному песку, смотрела, как солнце поднимается над океаном. В это время шляпа была ей не нужна, и волосы свободно летели по ветру.
Возвратившись в коттедж, она почувствовала себя голодной как волк. Жаркое время она проводила на веранде – читала в гамаке или просто размышляла, вспоминала.
Она часто думала об Антибе. Какой контраст между тем пляжем и этим! Она признавалась себе, что ей не хватает прислуги. Не хватает богатства. Не хватает кафтанов, в которых можно выйти на солнце, и Конни, которая их создает, а также шкафов и комодов, набитых одеждой и изящным шелковым бельем. Брюки и блузки, которые она купила для этой недели на пляже, были самые обыкновенные, из довольно грубой материи, и она никак не могла забыть, как много было у нее раньше красивых, ярких пляжных пижам.
Средиземное море было спокойнее Атлантики, и вода здесь была не лазурная, а серо коричневая. Коттедж очень скромный, кровать не слишком удобная, на полу хрустел занесенный ветром песок. Стряпня самая примитивная, а на топившейся углем плите и она не всегда удавалась. Гарден питалась подгоревшей яичницей, сырыми гамбургерами и множеством бутербродов с арахисовым маслом.
И все же она была довольна. Она написала Элен Лемуан, доложила, что жизнь в целом вполне удовлетворительна. Письмо не было длинным. Элен и так знает, как складывается ее жизнь. Они с Элизабет регулярно переписываются. Иногда Элизабет спрашивала значение какого нибудь слова, которого не было в ее англо французском словаре.
К вечеру, когда солнце постепенно приобретало пурпурно алый цвет, Гарден снова выходила на пляж. В эти часы она думала о Скае, прощалась с ним. Она больше не анализировала прожитые с ним годы, не гадала, что сделала не так и что еще можно было сделать, чтобы они остались вместе. Она уже достаточно долго мучила себя этими мыслями. Теперь она старалась смотреть на свою жизнь и замужество как на спектакль или книгу. Она видела двоих людей, которые хотели жить совсем по разному. Скаю все время нужно было что то новое, какие то перемены, яркие впечатления. А ей, как сразу поняла Элен, хотелось стать добропорядочной мещанкой. Никто не виноват – ни Скай, с его неугомонностью, ни Гарден, с ее попытками пустить корни и удержать его на месте.
Его больше нет. Умер. Она плакала о нем, о полном оцепенении могилы, о его навсегда прекратившихся странствиях. И отпустила его.
По вечерам доносившаяся издалека музыка, казалось, облегчала ее горе и продолжала звучать у нее в голове, когда она погружалась в глубокий, освежающий сон.
Через неделю она покрылась легким загаром, на носу высыпали многочисленные веснушки. Теперь она была готова вернуться в магазин, к череде аукционов и терпеливо ждать, когда Чарлстон согласится снова принять ее. Здесь были корни – и ее, и Элен. Она достаточно бродила по свету, достаточно повидала, достаточно гонялась за счастьем – всего этого хватило бы и на пятерых.
– На пляже было чудесно, – доложила она Элизабет, вернувшись домой. – Я не видела ни одной живой души, кроме старика, собиравшего выброшенные морем куски дерева. Я оставляла на песке следы, совсем как Робинзон Крузо, у меня даже был свой Пятница, правда я его ни разу не видела. Он играл на пианино, я каждый вечер слушала концерты.
– Ну конечно! Я совсем забыла, что он там будет. Ты слушала лучшие концерты, чем предполагаешь. Это был Джордж Гершвин.
– Тот самый Джордж Гершвин?
– А сколько же их может быть? Он пишет оперу по пьесе Дю Боза Хейворда.
– Вашего друга Дю Боза Хейворда? Из Поэтического общества? Который был так мил с Пегги? Он написал пьесу? Вы мне не говорили.
– Но Гарден, я же послала тебе книгу, – удивленно посмотрела на нее Элизабет. – Сначала, в двадцать пятом году, Дю Боз написал книгу. Потом Дороти, его жена, сделала из нее пьесу. Ее поставили на Бродвее, она стала гвоздем сезона. Странно, что ты не слышала о ней даже в Европе.
Гарден не могла сказать, что в это время находилась в клинике, в кокаиновой горячке.
– Я пропустила ее, – сказала она.
– Мне, признаться, кажется, что ты не так уж много и пропустила. Я очень люблю Дю Боза и восхищаюсь его поэзией, но все его романы о чернокожих. Эта пьеса, «Порги», она написана о Козле Сэмми, помнишь, тот безногий нищий, который приставал к прохожим на углу у городской ратуши?
Гарден помнила этого маленького негра. У него не было ног по колени, и он всегда сидел на маленькой тележке, запряженной белым козлом. Она никогда не ходила по той стороне улицы, потому что на него было так грустно смотреть и потому что у нее никогда не было денег, чтобы положить ему в миску.
– Он никогда ни к кому не приставал. Да его там больше и нет. Я каждый день прохожу мимо этого угла, когда иду на работу, и ни разу его не видела.
– Теперь, когда Дю Боз сделал его таким знаменитым, он, наверно, купил себе лимузин. Подумать только, написать оперу про Сэмми Смолза! Почему не про Френсиса или Джона Колхауна? А кроме того, Козел приставал к прохожим. Он пытался выхватить кулек с кексами прямо у меня из рук… Что ты фыркаешь?
– Я вспомнила Вики в то время, когда она увлекалась искусством. Она вечно приглашала к себе на виллу художников, писателей, музыкантов. Изо всех сил пыталась познакомиться с Хемингуэем, Пикассо и Скоттом Фицджеральдом, когда они были в Антибе. Но ей приходилось довольствоваться третьеразрядными любителями дармовщинки. Если бы она знала, что Джордж Гершвин в Чарлстоне, тут же вышвырнула бы бедных монахов из Барони.
– Я бы не стала поминать дьявола. А вдруг услышит?
– Прошел почти год, тетя Элизабет. Если бы могла, она бы уже что нибудь сделала. Я думаю, мы в безопасности.

Через неделю «Лоукантри трежерс» был наполнен добычей с аукционов и готов к открытию. В этот день Гарден пожалела, что так легкомысленно отбросила возможность угрозы со стороны Вики. Она мысленно назвала себя дурой.
– Да, я миссис Харрис, – ответила она вошедшему в магазин коренастому мужчине в темном костюме. Он выглядел в точности как те люди из ФБР.
– Я детектив, миссис Харрис. Мы разыскиваем вас уже два года. – Он положил свое удостоверение на стол перед собой.
Гарден не видела лица мужчины – его скрывали широкие поля темной шляпы. О чем он говорит? Вики же знает, где ее найти. Что она могла натворить два года назад?
– Это насчет духов.
– Духов? Это вы о чем?
– Понимаете, их не могли доставить. Это французские духи. Компания, которая их производит, наняла кого то искать вас во Франции, и они выяснили, что вы уехали в Штаты. Поэтому компания наняла нас и…
– Люсьен! – вскрикнула Гарден.
– Мэм?
– Мой старый друг. Он обещал, что я буду получать эти духи до конца жизни. Я, кажется, сейчас расплачусь.
Нет, лучше запою. По французски. Про маленькую белую уточку.
Детектив с беспокойством стал пятиться к двери.
– Там, – сказал он, – сверток у меня в машине.
– Я пойду заберу его. Скорей. В конце концов, я ждала этой посылки целых два года.

Через час Гарден подняла голову на звон колокольчика и увидела Джона Хендрикса. Он глубоко втянул в себя воздух.
– Как вкусно здесь пахнет, – сказал он. – Вы получили мою открытку?

97

– Гарден, дорогая, почему бы вам не сделать, как я, и не закрыть свой магазин на лето? Покупателей все равно нет, только прохожие, которые хотят хоть ненадолго спрятаться в тень. А на Чалмерс стрит даже их нет.
– У меня есть вы, Джордж.
– Я старый надоеда. Прихожу, сижу в тени вашей смоковницы, как ветхозаветный патриарх, и пью ваш ветхозаветный чай со льдом. Пожалуй, я принесу кустик мяты из своего сада и посажу вон там, у водосточной трубы.
– Это было бы чудесно. – Гарден, полузакрыв глаза, прислушивалась к шуршанию листьев и звону колоколов церкви Святого Михаила, отбивавших время. Четыре часа. Сегодня он уже не придет, слишком поздно. Она не могла признаться Джорджу Бенджамену, что не закрывает магазин из за Джона Хендрикса, – он приходил два раза в неделю. Даже себе она не хотела в этом признаваться.
Но это было так. Из за Хендрикса она купила старый холодильник и каждый день брала из развозящего лед фургона по десять фунтов льда. И металлическую садовую мебель она тоже купила на аукционе из за него. В маленьком тенистом дворике было так хорошо летом; теперь там было на чем сидеть, потягивая холодное питье из высокого стакана. После месяца визитов Джон уже не делал вид, что приходит навещать серебряную вазу. Он снимал шляпу, как только входил в магазин, а если не было покупателей, то и пиджак, с облегчением вздыхал и говорил:
– Привет!
Задний дворик он называл оазисом. Так его и стали называть все.
– Я почти весь день провела в оазисе, – говорила Гарден, когда Элизабет спрашивала, как идут дела.
– Можно, я приведу в оазис своего друга? – время от времени спрашивала Верити Эмерсон.
Бывшая учительница Гарден по английскому языку совершенно случайно зашла в магазин в июне. Она понятия не имела, что Гарден вернулась в Чарлстон.
– Меня не было здесь два года, – объяснила она. – Умер мой отец, и я уехала домой к матери помочь разобраться с его делами. Хотела там остаться, даже начала работать в школе, в Лоуэлле. Но поняла, что скучаю по Чарлстону. Мисс Мак Би сказала, что будет рада принять меня снова, и вот я тут.
Гарден с изумлением поняла, что с тех пор, когда мисс Эмерсон была ее учительницей и кумиром, прошло десять лет. Так много – и так мало. Эшли холл с его порядком и дисциплиной казался частью такого отдаленного прошлого, которое нельзя измерить временем.
Мисс Эмерсон настояла, чтобы Гарден называла ее Верити. Сначала Гарден запиналась, называя учительницу по имени, потом поняла, что ее бывший идол тоже человек, и с радостью приняла предложенную ей дружбу.
Верити Эмерсон снимала дом на Куин стрит, всего в квартале от магазина. Раз в неделю она заглядывала к Гарден и получала приглашение в оазис. Она всегда приносила что нибудь вкусное к чаю, которым угощала ее Гарден. Иногда она приводила с собой кого то из друзей, писателей и артистов, живших колонией на Куин стрит.
Почти каждый день кто то из знакомых заходил к Гарден поговорить. А иногда, несмотря на пророчества Джорджа Бенджамена, забредали случайные покупатели. Дома Элен без умолку рассказывала о своих друзьях. Теперь Белва каждый день водила ее на Бэттери играть возле пушки, на зеленой лужайке под дубами. Элен была дитя Чарлстона. Она теперь называла Гарден «мама» вместо «мамми», клянчила арахисовые лепешки, знала наизусть песни всех уличных торговцев и выбегала на улицу за бесплатной пробой каждый раз, когда мимо проходила продавщица клубники.
Когда кончилось лето и чарлстонцы вернулись в город с гор и пляжей, Гарден пригласили петь в хоре церкви Святого Михаила.
– Какое христианское всепрощение, – насмешливо сказала она Элизабет, но в душе была очень довольна. Она любила петь в хоре, любила разучивать партию альта и сливать ее с другими, любила торжественность церковной службы и тот покой, который она оставляла в сердце. Кое кто, в основном женщины, все еще не желали признавать ее и в присутствии Гарден отводили глаза в сторону. Но большинство разговаривали с ней так, словно ничего не случилось.
– В моей почте пока нет приглашений на день рождения, – сказала Гарден. – У меня, похоже, испытательный срок. – Она криво улыбнулась. И все же ей стало легче. Она чувствовала себя почти непобедимой.

Конец лета означал, что Джордж Бенджамен снова открыл свой магазин, а Верити Эмерсон начала занятия в школе.
– Теперь я смогу заняться стульями в оазисе, – объявил Джон. Он был в рабочей рубашке и брюках и держал в руках коробку, из которой извлек проволочную щетку, краску, кисть и несколько бутылок пива. – А покупателям, если они спросят, скажите, что я местный дворник. – Он ухмыльнулся. – Я все лето просто бесился, глядя на эту ржавую мебель. На флоте ржавчина – первый враг. – Он поставил пиво в холодильник и радостно пообещал заменить его чем нибудь поинтереснее, как только будет подписана отмена сухого закона.
– Во всяком случае, пиво вам, пьяницам, президент Рузвельт дал сразу после выборов, – сказала Гарден.
– Потому то мы, пьяницы, и голосовали за него, – согласился Джон. – Этот человек – просто гений. – Он сидел, скрестив ноги, прямо на кирпичной брусчатке и яростно отдирал ржавчину от ножки стула, что то насвистывая сквозь зубы.
Джон Хендрикс занимался мебелью всю долгую и теплую чарлстонскую осень. Он приходил по крайней мере один, а иногда и два раза в неделю. Когда в магазине были посетители, он отдавал Гарден честь и со словами «сторож, мэм», проходил к задней двери. Она замечательно справлялась с душившим ее смехом, даже когда какая то молодая дама сказала своей спутнице:
– Странно. Он так похож на командира моего Джерри.
В магазине теперь бывало гораздо больше покупателей, чем летом, но настоящий сезон еще не начался. До Рождества было еще далеко. Когда магазин пустел, Гарден выходила во двор. Она открывала дверь, видела Джона, и сердце ее приятно и пугающе замирало. Он всегда поднимал голову, с улыбкой смотрел на нее, и сердце замирало снова. Гарден давным давно решила, что Паула права: эти глаза на таком загорелом лице действительно убийственно синие. Они были окружены глубокими морщинами, которые превращались в бледные полоски, когда он не щурился и не улыбался.
Пока Джон работал, они мирно беседовали. Гарден рассказывала о последнем аукционе, о своих покупках, о вещах, которые хотела купить, но не купила, о том, что говорят другие антиквары.
Джон жаловался, что застрял на берегу и занимается бумажной работой, рассказывал о местах, где побывал.
Казалось, он побывал везде. Но больше всего любил Японию и Средиземноморье.
Гарден не говорила, что знакома со Средиземноморьем, но не так, как он, с борта корабля, а с берега. По молчаливому соглашению они никогда не говорили о себе. Рассказы Джона касались истории или были описаниями разных мест. Личные нотки звучали, только когда он упоминал о своих вкусах. Что касается Гарден, она словно и не существовала вне роли антиквара. Ни ребенка, ни мужа – живого или мертвого – никакого прошлого.
Их дружба была удивительно сдержанной и осторожной. Гарден говорила себе, что именно это ей и нравится. Это не налагало никаких обязательств. Не заставляло думать о своих чувствах. Даже не давало права думать о них вообще. В разговорах с Паулой она никогда не упоминала Джона. И уверяла себя, будто рада, что и Паула никогда о нем не заговаривает.

Перед самым Днем Благодарения Джон сделал последний мазок, и мебель была готова.
– На следующей неделе начинается рождественская торговля, – сказал он, – но вы должны мне кое что пообещать.
– Что именно? Хотите получить Эстер в награду за труды?
– Почти. Сухой закон отменят со дня на день, и у меня уже приготовлена бутылочка легального шампанского. В тот день, когда его отменят, я принесу ее сюда, и мы выпьем за Эстер.
Гарден согласилась. Позже она сообразила, что Джон Хендрикс попросил о первом свидании.
«Отмена!» – кричали заголовки газет пятого декабря. В этот день Гарден открыла магазин на час позже. Она купила себе шелковое платье, одно из тех, что рекламировались в газетах. Это было первое платье, купленное с тех пор, как она покинула Европу, и стоило оно два доллара девяносто пять центов.
– Да, это не Фортюни, – сказала она зеркалу в примерочной, – но оно новое. – Она скатала платье, которое сняла, и сунула его в сумочку. Она уже два года носила не снимая это и другие платья Фортюни, и они все еще выглядели как новые. Но Джон уже видел все по нескольку раз. Она не укорачивала только белую тунику, приберегая ее для первого похода в гости. Она была уверена, что ждать приглашения уже недолго. Она может подождать. Жизнь складывается не так уж плохо.

– Потрясающе, – сказала Гарден, передавая вазу Джону.
Он сделал большой глоток.
– Это точно, – согласился он. – Серебро придает шампанскому какой то особенный вкус.
Он протянул ей вазу. Их пальцы соприкоснулись, и Гарден быстро взглянула на Джона – есть ли реакция?
– Завтра я уезжаю в отпуск, – сказал он. – Буду встречать Рождество с семьей.

0

33

98

– С днем рождения, мама. Дашь мне еще кусок кекса?
– Можно мне… – хором поправили Гарден и Элизабет.
– Можно мне еще кусок кекса? – спросила Элен.
– Нет, нельзя, – ответила Гарден. – Ты и так уже съела два. К тому же тебе давно пора спать. Санта Клаус не придет, если ты не уснешь.
Элен мысленно взвесила: с одной стороны, удовольствие остаться, с другой – заманчивая перспектива получения рождественских подарков. Она нахмурила лоб и сморщила носик. Потом, решившись, поцеловала на прощание Гарден и Элизабет и отправилась в постель.
– А ты мне подоткнешь одеяло? – донесся с лестницы жалобный голосок.
– Я уже подоткнула. И почитала. И дала попить. И поцеловала. А ты пришла просить еще кекса. Сейчас же отправляйся спать, не то завтра получишь от Санта Клауса только розги и уголь. – Она покачала головой. – Интересно, они все такие? – спросила она Элизабет.
– Даже хуже, – отозвалась та. – Однажды, когда Трэдду было восемь лет, я обнаружила его на крыше. Он собирался взять в плен Санта Клауса и отобрать у него все подарки.
– И что же вы сделали?
Несколько мгновений Элизабет смотрела на огонь в камине.
– Представь себе, не помню. Это так грустно. Когда твои дети делают или говорят что то необычное, ты уверена, что никогда этого не забудешь. И почти всегда забываешь.
Гарден подбросила угля в огонь.
– Что мне делать с мамой, тетя Элизабет? Элизабет фыркнула:
– Да, это уже трудности дочери. Может достаться такая мать, как твоя. Ну что ж, она написала, что хочет видеть вас с Элен. Сейчас Рождество. Думаю, тебе придется пойти.
– Меня это беспокоит. Она чего то хочет, я знаю. После того как я вышла замуж, в каждом письме ей было что то нужно от меня. Даже не представляю, что ей надо на этот раз.
– Завтра узнаешь. Не ломай над этим голову сейчас… Наверху уже все стихло. Будем доставать подарки?
Гарден поколебалась. Она достала сигарету, закурила и с притворным равнодушием произнесла:
– Тетя Элизабет, а вы любили Гарри Фицпатрика?
– А я все думала – когда же ты спросишь меня о Гарри? Да, я была влюблена в него – то, что нынешняя молодежь называет «безумно влюблена». В этом есть элемент безумия.
– Почему же вы не вышли за него замуж? Элен Лемуан говорила мне, что Гарри хотел на вас жениться.
Элизабет улыбнулась:
– Элен написала, что очень ревновала его ко мне. Я ей верю и понимаю ее. Я тоже ее ревную, потому что ей принадлежала та часть Гарри, которой не было у меня.
– Но почему вы не вышли за него замуж?
– Знаешь, Гарден, для того, чтобы не выйти замуж, всегда больше причин, чем для того, чтобы выйти. Одна из них возраст. Гарри был на семь лет моложе меня. За время нашего знакомства я успела стать бабушкой. Он утверждал, что это не имеет значения, и был прав. Но для меня это имело значение. Он был такой обаятельный. Вокруг него всегда вились женщины.
Гарден была поражена. Она никогда не считала Элизабет трусихой.
– Но возраст был только предлогом, – продолжала Элизабет. – На самом деле у Гарри был соперник, и этот соперник победил.
Гарден попыталась представить себе не одного, а двух поклонников. И не смогла. Однако она ни на секунду не усомнилась в словах тетушки.
– Кто же он был? – спросила она.
– Это был не он, это была я сама. Мы с Чарлстоном. Я многое пережила в жизни, испытала страх и преодолела его. Я была сама себе хозяйка. Мне не нужно было выходить замуж за Гарри или за кого то другого, чтобы стать личностью. И я любила Чарлстон. И сейчас люблю. Люблю каждый кирпич и каждый камень на мостовой. Люблю его порядок, предсказуемость и надежность. Мне нравится сознавать, что я составная часть того мира, который все еще ценит любовь к ближнему. Я люблю его красоту. Я много путешествовала по Европе, но никогда не видела места красивее Чарлстона. Я люблю бухту и океан, болота и сосновые леса. Когда я уезжала, мне не хватало его запахов, деревья без шалей из испанского мха казались мне озябшими. Нет, я поступила правильно. Как бы я ни любила Гарри, а я очень любила его, я никогда не сомневалась, что поступила правильно.
– Но вы отпустили Трэдда. Вы сами отправили его отсюда. Чарлстон ведь был и его домом.
– И был ему слишком тесен. Он был в Чарлстоне как взаперти. У него было воображение, интерес к жизни, и он хотел учиться. Если бы он не уехал, то, что украшает и обогащает мою жизнь, погубило бы его. Для некоторых людей жизнь в Чарлстоне оказывается слишком легкой. Чарлстон не дает им возможности проверить себя, построить свою жизнь. Я ждала, что он вернется, и он действительно уже возвращался, но корабль потерпел крушение. Чарлстонцы всегда возвращаются. Как ты, Гарден. Нет места лучше своего дома.
Гарден окинула взглядом свою гостиную, мебель, рождественские украшения, повешенные с помощью дочки. «Да, – почувствовала она, – я действительно вернулась домой».

Гарден тихо спускалась по лестнице.
– Как рождественский ангел, – прошептала она. Лицо ее светилось любовью.
Раздался приглушенный хлопок. Элизабет с гордостью показала завернутую в салфетку пробку от шампанского.
– Ну вот, теперь мы можем отпраздновать день рождения по взрослому, – сказала она. – К старости я стала недолюбливать кексы.
Вдруг Гарден заплакала.
– Я… мне… извините меня… – рыдала она. Элизабет разлила вино.
– Выпей ка, – сказала она. – От этого жизнь не сделается лучше, но хоть будет выглядеть такой.
Когда Гарден успокоилась, Элизабет спросила, не хочет ли она поговорить о том, что ее беспокоит.
– Это все шампанское, – ответила Гарден. – Оно напомнило мне об отмене сухого закона и об Эстер. – Она рассказала о новом платье, купленном для их первого свидания с Джоном, и о том, какой для нее был удар, когда Джон сказал, что уезжает. – Мне его так не хватает! Каждый раз, как выхожу во двор завернуть покупку, жду, что он окажется там. Но его нет.
Элизабет медленно пила вино и старыми, мудрыми глазами смотрела на заплаканное лицо Гарден.
– Ты любишь его? – спросила она.
– Должно быть, да. Если бы не любила, не скучала бы так.
Элизабет поставила бокал.
– Глупости. Я считала тебя умнее. Ты просто долго была отрезана от мира. Ты одинока. Ты молодая, здоровая, нормальная женщина, и тебе нужен мужчина. Джон – первый, кто тебе подвернулся. Это не любовь, это голод.
– Это не так, тетя Элизабет, правда, не так. Мне нравится быть рядом с ним, разговаривать, смотреть, как он работает. Он любое дело старается сделать как можно лучше и так любит работать! И он даже не пытался затащить меня в постель.
– Ты меня пугаешь. У него, должно быть, какие то отклонения.
– Ничего подобного!
– Откуда ты знаешь? Что ты вообще о нем знаешь? Гарден была вынуждена признать, что не знает решительно ничего.
– Когда он возвращается? – спросила Элизабет.
– На Новый год.
– Так вот, как только он появится, скажи, что его хочет видеть твоя старая тетушка Элизабет. Я не спасла тебя от одного неудачного замужества, но на этот раз не намерена молча смотреть на это.
– Но, тетя Элизабет, сейчас речь о замужестве не идет. Если вы ему что то скажете, это будет ужасно!
– Ха! Гарден, ты просто дурочка. Так или иначе, речь всегда идет о замужестве. И потом, я не собираюсь ему ничего рассказывать, а вот он мне много чего расскажет, можешь не сомневаться. Уж я об этом позабочусь. – Элизабет встала. – А теперь займемся подарками.
Гарден принесла спрятанные пакеты и свертки.
– Господи, а это что такое? – удивилась Элизабет, когда Гарден достала из коробки пупса. – У него же во рту дырка.
– Это для бутылочки, видите? Наливаете туда воду, и кукла ее пьет. А потом мочит пеленки.
– Какой кошмар! – отозвалась Элизабет.
– Это последний писк моды. Элен уже давно у меня просила. Мне пришлось чуть ли не отнимать ее у какой то дамы. Эта кукла была последней в магазине.
Элизабет засмеялась:
– Ты об этом скоро пожалеешь. Интересно, что еще выдумают. Скоро куклы начнут какать и срыгивать, тогда они будут совсем как настоящие младенцы.
– Тетя Элизабет, ну что вы говорите! И имейте в виду, я вижу вас насквозь. – Она поцеловала морщинистую шею тетушки.
Элизабет похлопала Гарден по руке:
– Могла бы хоть притвориться. Мне было бы приятно. Ну вот, а я дарю Элен Оборвашку Энн и книгу сказок. Ей понравится. Она сможет выдирать волосы у куклы и страницы из книги.

– Здравствуй, мама, с Рождеством. Элен, это твоя бабушка. Поздравь ее с праздником.
Маргарет со слезами обняла Элен и Гарден.
– Я так рада видеть вас, – рыдала она. Гарден высвободилась из объятий матери.
– Элен, давай поднимемся по этой лесенке. Смотри, как она идет все кругом и кругом, смешно, правда? Мама, ты напугаешь Элен, – прошептала она, обернувшись к Маргарет. – Перестань.
Маргарет шла за ними, жалобно всхлипывая. На диване в гостиной лежала целая гора коробок, завернутых в яркую красную и зеленую бумагу.
– Красные для Элен, – сказала Маргарет, – а зеленые для тебя, Гарден. Элен, ты умеешь различать цвета? Знаешь, какой из них красный? Все красные коробки твои. Можешь их открыть.
Элен побежала через всю комнату к дивану. Маргарет в слезах смотрела на Гарден.
– Она такая красивая! Я просто ненавижу себя за то, что не хотела ее знать. Прости, пожалуйста. Я знаю, ты не хочешь меня видеть. Конечно, я понимаю. Но свое последнее Рождество мне так хотелось провести с дочерью и внучкой. Другого у меня не будет.

– Не знаю, что и думать, – сказала Гарден в тот вечер Элизабет. – Мама говорит, что у нее уже было три сердечных приступа, и доктор боится, что следующий может оказаться последним. Не знаю, верить или нет Мне совсем не хочется быть такой гадкой, но в маме есть что то, что поднимает во мне самые худшие чувства. Представляете, в доме ужасно холодно. Занзи в конце концов ушла. Столько лет обслуживала маму, готовила, убирала этот огромный дом и вдруг уехала жить с семьей племянника. Мне пришлось самой возиться на кухне, чтобы приготовить ей поесть. Она даже не умеет открыть консервную банку.
– Маргарет пригласила тебя, чтобы ты приготовила обед? – заинтересовалась Элизабет. – Да, видно, у нее и правда отчаянное положение. Ну что ж, что заслужила, то и получила.
– Нет, тетя Элизабет, это не смешно. Она хочет, чтобы я и Элен жили с ней.
– И что ты ответила?
– Сказала – нет. Я там через два дня сойду с ума. Но мне придется найти ей какую то прислугу.
– И оплачивать. Маргарет известная скряга. Я удивилась, что она сделала вам с Элен подарки. Что она подарила?
– Вещи с чердака. Но оберточная бумага совсем новая. – Гарден одолел смех. – Сама не понимаю, почему смеюсь, – сказала она. – Она была такая жалкая. – Гарден снова засмеялась, в каком то шоке. Перед ее глазами опять встала та сцена, когда Маргарет выгнала ее. Она слишком долго сдерживалась, и это оказалось чрезмерным для ее неокрепших нервов. И теперь ей было никак не успокоиться, она могла только смеяться или плакать. Гарден заходилась в судорожных приступах смеха, пока Элизабет не поднесла ей к носу нашатырь и не привела ее в чувство.

99

Гарден никак не могла придумать способ заманить Джона Хендрикса к Элизабет. Это так беспокоило ее, что, когда он второго января появился в магазине, она заговорила прежде, чем он успел закончить свои поздравления с Новым годом:
– В субботу я приглашена на чай к своей двоюродной бабушке. Хотите пойти? – выпалила она одним духом. Потом вспомнила выдуманный ею предлог: – У нее есть интересное серебро. Не Эстер Бейтман, но вам может быть любопытно взглянуть.
– С большим удовольствием, – ответил Джон. Гарден перевела дух:
– Как вы провели Рождество?
– Было много снега. А вы?
– Много красного и зеленого. Я как раз собиралась пить чай. Хотите чашечку?
– Нет, Гарден, спасибо. Мне надо на базу. Прибережем чай до субботы. Я заскочил только, чтобы оставить это.
«Это» оказалось бутылкой шампанского.
– Я подумал, что мы можем, как китайцы, отпраздновать Новый год позже, чем остальные.
– С удовольствием, – отозвалась Гарден и дала ему адрес Элизабет.
Принимая Джона Хендрикса, Элизабет весьма напоминала вдовствующую герцогиню за чаем. Гарден никогда не видела ее такой внушительной и готова была просто убить.
Элизабет моментально выяснила, что Джону тридцать шесть лет, он окончил Аннаполис в 1923 году, родился на ферме в Нью Хемпшире, у него три сестры и два брата, родители живы и он никогда не был женат.
Элизабет действовала искусно, но не стала тратить время на уловки. Закончив допрос, она улыбнулась:
– И могу спорить, все зубы свои. Джон громко расхохотался:
– И привит от оспы. И даже ем оладьи «Уитис». Элизабет вопросительно подняла брови.
– Это из новой радиопередачи, – объяснила Гарден. – Называется «Джек Армстронг, настоящий американский парень».
Элизабет засмеялась и принялась горячо обсуждать с Джоном мировую политику, в которой Гарден мало что понимала. У нее было так много дел в магазине, что не оставалось времени даже почитать «Таймс». Она знала имена Гитлера и Муссолини, но Салазар, Дольфус, Стависки были ей незнакомы. Да это и не имело значения. Было совершенно ясно, что Джон и Элизабет понравились друг другу.
Когда они вышли от Элизабет, Джон повернул не к парадной, а к задней двери.
– Можно мне посмотреть и ваш дом тоже? – спросил он. – Я уже посетил одного важного члена семьи, теперь мне хотелось бы познакомиться с Элен.
– Откуда вы…
– Мне сказала Паула Кинг. Что вы живете здесь, что у вас есть маленькая дочка, что вы вдова.
– На самом деле я разведена.
– Неважно. Главное, вы не замужем.
– А что еще рассказала Паула?
– Я больше ни о чем не спрашивал. Я не такой дотошный, как ваша тетушка. Вот это женщина! Теперь я знаю, как чувствует себя рыба, когда из нее делают филе.
– Извините, Джон.
– Извинить? Ни за что! Она просто чудо. Я, кажется, влюбился в нее. Но выпить сейчас не отказался бы. Так вы пригласите меня к себе или нет?
В камине горели красные угли. На низеньком столике перед диваном стояла ваза с красными камелиями.
– У вас талант создавать оазисы, – тихо сказал Джон.

– Ну как? – спросила Гарден тетю.
– Хватай его, – ответила Элизабет. – По сравнению с ним Мэн – пустое место.
После этого дня Гарден встречалась с Джоном Хендриксом каждую субботу. Как то само собой установилось, что суббота их день. Он отправлялся с ней на аукционы и азартно торговался.
– Накиньте, – громко шептал он, когда начинался горячий торг за какую то вещь. Он так тщательно изучал выставляемые на продажу предметы, что продавец терял красноречие, описывая их. Через месяц он стал брать с собой лупу, чтобы еще лучше все рассмотреть. Джон уверял, что давно так не веселился. Через три месяца он разбирался во всем не хуже Гарден. Через шесть во всех сомнительных случаях она полагалась на его мнение.
После торгов они возвращались к Гарден выпить и побыть с Элен. Джон всегда находил что то для ее кукольного дома. Гарден ворчала, что он портит ребенка. Джон отвечал, что среди его знакомых очень мало дам, которых можно испортить десятицентовым подарком. Он всегда торжественно вручал свой подарок, когда Гарден, приняв ванну и переодевшись, спускалась вниз. Элен начала сама говорить им, чтобы не сидели дома и почаще куда нибудь ходили.
– Из этой девчушки наверняка выйдет отличный политик, – сказал Джон. – Она уже сейчас охотно берет взятки.
Они отправлялись куда нибудь поужинать – обычно ели спагетти, – а потом в кино, если в офицерском клубе на базе не было танцев. Репертуар менялся каждую неделю, и многие фильмы им хотелось посмотреть. Поэтому они решили добавить к своему расписанию воскресный утренний сеанс. Потом стало совершенно очевидно, что Джону разумнее оставаться обедать у Гарден, чем провожать ее домой, а потом отправляться на базу. Джон открыл свою тайну: он любил готовить. Гарден скрыла свою: она терпеть не могла кухню.
Это было единственное, что она скрыла. Но она никогда не рассказывала о себе. У них было так много других тем для разговора – аукционы, кино, быстрый рост Элен, последний кулинарный шедевр Джона, забавные случаи с покупателями. Не было смысла жаловаться, что каждый день, кроме выходных, Гарден приходится в обеденный перерыв ходить к матери, что Маргарет не в состоянии ужиться с прислугой и что все это отнимает много денег, времени и сил.
Джон, в отличие от Элизабет, не задавал вопросов о прошлом.
Зато вопрос возник у Гарден. И беспокоил ее все больше и больше. В День Труда они отправились на Фолли Бич; было очень жарко и душно – похоже, приближалась гроза. Когда их машину подняли на паром, боязнь высоты пробудила в Гарден отчаянное безрассудство.
– Джон, – почти выкрикнула она тоненьким голоском, – мне обязательно надо знать, почему вы никогда даже не поцелуете меня на прощание. Со мной что то не в порядке? Или с вами?
Вместо ответа он крепко обнял ее и поцеловал. Это был прекрасный ответ на все вопросы. С ними обоими все было в полном порядке.
Едва они сошли с парома, началась гроза. Молнии одна за другой били в океан. Джон схватил Гарден за руку.
– Скорее в машину! – крикнул он, пытаясь перекричать раскаты грома. – Через пять минут на дороге будет пробка.
Они первыми выехали на насыпь, которая вела через низину в город.
Грохот дождя по крыше оглушал. Они не могли разговаривать и поэтому всю дорогу домой распевали: «Какая бурная погода».
Джон остановил машину перед домом Элизабет. Дождь немного поутих, но все еще лил довольно сильно.
– Это не может продолжаться долго, – сказал Джон. – Давайте выкурим по сигарете и подождем, пока он перестанет.
Гарден положила голову ему на плечо и подставила губы.
Джон коснулся ее губ кончиком пальца:
– Нет, Гарден. Мы уже не школьники. Это не для нас. Если я вас поцелую, то не смогу остановиться на этом. А я не думаю, что вы этого хотите. Вы слишком чисты и утонченны.
Именно этого Гарден и хотела больше всего, со всей страстью своей натуры. Но она ответила:
– Вы правы, Джон, – и, выпрямившись, села рядом с ним. Ни за что на свете она не хотела бы поколебать его веру в ее чистоту.

Но через месяц ей пришлось сделать это. Гарден позвонила Джону на службу. Раньше она никогда этого не делала.
– Мне надо с вами поговорить, – сказала она. – Вы можете вечером прийти к тете Элизабет?
– Конечно. Я могу прийти прямо сейчас, если хотите. – Странные металлические нотки в голосе Гарден испугали его.
– Я была бы очень благодарна. – Гарден повесила трубку.
По дороге в город Джон превысил все ограничения скорости.
Она сидела в библиотеке с Элизабет. Когда Джон вошел, Элизабет вышла. Проходя мимо, она на мгновение сжала его руку. Ее тонкое, благородное лицо походило на маску смерти. Гарден казалась изваянной из мрамора. Она смотрела прямо перед собой, вокруг глаз лежали черные тени. Это было единственное световое пятно на ее лице. Джон подошел к Гарден, но она протянула вперед руку, отстранив его.
– Нет, не надо, – сказала она. – Сядьте вон там, у стола, и прочтите эти вырезки.
Они были из нью йоркских газет, с первого по четырнадцатое октября.
– «Суд века»… «Тайны будуара всплывают на поверхность»… «Горничная рассказывает о веселых пирушках»… «Потрясающие истории»… «Обязательно ли быть достойной женщиной, чтобы быть достойной матерью?» – кричали заголовки.
Джон просмотрел все статьи.
– Я не понимаю, – сказал он. – Это истории о Глории Вандербильдт. Зачем они вам, Гарден?
Гарден хрипло рассмеялась:
– Это подарок. Прислали из Нью Йорка. Я читала о деле Гауптмана. Ну, вы знаете, о похищении ребенка Линдбергов. Но мне кажется, ни одна чарлстонская газета даже не упомянула об этом процессе. Зато все они будут писать обо мне. Это только начало. Я знаю. И знаю, кто прислал мне эти вырезки. Видите ли, ребенка Вандербильдтов забирает у матери тетка, у которой очень много денег. Мать бедна, и у нее плохая репутация. Так случится и с Элен. Только это сделает ее бабушка, не тетя. А моя репутация уже известна газетчикам. Это будет для них праздником. Джон, я должна рассказать вам о себе. Я не то, что вы думаете…
– Гарден! – Он встал и подошел к ней.
– Нет, стойте. Дайте мне сказать. Я должна рассказать вам. Я не хочу, чтобы вы узнали это от какого то репортера. Или из газеты, да еще с фотографиями. Мне нужно рассказать вам правду.
– Замолчите, Гарден. – Джон под руки поднял ее с кресла.
– Нет! – Гарден попыталась освободиться, но он одной рукой обнял ее за талию и крепко прижал к себе. Другой рукой он прижимал к своему плечу ее голову.
– Послушайте, – тихо сказал Джон ей на ухо, – не надо ничего рассказывать. Я знаю о разводе, о показаниях свидетелей, о том, что писали газеты. И это не имеет никакого значения. Вы должны понять: что там правда, что ложь – не имеет значения. Я здесь. Я с вами. И мы будем сражаться с вашей свекровью вместе. Она не выиграет. Мы не позволим. Держитесь за меня, Гарден. Я буду вашей защитой. Я не позволю причинить вам вред.
Руки Гарден обвились вокруг него.
– О Джон, – вздохнула она, – мне так стыдно за то, что я сделала.
– Это было давно, – успокоил он ее. – Теперь это уже не имеет значения.
– Я так боюсь.
– Не надо. Бояться нечего.
– Не отпускайте меня, Джон.
– Нет, нет, я здесь, с вами.
– Я так боюсь.
– Больше не надо бояться.
Голова Гарден тяжело опустилась ему на плечо, а руки безвольно скользнули вниз. Она потеряла сознание. Джон отнес ее на диван, уложил на подушки и пошел искать Элизабет.
– Насколько плохо обстоит дело? – спросил он.
– Хуже некуда. Бабка влиятельна, безжалостна и, возможно, психически ненормальна.
– Что же будет? Что мы можем сделать? Элизабет коснулась руки Джона:
– Мы можем только поддерживать Гарден. Она не должна проиграть эту войну нервов. Я не знаю, что может случиться. Полагаю, многое будет зависеть от того, какое решение примет суд в Нью Йорке. Просто невероятно, что ребенка Вандербильдтов могут забрать у матери, создать прецедент. Право матери священно.
Одиннадцатого ноября судья вынес решение по делу Вандербильдтов – против матери.

100

На этот раз не было ни полицейских, ни агентов в широкополых шляпах. Самый заурядный клочок обычной бумаги, принесенный безработным учителем, который был рад заработать три доллара, вручив повестку в суд.
Он пришел за четыре дня до Рождества; магазин был переполнен покупателями, и он так выделялся среди них, словно был в светящемся костюме. Гарден подошла к нему.
– Думаю, вы ищете меня, – сказала она. – Как раз в эти дни я вас и ожидала. – Она была абсолютно спокойна.
Это спокойствие охватило ее с того момента, как было вынесено решение по делу Вандербильдтов. Гарден словно отгородилась от окружающего мира. Она продолжала работать, играть с Элен, разговаривать, улыбаться, даже смеяться. Но была словно на расстоянии от всего.
– Ты меня беспокоишь, – сказала Элизабет.
– Извините, – ответила Гарден. – Мне бы не хотелось, чтобы вы волновались. Я, правда, больше не расстраиваюсь. Глупо было так расстроиться из за вырезок. Я всегда знала, что Вики не успокоится. Мне не так больно, как вы думаете, тетя Элизабет. Я же вам говорила: я научилась не доверять счастью.
Повестка предписывала ей явиться в девять часов утра 12 января 1935 года к судье Джилберту Треверсу, зал 237, в помещении окружного суда. Красивое старое здание стояло наискосок от церкви Святого Михаила. Сидя в зале суда, Гарден считала удары колокола на башне.
Логан Генри настаивал, чтобы она оделась соответствующим образом, поэтому Элизабет повела Гарден по магазинам.
– Твои шелковые платья, дорогая, чрезвычайно привлекательны, а это нам не годится. Даже старый судья сообразит, что в этих расцветках и складочках есть что то необычное. Ты должна выглядеть очень по американски.
Сейчас на Гарден было серое шерстяное платье. Подол юбки в складку всего на девять дюймов не доставал до земли. У платья был белый воротник и манжеты и мелкие черные пуговки от ворота до подола. Скромная черная фетровая шляпка и белые перчатки.
«Черт побери, – подумала Элизабет, увидев Гарден в то утро, – она все таки потрясающе хороша. Как я ни старалась, эти волосы и глаза ничем не приглушить». Элизабет сидела рядом с Гарден за столом, стоявшим напротив стола судьи. По другую сторону от Гарден сидел Логан Генри.
За столом напротив сидели Вики и пять ее адвокатов. Вики тоже была в сером; скроенное по косой платье из джерси подчеркивало моложавость ее фигуры, сверху была наброшена шубка из серой шиншиллы. Ничего, что Элизабет могла бы назвать шляпкой, на Вики не было. Низко на лоб была сдвинута крошечная шляпка таблетка из серого бархата. Ее украшали длинные перья в серо белых пятнах, укрепленные сзади на серой бархатной ленте, которая шла вокруг головы и удерживала на ней шляпку.
Когда затих звон колоколов на колокольне церкви Святого Михаила, бейлиф распахнул двойные двери и впустил свидетелей и зрителей. Элизабет они показались мчащимся стадом диких животных. Но она не обернулась. Не обернулась и Гарден, несмотря на крики репортеров.
– Сюда, Гарден!.. Давай, Золушка, покажи улыбку на миллион долларов!..
Логан Генри провел их в суд через черный ход, но теперь уже никак нельзя было избежать внимания газетчиков. Они хотели новых фотографий. Те, что имелись в архивах газет еще со времен развода, были уже использованы до суда.
– Всем встать.
Судья Треверс вошел и уселся в свое кожаное кресло с высокой спинкой. Вид у него был такой, словно он страдал расстройством пищеварения. Он сердито глянул на переполненный зал из под густых седых бровей. Голова судьи была совершенно лысой, если не считать аккуратной каемочки седых волос.
– Мы сегодня собрались здесь, чтобы выслушать свидетельские показания по очень серьезному делу: речь идет о благополучии пятилетнего ребенка. Я не потерплю никакого нарушения порядка, никакого вмешательства или легкомыслия. Бейлиф немедленно удалит из зала суда любого, кто не будет вести себя должным образом. – Он постучал молоточком по столу: – Начинаем.
В этот момент в конце зала возник какой то шум. Судья Треверс стукнул молоточком сильнее. Шум и восклицания продолжались. Он стукнул молоточком как следует, и после шарканья ног и двиганья стульев все затихло.
– Мистер Селфридж, вы готовы? – обратился судья к одному из адвокатов Вики.
Тот встал и поклонился:
– Готов, ваша честь.
– Начинайте, пожалуйста.
– Благодарю вас, ваша честь. С вашего позволения, в данном случае мы имеем возможность исправить серьезный вред, причиненный невинному ребенку, чья невинность – само воплощение детства – находится в опасности и может быть погублена вопиющей аморальностью того самого лица, которое более всех должно быть обеспокоено сохранением и защитой…
Усилием воли Гарден заставила себя сосредоточиться на своих мыслях. Она читала про себя длинную поэму, которую готовила к экзамену в Эшли холл еще в первом классе. Она словно отгородилась ширмой от слов адвоката, от всех окружающих, от всего происходящего. Если она сумеет не слушать и не смотреть, то сможет с невозмутимым видом сидеть здесь, пока рушится вся ее жизнь.
– Это гнусная ложь! – раздался крик из последнего ряда. Все, кроме Гарден, обернулись назад. – А вы, кто бы вы там ни были, просто гнусный лжец!
Судья грохнул молоточком по столу.
– Уберите эту женщину! – крикнул он.
В заднем ряду началась какая то возня, потом громко хлопнула дверь, и уже в холле послышался удаляющийся голос женщины. Элизабет перегнулась через мистера Генри и тряхнула Гарден за руку. Она смеялась.
– Гарден, да Гарден же, послушай! Пегги здесь.
– Пегги?
– Мы увидимся с ней в перерыв. Она ничуть не изменилась.
На мгновение выдержка оставила Гарден. Появление сестры было для нее лучом счастья. Потом тучи действительности скрыли его. Пегги тоже не дадут проходу репортеры, она будет унижена, опозорена из за сестры. Дважды два – четыре, с отчаянием принялась считать Гарден, дважды три – шесть, дважды четыре – восемь, дважды пять…
Начались выступления свидетелей обвинения. Шоферы, бармены, парикмахеры, лакеи, горничные из Нью Йорка – все рассказывали о сценах пьянства и разгула, свидетелями которых были.
– Старый Селфридж похож на шеф повара, – сказал репортер нью йоркской «Миррор» своему соседу, – он лишь разогревает аппетит закусками.
Гарден теперь была поглощена бульканьем, звяканьем радиатора под окном. В нем был какой то ритм. Она попыталась подобрать к нему песню. Песня чернокожего разносчика почти подошла.
Гарден коснулась рукой амулета Пэнси, надетого под платье.

Во время обеденного перерыва Гарден не увиделась с Пегги. Логан Генри договорился, чтобы им принесли обед из соседнего кафе прямо в одну из комнат здания суда. На сегодняшний день репортеры лишились двух возможностей увидеть Гарден.
Гарден сосредоточенно ела, изредка кивая, когда к ней обращался мистер Генри, а сама вспоминала песенку, которой научил ее Люсьен. Как там дальше после «О, сын короля, ты злой»? Хорошо вспоминать о чем то, что не причиняет боли…

После обеда обвинение снова представило слуг, на сей раз из дома в Саутхемптоне.
– Мистер Селфридж, – спросил судья Треверс, – сколько домов у вашей клиентки?
– Семь, ваша честь.
– И вы намерены доставить нам удовольствие встретиться со всей прислугой из каждого дома?
По залу пронесся смешок. Помимо слуг Вики привезла с собой дюжину друзей, которые тоже должны были давать показания. Она заняла четыре этажа в новой гостинице «Форт Самтер» на Бэттери.
– Ваша честь, я представил список свидетелей, – сказал Меннинг Селфридж, эсквайр. Он принял позу, которая больше всего нравилась фоторепортерам.
– Мистер Селфридж, – устало произнес судья Треверс, – здесь не суд присяжных, а один единственный человек. Все необходимые показания вы можете дать мне в десять раз быстрее, чем суду присяжных. Я достаточно ясно выразился?
– Абсолютно, ваша честь.
– Прекрасно. Отложим слушание дела до девяти часов утра завтрашнего дня. К этому времени я хотел бы увидеть у себя на столе пересмотренный список свидетелей.
– Он будет у вас, ваша честь.
– Очень хорошо. – Судья Треверс стукнул молоточком по столу и встал. – Заседание переносится.

Пегги сидела на полу в гостиной Гарден с малышкой на коленях; рядом сидели Элен и два рыжеволосых мальчугана, все трое были заворожены историей, которую рассказывала Пегги.
– Тогда огромные, ужасные полицейские схватили Сьюзен Энтони и потащили ее прочь. Они размахивали огромными дубинками. «Я разобью тебе голову, – кричал самый гадкий из них, – я вышибу тебе мозги. Но я никогда, никогда, никогда не позволю тебе голосовать».
– О Пегги, – воскликнула Гарден, – я так рада видеть тебя!
Пегги встала, посадила малышку на пол и, пробравшись между детьми, подошла к Гарден. Они молча обнялись.
– Сказку! Сказку! – выкрикивали мальчишки. Пегги поцеловала Гарден в щеку и отпустила.
– Мальчики очень любят эту историю, – сказала она. Голос ее дрожал. – Боб говорит, это потому, что они представляют себя полицейскими, которые гонятся за малышкой с дубинками. Он был так мил, что позволил мне назвать ее Сьюзен, и теперь твердо намерен не давать мне забыть об этом.
– Боб здесь? Куда вы едете? Почему не написала?
– Боб в зимнем дворце, ну, у мамы. А мы едем в Алабаму. Не писала, потому что все случилось так быстро. Боб теперь будет большой шишкой в Теннеси Велли.
Дамбы, электростанции, дороги, мосты, изменение русла рек. Это самый крупный проект со времен строительства римских дорог. К тому же президент Рузвельт хочет, чтобы все было сделано вчера. Боб от радости прямо не в себе. Знаешь, Гарден, они с мамой чудная парочка. Он рассказывает ей о гидроэлектростанциях, а она ему о том, какие большие ей приходится оплачивать счета за свет, и оба считают, что ведут беседу. Мне пришлось уйти, чтобы не лопнуть от смеха. К тому же там смертельно холодно. Даже после Исландии. У нее комната размером с наш дом, а в камине всего один кусочек угля. Она давно стала такой скрягой? Ее сильно затронула депрессия?
– Тетя Элизабет говорит, мама так любит деньги, что, когда они у нее наконец завелись, не может расстаться ни с центом. Но тетя Элизабет не любит маму, поэтому не могу сказать, насколько это соответствует истине. Я знаю, что она много получала от Ская. Будем надеяться, что она сумеет удержать эти деньги.
– Нет, будем надеяться, что она потратит хоть что нибудь. У нее четверо прелестных внуков, есть на кого тратить.
– Даже не верится, что я никогда не видела твоих детей. Послушай, Пегги, мальчики настоящие Трэдды.
– И характер точно такой же. Паршивцы. Идем. Им до смерти хочется познакомиться с тобой. Они думают, что ты все еще богатая.
– Пегги! Ты просто невозможна.
Детей надо было кормить, разговаривать с ними, разнимать их потасовки. Все это помогало Гарден отвлечься и не думать о завтрашнем дне. Пегги только раз заговорила о суде.
– Ничего, Гарден, все будет в порядке. Должно быть в порядке.
– Конечно, – солгала Гарден.

0

34

101

На следующий день репортеры дождались наконец того, за чем явились на этот процесс. Логан Генри вскакивал, выкрикивая возражения, а судья Треверс приказал очистить зал заседаний от зрителей уже во время допроса первого свидетеля, саксофониста, утверждавшего, что он был одним из любовников Гарден в Монте Карло. Он заявил, что ее любовниками были и другие музыканты их оркестра, и снабдил свой рассказ красочными подробностями. Репортеры, сбивая друг друга с ног, бросились к телефонам. Они решились даже пропустить показания еще восьми свидетелей, утверждавших, что тоже были ее любовниками.
Гарден спрягала неправильные глаголы, вспоминала королей Франции, их жен и детей. Элизабет сидела как изваяние.
После обеденного перерыва Гарден занялась королями Англии. Она плутала в дебрях войны Алой и Белой розы, когда вдруг почувствовала, что в зале что то изменилось.
Она впервые оторвала взгляд от своих перчаток. Мисс Луиза Бофэн клялась говорить правду, ничего, кроме правды, и да поможет ей Бог. Мисс Луиза была одной из самых важных дам Чарлстона. Ее любили и уважали за честность, прямоту и приверженность гордым традициям города.
– …пожалуйста, мисс Луиза, собственными словами, – сказал Логан Генри.
Она повернулась в свидетельском кресле и посмотрела на судью Треверса.
– Гарден Трэдд Харрис, – начала мисс Луиза, – молодая женщина, которую я уважаю всем сердцем. Она достойный член нашего общества; серьезный и ответственный человек; преданная и внимательная мать. Кто бы и в чем бы ни обвинял ее, у меня нет оснований доверять этим обвинениям. Я всегда считала ее дамой безупречной нравственности и поведения.
Гарден наклонилась к Логану Генри.
– Я встречалась с мисс Луизой всего раз в жизни, – прошептала она.
– Замолчи, – сказала Элизабет.
– Благодарю вас, мисс Луиза, – сказал мистер Генри. – Будете проводить перекрестный допрос, мистер Селфридж?
Мистер Селфридж отказался. Логан Генри подошел к свидетельскому месту и предложил руку мисс Луизе. Пока она в сопровождении мистера Генри шла к своему месту, судья Треверс стоял.
Вики ткнула Селфриджа в бок накрашенным ногтем:
– Не зевайте. Я вас предупреждала, что это за город.
Мистер Селфридж провел перекрестный допрос остальных свидетелей защиты, но лишь попусту потратил свое время и время присутствующих. Зрителей и репортеров снова впустили в зал, и скоро репортеры поспешно писали заголовки для материалов о суде: «Дирижер хора церкви Святого Михаила утверждает, что Гарден просто ангел. Все члены хора с ним согласны»… «Ветеран Гражданской войны вспоминает Гарден ребенком»… «Сенатор Соединенных Штатов приезжает в родной город, чтобы свидетельствовать в защиту матери»… «Руководительница детского сада считает Гарден идеальной матерью»…
Свидетели продолжали давать показания еще два дня, толпа репортеров все росла. По радио каждый день передавали репортажи из зала суда.
– Ничего не понимаю, – говорила Гарден тете Элизабет, – но я так всем благодарна, что готова каждого расцеловать.
– Ты чарлстонка, Гарден, – ответила Элизабет, – а Чарлстон всегда заботится о своих. Когда суд закончится, можешь послать всем благодарственные письма. Собственно говоря, этого от тебя и ждут.

Вики не явилась на вынесение приговора. Ей не хотелось слушать решение судьи Треверса. Предприимчивый паренек чарлстонец сутки продежурил на вокзале и получил в награду возможность сделать любительской камерой снимок.
– Вы приезжали в гости к внучке, принцесса? – крикнул он, когда Вики садилась в свой личный вагон.
Вики повернулась к нему. Под ярким утренним солнцем ее покрытое кричащей косметикой лицо казалось гротескной маской. Парень продал фотографию в журнал «Ньюсуик», где она и появилась вместе с материалом, озаглавленным «Юг поднимается снова».
«Чарлстон, Южная Каролина, – говорилось в заметке, – известен тем, что там, на месте форта Самтер, началась Гражданская война, и тем, что для местной аристократии она так и не кончилась. Светское общество Чарлстона настолько замкнуто, что те, кто к нему не принадлежит, не знают даже имен его членов. Но на этой неделе легендарная группа пожертвовала своим драгоценным уединением, чтобы защитить одну из своих дочерей от нападок престижной адвокатской фирмы Нью Йорка, действовавшей по поручению фантастически богатой принчипессы Монтекатини, члена другого закрытого светского кружка. Эту войну выиграли южане…»

Когда Гарден вошла в «Лоукантри трежерс», Паула Кинг читала «Ньюсуик». Она уронила журнал на стол и бросилась обнимать Гарден.
– Как я рада видеть тебя! В магазине каждый день была настоящая давка. После Рождества здесь мало что оставалось, а сейчас совсем пусто. Я уже собралась принести из дома свадебный сервиз, который терпеть не могу, и продавать по одной вещи… Нет, ты только послушай меня, болтаю, как дурочка. Ох, Гарден, я так рада за тебя, правда правда! Я не могла понять, почему твой адвокат отказался взять меня в свидетели защиты, но теперь то знаю – у него и так их было слишком много. А что ты здесь сегодня делаешь? Ты же должна была отдыхать целую неделю.
Гарден с улыбкой обвела взглядом магазин.
– Мне кажется, он выглядит просто чудесно, – сказала она. – Все это пустое пространство так и просит, чтобы я накупила вещей и заполнила его. И ты тоже чудесно выглядишь. Мистер Генри сказал мне, что ты звонила ему. Даже передать не могу, как я тебе благодарна.
– Не говори глупостей. Для чего же тогда друзья? А теперь я хочу, чтобы ты хорошенько отдохнула. Ты, наверно, совсем вымоталась. Придешь в понедельник.
– Но ты же работала шесть дней в неделю.
– Да мне это нравится. Правда правда. Майк в плавании, и мне просто некуда девать время.
Гарден снова обняла подругу.
– Как удачно. У меня столько дел, не знаю, с чего начать. Давай обдумаем наши планы.
Гарден написала благодарственные письма всем, кто пришел ей на помощь, но, прежде чем успела их отправить, ее письменный стол был завален приглашениями, на которые нужно было ответить. Чарлстон приветствовал ее возвращение домой.
Она попросила совета у Элизабет.
– По правде говоря, – сказала Гарден, – я не знаю всех тех правил, о которых вы мне рассказывали. Я должна принять все приглашения? Не принять ни одного? Ходить только на большие балы или только на маленькие вечеринки? Я и понятия не имела, что здесь столько всего происходит.
– Правило первое, – начала Элизабет. – До начала Великого поста веселись сколько угодно. Потом только тихие вечеринки с близкими друзьями, теоретически без алкоголя. Это оправдывает тот большой коктейль, который устраивают в яхт клубе в пасхальное воскресенье после церковной службы. Многие из этих приглашений приходятся, скорей всего, как раз на суматошную неделю перед постом. Давай посмотрим. Угу, правильно. Видишь, Гарден, в это время люди стараются устраивать вечеринки так, чтобы не нужно было отказывать одному ради другого. Вот на второе три коктейля и ужин. Тебе придется заглянуть на полчасика на каждый коктейль и чуть чуть выпить. Потом ты отправляешься на ужин. Раньше, чем вы сядете за стол, уже соберутся все, включая и те три пары, которые устраивают коктейли.
– Но почему бы не устроить просто одну вечеринку?
– Да потому, что люди любят принимать гостей и ходить в гости. Я хочу сказать – молодежь. В твоем возрасте я обожала наряжаться и выезжать в свет. Теперь приходят ко мне. Это одна из привилегий старости. Чарлстон чудесное место для стариков. Здесь очень бережно относятся к памятникам, включая живые, а уж эксцентричных стариков просто обожают. Мне иногда кажется, что я всех разочаровываю тем, что не катаюсь на велосипеде и не стреляю по голубям из чердачного окна.
– Вполне достаточно того, как вы водите машину. Элизабет гордо улыбнулась:
– Да, я хороший водитель. Все узнают эту старую машину за три квартала и встают к обочине, чтобы я могла беспрепятственно проехать. По моему, это очень любезно с их стороны.
– Тетя Элизабет, я вас так люблю!
– Конечно, любишь. Я очень милая старая мошенница.
Она просмотрела почту Гарден, разложила ее по стопкам, сделала пометки в календаре. Потом объяснила основные правила.
Пожилые дамы обычно ограничивают свою светскую активность тем, что раз в неделю или в две недели в определенный день принимают у себя дома. Люди, которых они приглашают, значатся в их списке посетителей. Это могут быть мужчины и женщины, старые и молодые.
У молодых дам тоже есть свой список посетителей, только он включает в себя людей, в том числе и пожилых дам, которых эта молодая дама может посещать.
И у молодых, и у пожилых дам есть и другие списки – для больших приемов и для маленьких вечеринок. Маленькие вечеринки устраивают для близких друзей.
– Ты быстро составишь свои списки. Начни с того, что занеси в них всех, кто прислал тебе приглашения. Это будет твой список посетителей. Остальные списки составишь, когда разберешься, какие компании тебе нравятся, а какие нет. Твои школьные подружки уже давно разбились на группы. Все они включены в большие списки друг друга, но совсем не обязательно в маленькие.
– У меня голова идет кругом, – пожаловалась Гарден.
– Ну это же совсем просто! Ты быстро привыкнешь. Теперь насчет приглашений на бридж и предложений вступить в клубы и участвовать в работе разных комитетов. Я бы тебе посоветовала не писать ответы, а позвонить. Это все таки личный контакт. И скажи, что сейчас не можешь принять приглашение, поскольку очень занята на работе, но скоро непременно свяжешься с ними. Не вступай ни в какие клубы или комитеты, пока не познакомишься с людьми. Они могут тебе не понравиться.
– Или я им.
– Правильно.
– Тетя Элизабет, вы не должны были со мной соглашаться.
– Приходится держать тебя в напряжении. Чтобы стать светской бабочкой, нужно очень проворно шевелить ножками. Или крылышками. Впрочем, неважно… Вот что тебе действительно необходимо, так это сопровождающий. Одинокая привлекательная женщина – кошмар любой вечеринки. К ней может проявить интерес совершенно неподходящий мужчина, например муж хозяйки. Ты хочешь, чтобы тебя сопровождал Джон Хендрикс? Хозяйки всегда бывают рады лишнему мужчине.
– Надо подумать. Мне о многом надо подумать. Теперь, когда мне уже не надо беспокоиться о Вики, все так изменилось.
– Ее адвокат заявил, что подаст апелляцию…
– А что ему еще оставалось? Мистер Генри выставил его полным дураком. Если и подаст, апелляционный суд не станет пересматривать решение. Все мои свидетели солидные и уважаемые люди.
– Вот только епископ не пришел. Я на него очень сердита.
– Но, тетя Элизабет, епископ же меня не знает.
– Какая разница? Я бы рассказала ему все, что нужно.
– Иногда вы действительно кажетесь старой мошенницей. Я думаю, вы делаете это нарочно.
– Я так развлекаюсь. И ты иди тоже развлекайся. А я отдохну. И забери свою почту. И ответь на нее.
– Да, мэм.
«И подумай, – добавила Гарден про себя. – Подумай о переменах в своей жизни, и особенно о Джоне».

102

С момента, как она получила конверт с газетными вырезками, Гарден держала Джона на расстоянии. Она не хотела, чтобы его коснулся скандал, который она считала неминуемым. Паула Кинг достаточно рассказывала ей о флоте, чтобы понять, как губительно это может отразиться на карьере Джона. А Джон достаточно рассказывал о себе, чтобы она поняла: флот – его жизнь и всегда останется ею.
– Во время войны я пошел на флот, потому что хотел сражаться за свою страну, – сказал ей Джон. – Я думал, что потом вернусь к себе на ферму в Нью Хемпшир и буду работать там, как все мои предки. Это хорошая трудовая жизнь, и я был бы ею вполне доволен, если бы не уехал. Но море взяло меня за душу. Море и флот. Когда я попробовал этого, все остальное стало казаться пресным. После войны я получил направление в военно морскую академию, и вот я здесь – волей Конгресса офицер и джентльмен с погонами на плечах.
Джон принял заявление Гарден, что из за предрождественской лихорадки в магазине у нее нет времени на аукционы, кино и ужины со спагетти. Ему не оставалось ничего другого, как смириться. А потом, в декабре, его вызвали в Нью Порт для работы в какой то двухмесячной программе, о которой он не рассказывал Гарден. Она сама не могла понять, почему так расстроилась, когда его не оказалось рядом во время суда. «Я же все равно ни за что не согласилась бы встретиться с ним, – думала она, – не стала бы даже разговаривать по телефону. Ни в коем случае не стала бы впутывать его во все это. Но он все равно был бы здесь, поблизости».
Теперь, в середине февраля, он наконец вернулся. И должен прийти к ней. Гарден говорила себе, что ей безразлично, увидит ли она его когда нибудь. И ставила цветы в вазу на столе именно так, как нравилось ему, раскладывала на столе его любимый сыр чеддер и крекеры, сбегала наверх освежить косметику и надушиться.
– Есть кто дома?
Гарден сбежала по лестнице и бросилась в объятия Джона.
Вечер прошел как десятки предыдущих. Джон приготовил ужин, своего любимого цыпленка с карри, потом они пошли смотреть новый фильм киностудии «Маркс Бразерс», а вернувшись домой, сидели у горящего камина и разговаривали.
Но этот вечер был и совсем другим. Они говорили о себе. Гарден больше не нужно было молчать, не нужно было ничего скрывать. Джон знал о ее прошлом все самое худшее, даже хуже худшего, если поверил газетам.
Да, он всегда знал, признался Джон.
– В тот день, когда первый раз увидел тебя, я отправился прямиком в библиотеку разыскивать что нибудь об Эстер Бейтман, и библиотекарша сказала, где найти подшивки газет с материалами о твоей свадьбе и разводе. Знаешь, Гарден, у меня в голове бродили те же самые скотские мысли, как у любого мужика, когда ему вдруг становятся тесны брюки. Я крутился поблизости, выжидая удобного момента. А пока крутился, понемногу узнал тебя. И понял, что ты совсем не такая, как я думал, как ожидал.
Совсем другая. Отважная, нежная и вдруг ставшая очень важной для меня. Добили меня, кажется, веснушки, когда ты наконец перестала быть такой невероятно совершенной, такой красивой, что казалась почти нереальной. Вот тогда я и смог влюбиться.
– И для тебя это не имеет значения? Все то, что я тогда сделала?
– Конечно, имеет. Не стану тебе лгать. Имеет значение, что ты была замужем, любила своего мужа. Имеет значение и то, что я знал женщин до тебя, а парочку из них даже любил. Но я искренне верю, что мы равны в этом отношении. Когда мужчина имеет богатый сексуальный опыт, говорят, что у него горячая кровь, и это звучит как похвала. Если то же самое делает женщина, ее называют испорченной, безнравственной. Это неправильно.
Гарден попыталась засмеяться:
– Сразу видно, что твоя сестра – борец за права женщин. Я придерживаюсь скорее викторианских взглядов – верю в двойную мораль и всегда буду испытывать стыд.
– Это пройдет. Самое главное, все уже в прошлом. Я не намерен рассказывать тебе о других женщинах и не собираюсь расспрашивать тебя о других мужчинах. Имеет значение только одно – что будет с нами дальше. Я люблю тебя, Гарден, и хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты согласна? Я буду хорошим отцом для Элен. Ты же знаешь, как я ее люблю.
Гарден с любовью посмотрела на такое знакомое и дорогое ей лицо. Коснулась светлых морщинок, бегущих от глаз к вискам, вмятинки на носу в том месте, где он когда то был сломан.
– Я люблю тебя, Джон, – сказала она, – но не могу выйти за тебя замуж. Пока не могу. Не сейчас. Одна замечательная француженка сказала мне как то, что замужество – самая трудная работа, какая только может быть, если, конечно, делать ее как следует. А я хочу делать ее как следует. Мне страшновато. В декабре мне исполнилось двадцать девять, а порой бывает такое чувство, будто я только только начала расти. Дай мне немножко подрасти, ладно? Ты будешь терпелив, дашь мне время?
Он провел пальцем по рассыпанным на ее лице веснушкам.
– Разве я не был терпелив? Есть ли на всем белом свете более терпеливый мужчина, чем я? Я могу подождать и еще немного. Как насчет такого предложения – ты согласна стать моей девушкой?
Гарден вздохнула и потерлась щекой о его плечо.
– Я и так уже твоя девушка, – ответила она.
Эта весна была для Гарден временем открытий. Она все больше и больше узнавала о Чарлстоне. Как когда то в Европе, она ходила по городу и смотрела. Элизабет была права: она быстро училась. Трудно было представить город красивее. Время оказалось милостивым к Чарлстону, придав розовым, голубым, желтым, зеленым домам нежные пастельные тона, радующие глаз и душу. По контрасту с изысканностью и утонченностью творений рук человеческих природа здесь была щедра на яркие цвета и волнующие, возбуждающие запахи. Пряно благоухали глициния и жасмин; прозрачная хрупкость лепестков азалии как то не вязалась с ее пронзительно розовым и пурпурным оттенками. Темно зеленая трава, называвшаяся по имени города, после того как ее постригали, издавала свой особенный запах, а от сладкого аромата тезки Гарден, гардении, захватывало дух.
Повсюду взгляд привлекали узоры вымощенных старинным кирпичом тротуаров, уложенной аккуратными рядами на крутых крышах черепицы, причудливых изгибов кованых решеток ворот, оград, балконов.
Она поражалась окружавшей ее вечно меняющейся красоте, восхищавшей взор.
И слух. Крики разносчиков, песни пересмешников, опьяняющее жужжание пчел, отягченных нектаром, певучая речь цветочниц, тихий шепот волн у набережной и вечная мелодия старых колоколов церкви Святого Михаила, напоминающих о возрасте города и его стойкости. Дважды колокола замолкали: первый раз их захватили англичане, когда были созданы Соединенные Штаты, а второй раз Шерман, когда страна была расколота Гражданской войной. Разбитые врагами колокола каждый раз приводили в порядок, переплавляли, снова водружали на место. Их раскачивали циклоны и землетрясения, но они выстояли. Как выстоял и сам Чарлстон. Сильный мелодичный звук колоколов плыл с высокой белой колокольни и днем, и ночью, придавая очарование и безмятежность измерявшейся их ударами упорядоченной жизни прошедших и будущих поколений.
«Ничто не меняется», – думала Гарден, глядя на нескладных тринадцатилетних мальчиков и девочек, спешащих в пятницу вечером в Саут Каролина холл на урок танцев.
«Ничто не меняется», – думала она, глядя на волшебную лестницу Эшли холл, когда пришла записывать Элен в первый класс.
– Ничто не меняется, – радостно сообщила она пареньку, продававшему содовую у Шветмана, куда она привела Элен поесть мороженого.
«Ничто не меняется, кроме меня», – подумала она. Она была на пасхальном балу в яхт клубе. Мужчины столпились возле бара, обсуждая охоту и рыбную ловлю; женщины собирались группками в разных концах зала. Именно такие вечеринки казались ей смертельно скучными десять лет назад. Но теперь она была частью этого мира, и ей совсем не было скучно.
Она обсуждала с Милли Эндрюс, какие столики приобретать для детского зала новой городской библиотеки. Милли была членом комитета, решавшего этот вопрос, и ей хотелось знать мнение матерей, у которых есть маленькие дети.
Мимо прошла Патриция Мейсон; Милли поймала ее за руку и спросила, что она думает по этому поводу. Гарден стала уговаривать Патрицию согласиться с ней, а не с Милли. Обе они, как и все остальные, знали, что отец Патриции умирает от рака. Если она захочет говорить об этом – они готовы выслушать ее. Если нет – просто напомнят, что у нее есть друзья, которые любят ее и всегда будут рядом, когда понадобится.
Патриция сказала, что, по ее мнению, лучше купить столики на шестерых, а не на четверых. Потом кто то замахал ей рукой с другого конца зала.
– Еще увидимся, – сказала она Гарден и Милли. Гарден следила взглядом, как Патриция идет через толпу, разговаривая с каждым. Когда ей будет нужно, они все будут рядом, подумала Гарден, так же как оказались рядом со мной. И окажутся рядом с Элен. Она увидела Уэнтворт и улыбнулась ей. У Элен тоже будут такие подруги, как Уэнтворт. Когда им будет по тридцать, они тоже будут смеяться, вспоминая, что вытворяли в тринадцать. А если вдруг поссорятся, то сумеют и помириться, как сумели они с Уэнтворт. Она перевела взгляд на стоящего у бара Джона. Он оживленно беседовал с Эдом Кемпбелом, наверняка о лодках. Эд строил у себя во дворе парусную яхту и был просто не в состоянии говорить о чем то другом. Да, все знали, что Эд скучный собеседник, зато не сыскать человека добрее его. За это все любили Эда и постепенно начали действительно интересоваться высотой мачты и глубиной киля его лодки.
Джон и Эд весело смеялись. Глаза Джона почти спрятались в сетке мелких морщинок. Гарден улыбнулась. У нее было все, что нужно женщине для счастья. Если бы она могла воспользоваться этим шансом, довериться своим чувствам, поверить в возможность счастья…

– Счастливой Пасхи, мистер Генри, – сказала Милли. Щеки Логана Генри пылали румянцем. Он с энтузиазмом праздновал конец поста.
– Счастливой Пасхи, Милли, Гарден. Гарден, я ищу твою мать. Ты ее не видела?
– Да, сэр. Она на крыльце.
– Спасибо. В таком случае отправляюсь туда. Ты получила мое письмо? – Гарден кивнула. – Я буду держать тебя в курсе дела. Прошу прощения, сударыни, должен вас покинуть.
Гарден слышала, как, уходя, он бормотал:
– Ох уж эти вдовы!
– Бедный мистер Генри, – сказала она. – У адвоката нелегкая доля.
– Во всяком случае, у адвоката холостяка, – согласилась Милли. Это была дежурная чарлстонская шутка – жены заставляли мужей брать в поверенные Логана Генри, потому что, когда придет время, он всегда может послужить эскортом для вдовы.
– Хорошо бы мама заставила его жениться на себе, – сказала Гарден. – После всего, что он для меня сделал, я отношусь к нему как к отцу. – Ей не нужно было объяснять, что именно он сделал, и никто не стал бы облекать это в слова. О суде знали все, но дружно игнорировали эту тему. И Гарден была уверена – так же будет на следующем суде.
Письмо мистера Генри касалось поданной Вики апелляции. Верховный суд штата отказал в апелляции. Однако он вынес решение, что в действиях первого суда содержалась ошибка. Судья Треверс не позволил обвинению представить всех свидетелей. Если Вики будет настаивать, состоится повторный суд, но добиться отмены решения судьи Треверса она не сможет.
Логан Генри не думал, что принчипесса захочет начинать все снова. Но даже если и так, результат будет тот же. Чарлстон своих в беде не оставляет.
Мистер Генри снова прошел мимо Гарден и Милли, таща за собой протестующую Маргарет.
– Мне очень жаль, Гарден, но я что то не слышу звона свадебных колоколов в голосе мистера Генри, – сказала Милли. – А мысль у него правильная. Пора ужинать. Пойду поищу Аллена.
– А мне нужно спасать Джона от Эда Кемпбела. Из огня да в полымя. Мы ужинаем у мамы.
– Новая кухарка? – Проблемы Маргарет со слугами были известны всем.
– Со вторника. Держу пальцы накрест, боюсь сглазить.
– У тебя остается пасхальная корзинка Элен. В крайнем случае поужинаете вареными яйцами и шоколадными зайчиками.

– Ужин был прекрасный, – сказал Джон. – Ты отыскала превосходную кухарку. – Он взял Элен за руку, когда они переходили через улицу. На другой стороне она подбежала к стоявшей в сквере пушке и вскарабкалась на пирамиду из сцементированных чугунных ядер.
– Праздничное платье испорчено, – выдохнула Гарден. – И эта кухарка долго не удержится. Маме безразлично, хороша ли еда и чисто ли в доме. Ей нужна вторая Занзи, которая нянчилась бы с ней, как с младенцем.
– Ты слишком сурова. – Он постелил на балюстраду носовой платок, потом приподнял и посадил на него Гарден. – Жаль, что ты не ладишь с матерью. Не могла бы ты все таки простить ее за то, что она выгнала тебя из дома?
– Господи, да я давно уже простила! Я отношусь к ней очень доброжелательно. Она одинока, ее пугает, что ей скоро пятьдесят, она смертельно боится снова стать бедной, поэтому каждый потраченный цент причиняет ей страдания. Все это очень грустно. Я много думала о ней. Было время, я ее боготворила, потом ненавидела, а теперь она для меня лишь человек, которого я жалею и по отношению к которому должна исполнять свой долг. Я не могу дать ей то, чего она хочет. Она хочет, чтобы ее любили и обожали. Это невозможно.
Раздался крик Элен. Джон бросился к ней. Гарден не торопясь спрыгнула на землю. Она знала этот крик. Он выражал не боль, а ярость. Внешне Элен, может, и была похожа на Харрисов, но характером пошла в Трэддов.
Дело в том, перевела она Джону рыдания Элен, что мимо прошла девочка точно в таком же платье, только не с ремешком, а с лентой на поясе.
– У нее тяжелый приступ «нарядной зависти», – сказала Гарден. – Похоже, моя малышка растет.
Джон взял ее за руку:
– Ее мама, кажется, тоже. Мне уже пора вставать на колени?
– Пока нет. Может быть, скоро, но еще не сейчас.

103

– Тетя Элизабет, а правда, что Гарри Фицпатрик был вашим любовником? – Гарден три дня собиралась с духом, чтобы задать этот вопрос. Когда они остались одни, а Элен наконец крепко уснула, все заранее приготовленные вежливые слова куда то пропали и она прямо выпалила свой вопрос.
У Элизабет дрогнули в улыбке губы.
– Элен Лемуан хочет знать? – мягко спросила она.
– Нет, я. Я хочу знать, как вы это делали.
Элизабет расхохоталась:
– По разному.
Гарден густо покраснела.
– Прости, дорогая. Я не могла удержаться и не подразнить тебя. Ты хочешь знать, как мы сумели сохранить это в тайне?
Гарден кивнула:
– Ну да… осторожность, осмотрительность и все такое. Я не могу рисковать. Слишком легко разворошить прошлое, а я не вынесу, если снова окажусь изгнанной из общества. Но я безумно хочу Джона. – На ее лице появилось серьезное, строгое выражение. – Это не просто физическое влечение, тетя Элизабет. Джон хочет жениться на мне, а я не могу принять решения, не зная, совместимы ли мы сексуально.
Элизабет хохотала до слез. Гарден покраснела еще сильнее. Отсмеявшись, Элизабет попросила у Гарден стакан воды. Выпив его, она пришла в себя и окончательно успокоилась.
– Гарден, дорогая, – сказала она, – надеюсь, ты простишь меня. Но вы, молодежь, с вашими фрейдистскими штучками, ужасно комичны. Все дело в том, что тебя, молодую, страстную женщину, сексуально привлекает молодой, здоровый мужчина. Ты хочешь лечь с ним в постель. Ты, может быть, хочешь, а может, и нет выйти за него замуж. Но одно очень мало связано с другим. Я несомненно вышла бы замуж за Джо, если бы его не убили, но никогда не рвалась оказаться с ним в постели. С Гарри же все обстояло совсем наоборот. Я готова была лежать с ним в постели день и ночь. Тогда я думала, что об этом никто не знает. Знали, конечно. Но естественно, мне ни слова не было сказано…
Гарден ухватилась за руку Элизабет:
– Нет, это просто невозможно! Бросить такую бомбу и как ни в чем не бывало продолжать светскую беседу. Кто такой Джо? Почему вы собирались замуж за человека, о котором никогда даже ни словом не обмолвились?
– Гарден, иногда ты бываешь такой рассеянной и легкомысленной. Ты задала мне вопрос, и я пытаюсь ответить на него. Дай же мне закончить. Когда я влюбилась в Гарри, у меня было одно преимущество, которого нет у тебя. Моя дочь уже выросла, вышла замуж и жила отдельно. Трэдд, правда, еще жил дома, но мальчики не так наблюдательны, как девочки. Я отправила его летом на остров. И Гарри смог быть здесь. Именно так мы и поступим. Не на целое лето, она еще слишком мала. Я отвезу Элен на остров Салливан на две недели. Нет, возможно, я об этом и пожалею, но лучше пусть будет месяц. Там будет Ребекка с детьми, а значит, и няня. Можешь дать Белве отпуск. Что ты предпочитаешь – июль или август?
Гарден душила тетушку в объятиях, пока Элизабет не взмолилась, что у нее уже трещат кости.
– Июль, – сказала она, – это скорее. А теперь перестаньте меня дразнить. Я знаю, и вы знаете, что я знаю, что вы делаете это нарочно, поэтому не надо изображать передо мной рехнувшуюся старую леди. Кто такой Джо?
Элизабет улыбнулась:
– Это всех сбивает с толку. Джо – это Джо Симмонс. Я уже упоминала о нем, ты просто не обратила должного внимания. Он был самым лучшим другом, которого я когда либо имела. И еще он был дедом твоего мужа.
– А! Теперь вспомнила. Но вы никогда не говорили, что любите его.
– Я сказала, что он был моим другом. Конечно, я любила его. Если любовь начинается с дружбы, а не с секса, она гораздо глубже.
Гарден задумалась:
– Люсьен тоже говорил мне что то в этом роде.
– Люсьен? Ах да! Этот твой парфюмер.
– Он был моим очень близким другом, тетя Элизабет.
– Очень близким?
– Очень. Я едва не сбежала с ним.
– И почему же все таки не сбежала?
– В тот день я познакомилась с Элен. Она сказала, что я убегаю не к, а от и это никуда не годится.
Элизабет кивнула:
– Я, пожалуй, все таки займусь французским и съезжу в Париж. Мне нравится Элен. Я бы очень хотела встретиться с ней.
– Вы серьезно?
– Разумеется, серьезно. Почему бы и нет? Я уже бывала в Париже. Ты хочешь сказать – в моем возрасте? Дорогая Гарден, мне всего семьдесят пять. И еще несколько месяцев останется семьдесят пять. Да, я, пожалуй, поеду до дня рождения, чтобы Элен не могла считать себя моложе. Я начну уроки на следующей неделе.
– Тетя Элизабет?
– Да?
– Пожалуйста, расскажите мне о Джо.
– Не знаю, что бы ты хотела услышать. Я любила Джо всю свою жизнь. Когда я росла, он был для меня как старший брат. А я не знала, что его любовь ко мне была не только любовью старшего брата, и узнала об этом гораздо позже, после того как умерла его жена. А у меня в это время был уже роман с Гарри. Джо любил меня больше, чем я заслуживала, впрочем, в любви никогда не бывает справедливости. Гарри тоже любил меня – по своему. Я была очень счастливой женщиной.
Я отправила Гарри в Европу, и это было правильно. А Джо сказала, что не могу выйти за него замуж. Он ответил, что точно знает – я передумаю, сказал, что будет ждать. Его убили, и я не успела сказать ему, что он прав. Я действительно передумала.
Я чувствовала себя обманутой. Хуже того, мне казалось, что я каким то образом обманула Джо. Может быть, если бы я сказала ему об этом раньше, все было бы по другому.
Но кто знает? Со временем я начала думать, что, как это ни ужасно, смерть Джо была лучшим, что могло случиться. Неизвестно, выдержали ли бы мы трудности брака. А так мы не разрушили того, что было между нами.
В результате я осталась со своей независимостью и, что гораздо важнее, чем кажется тебе в твои годы, возможностью жить, как мне нравится. Да еще имела незаслуженную привилегию: воспоминание о двух больших любовях – когда любила я и когда любили меня. Они согревают меня в те редкие холодные мгновения, когда я чувствую себя одинокой и начинаю думать о том, что могло бы быть… Гарден, перестань немедленно! В жизни не встречала такой плаксивой особы.
– Мне тяжело даже думать о вашем одиночестве.
– Вот бестолковый ребенок! Я никогда не бываю одинока. Просто иногда, очень редко, самостоятельная жизнь перестает казаться мне величайшим счастьем. Но это случается чрезвычайно редко. В целом я не меняю своего мнения. Ни от кого не зависеть – что может быть лучше?

Гарден отступила на шаг и еще раз осмотрела написанное ею объявление. Слова расположились не совсем по центру, но она решила, что так вполне сойдет. «Закрыто на каникулы». Она немного подумала и вынула картонку с объявлением из витрины. Туристский сезон прошел очень успешно, а теперь торговля шла вяло. Майк, муж Паулы, со дня на день должен был вернуться из плавания. Почему бы и нет? «Магазин откроется первого августа» – добавила она. Потом установила объявление в центре витрины, вытащила пробку из холодильника, чтобы стекла вода, заперла заднюю дверь и, прихватив со стола красиво запакованный сверток, вышла, закрыв за собой дверь. В свертке был подарок для Джона – ваза работы Эстер Бейтман. В ней, украшенные красным, белым и синим бантиками, лежали зубная щетка, бритва и крем для бритья. Завтра начиналось празднование Четвертого июля.

0

35

104

– Гарден, с тобой все в порядке? Ты на себя не похожа.
– Все прекрасно. Я тебя не понимаю.
– Ты какая то беспокойная. Сегодня слишком жарко, чтобы суетиться. Оставь ты эту посуду. Она подождет, пока мы не вернемся из кино.
– Давай не пойдем в кино, Джон. Придется стоять в очереди, а я не настолько без ума от Бинга Кросби.
– Хорошо, тогда посмотрим «Мятеж на „Баунти"». Только не говори, что тебе не нравится Кларк Гейбл. Все равно не поверю.
– Нет, я просто не хочу в кино. – В ее голосе слышалось напряжение.
Джон поднял брови:
– По моему, на тебя действует жара. Давай ка все таки пойдем в кино. Там кондиционеры. Как насчет Фрэда Астора и Джинджер Роджерс?
Гарден захотелось ударить его. Он даже не заметил ни ее нового платья, ни свечей на столе, приготовленных, чтобы зажечь, как только стемнеет, не почувствовал исходящего от ее волос аромата. Не обратил внимания на лежащий на столе сверток, не спросил, что это и для кого. Все шло не так, как ей хотелось.
– Хорошо, – мрачно согласилась она. – В кино так в кино.
Вышли они оттуда уже в темноте, и, хотя ночь была жаркой и душной, темнота создавала иллюзию прохлады.
В доме Элизабет было темно, и Джон обратил на это внимание. Гарден объяснила, что Элизабет увезла Элен на остров. Они стояли на темной площади перед домом. Окутывавший их тяжелый ночной воздух казался неподвижным, словно ожидающим чего то. Ни ветерка. Было трудно дышать.
Медленно, словно сомнамбула или пловец под водой, Гарден подошла и встала совсем рядом с Джоном.
– Мы совсем одни, – просто сказала она.
– Гарден… ты хорошо понимаешь, что делаешь?
– О да! – Она обвила руками его шею и крепко прижалась к нему.
Долгие месяцы сдержанности, ожидания, желания создали такое напряжение, что соприкосновение их губ оказалось подобно взрыву. Спотыкаясь, они двинулись сквозь темноту, останавливаясь, чтобы поцеловаться, коснуться друг друга. Их гнала вперед острая потребность друг в друге и желание скорей добраться до домика Гарден.
Не было времени зажечь свечи, открыть заботливо охлажденное шампанское или дойти до свежезастеленной кровати. Они упали на пол тут же, возле открытой двери, радостно вскрикнув, когда их тела слились и мгновенно вспыхнули огнем любви.
Они не разжимали объятий, в тишине был слышен лишь стук сердец, да учащенное дыхание выдавало вновь вспыхнувшее желание. Они бросались в объятия друг друга снова и снова, пока не удовлетворили сжигавшую их страсть.
Джон взял в ладони лицо Гарден и медленно поцеловал ее.
– Какой у тебя хороший, мягкий ковер, – шепнул он. Гарден еще крепче обняла его, и их тела затряслись от хохота.
Потом они зажгли свечи, открыли шампанское и долго смотрели друг на друга, словно в первый раз, с каждым взглядом по новому открывая глубину своей любви.
– Я не хотел, чтобы это случилось, – сказал Джон.
– А я хотела, – отозвалась Гарден. – Ты жалеешь?
– Никогда в жизни не был так счастлив. А ты?
– Тоже.

Весь этот месяц время текло как то странно. Когда они были вместе, его словно не существовало, и они с изумлением обнаруживали, что прошли целые часы. Когда они были врозь, оно едва двигалось, отказываясь поспешить, чтобы они могли скорее встретиться. Каждое утро Джон отправлялся на базу и возвращался, как только заканчивал работу.
Официальная версия гласила, что он присматривает за домом Элизабет, пока она в отъезде. Гарден с детским озорством прыгала по кровати, в которой якобы спал Джон, чтобы горничная Элизабет могла видеть следы его пребывания.
– Думаешь, мы кого нибудь обманули? – спросил как то Джон.
Гарден хмыкнула и замотала головой.
– Мы просто ведем себя осмотрительно и благоразумно, – объяснила она. – Соблюдаем приличия.
Они не прятались от мира. По утрам Гарден часто заходила к подругам выпить чашечку кофе и поболтать. Они с Джоном дважды ходили в гости и даже сами устроили вечеринку, расставив столы во дворе, под большим дубом, увешанным японскими фонариками. Гарден была в белом платье от Фортюни.
Все принесли пластинки, Аллен и Милли Эндрюс одолжили на вечер свою виктролу, и после ужина они танцевали на маленькой, вымощенной кирпичом террасе. «Щека к щеке», «Я мечтаю о любви», «Луна над Майами», «Как все меняет день один», «Мысль о тебе», «Голубая луна», «Темный пурпур», «Я вижу лишь тебя». Это было чудесное время для любви.
Гарден не позволяла ничему нарушить волшебное очарование месяца, который подарила им Элизабет.
– Я так вам благодарна, – сказала она Элизабет, когда они с Джоном приехали на день рождения Элен.
– Значит, благодарность – хорошая косметика, – ответила Элизабет. – Ты словно светишься в темноте. От твоей кожи прямо исходит какое то сияние.
По дороге домой Гарден повторила ее слова Джону.
– Сияющая, – ответил он. – Такая ты и есть. Сияющая, великолепная и прекрасная. – Он посмотрел на Гарден и снова перевел взгляд на бегущую вдаль дорогу; его руки сжали рулевое колесо. – Сияющими называют новобрачных. Гарден, ты знаешь мои чувства. Она постучала пальцем по его руке.
– Тсс… не сейчас, не сегодня. Я слишком счастлива, чтобы думать о чем нибудь, кроме этой минуты.
– Тебе придется подумать. Ты же знаешь от Пегги, что такое служба. Меня могут в любой день перевести в другое место.
Гарден закрыла уши руками.
– И слышать не хочу! – Она взвизгнула и закрыла глаза. – И смотреть не хочу. Скажи, когда он кончится. – Перед ними возник мост через реку Купер.
Она не могла заткнуть уши, когда с ней разговаривал Логан Генри, но старалась не думать о том, что он сказал. Мистер Генри был обеспокоен. В летнее время в судах всегда объявляли перерыв и судьи разъезжались на каникулы. Но он только что получил сообщение: пересмотр дела об опеке над Элен назначен на двадцать шестое августа. Это было беспрецедентно, а старый адвокат не доверял всему беспрецедентному.
До конца августа был еще месяц. Гарден не могла думать ни о чем, кроме быстро таявших дней июля. Как может время лететь так быстро?

Джон посмотрел на Гарден поверх газеты:
– Здесь объявление – в субботу в Саммервиле состоится аукцион. Хочешь поехать?
Гарден оторвалась от страницы какого то комикса.
– Что? Как ты считаешь, я буду похожа на леди дракона, если выкрашусь в черный цвет?
– Я сказал, в субботу интересный аукцион. А ты будешь выглядеть просто кошмарно. Хочешь поехать?
Гарден задумалась. Джон так любил аукционы. Да и для магазина действительно нужно было сделать покупки. Но с другой стороны…
– Честно говоря, не знаю, – ответила она. – Это же наши последние выходные. В понедельник возвращается Элен, а в среду открывается магазин.
Ей хотелось, чтобы Джон сказал, что лучше провести оставшиеся дни вдвоем, никого не видеть и никуда не ездить. Но он ждал, когда она сама примет решение.
– Ладно, почему бы и нет? – решила Гарден. – Едем в Саммервиль. – Сказав это, она поняла, что и сама хочет поехать.
Они выехали рано утром. Конечно, приедут слишком рано, зато ехать не так жарко. К тому же можно будет остановиться по дороге. Гарден давно не видела Ребу и Метью и хотела, чтобы Джон с ними познакомился.
– Бери корзинку с едой, а я сбегаю наверх за своим ожерельем. Я быстро.
– Ты такая нарядная, – сказал Джон, когда Гарден села в машину. – Зачем так прихорашиваться для Саммервиля?
– Глупый, это не для Саммервиля, это для тебя. А кроме того, я всегда надеваю амулет, когда еду к Ребе. Это как будто возвращает меня в прежние дни. Мне же подарила его старая Пэнси.
– Кто это, старая Пэнси?
– Ну Джон, я же рассказывала тебе о старой Пэнси, я помню, что рассказывала. Как я жила у Ребы, когда была маленькая, и все такое.
– Я помню Ребу, но ничего не помню о той, которая носила громкое имя старой Пэнси.
Гарден принялась рассказывать ему о старой негритянке.
– Теперь ты знаешь, – закончила она, – откуда у меня комод работы Эльфа и этот амулет от дурного глаза. Понимаю, что глупо быть такой суеверной, но я всегда чувствую себя уверенней, когда надеваю его.
– Я считаю, тебе надо носить его не снимая.
Гарден засмеялась:
– Ладно ладно, дразнись, если хочешь. Я и сама знаю, что глупая.
Джон не смеялся:
– Но я вовсе не считаю это глупостью. На востоке верят во многое, над чем смеемся мы, дети запада. Да и у нас самих, современных и прогрессивных, есть масса суеверий, над которыми мы смеемся, но за которые тем не менее крепко держимся. Кто может сказать, что истинно, а что нет? Если эта старуха могла лечить ожоги, не оставляя даже пузырей или шрамов, я бы не стал легкомысленно относиться и ко всему остальному, что она делала.
Гарден улыбнулась:
– Ты ненормальный, но я все равно тебя люблю. И Ребе ты очень понравишься.
Он действительно понравился Ребе. И Метью тоже. И еще двум десяткам мужчин, женщин и детей, которые пришли посмотреть на «мисс Гарден и ее моряка». Они все были в той или иной степени Эшли, были частью Барони хотя и не жили там уже много лет.
– Я люблю этих людей, – сказала Гарден, махая на прощание рукой из окна машины. – В душе я считаю своей настоящей матерью Ребу. Гораздо больше, чем родную мать… Господи, ты только взгляни на часы! Вперед, да поживей, моряк.
– Есть, капитан!
– Мне это нравится. «Мисс Гарден и ее моряк». Звучит романтично.
– А мне это кажется началом стишка.

К началу аукциона они опоздали, но это не имело никакого значения. Было так жарко, что аукцион проводили на улице, а вещи, предназначенные для продажи, расставили прямо на траве. У Джона и Гарден было достаточно времени рассмотреть то, что их интересовало. И побывать у лотка, с которого дамы из общины методистской церкви продавали лимонад и пирожки.
Безжалостно палящее солнце прогнало многих. Гарден и Джон достали из машины зонты и еще лимонаду. Малочисленность покупателей означала выгодные приобретения. К половине четвертого никого, кроме них, не осталось. Аукционист снял соломенную шляпу и вытер вспотевшие лицо и шею:
– Извините, сударыня, боюсь, придется заканчивать. Гарден подала ему специально прибереженный стакан лимонада:
– Ни в коем случае, мистер Биггерс. Нас здесь еще двое, и для проведения аукциона этого достаточно.
– Вы оставите меня без работы, мэм.
– Как бы не так! Я сама видела, вы умеете продать кошку как льва. Держитесь же молодцом, потому что на этот раз вы попались.
Биггерс хлебнул лимонаду и засмеялся:
– Ну ладно. Только постарайтесь сделать это как можно безболезненнее для меня, договорились?
Он поднял треснутую полоскательницу в цветочках и, подмигнув Гарден, принялся расхваливать товар.
– Кто будет первым добиваться права приобрести это великолепное фарфоровое произведение искусства? Кажется, кто то предложил десять долларов? Пять? Два? Ну же, леди и джентльмены, не оскорбляйте владельца этого музейного экспоната, фамильной драгоценности с одной из самых больших плантаций на реке Сувонни… Что вы хотели бы купить? – спросил Биггерс.
Джон принес на возвышение, где стоял Биггерс, вещи, которые хотела приобрести Гарден, и они начали торг. Биггерс поднял вверх чайник.
– Пять центов, – предложила Гарден.
– Шесть, – сказал Джон.
– Семь, – отозвалась она.
– Продано! – объявил Биггерс.

– Вот это улов! – радостно приговаривала Гарден. Машина была забита добычей. Самое ценное лежало у нее на коленях или стояло рядом. Они с Джоном были грязные, вспотевшие, но чувствовали себя победителями.
– Давай отвезем все прямо в магазин, – предложила Гарден. – Мне так хочется побыстрее выставить самовар на витрине. Как ты думаешь, что могли делать в Саммервиле русские?
Она очень устала, но была возбуждена и полна планов. Хорошо снова окунуться в работу. Как бы то ни было, конец этого волшебного месяца – это еще не конец света.
– Джон, знаешь что? Эта кошмарная жара продержится еще два месяца. Готова спорить, что можно проделывать такую штуку практически каждую неделю.
– У тебя душа старого пирата.
– Нет, вы только послушайте! Кто бы говорил! Разве не ты уговорил старого Биггерса продавать эти ложки все вместе, так что мы смогли купить их почти задаром?
– Здорово получилось, правда? Может, мне сделать татуировку? Череп и кости. У каждого моряка должна быть татуировка.
– Каждый моряк должен мыться в ванне. От нас просто несет.
– Я потру спину тебе, а ты мне.
– Продано! Джентльмену с татуировкой.

– Ну почему стоит мне залезть в ванну, как тут же звонит телефон? – Расплескивая воду, Гарден встала.
– Я возьму трубку. Скажу, что ты перезвонишь. Через несколько минут Джон вернулся в ванную, держа в руке стакан бренди.
– Выпей это. У твоей матери сердечный приступ. Гарден отмахнулась от бренди:
– Не беспокойся, у нее вечно сердечные приступы.
– Боюсь, на сей раз по настоящему. Тебе нужно немедленно ехать в больницу. Я еду с тобой.

105

После этого все происходило так быстро, что Гарден едва поспевала за событиями.
– Гарден, твоя мать очень напугана, – сказал доктор Хоуп. На его добром лице были видны следы усталости. – Будь терпелива с ней. Видишь ли, когда у нее случалось легкое сердцебиение и головокружение, она искренне верила, что это сердечный приступ, сколько бы я ни объяснял ей, что это не так. Теперь у нее впервые действительно приступ, она почувствовала настоящую боль. У нее был очень легкий приступ стенокардии. Ей повезло. Но она никак не хочет верить, что все будет в порядке, как раньше не верила, что у нее нет ничего серьезного.
Гарден тоже не могла поверить ему. Слова «сердечный приступ» звучали так зловеще.
– С ней действительно будет все в порядке?
– Действительно, если она сама не запугает себя до смерти. В буквальном смысле. Ей нужны отдых и легкая пища. А больше всего ей нужен покой. Я отправляю ее домой. Больница ее пугает. Я порекомендую хороших сиделок, но лучше тебе поухаживать за ней самой, хотя бы несколько дней. Если она увидит сиделку, то решит, что тяжело больна. А это не так, во всяком случае пока.
– Что значит – пока?
– Если она будет все время переживать за себя, это спровоцирует еще один приступ. И возможно, более серьезный. Не ходи к ней сейчас: ты выглядишь слишком расстроенной. Приготовь все, что надо, и возвращайся, когда будешь готова забрать ее домой.

Джон отвез ее в дом матери и помог все приготовить. Несмотря на потолки в шестнадцать футов высотой и прохладу, идущую с набережной, в доме было очень душно.
– Я устрою ее на первом этаже, – сказала Гарден. – На носилках нам не втащить ее по лестнице, да тут и прохладнее и кухня рядом. Легче будет подавать и уносить.
Кроме кухни, на первом этаже находилась гостиная столовая и четыре спальни. Когда то в них спали слуги прежних владельцев дома. Гарден убрала в одной из спален, постелила кровать, поставила в вазы розы, которые Джон нарезал в саду, и повесила на окна зеленые с белым занавески, найденные ею в комоде.
– Ну вот, – сказала она, – очень даже мило, и здесь прохладно. Маме, конечно, не понравится, но это лучшее, что я могу придумать.
– Здесь просто отлично. Слушай, у нас на базе есть электрические вентиляторы. Я привезу один.
– Это было бы чудесно. И принеси, пожалуйста, радиоприемник из гостиной. Я тебе помогу.
– Оставь его. У меня есть маленький, я его тоже захвачу.
– Чудесно. Пойду умоюсь, и поедем. Если ты довезешь меня до больницы, я смогу вернуться с мамой на машине «скорой помощи».
На больничной койке Маргарет выглядела маленькой и похожей на ребенка. У нее почти не было морщин, а в светлых волосах незаметно седины. Они были заплетены в косы и лежали на белой простыне, натянутой почти до плеч и закрывавшей ей руки.
– Здравствуй, мама, – тихо сказала Гарден. Маргарет открыла глаза и заплакала.
– Тише, не расстраивайся. Все в порядке. Я приехала забрать тебя домой.
Маргарет попыталась протянуть руку, но ей помешало подоткнутое со всех сторон одеяло. Гарден поспешила к матери и помогла ей освободить руки. Маргарет схватила ее ладонь.
– Не оставляй меня, – прошептала она.
– Не оставлю. Не волнуйся, мама. Я здесь.

Маргарет не нравилась ее комната… шум вентилятора… приготовленный Гарден суп… радиостанция, которую Гарден поймала по радиоприемнику… запах роз… слишком мягкие подушки… слишком жесткие подушки… вкус заваренного Гарден чая… то, что на нее не обращали внимания в больнице… то, что Гарден постоянно крутится возле нее… то, что Гарден оставляет ее одну…
Она уснула в одиннадцать вечера. Гарден выкурила десяток сигарет, записывая, что еще надо сделать: «Привезти Элен домой. Открыть магазин. Нанять новую кухарку. Нанять новую горничную. Принести одежду – мне, Элен. Смазать вентилятор. Купить продукты».
Она так и уснула за письменным столом.
Маргарет была трудной больной. После завтрака Гарден поставила на столик возле ее кровати фарфоровый колокольчик.
– Мне нужно сделать несколько звонков по телефону и принять ванну, потом я заварю для тебя чаю, и мы решим, что приготовить на обед. Если тебе что то понадобится, позвони в колокольчик.
Не успела она дойти до лестницы, как колокольчик зазвонил.
Когда Гарден вошла в комнату, Маргарет держалась за сердце.
– Я чувствую здесь какой то странный стук. Позвони доктору Хоупу.
– Хорошо, мама. Я позвоню ему в первую очередь.
– И сразу же приди и сообщи мне, что он сказал.
– Хорошо.
Когда колокольчик зазвонил снова, Гарден была на второй ступеньке.
– Скажи, пусть он лучше придет. И ни в коем случае не давай ему увильнуть от визита. Он непременно постарается это сделать. А пока он едет, помоги мне переодеться, принеси ночную кофточку, она там, в шкафу на полке, в голубой коробке. И сделай что нибудь с моими волосами.
Тихий, нежный звук колокольчика стал для Гарден кошмаром.
– Я убью себя, – сказала она по телефону Элизабет. – Это, кажется, единственный способ удержаться и не убить ее.
– Маршалл Хоуп просто осел, – ответила Элизабет, – Немедленно вызови трех сиделок и организуй круглосуточное восьмичасовое дежурство. Потом позвони приятельницам твоей матери, ты знаешь, кого я имею в виду, этих меланхолических гарпий. Они тут же явятся. Эта компания обожает говорить о своих болезнях. Наконец то Маргарет сможет всех их заткнуть за пояс. Обычно козырным тузом были камни в почках у Бетти Эллисон. И не беспокойся об Элен. Я заберу ее к себе.
Пожертвовав сном и научившись не слышать звяканья колокольчика и жалоб Маргарет, Гарден сумела привести в порядок дом, обеспечить его слугами, сиделками и съестными припасами. Она убрала в гостиной и приготовила диван, на котором Маргарет могла бы принимать гостей. Даже уговорила телефонную компанию установить внизу телефон.
Во вторник она заглянула к Маргарет, поздоровалась с посетительницами, отказалась присоединиться к их компании, согласилась, что ее мама выглядит просто замечательно, и сообщила Маргарет, что отправляется к себе в магазин, чтобы подготовиться к завтрашнему открытию. Маргарет прощалась с ней с видом всеми брошенного человека, мужественно переносящего свое несчастье.

– Элен, ты такая загорелая и красивая! Обними меня. – Гарден закрыла глаза и улыбнулась, радуясь силе обвивших ее ручек и запаху тела здорового ребенка. – Я так скучала по тебе, мой ангел.
– Я тоже скучала, мама.
Гарден освободилась от объятий дочери, поблагодарила Элизабет за спасение и убежала на Чалмерс стрит, где ее ожидала работа.
К концу недели Гарден была совершенно измучена.
– Но, по моему, все как то утряслось, – сказала она Джону по телефону. – В субботу, когда Паула будет в магазине, я все равно удеру. Мама, скорей всего, даже не заметит. У нее целый день посетители. Это ночью она меня все время поднимает… Нет, сиделка ее не устраивает. Ей нужна я. Она уже уволила шестерых сиделок. Слава Богу, что сиделке плачу я. Она только улыбается маме сияющей улыбкой и не обращает внимания… Я тебя тоже люблю и ужасно скучаю. О черт, звонок в дверь, а прислуга ушла в магазин. Придется идти открывать.

Гарден с удивлением увидела на пороге Логана Генри. Она не предполагала, что его профессиональный долг предписывает навещать больных клиентов.
Но мистер Генри пришел не к Маргарет, а к ней. Он сообщил, что ситуация явно вышла из под контроля.
– Дата суда перенесена, назначена на более ранний срок. У нас всего неделя на подготовку. Думаю, это сделано специально. Многие наши свидетели сейчас в горах или на острове. Они собирались быть здесь к двадцать шестому; им придется претерпеть массу неудобств, чтобы вернуться к десятому.
Гарден была явно обеспокоена. Мистер Генри похлопал ее по плечу:
– Они будут здесь, Гарден. Не волнуйся. – И тут же лишил ее уверенности, которую старался внушить: – Вот кто меня беспокоит, так это судья. Я его не знаю. Мне объяснили, что накопилось много дел, а судьи на каникулах. Мне это не нравится. Этот человек – чужак, насколько я знаю, янки. Он не знает Чарлстона и чарлстонцев, как Треверс. Он не один из нас. И все же показания наших свидетелей невозможно опровергнуть. Он не сможет вынести решение не в нашу пользу. К тому же наше положение укрепляет твое пребывание в доме матери. Нельзя придумать ничего правильнее. – Мистер Генри бросил рассеянный взгляд куда то в сторону. – А тот симпатичный морской офицер… Хорошо бы не видеться с ним до окончания суда. Это может бросить тень на твою репутацию, хотя я уверен, что подобные обвинения были бы совершенно безосновательными.
– Я понимаю, – ответила Гарден. Стоял удушающе жаркий августовский день, но по ее спине пробежал холодок страха.

106

У входа в здание суда их ожидал всего один репортер. Он был местный и совсем юный. «Слава Богу, – подумала Гарден, – я уже не самый лакомый кусочек для газет».
Кое кто из свидетелей с ее стороны уже сидел в задних рядах, обмахиваясь веером из пальмовых листьев. Гарден улыбнулась и кивнула им. Как ей все таки повезло. Колокол на колокольне церкви Святого Михаила начал отбивать время. Гарден с радостью подумала, что она дома и в безопасности.
Но тут она увидела Вики и поняла, что не права: нет никакой безопасности и впереди ее ожидает еще худшее испытание. Вики ядовито улыбнулась ей. Гарден села на свое место. У нее подкосились ноги. Вики можно было узнать только по выражению лица.
За семь месяцев, прошедших с предыдущего суда, Вики поправилась по крайней мере на тридцать фунтов. У нее был двойной подбородок и обширное мягкое тело, облаченное в подобающее пожилой женщине платье из темно синего жоржета с отделанным кружевом белым воротничком. Толстые лодыжки торчали из простых туфель на шнурках, без каблука. Скромная тесно синяя шляпка прямо сидела на аккуратно завитых седых волосах. На лице никаких следов косметики, единственное украшение – брошь с камеей. Она выглядела бабушкой.
Именно так и охарактеризовал ее адвокат в своем вступительном слове.
– Эта бабушка, ваша честь, с крайней неохотой возбудила дело против матери своей внучки. Она не испытывает никакой вражды к этой очаровательной молодой женщине, хотя миссис Харрис и похитила ребенка из дома бабушки и никогда не посылала ей даже фотографии или сообщения о здоровье внучки. Нет, нет, повторяю, никакой вражды. Лишь глубокое сожаление. Сожаление о разлуке с ребенком, которого она так любит, и забота о благосостоянии внучки. Эта бабушка, ваша честь, не хочет никаких конфликтов, никакой враждебности. Ею движет одно единственное горячее желание – такое сильное, что заставило обратиться в суд. За это желание никто не может осудить ее. Она хочет только лучшего, всего самого лучшего для маленькой Элен.
Гарден взглянула на Логана Генри. Он что то деловито записывал в блокнот, который достал из портфеля. Его губы были плотно сжаты, и от них по пергаментной коже лица во все стороны разбегались морщинки. Он выглядел очень старым, уставшим и озабоченным.
Шли дни, и мистер Генри из уставшего человека превратился в больного, а потом и чуть живого.
Этот суд измотал бы пятерых мужчин сильнее и моложе Логана Генри. Жара была невыносимой. Обычно летом в Чарлстоне бывают вечерние грозы, очищающие тяжелый влажный воздух и хотя бы на время охлаждающие его. Но день проходил за днем, сияющие облака заполняли собой, казалось, все небо, но гроза так и не начиналась. Немыслимая жара сгущалась в зале суда, делала воздух безжизненным и, переждав ночь, на следующий день еще усиливалась от жарких лучей солнца, падающих на стены домов и отражающихся от мостовой. Каждый день казался адом и был еще одним днем вечности.
Но мистер Генри не дрогнул. Он заполнял своими записями страницу за страницей, очень внимательно слушал показания свидетелей обвинения, выдвигал возражения и проводил перекрестные допросы, от которых свидетели Вики приходили в ярость и смущение.
Свидетели, мужчины и женщины, привыкшие к почтительности и лести, обычно не встречали какого либо противодействия. Это были знаменитые специалисты.
Известный детский психолог поведал, какой невозместимый ущерб наносится ребенку работающей матерью.
Выдающийся педагог изложил преимущества прекрасной, с давними традициями школы, оборудованной по последнему слову техники.
Знаменитый доктор обсуждал огромный разрыв между доступностью новых методов лечения и медицинских технологий в больших и маленьких городах.
Хранитель музея «Метрополитен» рассказал об учебных программах для детей.
Прославленный пианист в подробностях вспомнил о годах обучения в студии Карнеги холл.
Уважаемый преподаватель, наставник пианиста, описал свой метод работы с маленькими детьми.
Тренер нью йоркского клуба фигурного катания живописал счастливых ребятишек, занимающихся в этом клубе.
Наставница из академии верховой езды в Центральном парке показала кинофильм: дети под ее руководством учатся ездить верхом и заботиться о своих пони.
Вышедшая на пенсию всемирно известная балерина выразила горячее желание приобщить Элен к искусству танца.
Их показания продолжались два дня.
На третий день адвокат Вики представил доказательства в виде фотографий, газетных вырезок и письменных показаний свидетелей. Час за часом зачитывалась отталкивающая, скандальная история Гарден в «плохие времена».
– Вы видите, ваша честь, – заключил адвокат с грустным, суровым выражением лица, – какова постыдная история матери этого ребенка. Она является достоянием общественности, это тень, которая никогда не рассеется, позорное пятно, которое всегда будет лежать на жизни маленькой Элен, пока она остается с матерью.
Он подгадал свое заключительное слово к самому перерыву на обед. Во второй половине дня священники трех нью йоркских церквей и послы Соединенных Штатов из трех стран подтвердили безупречную нравственность Виктории Монтекатини.
Утром четвертого дня обещающие дождь облака прижимали влажный воздух к самой земле. В зале суда бейлиф упал от жары в обморок. Адвокат Вики подошел к судье и негромко заговорил:
– Ваша честь, я должен сообщить вам конфиденциальную информацию, которая станет известной только благодаря беззаветной преданности бабушки.
Быстро, один за другим, банкиры, бухгалтеры и брокеры давали показания о состоянии Вики: фабрики, судоходные компании, банк в Чарлстоне, акции, ценные бумаги, золото, драгоценности, дома, земли, автомобили, поезд, яхта и наличные на счетах в швейцарских банках – одиннадцать миллионов шестьсот восемьдесят четыре тысячи девятьсот тридцать два доллара и шестнадцать центов. За стенами суда где то вдалеке грохотал гром, но дождь так и не пошел.
Еще один экономист сообщил статистические данные о состоянии мелкого бизнеса в 1935 году, ежегодный процент банкротств вообще и в торговле антиквариатом в частности. Его расчеты показывали, что возможность закрытия «Лоукантри трежерс» превышает девяносто процентов. Балансовые отчеты, банковские ведомости и расчетные книги Гарден, затребованные судом, показывали, что она платила себе по сто долларов в месяц, получила в 1934 году доход в двести одиннадцать долларов и имеет на счету в банке четыреста два доллара. Брызги дождя заставили всех повернуться к окну. Но он тут же прекратился.
В качестве последнего свидетеля адвокат Вики вызвал одного из своих коллег, зачитавшего суду два документа. Первый – завещание, согласно которому Вики все свое состояние отдавала на благотворительные цели. По второму завещанию все переходило к Элен, а распорядителем назначалась ее бабушка и опекун Виктория Монтекатини. Второй документ, объявил адвокат, будет подписан в присутствии судьи в тот момент, когда его клиентке будет передана ее любимая внучка.
Он церемонно поклонился Логану Генри.
– Мы закончили свое выступление, – сказал он с ухмылкой.
Мистер Генри сделал все, что было в его силах. Свидетели, выступавшие в защиту Гарден, сменялись один за другим весь конец четверга и почти всю пятницу. Они оставили свои уютные дома, отказались от отпусков, терпели этот изнурительный, невыносимо жаркий день – и все ради нее, ради того, чтобы она сохранила своего ребенка. Дрожащий от усталости голос Логана Генри с глубоким уважением вел их сквозь свидетельские показания. Гарден, до этого момента погруженная в отчаяние, дала волю катившимся по щекам слезам, слезам невыразимой благодарности, восхищения и любви.
Адвокат Вики всячески демонстрировал свое уважение и сочувствие донкихотству свидетелей. Он каждому отвешивал поклон и отказывался от перекрестного допроса.
Потом пришло время его последнего слова.
– Это очень простое дело, ваша честь. Здесь должно учитываться только одно – интересы шестилетней девочки. Я мог бы говорить о тех вопросах, которые затрагивали выступавшие здесь эксперты. Мог бы красноречиво повествовать о чувствах матери, у которой в расцвете молодости погиб единственный сын. Мог описать всю любовь, которую эта одинокая женщина жаждет излить на единственное существо, которое дорого ей в этом мире, свою внучку. Но все это не самое главное. Самое главное – благополучие Элен. Будет ли это невинное дитя лишено самой обеспеченной жизни и самого лучшего образования… будет ли она лишена наследства, которое гарантирует такую жизнь ее детям и детям ее детей… будет ли ей отказано в любви и щедрости бабушки той женщиной, которая не в состоянии обеспечить ей ни надежности, ни должного морального воспитания? – На мгновение он замер в позе оратора. Потом его протянутая вперед рука упала, голова с львиной гривой устало опустилась на грудь. Утомленный эмоциями, он вернулся на свое место.
Мистер Генри с душераздирающим скрежетом отодвинул свой стул и встал. На белом полотняном костюме, мешковато сидевшем на его костистой фигуре, проступали пятна пота.
– Я поздравляю моего ученого коллегу, – медленно начал он, – с его красноречивым отказом от красноречия. Я слишком устал и к тому же слишком зауряден, чтобы попытаться произнести нечто подобное. Я могу лишь сказать несколько простых слов о любви и деньгах.
Да, у Элен Харрис не много денег. И у ее мамы тоже. Элен получает два пенса в неделю, чтобы опустить их в кружку для пожертвований в воскресной школе. Мама завязывает их в уголок носового платка Элен.
Но Элен всего навсего маленькая девочка. Она ничего не знает о деньгах. Она нашла на пляже девять долларов и считает себя богатой.
И я думаю, ваша честь, что Элен права. Она действительно богата. У нее почти столько же родственников, сколько долларов у этой дамы, ее бабушки. У нее есть мать, которая любила ее с того мгновения, когда Элен впервые шевельнулась у нее во чреве, и будет любить, что бы ни случилось. У нее есть своя комната, с кроваткой для нее и для ее куколки, которая мочит пеленки, трехколесный велосипед и цент под подушкой каждый раз, когда у нее выпадает зуб. Ребенок не может спать больше, чем в одной кроватке или одной комнате, не может кататься на двух велосипедах сразу. И зубная фея значит для нее больше, чем счет в швейцарском банке.
Я хочу сказать, ваша честь, что Элен счастливая девочка и у нее есть все, чего она хочет. Невозможно быть богаче. Не думаю, что она будет счастлива, если ее увезут отсюда.
Ее мама много работает. В наше время это еще не гарантия успеха, но Элен никогда не будет голодной, у нее всегда будет крыша над головой. Она чарлстонский ребенок, а чарлстонцы всегда заботятся о своих.
Мне кажется, что целый город заботящихся о тебе людей лучше, чем куча акционеров, занимающихся твоими инвестициями.
Я считаю, что Элен находится на своем месте и должна там остаться.
Судья никак не прореагировал на его слова. Он не реагировал ни на что из сказанного или сделанного за эту неделю. Он посмотрел на лежащие перед ним часы.
– Четыре часа, – объявил он. – Суд переносится на понедельник. Всем собраться к девяти утра. Секретарь сообщит, когда будет вынесено решение по делу.

0

36

107

– Ну, что случилось? – Маргарет села на диване.
– Суд закончился, но решение еще не вынесено. Надо будет вернуться в понедельник.
– Я не выдержу. Ты же знаешь, Гарден, доктор Хоуп не велел мне волноваться. У меня сердце бьется, как птичка в клетке. Думаю, глоточек чая со льдом и лимоном поможет моим нервам успокоиться. Здесь так жарко.
Гарден включила вентилятор.
– Ты же знаешь, что шум меня беспокоит. Не представляю, как можно быть такой бесчувственной… Ты куда?
– Я ухожу домой, мама. Я собираюсь провести эти дни с Элен.
– Ты не можешь уйти и оставить меня. Ты же знаешь, в каком я состоянии.
– Мама, в соседней комнате круглые сутки дежурит медсестра. Плюс кухарка и горничная. Придется два дня обойтись без меня. Я вернусь в понедельник к восьми утра.
– Гарден! Гарден Трэдд, немедленно вернись! – Звук колокольчика Маргарет преследовал Гарден до самой двери.

Она шла по жаре к дому Элизабет. На улицах было пусто, и Гарден радовалась этому. Она не могла сейчас ни с кем разговаривать, не могла даже сказать «здравствуйте». Она знала, что это последние выходные, которые она проведет с дочерью.
Мистер Генри был великолепен, но даже он не мог изменить факты. С Вики у Элен будет все, а с ней, Гарден, у нее никогда не будет надежного будущего. Пляжных долларов хватит ненадолго. Это было красиво сказано, но слитки золота не морские раковины. Гарден была удивлена, что судья не вынес решения тут же. Может, есть такое правило, и они должны делать вид, что все тщательно обдумывают.
«Я не буду плакать, – пообещала она себе, – и не буду хватать Элен и прижимать к себе. Она этого терпеть не может. У нас будут обычные выходные, ничего особенного. Именно так я хочу их запомнить».
Элизабет ждала ее возле двери. Дрожащими пальцами она коснулась щеки Гарден:
– Логан Генри звонил. Я все знаю. Мне так жаль, что и сказать не могу.
– Спасибо, тетя Элизабет. Я все еще как деревянная. Может, так и лучше. Я не хочу ничего говорить Элен. Попробую вести себя как обычно.
– Я думаю, это лучше всего. Здесь Джон. Они с Элен у тебя. Я рассказала ему.
Элен сидела у Джона на коленях. Гарден опустилась на колени и обняла дочь. Джон обнял их обеих. Он помог Гарден провести эти дни так, как ей хотелось.
Придя к матери в понедельник утром, Гарден услышала, как Маргарет объявляет сиделке, что та уволена.
– Все в порядке, – сказала Гарден медсестре, – можете идти. Я вам очень благодарна. Я побуду с ней сама.
Гарден приготовила завтрак для матери и кофе для себя. Выпила две чашки, и ее вырвало. Она прополоскала рот соленой водой, и ее снова вырвало. Зазвенел колокольчик Маргарет.
– Посиди со мной, Гарден. Поговори со мной. Я не вынесу этого ожидания.
– Мне тоже тяжело, мама, но нам обеим придется это вынести. Сейчас нет еще даже девяти. Послушай. – На колокольне церкви Святого Михаила било три четверти часа.
– Здесь так душно. Я не могу дышать.
Гарден чувствовала то же самое. Уже десять дней не было дождя. Она протерла лоб Маргарет туалетной водой. Потом прошла по всем комнатам, проверяя, закрыты ли жалюзи. Они должны были защищать от солнца и задерживать в доме прохладный ночной воздух, но уже больше недели прохлады не было даже по ночам. Когда она проверяла последнее окно в гостиной, на колокольне пробило девять. Зазвонил телефон.
– Мне очень жаль, миссис Эллисон, но я не могу позвать маму. Мне нужна свободная линия. Могу я попросить вас о большом одолжении? Позвоните, пожалуйста, всем ближайшим друзьям мамы и попросите их от моего имени не звонить сегодня сюда. Благодарю вас.
– Кто это, Гарден?
– Ошиблись номером.

Невозможно было представить, что воздух может стать еще более горячим и более влажным. Но случилось именно так. Гарден открыла жалюзи и взглянула на кусты роз. Листья были сухие и скрученные. Деревья казались засохшими и безжизненными. Она выпила воды. На колокольне церкви Святого Михаила пробило четверть часа.
«Это невыносимо», – подумала Гарден. Она смотрела на стоящий на столе телефон, и ей хотелось позвонить. По ее спине стекала струйка пота. Она была в гостиной на втором этаже и слышала, как внизу мать жалуется горничной Эльвире.
Мысли Гарден, как белка в колесе, вертелись вокруг денег. Она в спешке наняла прислугу, стараясь, чтобы у матери было все необходимое и пытаясь как то облегчить свое положение. Она платила всем сама, зная, что Маргарет платить не будет. Как быть дальше? От банковского счета, представленного в суде, осталась всего четвертая часть. Надо платить за аренду магазина, за обучение Элен. Деньги. Неужели эти проблемы никогда не кончатся?
Деньги. Ее мысли неизбежно возвращались к суду, к аргументам Вики. Она может дать Элен решительно все. «Я проиграла, – думала Гарден, – почему же я не могу смириться с этим? Почему все еще надеюсь? Почему этот проклятый телефон не звонит?» Капли пота выступили у нее на лбу и скатывались на глаза. Соль жгла кожу.
На колокольне церкви Святого Михаила пробило половину часа.
Половину которого часа? В комнате было жарко, как в аду, видимо, солнце стояло уже высоко. Может, уже половина первого? Нет, не может быть. Она сидит здесь давно, но не столько же времени. Скорей всего, это пробило половину двенадцатого. Она встала, отлепив от стула пропитавшуюся потом юбку. В холле громко тикали высокие напольные часы. Она подошла к ним. Было половина десятого.
Гарден попыталась читать. Джон дал ей новую книгу – роман Скотта Фицджеральда «Ночь нежна». Она сразу захватила Гарден. Речь шла об Антибе. Она знала описанных в романе людей, видела их на пляже – женщину с жемчугом на спине, мужчину, сгребавшего водоросли. Как давно это было, как это далеко от нее! Казалось, она видела эту жизнь в кино или читала о ней как сейчас. Та Гарден, с белокурыми волосами и бриллиантовыми браслетами, не имела ничего общего с ней.
И все таки это было не так.
– Все, что ты видишь, думаешь и делаешь, становится частью тебя, – сказал Джон. – Самое главное, что ты делаешь со всем этим.
Книга упала ей на колени. Она прочла две главы, но не помнила ни слова из прочитанного.
Может быть, телефон не в порядке? Но если она снимет трубку проверить, а в это время позвонит мистер Генри, номер окажется занят. Она положила руку на трубку, и ей показалось, что она чувствует вибрацию, подготовку к звонку. Не в силах больше выносить неизвестность, Гарден наклонилась к самому телефону и сняла трубку с рычага. Потом тут же положила ее на место и пошла взглянуть на часы. Почти десять.
В тот момент, когда раздался первый удар колокола, зазвонил колокольчик Маргарет.
Она хотела, чтобы Гарден послушала ее пульс.
– Нет, нет, он просто не может быть нормальным. Я чувствую, что приближается приступ.
– Мама, не нужно волноваться. Все в полном порядке.
– Что ты понимаешь? И еще зачем то отослала медсестру. Она бы сразу сказала, что не так. Придется позвонить доктору Хоупу.
– Я не могу занимать телефон. Ты же знаешь, я жду звонка мистера Генри.
– Суетливый старик. Тебе следовало бы найти адвоката получше. Мы его никогда по настоящему не интересовали.
Гарден скрипнула зубами.
– Мама, – с трудом выдавила она, – я иду наверх. Если я останусь здесь, то боюсь, могу ударить тебя.
У Маргарет задрожали губы.
– Не уходи, Гарден. Не оставляй меня одну. Я боюсь, что у меня не выдержат нервы. Боюсь боли.
Гарден взяла руку матери и погладила ее:
– Хорошо, мама. Все в порядке. Знаешь что? Я помогу тебе одеться, и мы переберемся в гостиную. Ты поучишь меня новой игре, в которую играешь с подругами, пока мне не пора будет идти в суд.
Жара все усиливалась, вентилятор жужжал, часы монотонно тикали, фишки стучали, часы на церкви Святого Михаила отбивали время. Минуты едва двигались. Маргарет и Гарден играли в монополию.
Телефон все не звонил.
Эльвира принесла ужин. Гарден была не в состоянии даже смотреть на еду.
«Иди в тюрьму… Иди прямо в тюрьму… прогуляйся по променаду…»
– Гарден, будь внимательнее. Ты пропустила и не забрала свои двести долларов.
– Извини, мама.
Гарден принесла из ванной махровое полотенце, чтобы вытирать руки, перед тем как взять фишки.
– Никогда еще не было так душно, – жаловалась Маргарет. – Просто нечем дышать.
Гарден сама хватала ртом воздух. Эльвира подошла к дверям.
– Прошу прощения, мэм, но собирается гроза. Мы с Сели хотели спросить, нельзя ли нам сегодня уйти пораньше.
– Да, конечно, – любезно позволила Маргарет.
– Мама, подожди, мне придется уйти, когда позвонит мистер Генри. Тебе кто то нужен здесь, а сиделка придет только в четыре.
Эльвира крутила в руках передник.
– Когда бывает молния, от трамвая бьют такие искры, – запричитала она.
Гарден сжала липкие, потные ладони в кулаки. Раздались раскаты грома, и Эльвира взвизгнула. Телефон резко зазвонил. Гарден вскочила, ударившись коленкой об стол.
– Алло! Алло!
На линии стоял треск. Было почти ничего не слышно.
– Да? – сказала она. – Да! Вы не могли бы говорить громче? Это вы, мистер Генри? – Она положила трубку на рычаг. – Вы с Сели можете идти. – Она взглянула на Маргарет и попыталась улыбнуться. – Мистеру Генри звонил секретарь суда. Судья вынес решение, но мы не знаем, какое именно. Уже слишком поздно, его честь назначил прибыть в суд завтра в девять утра. Что бы ни было, наконец все кончилось. Узнаем, когда придет время.
Почему то она почувствовала себя лучше. Ожиданием она пыталась как то воздействовать на судью. Ей казалось, что, раз он так долго решает, все таки есть надежда. Теперь она уже ничего не могла сделать.
– Похоже, дождь все таки пойдет, – сказала Гарден. Раскаты грома раздавались все ближе.
Зазвонил телефон. Гарден позволила матери взять трубку. Это оказалась медсестра. Она не могла прийти.
– Это не имеет значения, – сказала Маргарет. – Она мне все равно не нравится. Ты можешь сама постелить мне кровать и растереть меня спиртом.
– Хорошо, мама.
– Ха, ты попала на мою землю. Дай ка мне взглянуть на эту картонку… Ты должна мне тридцать восемь долларов.
Игра наконец закончилась. Гарден обанкротилась, а Маргарет стала владелицей трех отелей, всех железных дорог и обоих предприятий. «Совсем как Вики и я», – подумала Гарден. Она зажала рот рукой, боясь рвущейся наружу истерики.
– Было так весело, – сказала Маргарет.
– Должен же быть хоть какой то ветерок, – сказала Гарден. – Я открою ставни. – Ей было просто необходимо уйти от матери.
Лестница оказалась очень крутой. Гарден с трудом поднималась, держась за перила. Круглая лестничная шахта, казалось, разбухала от удушающего, горячего воздуха.
Гарден вышла на площадку второго этажа. Перед ней расстилалась странная, зловещая картина. Небо было какого то грязно желтого цвета. Воздух тоже приобрел зеленовато серый оттенок. Тени исчезли. Все казалось неестественно четким. Было очень тихо. В воздухе чувствовалось ожидание. Горизонт был темным, с яркими вспышками молний.
Вода в заливе была неподвижна, как стекло. Казалось, кто то выгладил ее утюгом, превратил в лист тусклого серо коричневого металла.
Колокола церкви Святого Михаила звучали совсем близко. Дум дум де дум… Гарден слушала, не двигаясь, подчиняясь тяжести окружающей атмосферы. Один… два… три… четыре… Она напрягла слух в наступившей тишине. Пять… шесть… семь… – все дальше и дальше, не останавливаясь.
Она вздрогнула от громкого треска и выглянула на улицу. На краю тротуара шелестела ветвями веерами пальма. Скрипели петли калитки. В лицо ударил резкий порыв горячего ветра. И снова все замерло в неподвижности, лишь вдали рокотал гром.
Она открыла окно и спустилась вниз.
– Ох и гроза же сейчас начнется! Я открою все настежь. Вот вот начнется ветер.
Но ветер так и не начался. Странный зеленоватый воздух потемнел, и темнота эта наступила преждевременно. Гарден зажгла лампы. От этого жара стала еще более удушающей. Маргарет подготовила монополию к следующей игре.
– Мама, смотри – занавески зашевелились.
– Пора бы уж, – отозвалась Маргарет. – У меня от этой жары пропал аппетит, а мне нужно поддерживать силы. Что ты приготовишь на ужин?
Прежде чем Гарден успела ответить, налетел ветер – не легкий бриз, а такой вихрь, что занавески взлетели вверх, а лампа упала со стола. Гарден и Маргарет вскрикнули. Ветер не стих, он продолжался – такой же сильный, горячий, царапающий. Гарден подняла лампу.
– Подержи. Я закрою ставни.
Едва Гарден отодвинула удерживающие их защелки, ставни захлопнулись с такой силой, что она едва успела отдернуть руки. Она приоткрыла жалюзи так, чтобы они пропускали воздух.
– Становится прохладнее, – сказала она.
И вдруг хлынул дождь. Стена воды ревела за окном, барабанила по земле, по мостовой, била по крыше.
– Наконец! – воскликнула Гарден. – Пойду наверх, закрою окна. Слава Богу! Ты чувствуешь, какой воздух?

Гарден стояла возле окна, выходящего на северную сторону. Жалко было закрывать его; дождь падал почти отвесно – стена оживляющей и освежающей воды. Внутрь дома вода не попадала. Но если ветер поменяет направление, ковер моментально намокнет. Окна напротив защищены крышей веранды, их можно оставить открытыми. Гарден вышла на крыльцо и ощутила, что ее кожа становится прохладнее. Это было чудесно. Она взглянула через перила крыльца – дождь лил с такой силой, что было не видно дома напротив. «Девятидневная засуха закончилась – с шумом и грохотом», – подумала она.
В этот момент раздался оглушительный раскат грома.
– Еще с каким грохотом! – сказала она вслух и засмеялась. Напряжение, которое росло вместе с жарой, неожиданно спало. Да, возможно, ее жизнь разбита, но об этом не надо думать до завтрашнего утра. Сейчас она может наслаждаться прохладой. Ей даже захотелось есть, и она пошла готовить ужин.
– Гарден, наполни ка ванны и ведра водопроводной водой.
– Зачем?
– Это не просто гроза, это ураган.
– Ну мама, ты всегда преувеличиваешь.
– Не дерзи. Делай, что тебе говорят.
Гарден открыла кран в ванной. Это желание матери было несложно выполнить – счет за воду Маргарет оплачивала сама.
Пока она готовила ужин, звук дождя изменился. Он был по прежнему сильным, но не оглушал. Временами он усиливался, потом стихал. Снова поднялся ветер.
Свет погас, когда они ужинали. Гарден ожидала этого с момента, как начался ветер. Она заранее приготовила свечи. Их огоньки плясали под порывами прохладного воздуха, пробивавшегося сквозь жалюзи.
– Мне всегда так нравилось, когда начиналась гроза и мы зажигали свечи. Помнишь, еще на Трэдд стрит, когда у нас остались на ночь Уэнтворт и Люси? Мы рассказывали друг другу страшные истории и сами же визжали от страха. – Рука Гарден механически скользнула к висящему на шее амулету.
– Я помню, что вы закапали воском весь пол. Занзи потом жаловалась целую неделю.
В этом было что то по домашнему уютное: сидеть вот так с матерью в кружке света, когда за крепкими стенами старого дома бушует ветер и льет дождь. Гарден выпила остывший кофе и прикурила сигарету от свечки.
– Ты выключила воду в ванне?
– Да, мама.
– Пойди ка еще раз проверь окна. Я не хочу мокрых пятен на обоях.
– Как только докурю. – Ощущение уюта исчезло.

Еще поднимаясь по лестнице, Гарден услышала грохот. Она бросилась наверх. Пламя свечи, которую она прикрывала рукой, металось из стороны в сторону. Грохотала дверь из гостиной на веранду. Гарден поскорей, пока дверь не разбила окно, придержала ее. Свеча погасла.
Гарден шагнула на веранду, ветер подхватил ее и с такой силой швырнул о стену дома, что у нее перехватило дыхание. Теперь шум ветра превратился в пронзительный, бьющий по нервам вой. Гарден ощутила животный ужас перед первобытными силами природы. По прежнему лил дождь – вода хлестала на веранду, в гостиную. Гарден почувствовала, как струи воды врезаются ей в лицо и тело тысячами ножей. Такой грозы она еще не видела. Она пыталась закрыть лицо, защитить глаза от секущих струй дождя, но не могла шевельнуть руками. Ветер пригвоздил их к стене.
Гарден пыталась отвернуться, ей хотелось убежать от этого нескончаемого воя. Сквозь пронзительные завывания ветра она услышала низкий, вибрирующий звук колоколов церкви Святого Михаила. Нет, не колоколов. Один низкий колокол. Он все звонил и звонил. Она никогда не слышала его раньше, но знала, что это означает. Набат, сигнал тревоги, предупреждение жителям города – внимание, приближается ураган.
В Гарден полетела ветка пальмы. Отломанный конец застрял в хлопающем возле ее плеча ставне, а листья больно стегнули по телу. Она хотела вскрикнуть, но не хватило дыхания.
Потом ветер на какое то мгновение стих, готовясь к новому, еще более яростному нападению. Гарден оттолкнулась от стены и двинулась к открытой двери. Ветер взревел с новой силой, швырнул ее через всю комнату на стол, который с грохотом упал на пол.

108

– Гарден? Гарден, что ты тут делаешь? Почему ты не закрыла ставни? Почему валяешься на полу? – Маргарет подняла повыше керосиновую лампу. – Боже, да ты в крови! Надеюсь, у меня есть йод.
– Мама, это ураган.
– Я же тебе говорила. Вставай. У нас много дел. Ты никогда не видела урагана, а я видела. Я знаю, что надо делать. Нам придется поработать. Мне вовсе не хочется, чтобы были испорчены мои красивые ковры.

Гарден казалось, что они работали не меньше ста часов. Подрезали фитили и наполняли маслом лампы, скатывали ковры, поднимали их на каминные полки, стаскивали мебель в углы, подальше от окон, снимали занавески, прибивали крест накрест брусья к штормовым ставням, хранившимся на чердаке. Крошечная Маргарет действовала с бешеной энергией. Она поднимала, двигала и таскала мебель вместе с Гарден, во всем обгоняя свою молодую и сильную дочь. О сердце она даже не вспоминала.
Убедившись, что сделано все необходимое, Маргарет сказала:
– Ну что ж, этот дом выдержал немало ураганов. Еще один ничего не изменит. Пойдем ка вниз и заглянем в холодильник. Я очень довольна, что не обзавелась одной из этих новомодных электрических штучек, как ты. Когда отключат свет, еда моментально испортится.
– Ты голодна? – Гарден была поражена. Желание есть в такую ночь казалось ей слишком заурядным.
– Умираю с голоду. Вполне можно поесть, потому что спать нам сегодня не придется. Будет слишком шумно. Лучше поиграем в монополию.
Ветер бился в стены дома, сотрясал ставни, пытаясь проникнуть внутрь. Гарден была напугана.
– Не смотри так, словно увидела привидение. Идем. Это надо просто пересидеть. Это только начало. Дальше будет гораздо хуже.
Гарден не поверила ей. Ничего не может быть хуже этой яростной атаки. Но вскоре она поняла, что Маргарет права. Вой ветра перешел в рев, становившийся все ниже и громче. Ураган превратился в бешеного, дикого зверя, обезумевшего от ударов о стены в попытке найти какую нибудь лазейку. Дом содрогался от ударов. Гарден каждый раз испуганно вздрагивала. Потом раздался взрыв.
– О Боже! – вскрикнула Гарден.
– Это окно. Скорей, Гарден! Надо заткнуть его.
Маргарет схватила сорванные ветром занавески и побежала в переднюю. Гарден взяла фонарь. Дождь хлестал прямо в дом, ручьем стекая по лестнице вместе с осколками стекла.
– Помоги! – крикнула Маргарет.
Гарден взяла у нее занавески и заткнула ими зияющую дыру с силой, рожденной отчаянием.
– Так не удержится, – сказала Маргарет. – Надо что то прибить сверху. Принеси столешницу от кухонного стола. Я пока подержу затыку.
Им все таки удалось прижать к окну доску и прибить ее. Но она содрогалась от напора ветра, грозила оторваться, и никакое количество вбитых гвоздей ничего не меняло.
– Мама, я боюсь, – сказала Гарден.
И тут Маргарет напугала ее еще больше.
– Я тоже боюсь, – сказала она.
Не было уже речи о сандвичах и монополии. Мать с дочерью скорчились рядом на полу в гостиной, окруженные стеной диванов и кресел, ощущая хрупкость и ненадежность такой защиты от неослабевающего напора вихря, пролетавшего над широким простором залива и с грохотом обрушившегося на высокие гордые дома, стоявшие на набережной. Гарден терзалась мыслями об Элен.
– Господи, ну пожалуйста, – молилась она, – сделай так, чтобы с ней все было в порядке. Чтобы она не слишком испугалась. Я отпущу ее с радостью. Только бы с ней ничего не случилось. Я ничего больше не прошу.
И вдруг это прекратилось. Все. Дождь. Ветер. Шум. Мгновение – и все кончилось. Гарден прикрыла глаза от слепящего солнечного света.
– Что случилось? – спросила она. Ее голос прозвучал слишком громко.
Маргарет плакала:
– Господи, мы выдержали. Стены устояли. Идем, Гарден, у нас мало времени. Надо проверить, что повреждено.
– Я не понимаю. Уже кончилось? Так тихо, что мне хочется кричать.
– Закричишь, когда начнется снова. Тогда я тебя услышу. Это глаз, центр урагана. Не знаю, как скоро он пройдет мимо, но много времени это не займет. И тогда все начнется снова, только еще сильнее.
Они лихорадочно перебегали из комнаты в комнату, подставляя ведра под протечку, вбивая дополнительные гвозди в расщепленные бурей ставни, заталкивая плед под прибитую к окну столешницу. Особенно тщательно они готовили комнату, где прятались сами. Гарден собрала все подушки с кроватей и кресел, и Маргарет сложила из них стену внутри их убежища. Они открыли зонты, чтобы соорудить хоть какую то защиту от летящих обломков на случай, если не выдержат штормовые ставни. Сверху зонты накрыли пледами.
– Налей воды в бутылку. Нам захочется пить раньше, чем все это кончится. – Маргарет опять взяла бразды правления в свои руки. – А теперь нам лучше забраться в нору. Начнется без предупреждения.
Яркий солнечный свет словно смеялся над ними. Он делал надвигающуюся опасность еще страшнее.
Они прилаживали крышу над своим убежищем, когда новый звук заставил их вздрогнуть и со страхом переглянуться. Кто то стучал в парадную дверь. Будничность этого звука казалась сейчас такой же дикой и неестественной, как и солнечный свет.
– Элен! – закричала Гарден. – Что то случилось с Элен! – Она с трудом выкарабкалась из кокона подушек и пледов.
Следом за ней выбралась Маргарет с криком:
– Не открывай, дверь, Гарден если начнется ураган, он ворвется в дом.
Но Гарден отодвинула засовы и схватилась за тяжелую дверную ручку.
Она зажмурилась от хлынувшего в дом ослепительного солнечного света. Небо было ярко синим, в нем белыми облачками носились возбужденно кричащие чайки.
– Ты даже не одета, Гарден. Впрочем, меня это не удивляет. Я была уверена, что ты побоишься явиться, поэтому сама пришла за тобой. Мне хочется посмотреть на твое лицо. Мы должны быть в суде через полчаса. – Это была Вики в облике бабушки.
Маргарет оттолкнула Гарден, рывком втащила Вики в дом и, захлопнув дверь, закрыла ее на засов.
– Минуточку, что это вы себе позволяете? – разозлилась Вики. Она потянула засов.
Маргарет стукнула кулаком по ее руке:
– Дура. Из за тебя мы все погибнем.
Вики оттолкнула ее:
– Сама дура! Разве ты не знаешь, что ураган кончился? Открой дверь и увидишь. – Она отодвинула засов.
Гарден больше не колебалась. Весь свой гнев, всю сердечную боль она вложила в удар, сваливший Вики на пол. Маргарет задвинула засов. И в это мгновение ударил ураган.
Дверь прогнулась внутрь, но выдержала. Вики на четвереньках отползла от двери, рот ее был искажен криком, неслышным в грохоте обрушившихся на дверь ударов. По другую сторону улицы рушилась набережная, и ветер, словно ядра, метал гигантские камни.
Вики последовала за Гарден и Маргарет в их убежище, протиснувшись следом за ними. Сейчас было не до личной неприязни. Все три женщины прижались друг к другу, стараясь занимать как можно меньше места. Огромные камни продолжали обстреливать дом. Стены вздрагивали от каждого удара.
К тому же появился новый враг. Вода просачивалась из под тяжелой парадной двери, дверей веранды первого этажа, двери черного хода. Она стекалась к баррикаде из подушек и мебели, проникала внутрь.
Женщины оставили свое гнездо из подушек, когда вода дошла им до щиколоток. Держась друг за друга, они проковыляли через холл, мимо входной двери, петли которой стонали. Добравшись до лестницы, они бросились бегом. Стены, закрывавшие ее с трех сторон, казалось, были не толще бумаги. Эркер сотрясался от ударов стихии.
Вики последней проходила мимо забитого окна. Столешница и насквозь промокший плед с грохотом отлетели прочь и покатились вниз по лестнице. Ветер подхватил ковер на ступеньках и разорвал его.
Вокруг с шумом лопались оконные стекла. Маргарет бросилась вперед. Следом за ней Гарден и Вики.
Она привела их в гостиную, самую большую комнату, где можно было спрятаться подальше от окон. Они скорчились возле глухой стены, перед камином. По каминной трубе водопадом лилась вода, образуя вокруг лужи. Гарден и Маргарет стянули с каминной полки ковер и, смастерив что то вроде палатки, все трое спрятались туда, чтобы защититься от летящих осколков стекла. Теперь оставалось только ждать.
Вокруг не осталось ничего, кроме урагана. Ни времени, ни пространства, ни ощущения неудобства, холода, голода, жажды. Лишь ярость бури, перемежающаяся с грохотом лопающихся стекол. И наконец ураган оказался рядом с ними, в доме. Их разделял только ковер.
Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем рев начал стихать, но они не знали этого. Они словно оглохли и уже ничего не ощущали.
Потом Вики услышала шум льющейся в камин воды.
– Эй, – сказала она. Маргарет и Гарден зашевелились. – Эй, похоже, стихает. – Вики потянула край ковра, и палатка свалилась. Вики потянулась, разминая затекшие руки и ноги. – Я совсем задеревенела, – простонала она, выбралась из лужи возле камина и поднялась на ноги. Ошеломленные Гарден и Маргарет следили за ней. Они могли разглядеть Вики – сквозь разбитое окно проникало достаточно света. Снаружи по прежнему лил дождь и дул ветер, но ураган стих.
– Действительно, кончилось, – сказала Гарден. Она обняла мать. – Мы выстояли. И Элен, наверное, тоже.
– Для нее это было бы лучше всего, – сказала Вики. – Завтра я увожу ее с собой. Мои адвокаты совершенно уверены. Я выиграла суд, Гарден. Да ты и не могла в этом сомневаться. Это же было ясно с самого начала.
Гарден была не в состоянии отвечать.
Вики прошлась по комнате, с довольной улыбкой оглядывая царящий вокруг разгром. Стены и потолок намокли, пол был усыпан осколками стекла, мебель разбросал и поломал ворвавшийся в окно ветер.
– Никогда не думала, что буду благодарна урагану, – сказала Вики. – Но это так. Я была в бешенстве, когда Скайлер купил для вас этот дом. И я не могла его отобрать. Взгляните – он разрушен. Это же руины. Теперь я с вами в расчете. Я заберу Элен, и Трэддам не останется ничего.
– Этот дом не имеет никакого отношения к Трэддам, – сказала Маргарет. – Он построен моей семьей и известен под нашей фамилией. Это дом Гарденов.
Вики встала в центре и раскрыла руки.
– Таким разгромом можно гордиться, миссис Трэдд. – Она вскинула голову и захохотала. И вдруг ее лицо застыло. Руки вытянулись кверху. – Нет! – закричала она.
Гарден посмотрела туда, куда был обращен взгляд Вики. Хрустальная люстра сильно раскачивалась, огромная гирлянда гипсовых гардений прогнулась вниз под тяжестью воды, залившей верхний этаж.
Вики пыталась бежать, но зацепилась каблуком. Гардения ударила ее по плечу и сбила с ног.
Штукатурка рухнула с грохотом разгоняющегося поезда; гора острых серых глыб похоронила под собой прекрасную паутину хрусталя вместе с Вики.
Гарден и Маргарет смотрели на груду обломков не в силах поверить в случившееся. Потом Гарден издала какой то странный мяукающий звук и бросилась вперед. Она упала, встала на колени и подползла к этой груде.
– Помоги мне, – попросила она Маргарет, схватила большой кусок штукатурки и отбросила его в сторону.
– Надеюсь, она задохнется, – отозвалась Маргарет. Гарден продолжала разбрасывать штукатурку. Острые края обломков резали ей руки.
Потом она в ужасе отпрянула назад.
Теперь стала видна голова Вики. Седые волосы были по прежнему тщательно уложены, хотя прилипшие кусочки штукатурки слегка портили прическу. Глаза были открыты, взгляд устремлен на огромную дыру в потолке. В сумеречном свете серебристо поблескивал кусок хрусталя. Он торчал в самом центре зрачка левого глаза. Взгляд был остекленевший. Смерть заострила черты лица.

109

– Ни за что не догадаетесь, как я сюда попала, – сказала Гарден. – Эд Кемпбел проплывал мимо в своей лодке, проверяя повреждения набережной, и я крикнула ему с веранды. Он подплыл и забрал меня. Было лучше, чем в Венеции. – Она держала Элен на коленях и без конца целовала ее в макушку. Элен беспокойно ерзала.
– Пусти ее, – сказала Элизабет. – Ей надоело. Гарден поставила Элен на пол и посмотрела вслед убегавшей дочери.
– Далеко не убежит, – успокоила ее Элизабет. – Мы еще какое то время будем отрезаны от внешнего мира.
На улице стояла вода, поднимавшаяся на четыре фута, возле домов скапливались ломаные ветви деревьев, на первых этажах плавала мебель, раскачиваясь в такт волнам от проходящих мимо лодок. В доме Элизабет первый этаж был затоплен на четырнадцать дюймов. Они с Гарден сидели в гостиной второго этажа. Элен убежала на веранду и с завистью смотрела на трех двенадцатилетних мальчишек, плавающих на автомобильных камерах.
– Нам никогда не высушить все вещи, – сказала Гарден. – У мамы в доме даже стены мокрые. Обои отходят.
– Ты не поверишь, – сказала Элизабет, – но Чарлстон привык выходить из таких положений. По улицам уже плавают лодки с молоком и съестными припасами. Просто крикни, что тебе надо, и спусти вниз корзинку. Хочешь персик?

Два дня спустя солнце выпаривало последнюю влагу с дымящихся мостовых. Город был наполнен стуком молотков и шарканьем веников; повсюду сушились ковры. Это было похоже на ярмарку – все приветствовали друг друга, кругом раздавались крики торговцев разносчиков.
Гарден шла к Чалмерс по Митинг стрит. Поверх пляжных брюк на ней был старый халат, на плече она несла швабру и метлу. «Лоукантри трежерс» находился на уровне мостовой, и она ожидала самого худшего.
Так и было. Когда она открыла дверь, в нос ей ударил запах плесени и гнили. На пороге лежал окоченевший, разбухший труп утонувшей мыши.
– Ух! – сказала Гарден. И принялась за работу.
– Прошу прощения, мэм, это здесь продается такая замечательная грязь?
– Джон! Нет, не входи, здесь так грязно. И я тоже грязная.
Джон не обратил внимания на предупреждение и крепко поцеловал ее.
– Ну вот, теперь и ты грязный. Раз так, можешь поцеловать меня еще раз.
Он не стал отказываться. Потом отступил на шаг и взглянул на нее:
– Я чуть с ума не сошел от беспокойства за тебя, прекрасное создание. Пробовал дозвониться, но половина телефонов в городе все еще не работает. И на дороге творится Бог знает что. Но я все таки добрался до города, отправился к твоей матери и услышал, что ты, неблагодарное существо, оставила ее одну. Потом пошел к Элизабет, и Элен пожаловалась, что ты не разрешила ей поплавать на улице. И вот я наконец нашел тебя. Тебе повезло, что я так тебя люблю, все остальные на тебя сердиты.
– Ты слышал, что случилось?
– Вики? Да. Я запер Элен достаточно надолго, чтобы успеть поговорить с Элизабет. Не знаю, что и сказать. «Мне жаль?» Это неправда. «Я рад?» Тоже не совсем правда.
– Все кончено. Больше и говорить не о чем. Я рада, что все кончено, и не хочу думать, как и почему. Я рада, что ты пришел. Мы так давно не виделись! – Она положила голову ему на плечо. – Обними меня.
– Гарден…
– Обними. – Джон обнял ее так крепко, что она сразу поняла – что то случилось. В его объятии сквозило отчаяние. Она освободилась и взглянула на него: – Что случилось, Джон?
Он начал было что то говорить и осекся.
– Черт! – Он глубоко вздохнул. – Я уезжаю, Гарден, – произнес наконец Джон. – Приказ пришел еще три недели назад, но я не мог сказать тебе перед судом. Я уезжаю в Сан Диего. Получаю свой первый корабль, эскадронный миноносец. Ты знаешь, чего я хочу. Знаешь мои чувства. Я больше не могу играть в ожидание. Ты поедешь со мной? Решай сейчас. Мы можем пожениться и уехать в Калифорнию все вместе – ты, я и Элен. Это замечательное путешествие. И замечательная жизнь. Но решать надо сейчас.
Гарден покачала головой:
– Я не могу решить так сразу. Нечестно просить меня об этом.
– Ты же прекрасно знаешь, что это совсем не так сразу. Я давно просил тебя решить.
– Но, Джон, у меня так много неотложных дел. Не было даже времени прийти в себя после всех этих дел с Вики, после маминой болезни…
– Неотложные дела будут всегда. Считай, что я – одно из них. Скажи – да или нет?
– Я не могу решить.
– Попробую тебе помочь. Да? Да, Джон, я люблю тебя и выйду за тебя замуж. Так?
Гарден беспомощно развела руками и не произнесла ни слова.
– Значит, вот мое решение, – коротко произнес Джон. – До свидания, Гарден.
– Подожди!
– Чего? Я не хочу усложнять твою жизнь и не хочу, чтобы наша последняя встреча закончилась упреками. Я ухожу. Для нас обоих лучше сделать это быстро.
«Это несправедливо, – мысленно крикнула Гарден. – Я не вынесу, если он уйдет. Но не могу и уехать с ним. Не могу оставить дом, когда я наконец нашла его. Джон не прав, когда заставляет меня решать. Он даже не пытается понять, просто командует мной. Ну нет, я этого не позволю!»
Она рассерженно принялась за уборку магазина, и к концу дня почти все было закончено. Блестела отполированная мебель, красиво расставленные фарфор и стекло. Пол и витрина были вымыты. Гарден вздохнула и пожала плечами. Больше она сейчас ничего не могла сделать.
«Не плачь», – сказала она себе. Потом села за свой письменный стол, уронила голову на руки и зарыдала.

– Фу, Гарден, немедленно отправляйся в ванную. От тебя так пахнет!
– Тетя Элизабет, мне нужно с вами поговорить.
– Понятно, что то серьезное. Что случилось, девочка моя?
Гарден рассказывала, плакала, снова начинала говорить, доверяя свои сомнения мудрому сердцу Элизабет.
– Гарден, о чем ты меня спрашиваешь? Что бы я сделала на твоем месте? Ты знаешь, что я сделала. Я решила жить своей жизнью и считаю, что это лучше всего. Но если ты спрашиваешь, что делать, то ты просто глупая и нахальная девчонка. Ты не имеешь никакого права взваливать на меня ответственность за свое будущее. И не имеешь права жалеть себя или чувствовать себя беспомощной. Ты должна сделать выбор. Считай, что тебе повезло. Большинству людей в этом мире приходится брать то, что дает им жизнь, и мириться с этим. У тебя есть выбор. Благодари за это Бога. И сама принимай решение.
– Вы даже не пытаетесь понять! – взорвалась Гарден. – Вы такая же, как Джон. А все не так просто. Я не могу вот так взять и решить. Мне нужно думать об Элен. У нее здесь друзья, налаженная жизнь, здесь ее будущее. К тому же мне надо думать о маме. Что бы между нами ни случилось, я несу за нее ответственность. Пегги уехала. Я единственная…
Элизабет засмеялась.
Гарден хотелось задушить ее.
– Можно поинтересоваться, что именно вас так развеселило?
Элизабет протянула ей руку.
– Идем со мной, – сказала она.
Гарден не приняла ее руки, но пошла следом за Элизабет, сердито топая по ступенькам позади тетушки. Элизабет вошла в комнату, где жила Гарден, когда вернулась в Чарлстон.
В кресле возле кровати сидела Маргарет Трэдд с миской в одной руке и ложкой в другой.
– Ну, не будь таким гадким, а то я заплачу, – говорила она рыжеволосому, рыжебородому человеку, лежащему в постели. – Открой ротик, и я накормлю тебя вкусной мамалыгой. Я же знаю, как ты ее любишь. И помню, как ты съедал всю свою порцию и мою тоже.
– Это твой дядя, – шепнула Элизабет, – Энсон Трэдд. Все считали, что он давным давно умер. Оказывается, он убежал, жил на Фолли Бич и называл себя Джоном Смитом или что то вроде того. Ураган уничтожил лачугу, в которой он жил, и Энсон получил сильный удар по голове. Это на него так подействовало, что он забылся и назвал в Красном Кресте свое настоящее имя. Ему оказали первую помощь и отправили к единственному Трэдду, который нашелся в телефонной книге, – твоей матери. Представляешь, она привезла его сюда, потому что, как она говорит, одинокая женщина не может держать в своем доме мужчину. Это в ее то годы! Просто смешно.
Гарден смотрела на мать. Маргарет перевязала волосы ленточкой, лицо ее сияло. Она выглядела как двадцатилетняя девушка. Энсон Трэдд открыл рот и проглотил первую ложку кукурузы. Он смотрел на Маргарет влюбленными глазами.
– Видишь, Гарден, – сказала Элизабет, – у твоей мамы теперь есть кем командовать, и это будут принимать с восторгом. Ты совсем не нужна ей, разве что в качестве подружки невесты. Она окажется с Энсоном у алтаря раньше, чем заживут раны у него на голове. Гарден, куда ты так рванулась?
Гарден остановилась на ступеньках и взглянула на Элизабет.
– Должен же где нибудь поблизости быть исправный телефон. Я собираюсь найти его, позвонить своему моряку и узнать, не передумал ли он. Вы – это вы, тебя Элизабет, а я – это я.
Элизабет улыбнулась:
– Я могла бы сразу тебе это сказать. Впрочем, я, кажется, так и сделала… Желаю удачи.

КОНЕ КНИГИ

0


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Возвращение в Чарлстон (Александра Риплей)