www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Возвращение в Чарлстон (Александра Риплей)


Возвращение в Чарлстон (Александра Риплей)

Сообщений 1 страница 20 из 36

1

Александра Риплей
Возвращение в Чарлстон


http://s4.uploads.ru/t/Y685h.jpg


Аннотация

В новой книге Александры Рипли – продолжение истории, начатой ею в романе «Чарлстон». И хотя на этот раз в центре ее внимания уже новое поколение семьи Трэддов и действие происходит в первой трети XX века, писательница верна своим симпатиям: ее любимые герои, воспитанные в традициях Старого Юга, умеют высоко держать голову, что бы с ними ни происходило.

0

2

КНИГА ПЕРВАЯ
1900–1902

1

Преподобный Уильям Баррингтон прилаживал, пытаясь застегнуть, новый воротничок, эмблему своего сана и призвания, и руки у него тряслись. Его новый темный костюм мало что изменил: преподобный отец Уильям оставался все тем же Билли Баррингтоном двадцати двух лет от роду, и ему было страшно.
– Это всего лишь венчание, – сказал он себе, но ему стало еще хуже, когда он услышал собственный голос. Голос этот предательски дрожал. В сотый раз Билли пожалел о том, что мать заставила его сбрить бакенбарды, отпущенные в семинарии. И впервые о том, что в самом начале его поприща епископ вверил ему приход, хотя мог определить в помощники к более опытному священнику. А ведь после рукоположения, то есть всего неделю назад, ему казалось, что все сложилось прекрасно. И как же гордились его родители!
И вот теперь сидит он в этом взятом напрокат возке и говорит какие то слова разбитой кляче, потому что боится ехать туда, где ему надо будет совершить церемонию. «Возлюбленные чада…» Это он снова решил попробовать голос. В ответ из леса, окаймлявшего с обеих сторон грязную дорогу, послышался издевательский отклик пересмешника и подняла голову старая лошадь. Билли рассмеялся и подстегнул ее, чтобы поторопилась. Минута страха была позади. Теперь он наслаждался очарованием ясного весеннего утра, звездочками цветущего кизила и благоуханием жасмина в лесу. Начиналось новое время года, первого года нового века, и ему предстояло освятить вступление мужчины и женщины в новую совместную жизнь. Что же плохого могло случиться, когда все в мире было так прекрасно и так правильно?
Билли свернул с дороги, и сердце у него забилось чаще, когда он миновал увитые плющом кирпичные колонны – знак въезда в имение Эшли Барони. Билли родился и вырос среди красноватых глинистых холмов и гор Южной Каролины. Всю жизнь он слушал рассказы об огромных плантациях в низменной части штата и теперь наконец должен был увидеть одну из них. Он чувствовал себя так, словно ему предстояло вот вот встретиться с историей, открыть для себя тот самый патриархальный, доблестный и величественный Старый Юг, одно название которого в устах его деда звучало почти как «золотой век».
Дорога была вся изрыта глубокими колеями, ее края сильно заросли густой травой, оставшейся ширины едва хватало для лошади и легкого экипажа. На поля по обе стороны дороги наступал лес. Еще через полмили она плавно повернула. Билли увидел ветхие, потрепанные непогодой хижины, на их покосившихся крылечках росли в треснутых мисках и кувшинах пестрые цветы. Нигде не было видно ни души. Билли почувствовал укол разочарования. Таких негритянских поселков и у них в горах было предостаточно.
Но когда за новым поворотом дороги юноша увидел парк Барони, он непроизвольно натянул вожжи и, остановив экипаж, замер, очарованный открывшимся видом. Вековые дубы со стволами, покрытыми испанским мхом, высились по краям обширной лужайки, скорее луга, с подстриженной травой. На лугу паслись пять овец, рядом с ними резвились ягнята. Здесь же, напрочь не замечая ни апатичных овец, ни шаловливых ягнят, с высокомерным видом прогуливались десятки павлинов. И на все это, возвышаясь над полукружиями белых мраморных ступеней, смотрел сверху огромный дом – цвет его кирпичных стен от времени смягчился и стал розоватым, а колонны, несмотря на облупившуюся краску, были по прежнему величественны. Билли не двигался. Он стоял завороженный чарами прошлого и слышал мерный звук своего дыхания.
Дом казался заколдованным замком, а когда юноша поднялся по ступенькам и вошел, это ощущение усилилось.
С противоположной стороны огромного холла за распахнутой дверью взору Билли открылись дорожка и лужайка, точно такие же, как те, что остались у него за спиной. В тени стен, вдоль всего помещения стояли столики с огромными букетами белых цветов, они смутно отражались в потускневших от времени зеркалах. Тяжелое благоухание было разлито в неподвижном воздухе. Неясно видимые, двоящиеся предметы, тишина и покой – все это казалось призрачным и ненастоящим. Билли глубоко вдохнул и затаил дыхание.
– Я вас понимаю. Жутковато, не так ли? – Голос прозвучал у него за спиной.
Билли вздрогнул и резко обернулся.
– Простите. Я не хотел испугать вас. Меня зовут Энсон Трэдд. Здравствуйте. – И мальчик протянул ему руку.
Билли сглотнул слюну.
– Здравствуйте, – ответил он. – Я – Уильям Баррингтон. Ваш священник.
Они обменялись рукопожатиями.
Энсон Трэдд улыбнулся, его улыбка, словно мгновенная вспышка, озарила полумрак помещения.
– Давайте уберемся подальше от этих ароматов, – продолжил он. – Вам как, разрешено пить до церемонии или только после? Я боялся нарваться на засаду, потому и шел так тихо. Не хотелось бы, чтобы папа застал меня с графинчиком в руках. Ну что ж, пойдемте? – И он провел Билли в чудовищных размеров столовую. Посреди нее стоял длинный, накрытый белой скатертью стол, а на нем – белый свадебный пирог, окруженный белыми же цветами. Шторы были задернуты, и все остальные предметы, кроме этого призрачного стола, были почти неразличимы.
Но Энсон в полумраке безошибочно двинулся к огромному буфету, и Билли услышал, как стекло звякнуло о стекло. А потом он прошел следом за Энсоном к двери в дальнем конце холла, и солнечный свет ударил им в лицо.
– За свадьбу, – сказал Энсон, подавая Билли рюмку. Билли щурился от ярких лучей.
Он только сейчас разглядел, что перед ним не мальчик, а юноша, видимо его ровесник. Его невысокий рост, легкость движений и худоба ввели в заблуждение молодого священника. Но теперь, вглядываясь в этот подбородок и рот, очертания которых казались еще жестче из за золотисто рыжих бачков, и в металлический блеск темно синих глаз, Билли сам почувствовал себя мальчишкой. В ответ на тост он поднял свою рюмку. И хотя пить молодой священник не привык, на этот раз он был искренне благодарен за виски.
И еще он был благодарен Энсону за то, что тот, видимо, решил стать его добровольным гидом. Билли не пришлось задавать много вопросов, но уже через несколько минут он узнал, что Энсон приходится самым младшим братом жениху, а жениха зовут Стюарт. Есть еще средний брат, по имени Когер. Их отцу нравится, когда его называют судьей, хотя он удалился от дел очень давно, как только получил в наследство Эшли Барони. Кроме того, Энсон объяснил, что цветы, от которых Билли едва не стало дурно, – это гардении, а дом украшен ими в честь невесты, Маргарет Гарден.
– Ей приходится дедом, или троюродным дядей, или Бог весть кем тот самый путешественник доктор Гарден, который первым привез в наши края эти душистые штучки. Он тогда вернулся из Южной Америки или еще Бог знает откуда, и цветы назвали в его честь. Они пахнут так приторно, что мне становится худо.
Билли хотел сказать, что любит гардении, но подумал и решил, что не стоит. Епископ чрезвычайно внушительно объяснил ему, что в числе его прихожан будут члены самых старинных и прославленных в Южной Каролине семейств и молодому священнику следует быть весьма тактичным. Так что он ограничился словами:
– Вид у вас здесь прекрасный!
На лужайке по другую сторону дома было сравнительно пусто: там стояли только четыре длинных стола. Ковер подстриженной зеленой травы расстилался во все стороны и опускался к берегу зеленовато коричневой реки Эшли. По обе стороны тропинки высились заросли азалий, ярко алых и ярко розовых.
– Нам повезло, – сказал Энсон. – Солдаты Шермана сожгли все дома на плантациях вдоль реки, кроме нашего: моя двоюродная бабушка Джулия запугала их и выгнала из имения. Папа говорит, что она могла бы нагнать страху и на самого Эйба Линкольна. Я ее почти не помню, но охотно этому верю. Как бы то ни было, наше Барони уцелело. Этот дом пережил и нашествие янки, и землетрясение. Плантация Гарденов – следующая за нами, выше по течению Эшли, они живут в том крыле здания, которое уцелело после пожара, кроме него, у них от дома ничего не осталось, поэтому венчание и будет здесь.
На сердце у Билли потеплело: на него снова повеяло романтикой.
– Значит, ваш брат и мисс Гарден любили друг друга с детства.
Лицо Энсона стало непроницаемым.
– Не совсем так, – ответил он. – Мы росли вместе, но Маргарет намного младше Стюарта. Раньше он считал, что она жуткая надоеда. – Энсон пожал плечами. – Боже правый! Я столько наговорил, что у меня в горле пересохло. Как вы насчет того, чтобы еще дерябнуть?
– Дерябнуть?
– Дерябнуть. Тяпнуть. Подкрепиться. Выпить по маленькой. – Энсон говорил отрывисто.
– А… Нет. Благодарю вас, но я, пожалуй что, воздержусь.
– Надеюсь, вы простите меня, если я себе все же налью. Еще минута, и все домашние спустятся вниз. – И Энсон ринулся в дом.
Когда на веранде стали собираться члены семьи, оказалось, что Трэдда и его сыновей можно узнать сразу. Всех отличало одно: огненная грива блестящих волос. Выше всех, на голову выше отца и Энсона и на несколько дюймов – Когера, был Стюарт. Он был чисто выбрит, с глубокой ложбинкой на подбородке. У Когера были густые усы, а у судьи – борода, по моде его молодости. Обе присутствовавшие дамы на фоне мужчин казались неяркими. Энсон представил Билли своей матери, матери невесты, а затем отцу и братьям. И на молодого священника обрушилось сразу столько внимания и благожелательности, что он растерялся. Когда с приветствиями было покончено, Генриетта Трэдд взяла Билли под руку.
– Будьте настолько любезны, мистер Баррингтон, сопроводите меня наверх. Мне бы хотелось убедиться, что мы подготовили для церемонии все как следует. – И она повела его в гостиную этажом выше.
Походка у нее была быстрая; сквозь высокие окна струился свет, мимо проплывали складки домотканого полотна, поблекшей парчи и высокомерные лица в позолоченных рамах; но все это успевало лишь смутно отпечататься в мозгу у Билли, покуда молодой священник торопливо шел рядом с Генриеттой Трэдд по длинной, с высокими потолками комнате к импровизированному алтарю в дальнем ее конце. Перед Билли стоял столик, покрытый скатертью с какой то изумительной, необыкновенной вышивкой, и рядом с ним две маленькие скамеечки с кружевными подушками – для коленопреклонения.
– Как красиво! – сказал Билли.
На какую то секунду его снова охватил панический страх. Юноша был уверен, что непременно что нибудь разобьет, такими изящными и хрупкими были здесь все предметы. Он посмотрел на невысокую даму, которую держал под руку, и при виде инея, посеребрившего ей волосы, и благородства, которое читалось в рисунке ее рта и даже в окружавших его морщинах, ему стало спокойнее. Дама показалась юноше чем то похожей на его мать.
– Я очень люблю эти цветы, – сказал Билли. Гостиная, как и холл этажом ниже, была вся уставлена гардениями.
Генриетта Трэдд улыбнулась:
– Благодарю вас. Мы украсили ими дом в честь семейства невесты.
– Да, сударыня, я знаю. Энсон рассказал мне, откуда взялось это название, и еще о многом. Разговор с ним доставил мне истинное удовольствие.
Генриетта подняла брови:
– С Энсоном? Он обычно молчит как рыба. Должно быть, благодаря вам проявляются лучшие стороны его натуры. Я очень рада, что вы теперь будете с нами, мистер Баррингтон.
Билли почувствовал, что щеки ему заливает краска, и вновь пожалел о своих бакенбардах. Краснеть – это же просто позор для взрослого человека. В конце концов, со стороны миссис Трэдд это была лишь вежливость: сказанное не имело никакого отношения к его личным достоинствам. Но что ответить ей, он не знал. Его спасло только появление первой, очень торопящейся гостьи.
– Генриетта, милая, прости, что я опоздала! – Еще до того, как их представили друг другу, Билли понял по цвету ее волос, что дама тоже принадлежит к семейству Трэддов.
– Элизабет, это мистер Баррингтон, наш новый священник из церкви Святого Андрея… Это сестра моего мужа, миссис Купер.
Билли склонился к протянутой ему руке. Элизабет приветливо улыбнулась.
– Как отрадно, что церковь Святого Андрея снова стала действующей, – сказала она, – и как нам повезло, что наш молодой священник производит такое хорошее впечатление. Вы сможете воодушевить нас, мистер Баррингтон!
Она разговорила Билли, послушала сколько то времени, какие у него планы относительно возобновления церковной жизни в приходе, а потом взгляд ее ярко голубых, как у всех Трэддов, глаз снова устремился на сводную сестру. Билли понял, что аудиенция окончена. Он чуть отступил назад, чтобы не мешать дамам продолжить разговор. Элизабет Купер была тонкая, высокая, энергичная. Как и ее родственники мужчины, она совершенно затмевала Генриетту Трэдд, это почему то вызвало у Билли внутреннее сопротивление и желание защитить хозяйку дома.
– Я приказала слугам вытащить виктролу из коляски и отнести наверх, – сообщила Элизабет. – Единственная пластинка, которую я сумела найти, это «Свадебный марш» Мендельсона. Надеюсь, она подходит.
– Это органная музыка?
– Орган с оркестром. Думаю, лучше поставить виктролу за какой нибудь куст, чтобы не было слишком громко.
Генриетта улыбнулась.
– Это будет прекрасно. – Глаза у нее увлажнились, она мигнула. Вторая дама на секунду положила руку ей на плечо. Генриетта обернулась к Билли: – Мы все в сборе, мистер Баррингтон. Если вы готовы, то минут через десять мы можем начать.
Надевая облачение, Билли размышлял о странностях этой свадьбы. Епископ сказал, что народу будет немного, только родственники. Но Билли сам был южанином. Он знал, что в таких случаях в узкий семейный круг включают двоюродную тетку троюродной сестры. И комната для венчания могла бы без труда вместить сотни две человек. Странно, весьма странно. Но в конце концов, после того как он миновал въезд в Барони, все вокруг выглядело каким то странным и нереальным. И пустые негритянские хижины, и жутковатая тишина и спокойствие, царившие в доме, и сама поблекшая от времени красота и величие имения Барони. Может статься, не зря у них в горах говорят, что эти аристократы из низин повредились умом, потому что заключали родственные браки чуть ли не из поколения в поколение. В любом случае эти люди были другими. Они весьма приветливы и вполне сердечны – к нему здесь очень хорошо отнеслись, его здесь, безусловно, хорошо встретили. Но в них была некая отчужденность, они выдерживали дистанцию, их окружала атмосфера какого то общего знания и опыта, которые оставались за семью печатями для любого чужака. Что бы ни говорили эти люди, Билли казалось, что они имеют в виду нечто другое и объясняются на своем языке, который здесь понимают все, но не хотят или не могут перевести сказанное, чтобы и он тоже понял. Это его обижало и одновременно завораживало, дразнило и мучило, как доносящееся из другого мира пение сирен.
Церемония началась: Энсон Трэдд завел виктролу, спрятанную, чтобы ослабить звук, позади большого куста папоротника, музыка заполнила все пустоты огромного зала, и, нарядные, парами, друг за другом вошли и встали неподалеку от дверей негры. Их было человек сорок самого разного возраста. Один, невообразимо старый, одетый в черное, высокомерно взглянул на Билли, и юноша сразу догадался, что перед ним духовный наставник здешних темнокожих. У этих гостей вид был куда более праздничный, чем у белых, – они радовались уже тому, что благодаря свадьбе получили выходной день.
Когда последнего хихикающего негритенка удалось призвать к порядку, в зал, опираясь на руку своего отца, вошла невеста. Билли Баррингтон во все глаза уставился на нее. Маргарет Гарден была невообразимо, запредельно прекрасна. Она несла в руках букет гардений, и кожа у нее была такой же сливочно белой, как ее цветы, а тонкие черты овального лица такими же изящными, как их лепестки. Она была без вуали. Маргарет шла к алтарю мимо окон сквозь четырехугольные столбы лучей, и ее светлые, пепельные, с серебристым отливом волосы то и дело превращались в сияющий ореол. Она была подобна принцессе из сказки, эфирному созданию из страны снов.
Когда невеста дошла лишь до середины комнаты, свадебный марш умолк, и Билли непроизвольно оглянулся на Энсона Трэдда. Такой невесте подобала музыка – прекрасная музыка. Но от того, что Билли увидел, ему сделалось стыдно: Энсон Трэдд смотрел на невесту своего брата, и в глазах у него читались мука и страстная, всепоглощающая любовь.
Зазвучали духовые – это Энсон снова поставил «Свадебный марш». Билли Баррингтон почувствовал, что у него пересыхает во рту. Невеста была совсем близко, и он увидел, что она ребенок, неполных шестнадцать лет, и что она плачет. Руки у нее дрожали, она держала букет так, что он, казалось, вот вот упадет. И Билли с ужасом увидел, что лепестки цветов на концах потемнели и что их тяжелая охапка едва прикрывает округлившуюся талию, – пропорции этого полудетского тела были, несомненно, искажены беременностью.
Когда церемония завершилась, молодую чету обступили со всех сторон, осыпали поцелуями и поздравлениями, обе семьи вели себя так, словно в этой свадьбе не было ничего необычного. Билли тоже получил свою долю комплиментов и рукопожатий, и прежнее чувство, что он здесь чужой и не допущен к чему то главному, исчезло. Он участвовал в общем заговоре, целью которого было делать вид, что все в порядке. Теперь, когда Билли понял причины напряженности, царившей в доме с самого утра, он мог только восхищаться самообладанием и крепостью круговой поруки, присущими членам обоих семейств – и Трэддам, и Гарденам.
– Сейчас мы пойдем и впишем имя моей новой дочери в семейную Библию, – объявил судья, – а потом я произнесу тост, он у меня уже готов. Но с этим лучше не тянуть, не то я его забуду. – Он предложил Маргарет руку, и они двинулись к лестнице, ведущей в библиотеку, а слуги тем временем уже суетились на лужайке, накрывая столы для свадебного пира. Скрипач заиграл веселую мелодию, и дети пустились в пляс.
На щеках у Маргарет Гарден, в замужестве Трэдд, начал проступать румянец. От ее недавних слез не осталось и следа. Она прикоснулась дрожащим пальчиком к новой записи в Библии и подняла глаза. И тут Билли в первый раз увидел, как она улыбается.
Хлопнула пробка: открыли бутылку шампанского. Когер разлил вино в приготовленные заранее бокалы и передал их присутствующим.
– Мы слушаем тебя, папа, где же твой тост? – сказал он и подмигнул Энсону, стоявшему рядом. Билли Баррингтон сделал шаг к братьям. Это была неуклюжая попытка помочь Энсону. Этот обычно молчаливый юноша час назад нуждался в собеседнике. Может быть, он, Билли, понадобится Энсону и теперь.
Судья Трэдд поднял бокал. Все глаза устремились на него, но он смотрел поверх голов.
– В чем дело, Джо? – спросил судья. Присутствующие повернулись к двери. Человек средних лет, с красным апоплексическим лицом тяжелыми шагами вошел в комнату и теперь приближался к судье.
– Мне нужно поговорить с тобой, Трэдд, и с твоим сыном Стюартом. Наедине и немедленно. Где мы можем это сделать?
Элизабет Купер попыталась утихомирить вошедшего:
– Джо…
Он сбросил ее пальцы со своего плеча:
– Лиззи, это не твое дело. Не вмешивайся. Судья насупился, глаза его метали молнии.
– Послушай, Симмонс, у нас сейчас семейный праздник. С какой стати ты врываешься сюда, грубишь моей сестре и требуешь чего то в моем доме? Что бы тебе ни было нужно, с этим придется подождать.
– Ждать с этим нельзя. – Голос Симмонса напоминал рычание разъяренного зверя.
– Еще как подождешь, черт побери! – тем же тоном ответил ему судья.
Симмонс сделал шаг к судье и схватил его за лацканы.
– Я предлагал, чтобы это осталось между нами, Трэдд, но если ты хочешь выслушать при всех, то слушай при всех. Твой сын – негодяй и подлец. По его вине моя Виктория попала в беду, и я сейчас намерен забрать его с собой, чтобы он исправил содеянное.
Когер негромко присвистнул:
– Ну и Стюарт, ему просто брюки застегивать некогда! Как ты думаешь, брат, чем это он берет, чем он лучше нас?
Энсон кулаком нанес Когеру сильный удар в челюсть, потом в нос, в глаз и снова в подбородок. Генриетта вскрикнула. В комнате началась суматоха, люди заметались, заговорили, закричали. Но всех перекрывал голос судьи Трэдда. Одной рукой он оттолкнул Джо Симмонса, другой, сжатой в кулак, с яростным воплем погрозил сыновьям.
– Парни, дьявол вас побери, кончайте потасовку! – рявкнул он и снова обратился к Симмонсу: – А ты, Джо, убирайся из моего дома. Мой сын только что обвенчался с этой юной леди. Но если бы даже он был свободен, то мой сын никогда не дал бы нашего имени белой швали вроде твоей дочери.
Джо Симмонс взревел как разъяренный зверь, от этого дикого крика все на мгновение остолбенели. Потом, напрягшись так, что его шея превратилась в столб из сплошных жил, Джо поднял судью над головой и грохнул об пол.
– Я убью тебя, – выдохнул Джо. – Вставай.
Он сгреб спереди рубаху Трэдда и постарался поставить лежащего судью на ноги. Но голова у судьи беспомощно моталась. Противник сломал ему шею – судья Трэдд был мертв.
Джо Симмонс отступил назад и, не веря собственным глазам, уставился на мертвеца. Кисти огромных рук Симмонса то сжимались, то разжимались, бессильные как исцелить своего врага, так и причинить ему боль. В комнате наступила тишина, все затаили дыхание, воздух казался стеклянным.
Потом раздался раскат грома и – одновременно с ним – то ли рев, то ли крик. Симмонс странно подпрыгнул и рухнул судье на грудь. На спине упавшего была большая воронкообразная рана – сплошное кровавое месиво. Маргарет Гарден прошептала: «Стюарт», и упала в обморок. Ее молодой супруг неподвижно стоял с ней рядом, в руке у него дымился дробовик. Подол ее белого свадебного платья был обрызган кровью.
– Господи Всемогущий! – воскликнул Билли Баррингтон.
И всеобщее оцепенение кончилось. Генриетта Трэдд, упав на колени, попыталась сдвинуть труп Симмонса с тела своего покойного мужа. Когер и Энсон подхватили ее и чуть ли не силой увели прочь. Мистер и миссис Гарден, тоже на коленях, склонились над своей дочерью, повторяя ее имя. Элизабет Купер подошла к Стюарту и выхватила дробовик у него из рук. А потом с такой силой ударила его по лицу, что юноша зашатался.
– Ты убийца и дрянь, – прошипела она, – ты кабан похотливый, у тебя ни чести, ни совести. По твоей вине умерли двое мужчин, а две женщины опозорены. Если бы не твоя мать, я бы сама выстрелила в тебя из этого же дробовика. Но ради нее я буду выгребать твои помои. Сейчас я отправлюсь к Виктории и сделаю все, чтобы она уехала к своим кузинам в Нью Йорк. – И Элизабет повернулась к Билли Баррингтону: – Мистер Баррингтон, от лица всей нашей семьи я прошу у вас прощения. Мне очень жаль, что вы оказались втянутым в эту историю. Сегодня здесь произошел несчастный случай, вы меня поняли?
Билли хотел сказать «да», но Элизабет не сделала паузы, поэтому он ничего не сказал.
– Мистер Симмонс, мой старинный приятель, вызвался сопровождать меня сюда на свадьбу моего племянника. После венчания мужчины решили поохотиться. Мой брат упал с коня, а мистер Симмонс, желая оказать брату помощь, заторопился и выронил ружье. Оно выстрелило и убило мистера Симмонса. Все происходило именно так. Вы меня поняли?
Билли покачал головой:
– Я не сумею такое сказать, миссис Купер. Это дело будут расследовать, лгать властям я не могу.
Сжатые губы Элизабет Купер тронуло подобие улыбки.
– Мистер Баррингтон, дорогой мой, – сказала она мягко, – дело касается семейства Трэдд и происходит в Чарлстоне. Никакого расследования не будет. У нас, чарлстонцев, свои законы для своих. Просто не забывайте того, что я вам сказала. Трагический инцидент. А теперь, прошу вас, помогите Генриетте, если можете. Она очень любила моего брата и нуждается в том, чтобы в горе ее утешило слово Божье. Когер, Энсон, идите ко мне. Мистер Баррингтон позаботится о вашей матери. Я хочу сказать, что вам следует говорить и делать.
На следующий день Билли Баррингтон служил заупокойный молебен по судье Трэдду. Более трехсот человек надели по нему траур.
Джо Симмонса похоронили в маленьком городке под названием Симмонсвиль; он сам построил этот город и дал ему свое имя. На его похоронах присутствовали все работники с тамошней фабрики по переработке хлопка, траур по нему надели его дочь Виктория и Элизабет Купер.
Сплетни и пересуды занимали Чарлстон недели две, а потом затихли. Но события, случившиеся в Эшли Барони этим ясным весенним днем, положили начало той страшной вражде, тень которой легла на еще не рожденные поколения.

2

Билли Баррингтон посмотрел на часы. Прошло не более минуты с того момента, как он смотрел на них в прошлый раз. Он защелкнул крышку часов и опустил их в карман.
– Не о чем беспокоиться, – сказал он вслух. – Люди часто опаздывают.
Но тем не менее он беспокоился. Сегодня утренний туман не рассеялся, как это случалось обычно. Он по прежнему скрывал верхушки деревьев, его клочья удерживались в низинах, обволакивали привычные вехи на пути к церкви. Мало ли что могло случиться в дороге.
Билли достал носовой платок и обтер лоб. Солнца не было, но июльскую жару было тяжело переносить. Тем же носовым платком юноша стер несуществующее пятнышко с блестящей поверхности купели. Он хотел, чтобы при крещении сына Маргарет и Стюарта, все было в полном порядке.
Кажется, раздались какие то звуки – он поднял голову, прислушался. Да, это был гул голосов. Семейство Трэдд вот вот прибудет. Билли испустил длинный вздох облегчения. Он торопливо зажег свечи на алтаре, обернулся и оглядел маленькую церковь. Церковь была уставлена огромными букетами ромашек, их золотистые сердцевины, казалось, вбирали в себя сияние свечей, их белые лепестки светились. Высокие вазы, полные желтых роз, источая благоухание, стояли вокруг купели. Купель покоилась на изящных шеях четырех стилизованных удлиненных фигурок: это были журавли, вырезанные из шелковисто блестящего красного дерева. В неверном свете свечей казалось, что точеные головки птиц нетерпеливо подрагивают в ожидании церемонии. Шум внизу становился громче. Билли выбежал из церкви, на ходу натягивая облачение, и с развевающимися белыми полами исчез в тумане.
Трэдды подплывали к маленькой церкви по реке: так добирались сюда из имения уже как минимум восемь поколений его владельцев. Билли ждал у причала – места, где в Эшли впадал ручей, бежавший с холма, на котором стояла часовня.
На реке туман был особенно густым. Билли ничего не видел. Он слышал, как поют негры и шуршит от поднявшихся волн тростник. Барка показалась из тумана внезапно, как по волшебству. Нос ее был украшен венком из цветов и листьев магнолии, по бокам свисали гирлянды из цветущего плюща, в местах, где они крепились к верху бортов, белели букеты ромашек, перевязанные белыми шелковыми лентами. Все пассажиры были одеты в белое; в лучах солнца, пробивавшихся сквозь туман, фигуры их казались сияющими. Завороженный этим зрелищем, Билли замер.
Тупой звук удара барки о причал заставил его опомниться. Он протянул руку Генриетте Трэдд, чтобы помочь ей сойти на берег. Широкие сверху рукава ее накрахмаленной белой блузы трепетали, как крылья. Вуаль с белыми мушками, свисая с полей ее соломенной шляпы для водных прогулок, доходила до белой ленты, завязанной под подбородком. Билли уже привык видеть ее в густой черной вдовьей мантилье до самого пола. Этот переход от гнетущих тяжелых черных одежд к ослепительно белому полотну казался утверждением того, что жизнь продолжается.
– Позвольте сказать вам, миссис Трэдд, – пробормотал молодой священник, – что выглядите вы просто прекрасно.
Генриетта улыбнулась:
– Позволяю, мистер Баррингтон, и благодарю вас. Знаете, я часто думаю, что негры понимают в жизни больше, чем мы. Когда у них траур, они носят белое. Я подумала, что окружать невинное дитя сплошной чернотой было бы слишком грустно. Поэтому сегодня мы все решили последовать примеру наших слуг. – Генриетта обернулась на церковь. – Как очаровательно, – вздохнула она, – свет сквозь туман. Я всегда радовалась, что здесь нет цветных витражей.
Наконец все сошли с барки и нестройной толпой двинулись вверх; первым шел Билли, за ним – члены семей Трэдд и Гарден, а в середине процессии покачивался младенец. Его несла огромная мускулистая негритянка в высоченной белой шелковой шляпе, на которой красовалось множество цветов и птиц. На мощных вытянутых руках вровень со своим внушительным бюстом она держала громадную, покрытую кружевом подушку. На ней и спал ребенок, чье крошечное личико почти совершенно терялось в вышитом чепце, а тельце утопало в складках шелка и кружевах крестильной рубашки, которую в семействе Трэдд надевали на всех младенцев уже восемь поколений.
Крестными отцами младенца были Когер и Энсон. Когда Билли спросил об имени ребенка, Когер звонко и уверенно подсказал: «Стюарт Эшли Трэдд», а Энсон промямлил что то неразборчивое.
Маленький Стюарт проснулся и заплакал, когда на его покрытую пушком голову попала вода. У Маргарет сделался такой вид, будто она тоже вот вот расплачется. Она начала что то лепетать, то ли извиняясь, то ли оправдываясь, но Генриетта успокаивающим жестом положила руку ей на плечо.
– Не волнуйтесь, милая, – ровным голосом сказала старшая из женщин. – Младенцы в таких случаях всегда плачут. Так они показывают, что им есть дело до происходящего.
Церемония продолжалась всего несколько минут, но этого хватило, чтобы солнце разогнало застоявшийся утренний туман. Когда ее участники вышли из церкви, все снаружи уже сверкало. Капли росы блестели в траве, в листве деревьев и кустарников, а мокрые пряди испанского мха свисали, как каскады бриллиантов.
– О Господи, – вздохнула Маргарет, – какая прелесть!
Она сорвала с головы шляпу, длинные булавки уже не сдерживали ее волос, они рассыпались по плечам, и от избытка чувств она закружилась в танце. Солнце пронизывало ее серебристые кудри, отражалось матовым блеском от ее гладкой свежей кожи. Маргарет вся лучилась молодостью, красотой и счастьем.
Билли во все глаза глядел на девушку, ощущая за спиной присутствие слишком молчаливого, слишком спокойного Энсона. Чернокожая женщина протестующе вытянула свою огромную руку:
– Оставьте эти дурачества, мисс Маргарет. Вы выбьетесь из сил и, чего доброго, заболеете.
Маргарет, по прежнему танцуя, приблизилась к ней:
– Занзи, не порть мой праздник. Ты мрачная, как дождевая тучка в солнечный день. Посмотри, как все вокруг красиво. И как я счастлива. На мне настоящее платье, а не этот ужасный траур, и у меня снова есть талия.
– Вы только только родили, миссис Маргарет. Вам надо лежать в постели, а вы гарцуете, как цирковой пони.
– Фи, Занзи, ты не устала меня воспитывать? Идем лучше, я представлю тебя мистеру Баррингтону. Ты же любишь проповедников. – И девушка потянула огромную женщину за руку.
– Это моя няня, из нашей усадьбы, мистер Баррингтон. Она растила меня с пеленок, а теперь мама отпускает ее в Барони, и она будет нянчить Стюарта. Это прекрасно, правда ведь, это замечательно?!
Билли слегка поклонился и сказал:
– Здравствуйте.
Женщина в ответ сделала короткий тяжеловесный реверанс. У нее было такое безмерное чувство собственного достоинства, что Билли на мгновение ощутил себя совсем мальчишкой.
Вскоре все участники церемонии, и Билли в их числе, расположившись в барке, отправились в Барони. Молодой священник сидел в окружении членов семейства Гарден. Джейн Гарден развлекала его рассказами об огромной чернокожей женщине, стараясь говорить тихо, почти шепотом.
– На самом деле ее зовут Занзибар, – объясняла дама. – Ее мать звали Салли. До войны она была рабыней и прислуживала у нас по дому. Так вот, в библиотеке у мистера Гардена стоял огромный глобус, и Салли была от него просто без ума. И чуть ли не в самый первый месяц беременности она раскрутила этот глобус, а потом придержала пальцем. Палец, конечно же, попал на какую то страну. И мистер Гарден прочел Салли ее название. Отсюда и имя. Потом мы долго смеялись, перебирая другие имена, которыми могли наградить нашу Занзи. Представляете, ее матери ничего не стоило ткнуть пальцем, к примеру сказать, в Россию.
Но когда Маргарет училась говорить, со словом «Занзибар» ей было никак не справиться. «Занзи» – и все, на большее ее не хватало. Так оно и закрепилось с тех пор.
– С вашей стороны очень великодушно, миссис Гарден, что вы отпускаете Занзи в Барони.
Джейн Гарден прикоснулась к уголку левого глаза. На перчатке у нее осталось влажное пятнышко.
– Это не великодушие, мистер Баррингтон. У меня легче на сердце, когда Занзи там. Бог дал мне Маргарет, когда я была уже в годах. Мне было под пятьдесят, когда она родилась. Теперь она сама стала матерью, но для меня она по прежнему ребенок. И я счастлива, что в Барони за ней будет присматривать ее няня.
Я не могу забыть: когда Маргарет была совсем малюткой, она каждую зиму болела крупом. И Занзи раз за разом спасала ей жизнь. Она не отходила от девочки ни днем, ни ночью, меняя влажные от пота пеленки, и чайник для ингаляций все время кипел под пологом, который мы натянули вокруг колыбели.
А потом, когда наступил черед краснухи и ветрянки, Занзи тоже не покидала той комнаты, которую мы затемнили, чтобы свет не резал глаза моей девочке. Занзи обтирала Маргарет губкой, чтобы ее меньше мучил жар, или просто сидела и держала ее за ручки, чтобы малютка не чесалась и на коже у нее не осталось шрамов.
Она ни в какую не хотела даже пускать меня в эту темную комнату. Когда случались беды и неприятности, она брала на себя все материнские обязанности и была ближе к ребенку, чем я, родная мать. И мне гораздо спокойнее, если Занзи будет рядом с моей маленькой девочкой.
Билли ляпнул не думая:
– Вы хотите сказать, что опасаетесь каких нибудь бед, миссис Гарден?
Поблекшие глаза Джейн Гарден ответили ему из под морщинистых век непроницаемым взглядом.
– По моему, того, что было, и на две жизни достаточно. Нет, мистер Баррингтон, опасений я не испытываю. Но, вы знаете, в жизни все так зыбко и непредсказуемо. Мистер Гарден уже очень не молод, и я тоже. А Занзи никогда не состарится, и Маргарет всегда сможет на нее положиться.
Билли решил, что лучше промолчать. Он уже вполне укрепился в мнении, что миссис Гарден просто суетливая мамаша наседка. На носу барки Стюарт и Маргарет перешептывались, держась за руки и являя собой картину полного супружеского счастья.
Глядя на молодую чету, Билли остро почувствовал свое одиночество и решил, что сегодня же вечером напишет длинное письмо Сьюзен Хойт, девушке из своего родного города Белтона. В письмах мать несколько раз упоминала, что Сьюзен спрашивает, как у него дела. Билли был во многих отношениях достаточно наивен, но все же не настолько, чтобы не понимать, что это значит. А значило это, что Сьюзен ему симпатизировала, а его мать вполне одобряла кандидатуру Сьюзен. Да, именно так он и сделает, сядет и напишет сегодня же. Может быть, и не длинное письмо, но что нибудь черкнет непременно.

3

До Барони было еще далековато, но зной уже начал томить пассажиров. Дамы раскрыли свои светлые зонтики и, чтобы было прохладнее, опустили пальцы в воду.
– После завтрака я намерен поплавать, – объявил Когер, – и положенный после еды час пережидать не буду. Что, кто нибудь составит мне компанию?
Билли и Стюарт тотчас ответили согласием.
– А как ты насчет этого, Энсон?
– Хм, нет, благодарю, Когер. Мне нужно кое что сделать.
– А я пойду, Стюарт, – сказала Маргарет.
– Я бы на твоем месте хорошенько подумал. У нас в семье одни мальчики, и купальными костюмами мы как то не обзавелись.
Маргарет пискнула и прикрыла лицо ладошкой.
– Нет, миссис Маргарет, в холодную воду вы не полезете. – Ровный голос Занзи звучал непреклонно, а тон не допускал никаких возражений.
– Слава Богу, – Генриетта нарушила наступившее молчание, – мы почти дома.
У берега росли огромные магнолии, их нижние ветви с тяжелыми листьями образовывали над причалом плотный навес. Его тень, словно прохладная рука, опустилась на разгоряченные лица присутствующих. Повеяло свежестью, и всем сразу стало легче.
– Ой, как хорошо пахнет! – проворковала Маргарет. – На этих старых деревьях, наверное, миллион цветов!
– Приятно здесь, вы не находите? – обернулась к Билли Генриетта. – Из за густой тени нижние ветви зацветают поздно, и сезон магнолий у нас получается долгий. Кстати, их цветы напомнили мне, что надо нарезать роз для праздничного стола. Туман был такой густой, что позаботиться об этом рано утром я не сумела. Маргарет, а ты мне не поможешь?
– Я помогу, мама, – опередил Маргарет Энсон.
– Очень хорошо. Но сначала, милый, ты и другие мальчики помогут дамам сойти, иначе нам придется прыгать с большой высоты. Видно, река обмелела, и неудивительно. Дождя не было уже Бог знает сколько времени.
Трое братьев и Билли соскочили на причал. Спускать вниз тяжеловесную Занзи им пришлось вчетвером. По сравнению с ней другие пассажиры казались просто пушинками. А Генриетта ухитрилась сохранить грацию даже с ребенком на руках.
– Давайте скорее, – сказал Стюарт. – Я умираю с голоду. В честь крестин моего сына Хлоя обещала сготовить на завтрак все, что я люблю. – И он, опережая процессию, зашагал к дому по широкой лужайке.
– Мама, я пойду достану садовые ножницы в сарае, – предложил Энсон. – А ты подожди меня здесь, в тени.
Билли шел рядом с мистером и миссис Гарден, приноравливаясь к их медленному шагу. По пути старик ткнул тростью в большой куст сорняков.
– Никто уже не умеет содержать в порядке имения, даже те, что не сжег Шерман. Я помню этот газон в прежние времена, он был как бархатный.
– Ты устал, Генри, только и всего, – вскинула на него глаза Джейн. – Как только мы дойдем до места, ты сразу выпьешь пунша, и все как рукой снимет.
– Еще до завтрака? Мадам, вы дурно на меня влияете! – И Генри Гарден от удовольствия издал кудахтающий смешок. – Но вообще то, я думаю, полдень уже на носу. Эта их чертова барка… Это, конечно, традиция, но кабриолет и хорошая лошадка, право, куда быстрее. Сколько сейчас времени, мистер Баррингтон?
Билли сунул руку в карман для часов – там ничего не было. Он застыл как вкопанный.
– Я потерял часы! – воскликнул он с отчаянием в голосе. – Еще утром они у меня были, я точно помню.
Джейн Гарден успокаивающим жестом похлопала его по рукаву:
– Я думаю, они никуда не денутся. Скорее всего, вы забыли их в церкви.
– Нет, сударыня. Уверен, что нет. Я мог обронить их только в барке или на причале. Прошу меня извинить. Мне обязательно нужно их найти. Это подарок моего отца в честь окончания семинарии. – Билли сорвался с места и побежал назад.
Густая трава совершенно поглощала звук его шагов. Оказавшись невдалеке от пристани, он остановился. В густой тени деревьев виднелись две фигуры. Мужчина и женщина. Он мог разглядеть только белый подол юбки и нижнюю часть белых брюк. Пара негромко беседовала.
«Не следует им мешать, – подумал Билли. – Нужно повернуться, уйти и возвратиться в усадьбу ни с чем.
Но вдруг вода поднимется? А часы могут лежать на ступеньке. Или гребцы решат перегнать барку на новое место. А может быть, и уже перегнали. И часы лежат на самом краю пристани и вот вот упадут в воду. Нет, нет. Необходимо пойти и посмотреть».
И он двинулся вперед. А потом до него донеслись слова, и когда он понял их смысл, то снова остановился.
– …Энсон, как ты можешь так поступить со мной?
– Я никак не поступаю с тобой, мама. С тобой это никак не связано.
– Тогда почему? Если ты не держишь зла на меня, почему ты хочешь уйти из дома? Из за Стюарта? Из за Когера? Вы что, поссорились?
Энсон глухо застонал:
– Я уже говорил тебе, мама, что я ни на кого не держу обиды. Я просто не могу оставаться здесь. Сразу после смерти отца, после венчания, я тебе еще тогда сказал, что уеду.
– Но ты же согласился остаться, – перебила его Генриетта.
– Ненадолго, мама. Я сказал, что останусь на какое то время. Но это было четыре месяца назад. А теперь я должен уехать.
– Но, Энсон, я не понимаю. Объясни мне хоть что нибудь. Ты что, меня больше совсем не любишь? – И Генриетта разрыдалась.
Билли вспомнил, какое мученическое лицо было у Энсона, когда девушка, которую он любил, венчалась с его братом. Молодому священнику было вполне понятно, почему юноша так стремится уехать и ничего не может объяснить матери.
Но Энсон еще очень молод, ему нет двадцати. И Билли, чье сердце никогда не было всерьез задето, глядя на дело с высоты своей двадцатидвухлетней мудрости, решил, что чувство Энсона к Маргарет – всего лишь детская любовь, она скоро пройдет. А пока он должен терпеть, чтобы не причинять боль своей матери.
«Я подслушиваю», – внезапно опомнился Билли, и от стыда у него кровь прилила к щекам. Он начал медленно и по возможности бесшумно пятиться.
Последнее, что он услышал, были слова Энсона:
– Мама, ну перестань, пожалуйста. Мама, я не могу видеть, как ты страдаешь. Мама, не плачь. Я обещаю тебе, что не уеду сейчас. Я побуду дома еще какое то время.
Билли повернулся и побежал обратно к усадьбе. Но это было не то огромное здание, где он венчал Маргарет и Стюарта. В мае семейство всегда переезжало в меньший и куда более скромный дом, который стоял на невысоком холме, покрытом соснами, на землях Барони. Трэдды следовали традиции, сложившейся у плантаторов еще во времена колонизации Юга, когда первые поселенцы заметили, что болотная лихорадка свирепствует только в теплые месяцы и там, где много сосны, ею не болеют.
Лесной дом связывала с главным домом разбитая дорога, годная лишь для фургонов. В мае, перед самым переездом, слуги подрезали густые заросли куманики по ее краям, но кустарник успел вырасти снова, и колючки, цепляясь за брюки Билли Баррингтона, мешали ему бежать. Он замедлил шаг, поднялся на гребень между колеями и пошел размеренно, почти без опаски, отирая влажным платком лицо, с которого струился пот.
Приблизившись к дому, юноша уже вполне овладел собой.
Зато вне себя, как оказалось, был Стюарт Трэдд. Он мерил шагами длинный широкий портик, прилегавший к фасаду, и оглушительно орал на приседающую от страха пожилую негритянку, причем лицо Стюарта, почти не отличаясь по цвету от его волос, наглядно иллюстрировало, что же такое легендарный трэддовский характер.
Когер, куря трубку и покачиваясь в белом кресле качалке, наблюдал за происходящим отстраненно, но с интересом. Из дома доносился гулкий, глубокий голос Занзи, его успокоительный рокот мешался с плачем Маргарет и младенца.
– Черт побери, куда запропастилась мама? – накинулся Стюарт на Билли. – Что эта дурища мне толкует? Я ни звука не понимаю.
– Ты слишком расшумелся, вот тебе и не слышно, – ясным голосом сказал Когер.
Стюарт чуть не кинулся на брата.
– Когда мне понадобится твой совет, я сам у тебя спрошу! – рявкнул он.
Когер нарочито медленно выбил трубку о каблук. Потом встал, сунул ее в карман, перешагнул через перила и неторопливо пошел в сторону рощи, демонстративно игнорируя призывы брата остаться и разобраться, что к чему.
– Да что, здесь все оглохли и онемели? – продолжал орать Стюарт.
«Кроткий ответ отвращает гнев, а оскорбительное слово возбуждает ярость», – напомнил себе Билли.
– В чем дело, Стюарт? – мягко спросил он.
К его удовольствию, Стюарт перестал махать руками и метаться по галерее. Он рухнул на стул и закрыл лицо руками.
– Именно это я и пытаюсь понять, – простонал он. – На стол не накрыли, в доме нет никого из слуг, кроме Хлои, а она бормочет какую то чушь насчет того, что Пэнси велела ей не зажигать огонь в плите. Мама, может, и поняла бы, в чем тут дело, а я не могу. Где мама? Ей следовало бы навести здесь порядок.
Билли вспомнились слезы Генриетты, ее отчаяние. Еще одна критическая ситуация – это для нее уже слишком.
– Может быть, я сумею помочь, – сказал он. – Кто эта Пэнси?
Стюарт беспомощно уронил руки на колени.
– В том то вся нелепость и заключается. Пэнси просто старая карга, она живет в поселке. Она не имеет никакого отношения к нашему завтраку. Она вообще ни к чему здесь отношения не имеет. Она уже сто лет как пальцем о палец не ударила в имении. Все это какой то бред!
Билли решил не сдаваться:
– Где находится поселок?
– Вы его видели. Кучка хижин на полпути между нами и большой дорогой.
– Я пойду попробую с ней поговорить.
– Но я же вам объясняю – она к нам никакого отношения не имеет.
– И все таки я попробую.
И Билли с пересохшим от жажды ртом опять поплелся по жаре. Шляпа не защищала его, солнечные лучи вонзались прямо в темя, вызывая подо лбом жжение и нудную боль. При каждом его шаге поднималась пыль, оседая на ботинках и на одежде крупнозернистой пудрой. Когда юноша завернул за поворот, в поселке начались суматоха и торопливое движение. Люди вбегали в хижины, и двери за ними захлопывались.
Когда он подошел ближе, его встретила полная тишина. Нигде не было никаких признаков жизни, разве что задернутые занавески на окнах слегка шевелились.
Хижины стояли, пять спереди и четыре сзади, в два ряда возле дороги, на полоске голой земли между ними копошились в пыли цыплята и из ржавой колонки насоса с длинной рукоятью капала в корыто вода.
Билли остановился возле колонки и указал на рукоять.
– Я очень хочу пить, – громко сказал он, – будьте добры, дайте мне воды.
Ответа не последовало.
Он стоял и ждал, чувствуя, что на него смотрят.

0

3

4

Скрипнула дверь. Билли медленно повернул голову в сторону звука.
Двое детей таращились на него, прячась за юбки матери. Она подтолкнула одного из них вперед:
– Возьми отнеси проповеднику чашку и накачай воды. Мальчик вприпрыжку побежал по двору. Когда Билли улыбнулся ему, он обернулся на мать.
– Сказано тебе, накачай воды, – повторила она. Билли улыбнулся и ей тоже.
– Здесь очень жарко, – сказал он. – Могу я зайти к вам в дом и побыть в тени?
Женщина попятилась в полутьму хижины:
– Что вы хотели, господин проповедник?
Билли протянул руку к ребенку. Юноша тщательно выбирал слова.
– Я хочу пить и хотел бы, чтобы вы оказали мне помощь.
Мальчик подал ему чашку с водой. Билли стал медленно прихлебывать, выжидающе и с надеждой бросая взгляды то на женщину, то на окна других хижин, откуда за ним следили.
Открылась еще одна дверь, вышел пожилой негр, на лице у него было написано невероятное чувство собственного достоинства.
Билли помнил его по дню, когда состоялось венчание. Это был негритянский священник.
– Чем могу служить вам, ваше преподобие? – спросил он.
Билли двинулся в его сторону:
– Мне хотелось бы поговорить с Пэнси.
Женщина в дверях отчаянно жестикулировала, показывая, что мальчику надо вернуться в дом. Через секунду дверь за ним плотно закрылась.
– Пэнси, она не вполне здорова, ваше преподобие. Она в кровати. Я могу быть вместо нее?
Билли отрицательно покачал головой:
– Боюсь, что нет, ваше преподобие.
Услышав это обращение, старый негр удовлетворенно кивнул: оно устанавливало между двумя мужчинами профессиональное равенство. Билли продолжал говорить – достаточно громко, чтобы его слова доносились до невидимых слушателей. Ему показалось, что он и чернокожий священник уже заключили молчаливый союз; он знал, как велико влияние священника в поселке, но чувствовал, что у таинственной Пэнси власти еще больше.
– Я бы хотел поговорить с самой Пэнси, – настаивал Билли Баррингтон. – Я не сделаю ей ничего плохого, я только хочу у нее кое что спросить.
– Вы можете спросить у меня, ваше преподобие.
– Нет, ваше преподобие, мне нужно спросить у Пэнси. Два священнослужителя стояли, уставившись друг на друга с упрямой, совсем не христианской враждебностью.
Наконец старый негр повернулся и пошел в дом. «Я пропал, – подумал Билли, – я потерпел поражение».
У него за спиной кто то откашлялся. Оказалось, что сзади к нему успела неслышно подойти молодая женщина.
– Идите со мной, – сказала она.

– Ты и слыхом не слыхала про этого проповедника, да и я тоже, – заявила старая негритянка. – Как вас зовут, мистер?
– Мистер Баррингтон.
Пэнси подняла брови. Она была маленькая и высохшая. Когда мускулы лица у нее задвигались, по лбу и щекам словно пробежала рябь – это стали видны бессчетные мелкие морщинки. Она могла быть любого возраста. Или без возраста вовсе.
– Нет, такое у Пэнси не получится. Я буду вас звать мистер Барри.
– Согласен, – сказал Билли. – Так вот, Пэнси, я хочу кое о чем у вас спросить.
Она подняла руку.
– Еще не пора, – повелительным тоном сказала она. – Мне надо сперва посмотреть как следует на ваше лицо. – Эй, милочка, – повысила она голос, – посвети на мистера Барри, на лицо.
Молодая женщина, которая проводила Билли сюда, начала торопливо раздвигать занавески. Затем она открыла дверь.
Билли разглядывал комнату, которую все сильнее заливал солнечный свет. Она была маленькая и казалась еще меньше благодаря избытку массивной мебели. В одном из углов стояла гигантская кровать красного дерева. Видимо, подгоняя ее под рост хозяйки, у кровати подпилили ножки и шесты, на которых держался полог. Рядом с кроватью всю поверхность стены от пола до потолка закрывал тяжеловесный, тоже красного дерева, комод. Медные ручки на его ящиках ослепительно сверкали. К каждой был привязан для украшения яркий пучок шерстяных ниток.
Из стены напротив кровати выдавался грубый камин, похожий на гипсовый. Над ним свисало с потолка чучело павлина, чьи поникшие перья в солнечном свете все еще переливались всеми цветами радуги. Около камина стояло огромное и тяжелое, как мамонт, кресло, лоскутная обивка болталась на нем клочьями. В кресле, как на троне, сидела Пэнси и, благодаря этому обстоятельству, казалась совсем крошечной и совсем высохшей.
Все здесь угнетало и подавляло Билли, ему стало не по себе. Он невольно попятился и тут же налетел на что то еще из мебели. Пэнси прикрыла рот ладошкой и рассмеялась. Смех у нее был звонкий и музыкальный. Она смеялась совсем по девичьи.
– Садитесь, мистер Барри, – милостиво разрешила она.
Билли обернулся на покрытый клеенкой стол, который занимал оставшуюся часть комнаты. Четыре простых стула были вплотную придвинуты к нему, виднелись только их спинки. Билли вытащил один из стульев и, развернув его, сел напротив Пэнси. Расстояние между их коленями было не более четырех дюймов.
Последнее его движение послужило своего рода сигналом. Пока Пэнси пристально изучала его лицо, к ее хижине стали стекаться обитатели поселка. Пришедшие первыми входили и садились на постель или на пол, следующие становились у стен, и вскоре в комнате не осталось ни пяди свободного места. Опоздавшие плотной толпой стояли в дверном проеме, и множество любопытных лиц, почти преградив доступ свету, появилось в окнах. Теперь аудитория была в сборе, и Пэнси могла начать.
– Я знаю, почему вы здесь, мистер Барри, – заговорила она. – Эта дуреха Хлоя назвала мое имя, не должна она была сейчас так делать. Но вы здесь. И я вижу, у вас хватает вопросов. – Тут Пэнси рассмеялась. – Ну что ж, у меня хватает ответов.
Хижину затрясло от хохота – смеялись и те, кто толпился внутри, и те, кто напирал снаружи.
Пэнси нахмурилась, сетка морщин задвигалась, и новая волна ряби пробежала по ее темному сосредоточенному лицу.
– Смеяться здесь никого не просят, – громко сказала она.
Все немедленно замолчали.
Женщина слегка наклонилась к Билли:
– Послушайте старую Пэнси, мистер Барри. Бегите из этого места. Здесь ничего не будет, только несчастье. Вы тут ни при чем, вы можете спастись. А Трэдды – они прокляты. Одна беда здесь уже стряслась, а худшая беда впереди. Сегодня я видела плоский глаз.
Из горла у всех негров, завороженно слушавших Пэнси, одновременно вырвался глухой стон. Сама Пэнси тоже застонала.
Потом она выпрямилась в кресле и вскинула иссохшую руку.
– Имя этому месту – Эшли Барони, – сказала она звенящим от гнева голосом. – Эта земля – земля Эшли. Эта река – река Эшли. Земля Эшли и река Эшли. И Трэддов сюда никто не звал. Я из дома Эшли; мы здесь – все мы, цветные, – мы все из дома Эшли. Мисс Джулия Эшли – она была моя хозяйка. Разве я не была при ней, когда она велела этим солдатам янки убираться с ее земли? И разве они не унесли ноги, не побежали, как стадо кроликов? Мисс Джулия была моя хозяйка, моя – и дедов и прадедов всех этих людей. Мы все – Эшли. Трэдд нам не хозяин. Земля его не любит. Когда мисс Джулия умерла, из здешних не осталось никого, только мы – черные.
Судья, он не умеет заботиться о земле. Он только и делает, что продает землю, продает по кусочкам: сперва полоску тут, потом полоску там. Его сын, он еще хуже судьи. Земля не родит. Дождей нет. Земля к нему никогда не привыкнет. А он, он хочет обмануть землю. Он назвал этого ребенка Эшли. Но землю не обманешь. Разве земля не знает, что этот ребенок – дитя греха? Разве она не знает, что ребенка будет нянчить чужая? Впервые на землю Эшли придет чужая чернокожая женщина, женщина не из дома Эшли. Земля знает, кто она такая. И Пэнси тоже знает. Разве это не ее мать сбежала когда то с солдатом янки? Шваль она была, негодная шваль, а теперь ее дочь заявилась жить на земле Эшли. – Тут Пэнси встала, дрожа от негодования. – Я видела плоский глаз, и так и должно быть. Землю оскорбили, слишком оскорбили, земля позвала к себе плоский глаз, и он пришел. Он не отступится от Трэддов, от всех Трэддов, от всех и каждого. Он несет с собой горе и гибель.
Голос Пэнси звучал страстно, ритм ее речи гипнотизировал. Негры в толпе, подвывая, раскачивались из стороны в сторону. Билли почувствовал, что у него перехватило дыхание, он заметил, что и сам раскачивается взад вперед в общем ритме. Холодок пробежал у него по спине. «Я должен ее остановить», – подумал юноша, но Пэнси снова начала выкрикивать свои угрозы, и он был бессилен.
– Я говорю этим людям, я говорю им снова и снова. Плоский глаз пришел, он здесь, и в руке у него смерть. – Стоны и вой сделались громче.
Негры хватались за головы, отшатывались, шарахались от Пэнси и ее пророчеств. У выхода стояла страшная толчея, перепуганные мужчины, женщины и дети были готовы сплющить друг друга в лепешку, лишь бы уйти отсюда, от этих гнетущих слов.
– Да стойте вы! – взвизгнула Пэнси. – Плоский глаз пришел не за вами. Плоскому глазу не нужны Эшли. Трэдды – вот кто ему нужен!
– Ну что ж, я буду рада с ним познакомиться, – прозвучал спокойный голос.
Негры в дверях попятились, и через мгновение в комнату легкой походкой вошла Генриетта; все расступались перед ней, и проталкиваться ей не пришлось.
– Пэнси, – сказала она с легкой укоризной, – неужели тебе не стыдно? Ты же до полусмерти запугиваешь этих людей своими выдумками. И что, прости Господи, ты ухитрилась наговорить Хлое? Что плоский глаз взорвет нашу плиту?
Генриетта обвела глазами комнату, задерживая взгляд на каждом из присутствующих. К кому то она обращалась, к кому то нет.
– Герклис, ты сейчас нужен в доме. Хлоя уже накрывает праздничный стол, а ты сам знаешь, без тебя ветчину никто не нарежет как следует… Здравствуй, Мунго, надеюсь, ты чувствуешь себя лучше… Джуно, у тебя все постели не убраны и увядшие цветы во всех комнатах… Сьюзен, да ты выросла на целую милю с тех пор, как я тебя видела, и скоро станешь такой же красивой, как твоя мама… Кьюфен, я заглянула в цветник, нескольким розам нужно подвязать стебли… Минерва, это ж надо! У тебя, наверное, будут близнецы. Я попрошу доктора Дрейтона взглянуть на тебя, когда он приедет в следующий раз… Добрый день, Юпитер… Здравствуй, Ромулус, да у тебя никак новый зуб вырос?.. Цисси, белье надо снять с веревок и отнести в дом. – Генриетта говорила приветливо, как ни в чем не бывало, без напряжения, но, обращаясь к каждому, требовала его внимания и готовности подчиниться. На Билли она не смотрела.
Пэнси старательно не замечала присутствия Генриетты.
Люди в комнате беспокойно задвигались. Они переминались с ноги на ногу, искоса поглядывая на Генриетту, на Пэнси и друг на друга. Но готовности подчиниться пока никто не выказывал.
И тут Генриетта выложила свою козырную карту:
– Ваше преподобие отец Эшли, может быть, вы тоже зайдете?

Обратно Билли возвращался с Генриеттой в легкой двухместной коляске.
– Вы были великолепны, – с почтением в голосе сказал он. – Я совершенно не знал, что делать.
– А вы ничего и не могли сделать, мистер Баррингтон, хотя спасибо вам большое, что попытались. Это была схватка за власть между Пэнси и мной. Видите ли, Пэнси хотела, чтобы младенца нянчила ее правнучка. А когда я выбрала другую няньку, Пэнси решила, что надо меня проучить. Если Пэнси младшая не получила работу, значит, работать не будет никто.
– Так что вся эта история с проклятием – просто спектакль?
Генриетта на секунду задумалась.
– По правде сказать, не знаю, – ответила она. – Темные древние предрассудки еще при нас, они очень живучи. Наверное, Пэнси что то увидела, может быть, ветку, а может быть, заблудившуюся корову или овцу. Вы же помните, какой туман стоял сегодня утром. Любой движущийся предмет был похож на привидение. Возможно, она и верит, что видела плоский глаз. Но я сильно сомневаюсь. Я думаю, все это умелые россказни. – Генриетта натянула вожжи, и кабриолет остановился под деревом. – Давайте ка переведем дыхание, прежде чем войти в дом; я хочу, чтобы у слуг было время привести все в порядок. – Было ясно, что сцена, происшедшая в поселке, ее уже совершенно не занимает.
Но любопытство Билли отнюдь не угасло.
– А все же, что такое плоский глаз? – спросил он. Генриетта очертила рукой в воздухе нечто неопределенное.
– Леший, водяной, дьявол, любая нечисть, любое зло, которое можно вообразить. Никто на моей памяти никогда не рассказывал, как он выглядит, но помню, что я его ужасно боялась. Все цветные няньки и матери всегда говорят детям: «Веди себя хорошо, а то тебя заберет плоский глаз». И каждый ребенок, когда ночью в доме раздается скрип, точно знает, что это идет плоский глаз. В детстве я укрывалась с головой или клала на голову подушку, чтобы от него спрятаться, и провела так немало часов.
– Теперь мне понятно, почему истории вашей Пэнси так не нравятся этому священнику.
Генриетта усмехнулась.
– И тут схватка за власть, – сказала она. – Пэнси поняла, что проиграла в ту секунду, когда он вошел. Как ни кинь, нас оказалось двое против одного: либо священник и я против Пэнси, либо он же и Священное Писание против плоского глаза. Он и Пэнси все время борются за власть над умами жителей поселка. Она обычно одерживает верх, потому что он влюблен в Пэнси младшую, а та очень предана своей прабабушке.
– Хм! Надо же, как все это, оказывается, сложно. Боюсь, я никогда не пойму обычаев и правил, по которым вы здесь живете.
– Конечно, поймете. Вы уже сейчас со всем прекрасно справляетесь. – И Генриетта ненадолго замолчала. – Есть одно преимущество в том, что вы не отсюда, – продолжала она с неожиданной застенчивостью, – людям хочется с вами о многом поговорить. У вас еще не сложилось мнения о том, что противоречит нашим местным традициям, а что нет, и вас это не очень заботит. У вас свежий взгляд на вещи. Поэтому, мне кажется, что если кто то поделится с вами своими трудностями, то ваш совет, как поступить, будет особенно полезен.
– Я почту за честь, если кто то захочет мне довериться, – искренне ответил Билли. – И разумеется, все сказанное останется между нами.
– Я полагала, что вы так и ответите, и ответите от души, мистер Баррингтон. Я чувствую, что мы с вами будем друзьями и со временем я буду вас звать просто Билли. Так вот, меня очень беспокоит мой младший сын, Энсон…
Этим же вечером Билли написал Сьюзен Хойт. «Здесь все очень старинное и красивое, история этих мест очень интересна, – кончалось его письмо, – и они совсем не похожи на наши. Может быть, вам когда нибудь захочется приехать и увидеть их своими глазами». Он долго раздумывал, а потом подписался: «Ваш друг Билли Баррингтон».

5

Сьюзен ответила на письмо Билли так быстро, как только, по ее мнению, позволяли приличия. Она тщательно подбирала слова и свой интерес к низменной части штата выразила таким же светским, ни к чему не обязывающим тоном, каким Билли написал о ее возможном приезде. Оба, и Сьюзен, и Билли, понимали и уважали условности. Начало ухаживанию было положено.
Гнетущая жара и духота этого лета ничуть не мешали письмам – они шли из Барона в Белтон и обратно, становясь раз от разу все доверительнее и длиннее. Они занимали у Билли почти все вечерние часы, и он уделял все меньше времени подготовке к проповедям.
Поэтом он испытывал легкое чувство вины и признался в нем Генриетте Трэдд. С ней у него быстро сложились отношения странной взаимной зависимости. Иногда она обходилась с ним как с сыном, а иногда изливала ему душу как священнику и спрашивала совета, словно он был старшим в семье, а она – ребенком. Билли тоже доверял Генриетте свои проблемы и сомнения и часто говорил с ней как с матерью, но когда ее мучили тревога или уныние, в нем просыпались покровительственные чувства и он, как мог, поддерживал и ободрял Генриетту.
– Не придумывайте глупостей, – сказала Генриетта, когда Билли посетовал ей на то, что пренебрегает своими обязанностями. – Пока лето не кончится, кроме нас и родителей Маргарет, вам почти некому будет проповедовать.
Это была правда. У прихода при церкви Святого Андрея были свои особенности. До Гражданской войны сюда ездили молиться со всех огромных плантаций, расположенных вдоль реки Эшли. Каждое воскресенье приплывали на баржах огромные плантаторские семейства, а с ними и гости, число которых могло доходить до тридцати во время особенно пышного домашнего праздника или бала.
Но теперь плантации были в запустении, дома разрушены. Знатные семейства жили по большей части в Чарлстоне, многих занесло еще дальше. Возобновление деятельности церкви Святого Андрея было красивым жестом, попыткой воздвигнуть памятник былому величию. Весной все простые скамьи и огороженные места в церкви были заняты потомками тех, за кем они были закреплены давным давно, во времена расцвета Юга. Когда воздух был свеж и благоухал жасмином, такая поездка за город приятно разнообразила жизнь. Но летом о ней и подумать было страшно. Люди не открывали ставней и покидали свои высокие городские дома только затем, чтобы отправиться к морю, на острова с широкими песчаными пляжами, где дует океанский бриз.
– Да, – продолжила Генриетта, – осенью все встанет на свои места. – Ее усталое лицо просияло счастливой улыбкой. – Я уже подумываю, не устроить ли нам маленький праздник.
Билли с недоумением уставился на нее. Генриетта чтила память своего покойного мужа и строго выполняла все связанные с этим формальности. Она согласна была носить белые траурные одежды, но траур следовало неукоснительно соблюдать ровно год со дня смерти судьи. Те, кто недавно овдовел, не посещали ни званых вечеров, ни праздников, и было невозможно даже представить себе, чтобы Генриетта решилась устроить подобное у себя дома.
– Нет, речь не идет о званом вечере, – объяснила Генриетта. – Я просто хотела бы пригласить одну даму пожить у нас в имении. Каждый год мы перебираемся в зимний дом двадцать пятого октября. Так почему бы мне не написать миссис Хойт и не пригласить Сьюзен к нам в ноябре, в первую же субботу или воскресенье?

Билли встречал Сьюзен с поезда в Саммервиле, очаровательном маленьком городке, куда и он, и Трэдды ездили за продуктами. Он был рад, что она не взяла билет до Чарлстона. Саммервиль был больше похож на их родной Белтон – маленький, сонный, вытянутый вдоль единственной большой улицы, с тихой железнодорожной станцией. Вокзал же в Чарлстоне был слишком огромный, слишком шумный и многолюдный для того, чтобы по настоящему почувствовать счастье встречи после долгой разлуки.
В первую минуту Билли не узнал Сьюзен. Она выглядела чересчур взрослой. Потом он сообразил, что в темной одежде священника тоже может показаться ей незнакомцем. Было видно, что она нервничает, как и он сам. И внезапно Билли понял, что все у них будет в порядке.
Величественный въезд в Барони вызвал у Сьюзен такой же благоговейный страх, как некогда у Билли.
– Не волнуйтесь, – поспешил успокоить ее Билли, – вам здесь очень понравится. Трэдды – удивительно милые люди.
– Они, должно быть, очень богаты.
– Не совсем так. – Билли знал от Генриетты, что дело обстоит совсем не так. Элизабет Купер, сестра судьи, много лет втихомолку помогала им деньгами. Когда в ужасный день свадьбы она порвала со Стюартом, он в отместку запретил матери и братьям иметь с ней что либо общее. Генриетта была вынуждена возвращать чеки, которые продолжала исправно посылать Элизабет, и имение стремительно обрастало долгами. Из за летней засухи совсем не уродились овощи, а только они приносили какой то доход. И ровно неделю назад Стюарту пришлось продать еще тридцать акров земли, чтобы рассчитаться с кредиторами.
Когда за поворотом открылось центральное здание усадьбы, у Сьюзен перехватило дыхание.
– Ох, Билли, какая красота! Я никогда не видела таких домов.
– Не зря я писал вам, что здесь, в низменной части штата, все по другому. Смотрите, это Маргарет Трэдд, она вышла нас встретить.
Сьюзен подняла на него глаза, полные отчаяния:
– Билли, я напрасно приехала. Она такая красивая, что не похожа на земную женщину. А я по сравнению с ней кажусь себе такой нескладехой!
Билли остановил коляску и обернулся, пристально вглядываясь, изучая ее круглое лицо – такое знакомое, такое открытое и простое. У нее был маленький прямой нос и карие глаза. Рот был большой и четко очерченный, нижняя губа чуть полновата, расстояние между носом и верхней губой чуть больше, чем следовало. Рот у Сьюзен был цвета шиповника. Под взглядом Билли девушка зарделась, на щеках у нее проступил тот же теплый, сияющий цвет.
– Вы выглядите в точности так, как надо, Сьюзен Хойт, – сказал он твердо. – Вы выглядите как живой человек. А Маргарет скорее похожа на куклу. Все очень терпеливы с ней, потому что она такая молоденькая, но вы всем понравитесь, потому что вы такая, какая вы есть. – Он снова натянул вожжи. – Надо поскорее покончить с процедурой знакомства. Тогда вы сможете расслабиться и отдохнуть как следует.

– Она очаровательная девушка, – прошептала Генриетта на ухо Билли, когда все семейство после шерри, выпитого в библиотеке, направлялось в столовую обедать. – Вы хотите на ней жениться?
– Я еще не знаю, – пробормотал Билли. Мысли о женитьбе казались ему явно преждевременными.
Но решение на этот счет он принял к концу обеда.
К несчастью, Генриетта приложила слишком много стараний, желая оказать честь девушке Билли, приехавшей из его родного города. Стол был накрыт с устрашающей роскошью и весь уставлен фарфоровыми, серебряными и хрустальными сокровищами, составлявшими гордость Джулии Эшли.
В центре стола красовалось стеклянное чудо – тончайшей работы розовый куст, который отец Джулии привез из Венеции; каждый лист и каждый лепесток пронизывало множество прожилок, их сложнейшие переплетения и текучие переливы цвета поражали совершенством – сотворить такое мог только великий художник. Свежесрезанные розы из сада Генриетты окружали подставку этого стеклянного великолепия и с каждого места смотрелись как новый, но неизменно гармоничный букет. Они отражались в глубоком блеске красного дерева, потому что на этот раз стол не был покрыт скатертью; вместо нее под каждым прибором лежала квадратная кружевная салфетка с тонким, как паутинка, рисунком – пышные, фантастической формы листья, переплетаясь, окружали гирлянды роз. Таким же кружевом были отделаны льняные салфетки, настолько тонкие, что из них можно было сшить рубашку для новорожденного. Они лежали на тарелках, полупрозрачных, как яичная скорлупа, и украшенных только тонкой золотой полоской по краю и гербом Эшли. Бокалы были тоже с золотым ободком, и стеклодув придал им такую изысканную форму, что они выглядели мыльными пузырями, готовыми лопнуть. На этом столе все казалось невесомым, кроме серебра, оно же было тяжелым, и строгие, скрипичных очертаний предметы блестели тем глубоким, изнутри исходящим блеском, какой достигается только десятилетиями бережной и умелой чистки.
Билли чуть ли не каждый день обедал у Трэддов в лесном доме, но теперь даже ему стало не по себе. Сьюзен же уселась на самый краешек стула, точно боялась его сломать, и сложила на коленях дрожащие руки.
Вошел Герклис с дымящейся супницей и поставил ее возле Генриетты. Вслед за ним Джуно внесла стопку подогретых глубоких тарелок, завернутых в толстую льняную скатерть. Генриетта подняла тяжелую крышку и приготовилась разливать.
– Это крабовый суп, мисс Хойт, – объяснила она. – Надеюсь, вы любите морскую пищу. Если же нет, то это не беда. На кухне есть немного бульона.
Сьюзен, которая в жизни не ела крабов, поспешила объявить, что это ее любимое кушанье.
Каждое из блюд, поданных на стол, было шедевром и предметом гордости Хлои, но для Сьюзен этот обед оказался тяжелым испытанием. Стюарт и Когер, пытаясь превзойти друг друга в галантности, говорили ей комплименты. Она не знала, что отвечать, и чувствовала, что краснеет до корней волос.
Странный вид и странный вкус подаваемых яств вызывали у нее недоумение. Фазан на подстилке из риса, крошечные зеленые стручки бобов с рублеными маринованными орехами пекан, суфле из сладкого картофеля.
Билли видел, что Сьюзен Хойт страдает, понемногу и он стал заражаться ее настроением. А тут еще Маргарет разозлилась, что Стюарт не обращает на нее никакого внимания, и в отместку начала напропалую кокетничать с Энсоном, который до сих пор молчал и с мрачной сосредоточенностью пережевывал пищу. Она наклонилась к нему, зашептала что то на ухо и накрыла его руку своей. Энсон отшатнулся от нее, словно ошпаренный. Билли заметил, как у него страдальчески передернулось лицо, и бросил быстрый взгляд на Генриетту, но она, как всегда, не замечала мучений Энсона.
– Энсон, ты меня совсем не развлекаешь, – веселым тоном упрекнула Маргарет, – у нас наконец то праздник, а ты сидишь угрюмый, как медведь. В следующий раз мы тебя просто не позовем, правда ведь, мисс Генни?
Генриетта слабо улыбнулась:
– Посмотрим, время покажет.
– А когда оно наступит, это время, мисс Генни? И кого мы пригласим? Лето наконец то кончилось, и теперь люди охотно выезжают за город. Мы ведь можем устроить прием? А потом небольшой бал? Не очень пышный, но обязательно с танцами. Что вы на это скажете, мисс Генни? Сколько времени нам понадобится, чтобы все устроить? Трех недель хватит? Или нет, четырех? Это будет удобнее, до Дня Благодарения как раз столько и осталось, а у вас на День Благодарения всегда устраивают охоту на оленя, а потом барбекю. Мы просто попросим всех остаться после барбекю, погулять по саду и отдохнуть, а тогда как раз наступит время одеваться на бал. Как это прекрасно! Я скажу Занзи, чтобы она сшила мне самое лучшее на свете платье! Какого цвета, Стюарт, как ты думаешь? Наверное, голубого. Ты ведь неравнодушен к голубому, Стюарт?
Но Генриетта вмешалась раньше, чем Стюарт успел ответить:
– Маргарет, ты прекрасно знаешь, что еще много месяцев у нас не может быть ни приемов, ни танцев. У нас траур. Теперь, когда жара спала, мы снова наденем черное.
– Нет, – взвизгнула Маргарет, – это несправедливо! Я терпеть не могу черное, и оно мне совсем не идет. Не будьте такой нехорошей, мисс Генни!
– Дело не в моей хорошести, Маргарет, это вопрос уважения к памяти моего покойного мужа. – Спина у Генриетты стала совершенно прямой, ее всегда кроткие глаза смотрели необычайно твердо.
Эта перемена в облике свекрови испугала Маргарет, и она ненадолго замолчала, Билли и Когер одновременно заговорили со Сьюзен, торопясь прервать неловкую паузу.
Однако Маргарет перебила их:
– Но я то, прости Господи, не вижу для себя никаких причин, чтобы ради судьи носить черное и сидеть взаперти в деревне. Он не был моим мужем.
– Он был моим отцом, – отрезал Стюарт. – А теперь помолчи, Маргарет, и постарайся вести себя прилично. Ты ставишь маму в неловкое положение.
Пленительные глаза Маргарет наполнились слезами.
– Стюарт, ты должен быть на моей стороне, а ты на меня нападаешь. И ты так ужасно обходился со мной весь день.
– Стюарт, – вмешалась Генриетта, – может быть, вы с Маргарет обсудите все это позднее, когда останетесь наедине? – Она обернулась к Сьюзен, и взгляд у нее снова стал мягким. – Я слышала, что вы из большой семьи, мисс Хойт?
– Да, сударыня. У меня два брата и четыре сестры. – Голос Сьюзен звучал громче и звонче, чем прежде, на лице у нее было написано уважение к Генриетте Трэдд.
Вошел Герклис с тяжелым, сплошь заставленным кушаньями подносом.
– У нас есть прекрасные яблоки из вашей части штата, мисс Хойт, – улыбнулась Генриетта. – Мы им всегда очень радуемся. На мой вкус Хлоя делает необыкновенный яблочный кобблер, и сейчас еще достаточно тепло, чтобы полакомиться мороженым.
– Герклис, положи мисс Маргарет побольше. Она у нас главная любительница кобблера.
Маргарет начала всхлипывать.
– Я и ложки съесть не сумею, – запричитала она, – я не могу, все сегодня со мной разговаривают так, словно меня ненавидят.
Рыдания девушки становились сильнее и громче, от них начало трястись все ее маленькое тело. Затем они перешли в прерывистые, частые вздохи и мучительную икоту, плечи и голова Маргарет судорожно дергались.
Стюарт и Генриетта бросились к ней на помощь, они предлагали ей воды или влажный носовой платок на шею, нашептывали что то успокаивающее.
Но тут дверь распахнулась и по полу загромыхали шаги Занзи. Она без труда оттолкнула Стюарта в сторону и заключила Маргарет в свои могучие объятия.
– Я же говорила, что вам нельзя расстраиваться, – певуче зарокотала она. – Бедная моя, слабенькая малышка. Идите к своей мамочке, идите к Занзи. – Она привычно прижала голову вздрагивающей от рыданий Маргарет к своей груди и окинула присутствующих свирепым взглядом. – Я знаю, как ей помочь, – рявкнула она. – Оставьте ее в покое.
Она подняла Маргарет со стула и, обвив своей огромной рукой за талию, вывела из комнаты. Стюарт поплелся следом.
Генриетта откинулась на стуле и почувствовала затылком холод его высокой спинки.
– Билли, мисс Хойт, мне очень жаль. Боюсь, обед получился неудачный.
Сьюзен торопливо проглотила несколько ложек десерта.
– В жизни ничего не ела вкуснее этого кобблера, – сказала она. – И никогда ничего не видела красивее вашего дома. И теперь, раз уж мне удалось покончить с десертом и ничего не сломать, я могу вам признаться: такого изысканного приема я себе даже представить не могла. Не будете ли вы любезны спросить для меня рецепт вашего яблочного кобблера у своей поварихи? И могу ли я пойти в сад посмотреть, как растут ваши розы?
Этим же вечером Билли спросил Сьюзен, согласится ли она стать его женой. Она сразу же ответила «да». Сьюзен Хойт никогда не играла ни чужими, ни своими чувствами.

6

В конце концов Энсон убедил Генриетту сдаться.
– Он напомнил мне, что Маргарет недавно исполнилось шестнадцать, – объяснила она Билли. – Дети в этом возрасте носят глубокий траур только шесть месяцев, так что Маргарет и вправду может ходить в белом с черной каймой. Он тоже очень молод и поэтому, я думаю, понимает чувства Маргарет лучше, чем я.
Конечно, ни о балах, ни о званых вечерах речи быть не может. Этот сезон в городе пройдет без Трэддов. Но, как правильно сказал Энсон, охоту в День Благодарения его отец любил больше всего на свете. Мы устраивали ее каждый год, с тех пор как переехали сюда в восемьдесят седьмом. Если мы сохраним эту традицию, это будет своего рода дань памяти судье. Я не буду особенно показываться на людях. На барбекю Маргарет будет играть роль хозяйки дома. И мы пригласим куда меньше народу, чем обычно. Только молодежь. Барони теперь принадлежит Стюарту. Гости будут из числа его друзей… – Голос у нее внезапно сорвался. Она выглядела встревоженной. – Как вы считаете, Билли, я была не права?
– Нет, мэм, я так не считаю. Генриетта покачала головой:
– Мне до сих пор никогда не приходилось принимать решений. Судья всегда знал, что делать. Мне так его не хватает. Ну что ж, решено, – сказала она. – Охота в День Благодарения состоится. Есть ли какая нибудь надежда, что Сьюзен к нам выберется? Я была бы счастлива ее увидеть.
– Мне бы этого хотелось, но я знаю, что она не сможет. У нее много хлопот, ей надо все подготовить к свадьбе. До января не так уж далеко.
– Я очень рада за вас, Билли. Она чудесная девушка. Когда будете писать ей, напишите, что в День Благодарения мне будет ее не хватать.
Сьюзен порадовала обоих, сообщив, что охотно приедет. Приготовления к свадьбе потерпят несколько дней. Она приехала во вторник и всю среду помогала Генриетте следить, как копают яму для барбекю и устанавливают длинные столы на лужайке; еще Сьюзен пересчитывала дюжины тарелок и салфеток, помогая их составлять и складывать, проверяла запасы пряностей и нюхала соус для барбекю, который, булькая, томился на плите у Хлои. Маргарет, пританцовывая, прыгала вокруг них, она всем мешала, но ее радость и возбуждение передавались окружающим, и за это ей прощали ее неумелость.
Когда стемнело, пошел холодный дождь.
– Похоже на то, что никто завтра не придет, – сказала Сьюзен, обращаясь к Билли. – У Маргарет будет очередной приступ, и я боюсь, что дам ей пощечину.
Мимо них торопливо прошла Генриетта, она подгоняла четырех негритят, которые, балансируя, несли неудобную связку длинных палок и парусину.
– Эй, вы двое, – окликнула она, – не стойте там на холоде, да еще с таким унылым видом. Плохая погода случалась у нас и раньше. Мы просто сделаем навес над ямой, чтобы не заливало огонь, и поставим в холле еще несколько столов на случай, если придется есть в помещении. Идите в дом, а то простудитесь и умрете.

Дождь прекратился перед самым рассветом, как раз когда начали собираться охотники. Дамы должны были приехать позже, незадолго до полудня, чтобы встретить их, когда они вернутся с добычей. Начало дня было не женским временем, оно было предназначено для того, чтобы проламываться сквозь чащу к месту засады, пить виски, сыпать проклятьями, дрожать от холода и с нетерпением ждать, когда же наконец промелькнут оленьи рога, а потом заряжать, целиться и стрелять; время быть охотником, время быть мужчиной.
Билли приехал верхом, с ним было еще четверо юношей, тоже конных, которых он нагнал по дороге. Он улыбнулся Стюарту, подошел к хохочущей компании охотников, взял стаканчик с подноса, который держал Герклис. Виски, обжигая, покатилось по горлу. Он не охотился, он не хотел убивать. Но ему нравилось быть здесь, дышать туманом и сыростью, слышать только низкие голоса, нравилось быть своим в атмосфере грубоватых шуток и мужского товарищества.
– Преподобный, еще стаканчик?
– Нет, Когер, спасибо.
– Билли, я – Энсон.
– Извините, я не разглядел. Еще совсем темно. Не понимаю, как вы хоть что то увидите, когда окажетесь в лесу.
Из тумана возник с трудом различимый Когер. Он дружески похлопал Билли по спине:
– Черт возьми, преподобный, да мы все охотимся в этом лесу с тех пор, как научились ружье от земли отрывать. Любой из нас пройдет по этому лесу с завязанными глазами. Или пьяный настолько, что в глазах двоится. Со мной это пару раз случалось.
К ним подошел приятель Когера со стаканом в руках.
– Не пару раз, а побольше, – заметил он. – По моему, чуть ли не каждый раз.
Когер представил Билли.
– Так что, ваше преподобие, вы твердо решили не ехать? Воля ваша. Мы привезем вам отличной оленины. Господа! Пора двигаться!
Билли смотрел им вслед; удаляясь, охотники все больше походили на тени. Туман стелился понизу, его клочья, клубясь, доходили до верха их болотных сапог. Казалось, они переправляются через белесую реку.
Билли поежился. Холод кусал его сквозь одежду. «На плите должен быть кофе», – подумал он и направился к теплой кухне. Сьюзен обещала рано встать, чтобы они смогли позавтракать вместе. Когда она приезжала, им нелегко было выкроить время, чтобы побыть вдвоем.
Генриетта, проверив, все ли готово для барбекю, пошла наверх, к себе в комнату. Ее лицо в неверном утреннем свете казалось очень бледным. Позднее Маргарет, сияя ослепительной улыбкой, встречала дам, кареты которых одна за другой подъезжали к пандусу.
Всю жизнь она провела в поместье, но была знакома со всеми приехавшими. Маргарет с малых лет сопровождала родителей, когда те отправлялись с визитами в город, и, кроме того, для маленьких девочек в Чарлстоне всегда устраивали дни рождения и чаепития.
Билли почувствовал себя чужим, а свое присутствие – неуместным среди этого взволнованного щебета и визгливых восторгов, он торопливо направился к дому и поднялся наверх, в самое недоступное для гостей место. Он постучал в комнату Генриетты:
– Это я, Билли. Вы разрешите составить вам компанию?
Генриетта стояла у окна. На руках она держала младенца Стюарта.
– Я хотела, чтобы он посмотрел на эти чудные краски, – объяснила она. – Не правда ли, отсюда, сверху, наши гостьи выглядят очаровательно? Они в своих ярких платьях напоминают букет цветов. Слава Богу, выходит солнце. Нас ожидает чудесный день.
Билли тоже подошел к окну. Стекло совершенно заглушило звуки, которые вынудили его ретироваться; теперь он мог любоваться живостью девушек, их улыбками и свежими, молодыми лицами. Он поискал глазами Сьюзен, нашел ее, и на него нахлынуло ощущение счастья. Как только мужчины вернутся с охоты, он спустится вниз и расскажет ей о том, что сейчас почувствовал.
– Снова мокрый, – вздохнула Генриетта. – Этот малыш все время при деле. Билли, я сейчас приду. – И он остался один в тихой комнате.
Он по прежнему стоял у окна и все в той же блаженной задумчивости смотрел на лужайку и тропинку, ведущую от дома к реке. Генриетта вернулась и встала с ним рядом, погрузившись в такое же уютное молчание.
Из леса, не разбирая дороги, выбежал молодой охотник. Он, широко раскрывая рот, что то кричал. Они не слышали слов.
– Смотрите ка, – сказал Билли, – они, должно быть, скоро вернутся. Мне лучше пойти вниз.
Охотник приблизился к компании на лужайке. Девушки обступили его, потом отшатнулись; они заметались, сходясь и расходясь группками, размахивая руками, в их порывистых, дерганых движениях не осталось и следа изящества.
– О Боже! – воскликнула Генриетта. – Должно быть, несчастный случай. Скорей! – И она метнулась к двери. В ее движениях чувствовались те же скованность и страх, что у девушек внизу. Билли бросился за ней.
Когда Генриетта и Билли выскочили на лужайку, остальные гости уже успели добежать до опушки леса. Там они застыли как вкопанные, напоминая группу пестро раскрашенных статуй. На этой живой картине двигались только Генриетта и Билли. Их фигуры в черных одеждах, словно зловещие тени, скользили по освещенной солнцем траве.
Когда они наконец достигли опушки, толпа перед ними расступилась, давая дорогу вышедшей из леса процессии. Генриетта посмотрела на зеленую полосу травы между гостями; по ней с перекошенным, залитым слезами лицом медленно шел ее сын Энсон, ведя под уздцы коня.
Генриетта закричала. Стюарт, сидя на коне в странной позе, невидящим взглядом смотрел перед собой. Одной рукой он поддерживал за плечи своего брата Когера, другую просунул ему под колени; оба были залиты кровью.
– Уходи отсюда, мама! – крикнул Энсон. – Билли, уведите ее в дом.
Билли попытался взять Генриетту под руку, но она вырвалась с невообразимой силой. Спотыкаясь, она побежала к всаднику. Энсон, придержав коня, встал между матерью и ужасным грузом на руках у Стюарта.
– Уходи, мама, – простонал Энсон. – Ты ничем не поможешь, Когер мертв.
– Нет! – Голос Генриетты опустился до шепота. Потом она испустила пронзительный первобытный вопль. – Когер! – закричала она. – Когер! – Она оттолкнула Энсона и качнулась вперед.
Стюарт, ничего не видя и не слыша, сидел как каменный. Генриетта потянулась к руке Когера, бессильно повисшей и холодной. Она прижала ее к лицу, на щеке у нее отпечаталось пятно крови, слезы промыли на нем полоски.
– Дитя мое, – всхлипнула она. – О, мое дитя. Тебе холодно. Стюарт, отдай мне моего мальчика. Дай, я обниму его. Когер, Когер, это мама. Сейчас мама тебя согреет.
Стюарт не двигался.

– Доктор дал ей опиума, – сказала Сьюзен. Она посмотрела на Генриетту, вышла из ее спальни и бесшумно закрыла за собой дверь. – Билли, нам придется все взять на себя. Стюарт до сих пор, в шоке, у Маргарет обморок, а Энсон не слышит, что ему говорят… Билли, это ужасно.
– Да.
– Я хочу сказать, еще хуже, чем ты думаешь. Давай выйдем, я хочу подышать воздухом.
Они пошли в сторону реки мимо нарядно украшенных столов, накрытых для барбекю. Поросят, которых готовили к празднику, забыли снять с огня, и в воздухе стоял тошнотворный, сладковато острый, тяжелый запах обугленной свинины.
– Билли, все гости говорили об одном. Я провожала их и слышала, как они переговаривались. Все они сомневаются, действительно ли это несчастный случай. Они вспоминали судью и еще какого то человека. Тоже был несчастный случай. Билли, как ты думаешь, это возможно? Мог ли Стюарт убить своего брата? Сознательно убить?
– Нет. Я уверен. Это действительно несчастный случай. Неизвестно почему, но Когер оставил место, где должен был ждать в засаде, и его приняли за оленя. В него выстрелили несколько человек, одним из них был Стюарт. В Когера попали две пули: одна в ногу, другая в сердце. И Стюарт никогда не узнает, он ли убил своего брата.

Во время похорон сына Генриетта была похожа на привидение. Ее лицо под длинной черной вуалью казалось размытым белым пятном. Она стояла между Энсоном и Стюартом, словно одеревеневшими в своих негнущихся черных костюмах. Их огненно рыжие шевелюры выглядели кощунственно – в них был неуместный избыток жизни, избыток сил.
В последний путь Когера провожало немного людей. Большинство пришедших принадлежало к поколению Генриетты, они оплакивали скорее скорбь матери, нежели смерть сына.
Когда на гроб упал первый ком земли, Маргарет вскрикнула:
– Я не могу. – Она испустила долгий душераздирающий стон и повалилась на Стюарта.
Он подхватил ее, но не сумел удержать. Ее крошечная фигурка сползла на землю. Маргарет лежала неподвижно, как тряпичная кукла. Стюарт не перевел взгляда с гроба Когера на бесчувственное тело у своих ног. Взять Маргарет на руки и отнести в дом пришлось Энсону.
А Билли продолжил заупокойную службу.
Негры из поселка тоже пришли на кладбище; стоя на расстоянии от белых, на краю фамильного участка Эшли, они мерно раскачивались из стороны в сторону в знак скорби. С ними была и Пэнси, глаза ее поблескивали из под опущенных морщинистых век.
– Беды и несчастья, – бормотала она. – Все, как я говорила.

7

Билли Баррингтон широко распахнул объятия.
– Не хотите ли сесть ко мне на колени, миссис Баррингтон? – предложил он.
Сьюзен так и сделала.
– У у ф, – выдохнул Билли.
Сьюзен щекотала его, пока он не запросил пощады, а потом удобно устроилась, прильнув к его груди.
– Сьюзен, я счастлив до невозможности, – пробормотал он ей прямо в ухо.
– Я тоже.
– Как ты думаешь, мы когда нибудь устанем друг от друга?
Сьюзен выпрямилась.
– Не думаю, – серьезно сказала она. – В конце концов, мы уже пять месяцев как женаты, и ничего такого в помине нет. – Уголки рта у нее подрагивали.
– Ну ну, смеешься над мужем? Смейся на здоровье! Сьюзен крепко обняла его.
– Ты бываешь ужасным перестраховщиком, Билли. Причем на пустом месте. Это глупо.
– Но люди устают друг от друга. Взглянуть хотя бы на Стюарта и Маргарет. Разве ты не замечаешь, что они перестали даже разговаривать друг с другом. Они готовы разговаривать с кем угодно из присутствующих, но друг другу ни слова.
– Билли, но к нам то это отношения не имеет. Мы же ни в чем не похожи на Стюарта и Маргарет. Ни в чем.
– Да, да, я знаю. Ты права. Но каждый раз, когда я вижу их, меня это зрелище угнетает. Они были так счастливы. Меньше года назад они были без памяти влюблены друг в друга. А сейчас на них жалко смотреть. Вообще атмосфера в Барони стала тягостной. Я боюсь туда ездить.
– Так зачем же ездишь? Не думаю, что ты должен бывать у них так часто, и я тебе это уже говорила.
– Я чувствую, что это мой долг. В конце концов, я их священник, и у них произошли две ужасные трагедии.
Сьюзен в задумчивости закусила губу. Потом приняла решение.
– Билли, – заявила она, – я хочу сказать то, что тебе, наверное, не понравится. Трэдды для тебя какое то наваждение, они тебя околдовали; ты просто не хочешь отдавать себе отчет в своих чувствах. Ты все время о них думаешь, все время о них говоришь, все время к ним ездишь. Ты словно одержим ими.
Билли встал, столкнув Сьюзен с коленей.
– В жизни не слышал большей глупости, – сердито сказал он.
Он прошел в их крошечную кухню и стал колоть на кусочки пищевой лед в цинковом тазике. Сьюзен последовала за ним в кухню.
– Я понимаю, почему это так, Билли, действительно понимаю. Они не похожи на нас, они вообще не похожи на других людей. Они какие то… непомерные… Все у них – чересчур. Волосы – слишком рыжие, мужчины – чересчур привлекательные, дом – слишком красивый, серебро – чересчур тяжелое, фарфор – слишком тонкий, судьбы – слишком драматические. Они как гиганты, всего в них слишком много. Это подавляет. И завораживает. Что бы ни случилось с Трэддами, масштаб событий у них всегда больше, чем у других людей. И эти события затягивают обычного человека, как смерч втягивает в себя деревья, дома, животных – словом, все на своем пути.
Билли продолжал стоять к ней спиной. Сьюзен вздохнула:
– Я знала, что ты рассердишься, Билли, но я должна была тебе об этом сказать. Я люблю тебя, и мне невыносимо смотреть, как ты превращаешься в одну из их жертв. И кроме того, я, по правде говоря, ревную.
Билли обернулся:
– Ревнуешь? К чему? Сьюзен, ты для меня все. И ты должна это знать.
– А я не знаю. Билли обнял ее:
– Хочешь, чтобы я тебе доказал?
Но когда после близости они лежали обнявшись, он нечаянно снова все испортил.
– Мне очень жалко Энсона, – сказал Билли, – он теперь никогда не сможет уехать. Стюарт ничего не делает, он не желает управлять имением, и Энсону приходится заботиться о закупках провизии, задавать слугам работу по дому и следить за неграми на полях. Он младший в семье, хозяин поместья его брат, а Энсон делает за него всю работу.
Сьюзен почувствовала, что вот вот заплачет. «Он ни слова не понял из того, что я говорила, – подумала она. – Снова говорить об этом я не могу. Я могу только беречь свой внутренний мир и молиться, чтобы Билли освободился от них». И она ответила, когда поняла, что может владеть своим голосом:
– Во всяком случае, то, что он здесь, утешение для мисс Генни. Ей было бы не по силам утратить двоих сыновей сразу.
– Наверное, да. Но трудно сказать, что она думает на самом деле. Она держится как обычно: она спокойна и прекрасно владеет собой. Раньше она со мной о многом разговаривала, а сейчас твердит одно: все идет настолько хорошо, насколько можно было надеяться. Я думаю, главное утешение для нее – это младенец. Она проводит с ним очень много времени.
– Думаю, будет проводить больше, когда у нее появится еще один внук или внучка, – и не говори мне, Билли, что ты этого не знал. Маргарет все время тошнит, она каждые две минуты выскакивает из комнаты.
– Я представления не имел. Дорогая, я всего лишь мужчина. Откуда мне разбираться в таких вещах? Но я, конечно, удивлен. Мне то казалось, что между Стюартом и Маргарет сильное отчуждение. Он же совсем не уделяет ей внимания.
Сьюзен поцеловала его:
– Милый мой Билли, о многих вещах ты совсем ничего не знаешь. А я много чего слышу, когда хожу в магазин. После смерти Когера Стюарта не видели трезвым. Похоже, он почти не разбирает, куда идет. Но до Саммервиля тем не менее ухитряется добраться. Говорят, он ни одной юбки в городе не пропустил. Может статься, он принял Маргарет за одну из своих городских красоток или за чужую жену.
Билли был шокирован. И самими сплетнями, и еще больше тем, что Сьюзен пересказывала их со смехом.
– Сьюзен, ты не должна слушать подобные вещи. Это слишком грубо для твоих ушей.
– Милый мой Билли! Тебе еще столько предстоит узнать о женщинах.

Маленькая Маргарет Трэдд появилась на свет в октябре, в день рождения своей бабушки. Генриетта вся лучилась от счастья.
– Я всегда хотела девочку, – говорила она, – даже тогда, когда не могла нарадоваться на своих мальчиков. Какой прекрасный мне сделали подарок! Мы будем звать ее Пегги. Она еще слишком маленькая для длинного имени. Совсем маленькая и само совершенство. Она самый красивый ребенок на свете!
Пегги была действительно очаровательной маленькой дамой. Она унаследовала яркие краски Трэддов и тонкие черты Маргарет. Ее медные волосы завивались мягкими кудрями, а яркие голубые глаза казались непомерно большими для маленького точеного личика. Ее ручки и ножки были безупречной формы: пальчики у нее были длинные, с узкими концами, а подъем пухлых розовых стоп высокий и изящный.
Она всегда была в хорошем настроении, ворковала и охотно играла с непослушными пальчиками своих крошечных рук и ног, пока кто нибудь из старших не замечал наконец, что она проснулась, а тогда с радующим душу аппетитом и благодарностью принимала предложенную ей пищу. Она никогда не срыгивала, и потому от нее никогда не пахло кислым. И она с такой радостью отзывалась на любое проявление внимания, что даже маленький Стюарт часто и охотно наклонялся над ее колыбелькой и учил ее играть в ладушки.
Она внесла радость в мрачную, напряженную атмосферу, царившую в изолированном мире Трэддов.
– Теперь все стало иначе, – докладывал Билли Сьюзен. – Теперь все идет как должно.
И Сьюзен была вынуждена соглашаться. Несмотря на свою ревность, она тоже постепенно подпадала под обаяние Трэддов и того мира, который они воплощали. Крещение Пегги состоялось первого декабря, и его пышно отпраздновали в Барони. Этот прием совпал с окончанием траура, он положил конец замкнутому существованию Трэддов и вернул их к светской жизни. И Трэдды, увлекая за собой молодую чету Баррингтонов, закружились в ослепительном вихре развлечений: званых обедов, чаепитий, балов и завтраков, из которых и складывался сезон. С середины декабря до середины января в добром старом Чарлстоне не прекращался праздник. Веселье и гостеприимство чарлстонцев обладали необоримой притягательной силой даже для Сьюзен.
А для Маргарет эта лихорадка сменяющих друг друга празднеств была пределом мечтаний. Маргарет неизменно оказывалась царицей бала.
Если бы не замужество, она в минувшем году посетила бы несколько специальных балов, куда допускались юные девушки, а в этом сезоне ее бы начали вывозить в свет. Но из за трагических смертей в семье в прошлом году она не была ни на одном празднике. И ее ошеломляющая красота, созревшая благодаря раннему материнству, была для Чарлстона новостью и открытием. Замужняя или нет, Маргарет была постоянно окружена поклонниками, которые отчаянно добивались, чтобы их записали на танец или оказали им честь, позволив принести стакан пунша или пирожное. И Маргарет вела себя так, словно была дебютанткой. Она флиртовала, ссорила своих вздыхателей, награждала мужчин своими улыбками и вальсами, как императрица – почестями. Она танцевала столько, что стирала подошвы бальных туфелек, она не знала усталости, и успех сделал ее еще прекраснее – она вся светилась изнутри благодаря своему триумфу.
– Я так счастлива, – каждый раз шептала она Стюарту, опуская голову к нему на плечо, когда они на рассвете возвращались с бала домой. И он прижимал ее к себе, пленяясь ее красотой так же, как все мужчины на том балу, откуда молодая чета только что уехала.
Генриетта тоже была счастлива. Для нее неодобрительный шепот и пересуды о поведении Маргарет не имели никакого значения. Стюарт и его жена снова сблизились – вот что было важно. А на то, что Энсон старался поменьше показываться дома и не бывал на приемах, Генриетта не обращала внимания. У Энсона было так много дел в имении, и он никогда особенно не любил танцевать.

0

4

8

День святой Цецилии по одной из самых уважаемых в Чарлстоне традиций всегда отмечался самым пышным из всех местных балов.
– Я так волнуюсь, Сьюзен, я просто не могу, – щебетала Маргарет. – Это главный бал сезона. Смотрите, я приберегла для него самое лучшее платье.
Сьюзен ахнула, когда Маргарет приподняла муслиновую драпировку, прикрывавшую ее наряд. Это было сплошное сияние золотых и серебряных нитей, складывавшихся в изысканные узоры на блестящем голубом шелке. Букеты серебряных лилий с золотыми тычинками и золотыми же листьями были вышиты вокруг всей юбки. По подолу и шлейфу шла кайма – золотые розы с серебряными листьями. Низко вырезанный корсаж был сплошь расшит золотыми, прямыми, как копье, листьями лилий. Тонкие шелковые шнурочки, тоже золотые или серебряные, изящными дугами лежали на крошечных рукавах буф и кончались блестящими кисточками, свисавшими на почти обнаженные руки.
– Сьюзен, ну что вы об этом думаете?
А Сьюзен подумала, что такое платье, наверное, стоит больше денег, чем ее Билли получает за три года, но говорить об этом не следует.
– Я думаю, что моего отсутствия на этом балу никто не заметит, – улыбнулась она. – Ни на одну женщину, кроме вас, никто не будет и смотреть.
Маргарет пробежала через комнату и пылко обняла Сьюзен.
– Я хочу быть там самой хорошенькой, – прошептала она. – И хочу, чтобы другие позеленели от зависти. Это мой самый главный выход в свет, я чувствую себя дебютанткой.
Вместо ответа Сьюзен тоже обняла хрупкую красавицу. Все это было грустно. Маргарет хотела только одного – того, что уже было для нее недоступно: она хотела быть девушкой с еще не определившимся будущим, невинной и окруженной поклонниками. Ее прекрасные дети, ее муж, ее ответственность за них и за многое другое – все это было нереально для Маргарет. Ее мир состоял из бальных платьев, карточек для танцев и блестящих квадратных приглашений оказать честь таким то и таким то своим присутствием там то и там то в десять часов. Без них она была несчастным ребенком, унылым и потерянным.
И Сьюзен подумала о том ребенке, которого носила под сердцем. «Боже милостивый, – мысленно молилась она, – ниспошли мне мудрость, не дай избаловать мое дитя, как бы я его ни любила. Помоги мне научить его понимать, что в жизни действительно важно».
Этой же ночью, перед тем как отойти ко сну, Сьюзен коротко помолилась и за Маргарет. «Господи, она будет несчастна, когда балы кончатся. Помоги ей, Господи».
Но Сьюзен напрасно беспокоилась. Для Маргарет и Стюарта праздники продолжались и после окончания сезона. Почти каждый день они отправлялись в город на Большую промышленную выставку Южной Каролины, прочих штатов, а также Вест Индии; эта выставка находилась на месте старинного Уошингтонского ипподрома, бывшего некогда центром общественной жизни города.
Чарлстонские скачки, где плантаторы ставили целые состояния на своих лошадей против фаворитов, вывезенных из Ирландии, Англии и Франции, после Гражданской войны навсегда утратили былую славу. Даже великолепные резные мраморные колонны у входа на ипподром пришлось продать нью йоркскому миллионеру Августу Белмонту, который строил собственный ипподром на Севере и увез их туда. Для жителей Чарлстона, помнивших довоенные времена, это был печальный день.
Но теперь ипподром переживал второй расцвет: ухоженный парк, искусственное озеро и ряды павильонов, где были выставлены новые изобретения и образцы новейших изделий, знаменовали вступление в новый, двадцатый век – век прогресса. В сумерках щелкал главный выключатель, и толпы посетителей ахали. Каждое здание, каждая тропинка, каждый мост выглядели неузнаваемыми, освещенные главным чудом своего времени – электрическим светом.
Билли и Сьюзен несколько раз сходили на выставку, осмотрели все экспонаты и этим ограничились. Оба не любили толпы.
– Наверное, мы по природе провинциалы, – весело объясняли они.
– А я, наверное, по прежнему живу в девятнадцатом веке, – откликнулась Генриетта.
Ей оказалось достаточно одного раза. Она предпочитала оставаться в Барони, заниматься хозяйством, вникая во множество мелких подробностей, и проводить счастливые часы со своими внуками. Ее немного беспокоило поведение Стюарта, признавалась она Билли. Стюарт продолжал продавать землю, чтобы оплачивать изысканную одежду, которая требовалась ему и Маргарет, а также комнаты, которые они снимали в отеле, чтобы не ездить каждый вечер домой, дорога в восемь миль их утомляла.
Но земли было так много! К тому же Маргарет следовало беречь силы. Она снова ожидала ребенка, хотя тугой корсет и делал это незаметным для посторонних глаз.
А Энсон едва ли сможет когда нибудь получать с имения больший доход, чем сейчас. Он и так работает с восхода до заката и каждый вечер сидит в конторе над книгами.
Но в целом, по словам Генриетты, все они жили полной и счастливой жизнью.
Супруги Баррингтон были с ней согласны. Они тоже были домоседами, им доставляли радость дни, которые становились все длиннее, и пышная клумба, которую они разбили позади своего крошечного домика, они с удовольствием строили планы на будущее и обсуждали, как назвать ребенка, который должен был родиться в августе.
– Знаешь, мы очень обыденно и размеренно живем, – сказал однажды Билли.
Сьюзен подняла глаза от шитья.
– Знаю, – сказала она. – А разве это не прекрасно? Через неделю все в их мире перевернулось.

9

– Джорджия? Ну как может епископ Южной Каролины посылать тебя в Джорджию? Билли, это же другой штат!
– Сьюзен, я знаю, что это другой штат. Не такой уж я невежда. Может быть, неудачник, но не полный невежда.
Сьюзен постаралась утешить его, вернуть ему уверенность в себе. Он же не виноват, что приход Святого Андрея закрывают. Дело не в нем, в Билли, а в двадцатом веке, в прогрессе, в выставке. Именитые чарлстонцы перестали по воскресеньям выезжать за город, они больше не делают пожертвований на церковь, они садятся в трамвай и едут на выставку.
Генриетта сказала Билли почти то же самое, но, в отличие от Сьюзен, обвинила во всем электричество.
– Мне будет не хватать вас обоих, – вздохнула она. – Обещайте, что вы мне напишете.
Сьюзен и Билли обещали.
– И я надеюсь, вы разрешите мне устроить маленький прием до вашего отъезда. У вас здесь гораздо больше друзей, чем вы, наверное, думаете. – Она отняла свои очки у маленького Стюарта, который терпеливо пытался надеть их на пятнистого пса, спящего у камина. – Пожалуйста, подайте мне перекидной календарик с письменного стола. Когда вам нужно быть в Милледжвиле?
– Первого июня.
– Значит, в нашем распоряжении больше месяца. Прекрасно. Мы переедем в лесной дом чуть раньше и там устроим прием. Обстановка будет гораздо непринужденнее.
Что вы скажете насчет двадцатого мая? Это воскресенье. Билли, во время вашей последней проповеди церковь будет битком набита. Все приглашенные будут знать, что если они пропустят проповедь, то не получат у меня ни еды, ни питья.
Сьюзен фыркнула:
– Давайте пригласим епископа.
Генриетта захлопала в ладоши:
– Превосходно. Я напишу его жене сегодня же вечером. И мы прекрасно проведем время.
Но судьба распорядилась иначе. Едва Генриетта взялась за письмо супруге его преосвященства, как в комнату вошла Занзи.
– Малышка, она очень плохая, миз Трэдд.
Генриетта отложила перо. Обоим детям сделали прививки три дня назад, и Пегги, обычно такая спокойная, стала после этого сильно капризничать. Маленький Стюарт жаловался, потому что ему нельзя было чесать руку на месте прививки, но Пегги была слишком крошечной, чтобы объяснить, что ее беспокоит.
– Занзи, принесешь мне теплого молока с патокой. Она ничего не ела. Может быть, она просто голодна. Я пойду ее покачаю. – И Генриетта торопливо поднялась по широкой лестнице на третий этаж.
Плача не было слышно, поэтому она на цыпочках прошла по холлу к комнате. Может быть, малышка уснула.
Но открыв дверь, Генриетта вскрикнула. Пегги выгнулась дугой, содрогаясь в конвульсиях. Генриетта бросилась к ней, выхватила ее из колыбели. Крошечная ночная рубашка Пегги была насквозь мокрой от пота, а напряженное, негнущееся маленькое тельце под ней горело так, что до него было страшно дотронуться. Генриетта прижала малышку к груди, словно желая передать мягкость своего собственного тела вздрагивающим, негибким членам ребенка.
– Господи милосердный, – всхлипывала Генриетта, – не допусти, чтобы это случилось. Пожалуйста, Господи милосердный! Тише, малютка, тише. Бабушка – твой добрый ангел, и все будет хорошо. Тсс, мое сокровище. Бабушка пришла. Бабушка все наладит… – Она осыпала поцелуями рыжую головку, слезы падали на кудри, мокрые от пота.
Неверными руками она взяла с ночного столика кувшин, налила холодной воды в миску и окунула туда тряпочку.
– Сейчас бабушка тебя оботрет, Пегги. Сейчас тебе станет намного лучше.
Генриетта положила ребенка на кровать и раздела догола. Она обтерла макушку Пегги, ее шею и горящее личико. Мускулы ребенка обмякли. Генриетта подняла одну маленькую ручку, обтерла ее, поцеловала влажную, беспомощную ладошку. Затем подняла вторую и стала обтирать ее очень медленно, сосредоточив на ней все внимание и стараясь не смотреть на тельце ребенка.
Потом она набрала воздуха в легкие, снова выжала тряпочку и посмотрела. На животе у Пегги виднелось бледно розовое пятнышко. Генриетта раздвинула пухлые детские ножки. Внутреннюю сторону бедер покрывала красная сыпь.
У Пегги была оспа. Прививка, которая должна была защитить девочку от болезни, внесла инфекцию.
Генриетта сразу перестала плакать. Чтобы бороться за жизнь Пегги, следовало мобилизовать всю свою энергию. В течение следующего часа Генриетта поставила на ноги всех слуг, выкрикивая приказания с верхней лестничной площадки. Она послала мальчика за доктором, велела всем немедленно перебраться в лесной дом, заставила Занзи раздеться догола, вымыться карболовым мылом и сжечь одежду.
– Я останусь здесь и буду ухаживать за малышкой. Присмотрите за тем, чтобы ни мистер Энсон, ни мистер Стюарт, ни мисс Маргарет не входили в этот дом. Поставьте людей на дороге у входа в дом. Молите Бога, чтобы инфекция не распространилась.
Две недели Генриетта продолжала руководить хозяйством на расстоянии. Четыре раза в день Занзи выходила на лужайку и кричала в открытое окно третьего этажа. Она отчитывалась о состоянии всех остальных, спрашивала, как вести хозяйство; Генриетта давала указания, сообщала, как идут дела у Пегги. «В лесном доме все здоровы», – всегда докладывала Занзи. «Пегги держится молодцом», – кричала Генриетта сверху. Обе лгали.
В лесном доме Занзи справлялась со всеми делами одна и вдобавок ухаживала за Маргарет, которая, услышав о болезни Пегги, едва не лишилась чувств. Через два часа она потребовала Занзи к себе. У нее начались преждевременные роды. Доктору, вызванному, чтобы сохранить ребенка, пришлось бороться за жизнь матери. Он не сумел ни предотвратить выкидыш, ни уберечь Маргарет от последующего заражения крови. Целыми днями Занзи сидела у постели Маргарет, обтирая ее пылающее жаром тело, точно так же, как Генриетта обтирала Пегги. Все остальные слуги разбежались – они приняли лихорадку Маргарет за начало оспы.
Стюарт увез Стюарта младшего в город, чтобы избавить его от опасности заражения и чтобы он не слушал страдальческих стонов больной матери.
И только Энсон остался, чтобы поочередно с Занзи дежурить у постели Маргарет, поить ее бульоном, обтирать лоб, держать за руку.
Когда наконец стало ясно, что жизнь Маргарет вне опасности, Занзи заторопилась к Генриетте в главный дом. Теперь то ее бодрый отчет будет правдивым.
Она быстрым шагом шла по газону, из окна доносился плач Пегги.
– Миз Трэдд, – позвала негритянка громким, счастливым голосом. – Это Занзи, миз Трэдд!
Ответа не последовало, слышалось только жалобное попискивание усталого ребенка. Занзи подбежала к дому и стала изо всех сил стучать в тяжелую запертую дверь. Генриетта по прежнему не откликалась.
Вдоль лестницы, ведущей на веранду, стояли тяжелые горшки с розами, Занзи схватила один из них. Она швырнула его в старинное волнистое стекло, посыпались осколки, и через высокое разбитое окно негритянка забралась в столовую.
Наверху Пегги отчаянно металась в кроватке. Ее крошечные губы дрожали, огромные глаза покраснели от слез, ручки были привязаны к планкам, чтобы девочка не чесалась. Но несмотря на это личико Пегги, недавно такое прелестное, было изуродовано шишками и яркими красно коричневыми пятнами, которые предвещали глубокие шрамы.
Генриетта Трэдд лежала на полу возле кровати, неловко согнув руки и ноги, ее лицо было покрыто сыпью. Она была мертва.
Билли Баррингтон остановил двуколку.
– Я боюсь, – сказал он спокойно.
Сьюзен сняла перчатку с левой руки и переплела пальцы с его пальцами. Она была достаточно умна, чтобы промолчать.
Через несколько минут Билли поднес ее руку к губам, потом бережно положил к ней на колени. Он щелкнул вожжами, и экипаж свернул на дорогу, ведущую к Барони. Поскрипывание колес заинтересовало невидимого пересмешника, и с ветки у них над головой раздался такой же скрипучий и нудный звук.
– Кажется, я только вчера впервые проехал по этой дороге, – подумал вслух Билли. – Тогда мне пришло в голову, что тот, кто живет в таком месте, должен быть самым счастливым человеком на земле. А теперь я жалею Стюарта Трэдда больше, чем всех, кого когда либо знал. В этом райском уголке не происходит ничего, кроме трагедий.
Проезжая поселок, Билли и Сьюзен кланялись в ответ на поклоны молчаливых, одетых в белое негров.
– Интересно, придет ли на похороны старуха Пэнси? – проговорил Билли. – Я иногда спрашиваю себя: а вдруг она права и над Трэддами действительно тяготеет проклятье?
Тут Сьюзен впервые нарушила молчание.
– Ты не должен так говорить, – сказала она жестоко. – Ты не можешь не скорбеть по мисс Генни. Я тоже по ней скорблю. Но ты не должен до такой степени поддаваться ни этому чувству, ни глупым фантазиям. Ты священник, Билли Баррингтон, и должен действовать соответственно. Ты должен совершить обряд для этой несчастной семьи. И ты сможешь это сделать. Я уверена. Ты будешь силен духом сам, и ты укрепишь их дух. Тебе нечего бояться. Ты справишься.
Билли обернулся к ней. Ее лицо под черной вуалью было совершенно белым от горя и тревоги, которые противоречили ее словам. Он снова взял ее за руку.
– Да, милая, я справлюсь. Не надо за меня волноваться. На похоронах Генриетты Трэдд, которую любило и уважало так много людей, присутствовали только члены ее семьи и негры из имения. Чарлстонцы настолько боялись оспы, что не желали даже ступить на территорию Эшли Барони. Маргарет стояла между Стюартом и Энсоном, каждый поддерживал ее под руку. Она походила на бесплотную тень, худая и ослабевшая от болезни, черная креповая вуаль окутывала ее от черного капора до кончиков черных башмачков. Слева от Стюарта стояла Занзи, тоже в черном, ее черное платье прикрывал черный фартук, сильные руки прижимали к груди двух малышей.
Сьюзен решила занять место справа от Энсона. Едва она сделала несколько шагов, как из за облаков показалось утреннее солнце. В его лучах волосы Трэддов запылали. По спине у Сьюзен пробежал холодок. «Такое впечатление, – подумала она, – что их поразила молния – и двух братьев, и невинных малюток. Точно они накликали ее с неба. Что ждет их в будущем?»
Звонкий и твердый голос Билли начал произносить величественные, вызывающие благоговейный страх слова заупокойной службы. Глаза Сьюзен наполнились слезами. Ее муж был хорошим человеком, и она всем сердцем его любила. Вскоре им надо будет уехать. Церковь Святого Андрея закрыли, на окнах темнеют ставни. Но сейчас все присутствующие отправятся туда, и Билли исполнит еще один долг: после похорон Генриетты ему предстоит совершить во дворе церкви заупокойную службу над могилами Генри и Джейн Гарден, умершими от оспы в один день с Генриеттой.
И Сьюзен молилась о том, чтобы Билли больше не пришлось пережить такого мучительного дня, как этот. Но если придется, ее муж достойно встретит этот день и выполнит свои обязанности. Здесь, в низменной части штата, он прожил недолго, но это время изменило его. Его изменило имение Барони и семейство Трэдд. Уезжая из Белтона, он был мальчиком во взрослом темном костюме. Теперь он стал мужчиной.
Поверх широких, крепких плеч своего мужа она посмотрела на древний зеленый дуб, чьи ветви склонялись над покрытыми мхом надгробными плитами семейства Эшли. С огромных суковатых ветвей свисал испанский мох, бросая в неверном солнечном свете трепетные тени на могильные камни. Позади могучего дерева вдалеке виднелся покрытый травой берег реки, и, пока Сьюзен любовалась спокойной красотой пейзажа, туманная пелена накрыла воду и стала наползать на зеленый склон, двигаясь в сторону дома Трэддов. Сьюзен пробрала дрожь.

0

5

КНИГА ВТОРАЯ
1902–1913

10

– Боже правый, Маргарет, какая тут холодина! – Стюарт раздраженно пошевелил кочергой головни в камине. Язык пламени вырвался и тут же погас. – Черт побери, – проревел Стюарт, – эти дрова ни к черту не годятся. Они свежесрубленные. Или сырые. Или и то, и то.
Маргарет сжалась в уголке дивана. Приступы ярости накатывали на Стюарта все чаще и становились все сильнее. Он снова несколько раз яростно ткнул кочергой в еле теплящийся огонь, потом отшвырнул ее так, что она полетела в противоположный угол. Маргарет разрыдалась.
– Да перестань ты ради Бога выть! – рявкнул Стюарт. Он прошел через всю комнату и оглянулся на Маргарет только у двери. – Я ухожу, – еле сдерживаясь, сказал он. – Ужинать не вернусь. Да и незачем, все равно ничего съедобного здесь не дадут. – Он с силой захлопнул за собой дверь.
От этого удара дымящиеся поленья в камине сильно тряхнуло. Они легли по новому, над ними взлетел сноп искр и разгорелось высокое, яркое пламя.
Маргарет, ничуть не обрадовавшись, уставилась в огонь.

Уже наступил ноябрь. Третий день подряд не прекращался холодный дождь, гнетущая сырость вползала в дом сквозь щели в дверях и окнах. По комнатам во всех направлениях гуляли сквозняки, потоки воздуха, пересекаясь, закручивались на пыльном полу в маленькие смерчи.
Стюарта младшего и Пегги не выпускали на улицу, из за их шумных игр дом казался особенно тесным.
И это давало Стюарту дополнительный повод для жалоб. Потому что семья по прежнему жила в лесном доме. В нарушение традиции Трэдды не перебрались в главный дом в октябре.
Когда Стюарт потребовал, чтобы Маргарет организовала переезд, у той сделалась истерика. Ей стало настолько худо, что Занзи послала в Саммервиль за доктором Дрейтоном, и он два дня держал Маргарет на успокоительных лекарствах. Когда она наконец смогла встать к столу и появилась на семейном обеде, домашние увидели, что лицо ее покрыла смертельная бледность, а глаза запали и потускнели.
На этот раз Энсон впервые позволил себе вмешаться в ссору между Стюартом и его женой.
– Стью, это жестоко. Ты не прав, Маргарет вовсе не упрямится. Главный дом внушает ей ужас. Ей кажется, что это обитель смерти. Мы жили там, когда был убит Когер. Папу убили там же, и прямо у нее на глазах, и там же умерла мама. Маргарет боится, что там можно заразиться оспой или что там ей будут мерещиться призраки. В общем, не будь бессердечным, не проси ее возвращаться туда, во всяком случае, так скоро. Подожди хоть до будущего года.
Но Стюарт не принял объяснений Энсона.
– Маргарет пугает только то, что ей придется слегка пошевелиться. Она слишком большая лентяйка, чтобы распоряжаться хозяйством в зимнем доме. Здесь к ее услугам шесть черномазых, а мне никак не добиться ни приличной еды вовремя, ни чистой рубашки. Не понимаю, что она целыми днями делает.
Правы были оба, и Энсон, и Стюарт. Маргарет не могла думать о переезде по двум причинам. Воспоминания, связанные с зимним домом, вызывали у нее суеверный ужас, и, кроме того, она действительно не могла преодолеть трудностей, связанных с ведением такого большого хозяйства. Даже с куда более простой жизнью в лесном доме она не справлялась.
Все заботы всегда брала на себя сперва ее мать, потом Генриетта. Маргарет просто не знала, что нужно делать, чтобы хозяйство двигалось по накатанным рельсам; а если и понимала порой, что именно нужно сделать, то не знала, как за это взяться.
Ее мать и свекровь умерли почти одновременно, и научить ее было некому. Она чувствовала себя ребенком, потерянным и беспомощным.
Она искала поддержки у Стюарта, но не встретила отклика: Стюарт был слишком оглушен смертью матери. И теперь в отношениях с женой он хотел черпать силу и уверенность в том, что жизнь снова пойдет так, как он привык, что любящая женщина будет по прежнему окружать его теплом, угадывая все его нужды и желания. Его запросы, и высказанные, и невысказанные, лишь внушали Маргарет новые страхи.
Тогда в поисках поддержки и материнской опеки, в которой она так отчаянно нуждалась, Маргарет обратилась к Занзи. Занзи обнимала Маргарет своими могучими руками, звала ее «мое дитятко», поощряла ее привычку плакать по любому поводу и возвела стену между Маргарет и всеми домашними.
Сама же Занзи стала домашним тираном. С момента ее появления в Барони на нее смотрели как на чужую. Прислуга Трэддов скрытничала и держалась на расстоянии. И теперь Занзи брала реванш. Она самовольно заняла место Маргарет, она сыпала приказами, замечаниями, упреками и угрозами.
А слуги отвечали ей саботажем. Обед всегда запаздывал, мясо подгорало, на рваном белье виднелись подпалины от утюга. Под кроватями собиралась пыль, в углах висела паутина, серебро и медь потускнели, некошеная лужайка перед домом заросла сорняками. Это была война. Необъявленная, не признаваемая вслух и по настоящему разрушительная. Сам воздух в доме, пропитанном враждой, казался отравленным.
Эта атмосфера подействовала даже на Энсона. Неизменно молчаливый и держащийся в тени, Энсон всегда снизу вверх смотрел на Стюарта, восхищаясь его головокружительной смелостью и дерзким обаянием. Он был готов смиренно довольствоваться тем, что делал за Стюарта всю работу в имении, стараясь, чтобы наследство брата не уменьшалось и не падало в цене. Энсон находил, что это логично. Стюарт был слишком живым и слишком темпераментным для повседневных, продолжительных, рутинных сельскохозяйственных работ. Если уж кто то и должен этим заниматься, то, конечно, он, Энсон. Любимая девушка в качестве жены брата – это зрелище причиняло Энсону нестерпимую боль, и когда то он пытался бежать из Барони, чтобы от нее спастись, но попытка кончилась неудачей. И он примирился с собой. За те два с половиной года, что Маргарет и Стюарт были женаты, Энсон научился жить с болью в душе; время сделало ее не такой острой, хотя Маргарет он любил еще сильнее, чем прежде. Всю свою энергию, весь накал бушевавших в его душе страстей он вложил в работу и обрел душевный покой, с головой уйдя в медленную смену времен года, в чередование посевов, роста культур и уборки урожая.
Даже тогда, когда Стюарт начал донимать Маргарет своей злостью и ее страдания постоянно разрывали Энсону сердце, он ухитрялся выглядеть спокойным и отчужденным, совершенно погруженным в мир своих хозяйственных забот. Но когда Стюарт нарушил границы этого мира, Энсон не выдержал.
Случилось вот что: Стюарт верхом подъехал к Энсону, когда тот, стоя на коленях, разглядывал кустики салата. Они были покрыты пятнами бело розовой плесени. Никому из работников прежде не случалось такого видеть. Не случалось и Энсону. Он долго разглядывал тыльную сторону листьев, потом поднес к носу комок земли, пытаясь учуять какой то специфический запах, связанный с болезнью. Конь Стюарта поскользнулся на мокрой земле и, потеряв равновесие, смял несколько растений.
– Неприятности, брат? – спросил Стюарт. Неприятности казались Энсону более чем серьезными, но он ответил Стюарту бесстрастным взглядом.
– Может статься, – сказал он.
– Не стоит так переживать из за салата, – заметил Стюарт. – Он же по центу за головку или около того. Думаю, я, может быть, посажу вместо него артишоки. Это куда выгоднее.
Энсон вскочил на ноги.
– Ты посадишь? Да ты хоть раз в жизни что нибудь сажал?
– Вот я и думаю, что пора начать. Нам следовало бы зарабатывать больше денег, чем сейчас.
Перед глазами у Энсона замелькали столбики цифр: давшееся ему с таким трудом увеличение урожайности и дохода, изъятия наличности, когда требовалось оплачивать удовольствия Стюарта, цены проданных земель, тех земель, которые на протяжении двух веков были частью имения. Он схватил Стюарта за сапог, дернул вниз, и Стюарт рухнул с коня прямо в грязь.
– Ты мало успел навредить? Хочешь еще? Я из кожи лез, чтобы тебя спасти, и не видел ни помощи, ни благодарности. Если ты сунешься в мои дела, я тебя убью.
Он боролся со Стюартом, не давая тому встать, он сидел у Стюарта на груди и мазал лицо и одежду брата грязью.
– Ну что, хозяин плантации, нравится? Вот так работают на земле. Сидя на коне, это не получается. Приходится пачкать руки.
Работники, опершись на мотыги, с интересом смотрели, как они возятся в земле.
– Каин и Авель, – прокомментировал один.
– Думаешь, он хочет убить его? – спросил сосед.
– Может, и да.
Братья боролись так яростно, что, казалось, были действительно готовы убить друг друга. Они не отдавали себе отчета, что сражаются вовсе не за право распоряжаться на полях. Стюарт выехал на плантацию, чтобы обрести уверенность в себе и почувствовать себя мужчиной. До смерти матери он не ощущал никакой ответственности за судьбу Барони. Все обязанности судьи Трэдда по управлению имением взял на себя Энсон. Генриетта сквозь пальцы смотрела на расточительность Стюарта и его пристрастие к развлечениям. Пока Генриетта была жива, для Стюарта мало что менялось в жизни. Теперь же изменилось все. Прежде само собой разумелось, что он будет всегда вкусно накормлен, хорошо одет и окружен любовью. Сейчас не было уверенности ни в том, ни в другом, ни в третьем. Жена от него шарахалась, дом приходил все в больший упадок. И Стюарту было страшно.
Внезапно он понял, что ему уже двадцать два года. Что он мужчина, а не мальчик. А мужчина не должен бояться. Мужчина должен быть хозяином своей жизни. В глазах же Энсона Стюарт всегда был мужчиной, и сейчас, в поле, он надеялся, что Энсон укрепит его пошатнувшееся мужество. Энсон всегда смотрел на него снизу вверх, всегда им восхищался и, конечно, любил его. Стюарту смутно виделось, как Энсон радостно приветствует его, как Энсон трудится вместе с ним и благодаря их совместным усилиям Барони становится куда лучше, чем прежде; Энсон должен был поддержать брата, укрепить в мысли, что тот способен взять на себя ответственность за имение, как и подобает мужчине, и быть господином своей судьбы.
Но когда Энсон пошел против Стюарта, стал его унижать и стыдить, надежды Стюарта рухнули. Остался только страх. Энсон предал его и потому стал ему ненавистен. Ему хотелось бить, причинять боль, нанести Энсону такую же тяжелую телесную рану, какая по его вине осталась в душе у Стюарта.
А Энсону в тот момент хотелось убить брата, покарать Стюарта за боль, с которой после его женитьбы на Маргарет Энсон не расставался, за ту зависть, которую у него вызывало непринужденное и победоносное обаяние Стюарта, за то, что он, Энсон, так долго и тщетно дожидался, когда же наконец Стюарт заметит и оценит его такую тяжелую работу и ее успех, и, главное, за вторжение Стюарта в ту область, где он, Энсон, обрел душевный покой. Но больше всего ему хотелось покарать Стюарта за свое разочарование. Энсон всегда видел в старшем брате властного и уверенного в себе лидера. А теперь от брата запахло испариной страха, и Энсон возненавидел его за это.
Они боролись, пока окончательно не выбились из сил. А потом бок о бок лежали на липкой распаханной земле, и грудь у каждого лихорадочно поднималась от тяжелого, прерывистого дыхания.
Потом они вместе ковыляли домой, обняв друг друга за плечи, и, делая вид, что ничего между ними не изменилось, бормотали какие то фразы о своих детских потасовках. Но их отношения изменились, и изменились непоправимо. Из них ушла любовь и ушло доверие. Братья стали врагами, замкнутыми каждый в своих стенах гнева, самосожаления и самооправдания. И они стали очень осторожны в общении друг с другом.
Теперь всех троих спасало одно: привитые с детства хорошие манеры. И они неукоснительно придерживались знакомых с младенчества правил – последнего, на что они могли опереться. Они были очень вежливы друг с другом. Стюарт перебрался в отдельную спальню, но стал с Маргарет куда предупредительней, чем прежде, он никогда не забывал пододвинуть ей стул и возил ее кататься в двуколке. Энсон посоветовался со Стюартом, какие культуры сажать в будущем сезоне, а Стюарт сказал, чтобы Энсон действовал, как считает нужным. Маргарет все время улыбалась и преувеличенно благодарила за каждую оказанную ей любезность.
Они продолжали жить втроем в лесном доме – Стюарт, Маргарет и Энсон, бунт прислуги делал все более непрочной саму ткань их существования, и душевное одиночество становилось для каждого все более тягостным.
Перед Рождеством им стало легче – они переключили внимание на детей. Стюарт отвез Маргарет в Чарлстон за покупками. Она купила Пегги, которой было чуть больше года, французскую куклу с сундучком туалетов, сшитых по последней парижской моде. А Стюарт купил маленькому Стюарту красное седло и выбрал подходящую под него лошадку.
Энсон съездил за покупками в Саммервиль, и очень удачно. Он купил племяннику последнюю новинку – мягкую игрушку под названием «Мишка Тедди» – стилизованное изображение президента Теодора Рузвельта. Пегги тоже получила нечто доселе невиданное: цирковое печенье. Зверюшки из сладкого теста были уложены в напоминающую цирковой фургон коробку с белой веревочной ручкой, за которую этот подарок было удобно повесить на рождественскую елку.
Пегги и Стюарт младший съели почти все печенье, попытались накормить им медведя и не обратили никакого внимания на остальные подарки. Взрослые вручили друг другу свои дары, из вежливости поахали над ними с притворным восхищением, искренне посмеялись над тем, как дети пытаются накормить медведя, и возвратились каждый в свое одиночество.
Жить так дальше было невозможно. Что то должно было случиться, чтобы разрядить напряжение, тяготевшее над ними.

11

И Стюарт первым нашел выход. Чтобы рассчитаться с долгами за сезон 1901 года, он велел своему поверенному продать кусок земли по другую сторону дороги из Чарлстона в Саммервиль. Покупателя звали Сэм Раггс.
Сэм Раггс, хитрый краснолицый плотный человек лет тридцати, был, что называется, рубаха парень. Сын издольщика, он еще мальчишкой дал себе клятву, что никогда ни на кого не будет работать. Уже в одиннадцать лет у него был собственный бизнес – контрабанда виски. Несмотря на штрафы и частые отсидки, ему постепенно удалось собрать кругленькую сумму в зеленых. Тогда он сказал «прости» своей семье, друзьям, покупателям и местным властям, которые его так хорошо знали. Сэм покинул родную Джорджию ради Южной Каролины и будущей респектабельности.
На земле, купленной у Стюарта Трэдда, он построил маленький универсальный магазинчик. Место идеально подходило для его целей: из чужих сюда мало кто заглядывал, и в лесу поблизости можно было спрятать перегонный куб. Магазинчик был достаточно близко от Чарлстона и Саммервиля для постоянных покупателей Сэма, а негритянский поселок в Барони служил хорошим прикрытием – отсюда к Сэму стекались покупатели его убогих законных товаров. Никакому шерифу и в голову не пришло бы спрашивать, с чего это он, Сэм, сюда забрался.
Под магазин была отведена одна большая комната. Сэм занимал три еще больших в задней части дома. Они были обставлены прекрасной мебелью и натоплены так, что это казалось роскошью. Готовить и убирать Сэм нанял негритянку из поселка. Ее звали Мериголд, и она была такая же жизнерадостная, как это имя.  Она совершенно избаловала Сэма. А когда с ним подружился Стюарт, она избаловала и Стюарта.
Контраст между неуютным, раздираемым распрями домом Стюарта и жилищем Сэма был разительным. Стюарту никогда не хотелось уезжать от Сэма домой. Но в комнатах за магазином его прельщал не только комфорт. Раггс дорожил мнением Стюарта, спрашивал его советов насчет того, как расширить дело и какие новые товары выставить на прилавок. Благодаря Сэму Стюарт чувствовал себя важным и значительным и вскоре почти все время стал проводить у Сэма.
Маргарет призналась Энсону, что ей уютнее и спокойнее, когда Стюарта нет в лесном доме. Энсон ничего не ответил. Порядочность не позволила ему согласиться. Но в глубине души он просто блаженствовал, когда Стюарт бывал в отъезде, потому что в это время Энсон мог доставлять Маргарет маленькие радости. Он начал вывозить ее на короткие экскурсии, они съездили в двуколке в ее старый дом, в Саммервиль, к церкви Святого Андрея, безмолвной, с закрытыми ставнями. Маргарет каждый раз так ликовала, что эти совместные вылазки становились все чаще и продолжительней. С приходом весны они начали ездить в Чарлстон, и восторгу Маргарет не было предела.
Энсон с тревогой думал о Стюарте. Им следовало бы приглашать его, говорил он себе. В конце концов, Маргарет его жена. Но были и другие причины для беспокойства. Энсон слышал, о чем судачат работники. Они считали, что Стюарт напрасно держится накоротке с Сэмом Раггсом и теми сомнительными дамами, которые захаживают в комнаты за магазином. Для негров Раггс был, что называется, белой швалью, и Трэдду никак не подобало водить с ним компанию.
Но пока Энсон размышлял над этой проблемой, Сэм Раггс ее решил. Он купил исключительное право продавать в Южной Каролине одну из моделей новых безлошадных экипажей и сделал Стюарта своим партнером.
– Брат! – прокричал Стюарт. – У тебя на глазах происходит революция. Это «кюрвд дэш олд». Смотри, какой красавец!
Стюарт сидел на высоком черном кожаном сиденье автомобиля. Сам автомобиль был тоже черный, с квадратным капотом и огромными украшенными красным и золотым колесами. Блестящие медные фонари, прикрепленные и спереди, и сзади, вибрировали в такт работе мотора, от них на траве плясали солнечные зайчики. Стюарт был в темных очках и в кепи, на лице у него сияла широченная счастливая улыбка. Такой улыбки Энсон не видел у него уже несколько лет.
Условия делового сотрудничества с Сэмом были крайне просты. Стюарт должен разъезжать на «олдсе» по всему штату, демонстрировать его и принимать заказы. Его комиссионные должны были пойти на уплату долга: Стюарт написал Сэму расписку на половину стоимости лицензии и стал его равноправным партнером по продаже «олдсов».
Стюарт немного прокатил брата и Маргарет, взял у Энсона немного денег, упаковал чемоданчик и уселся в машину.
– Ждите меня, я вернусь – когда нибудь! – рявкнул он, нажал на клаксон и с грохотом и ревом умчался.
Он отсутствовал неделями, возвращался домой возбужденный, в прекрасном настроении, проводил вечер, рассказывая Энсону и Маргарет о своих дорожных приключениях, а наутро опять отъезжал от крыльца на бешеной скорости. Жизнь Энсона и Маргарет была куда менее захватывающей. Для развлечений они выбирались из дома раз или два в неделю, обыкновенно в Чарлстон. Они ходили на концерты оркестра в парк Уайт Пойнт Гарденс или в Воздушный купол – так назывался театр на открытом воздухе в Хемптон парке. Они обнаружили поразительный новый магазин на Кинг стрит, где на прилавках блестела всякая всячина и все стоило пять или десять центов, и подолгу застревали там. Они съездили на экскурсионном поезде в Бофорт и обратно, уложив в корзинку для пикников бутерброды и аккуратно перевязав их ленточками. Они прокатились на туристическом пароходике на остров Пальм, где весь вечер играл Первый артиллерийский оркестр и профессор Уолдо Э. Лайон, чемпион по акробатической езде на велосипеде, давал бесплатные часовые представления через каждый час.
– Я никогда в жизни не была так счастлива, – повторяла Маргарет.
А Энсон носил ее счастье в своем сердце как потаенное сокровище.
Наступила осень, дни сделались короче, но Маргарет упрашивала Энсона не обращать на это внимания.
Еще не холодно, мы можем еще разочек съездить на пикник или покататься на лодке, – настаивала она.
И Энсон не мог ей отказать. В ноябре она подхватила простуду, которая с ужасающей скоростью переросла в воспаление легких.
Стюарт был в отъезде. Стюарт всегда был в отъезде. Он пропустил дни рождения детей, день рождения Маргарет и даже свой собственный. Энсон и Занзи по очереди дежурили у постели Маргарет и вместе радовались, когда миновал кризис.
Болезнь была недолгой, но Маргарет понадобилось больше полугода, чтобы окончательно оправиться. Энсон заботился о ней. Он окружил ее такой любовью и нежностью, что даже Маргарет увидела в этом нечто необыкновенное. Ее всю жизнь баловали, ей всю жизнь потакали, но ни с чем подобным чувству Энсона она еще не сталкивалась. Много лет подавляемое, оно теперь, благодаря слабости и беспомощности Маргарет, вырвалось и хлынуло наружу. Он угадывал ее желания еще до того, как она осознавала их сама, он изобретал для нее маленькие сюрпризы и удовольствия, он умел ее утешить и успокоить, – она жила, окруженная теплом и уютом его постоянного внимания.
– Не уходи, не оставляй меня, Энсон, – просила она, когда дела требовали его присутствия.
– Я скоро вернусь, – неизменно отвечал он.
– И так всегда? Ты всегда будешь возвращаться? Ты обещаешь, что никогда меня не покинешь?
И Энсон пообещал.
Когда Маргарет немного окрепла, они стали совершать короткие прогулки или объезжали на двуколке плантацию, любуясь, как оживают леса и парки с приходом весны. Мир вокруг них расцветал, менялся, становился нежнее. И они менялись вместе с ним. Не отдавая себе отчета в том, что происходит, они переселились в страну под названием Как Будто. Они жили в странном и невинном подобии брака: они делили кров, но не постель, обменивались взглядами, но не ласками. Эта игра доставляла им огромное наслаждение. Хрупкий мирок, который они построили, мог существовать только в совершенной замкнутости, заключенный в радужный мыльный пузырь любовного обмана.
Когда Стюарт приезжал домой, они возвращались в реальный мир и смотрели на этот мир с недоверием и враждебностью. Но Стюарт не задерживался надолго, и они снова оставались вдвоем, сосредоточенные друг на друге, счастливые.
Они не старались сознательно кого либо обмануть. Они открыто выказывали друг другу свою влюбленность. Но чувство их было таким нежным и Энсон оберегал его так истово, что в глаза бросалась только невинность их отношений. Даже слуги не замечали никаких перемен. На их взгляд, Энсон продолжал по прежнему заботиться о мисс Маргарет, хотя она уже поправилась. Занзи знала, что Маргарет любит Энсона, у Маргарет не было от нее секретов. О нравственности или безнравственности этого чувства Занзи не задумывалась. Ее девочка была счастлива; все остальное не имело значения.
Жизнь их была приятной; казалось, природа и люди, сговорившись, заботились об этом. Небо даровало им в нужное время солнце и в нужное время дождь, и такого хорошего урожая на их памяти в имении еще не было. Слугам надоело тратить силы на борьбу с Занзи, и они вернулись к своим прежним привычкам. Обеды были превосходны, дом сиял чистотой, свежее белье хрустело. Маленькому Стюарту исполнилось четыре, Пегги – три. У них был свой собственный детский мир, и они редко вторгались в мир Энсона и Маргарет. Но им следовало бы понимать, как опасен их нереальный мир. Следовало бы знать, что он слишком прекрасен, слишком хрупок и слишком дорог им обоим, чтобы быть долговечным.
Маргарет Гарден Трэдд по сути своей была глупой и балованной женщиной ребенком. Ее увлечение приемами и бальными платьями осталось в прошлом – она с легкостью отвергла все приглашения на этот сезон, потому что не могла выезжать с Энсоном, часами не расставалась с коробкой сувениров, перебирая то, что сохранила на память о сезоне 1901 года. Кукла, купленная для Пегги, стояла у Маргарет в комнате, и Маргарет меняла ее роскошные наряды не реже раза в неделю. Она часами лежала в ароматизированной воде, каждый день подолгу выбирала себе одежду и пыталась по новому уложить волосы. Ее не интересовали ни ее дети, ни кто либо вообще, кроме нее самой. Ни даже Энсон – вначале.
И только когда она стала для Энсона женой грезой, Маргарет начала постепенно понимать, что такое любовь. Сначала она пыталась просто подражать ему, действовать по его правилам в той игре, которую они затеяли. Когда Энсон делал ей маленький подарок, она старалась сразу же придумать ответный. Когда Энсон отодвигал со сквозняка ее стул, она немедленно поправляла занавески, чтобы солнце не било ему в глаза.
Потом, когда Маргарет поняла, насколько хорошо она себя чувствует, окруженная восхищением Энсона, она стала старательно придумывать, чем бы порадовать его, не дожидаясь первых шагов с его стороны. И тут она поняла, что быть таким внимательным, как Энсон, совсем не просто. Он был сущим гением по части угадывания ее желаний, а у нее ни на что подобное не хватало воображения. Но она узнавала его все лучше и наконец, после года вдвоем, поняла, что его радует. Его радовало ее счастье. Энсон действительно жил ради нее, радовался, когда радовалась она. Маргарет была изумлена, испытывала чуть ли не священный ужас. Она никогда не думала, что это и означает «любить». Она почувствовала себя недостойной подобного обожания и преданности – на это ее душевной щедрости хватило – и впервые в жизни, думая только об Энсоне и не думая о себе, Маргарет испытала любовь. Она полюбила Энсона.
Это было первое недетское чувство, первый шаг Маргарет на пути к взрослости. Ей было двадцать лет.
Маргарет была потрясена. Она чувствовала, что открыла величайшую в мире тайну. «Нужно рассказать об этом Энсону», – первое, что подумала она, стремясь излить свою душу. А потом тихонько рассмеялась.
– Глупости, – громким шепотом сказала она, – Энсон и так знает.
Кроме того, было уже поздно. Он наверняка крепко спит. Она стала думать об Энсоне, о том, какой он чудесный, Энсон, она обнимала себя от радости, что так его любит. В ней зашевелилось что то новое – что то незнакомое ей и древнее, как сама жизнь.
Маргарет взяла свечу и неслышными шагами прошла через холл к его спальне. Она отворила дверь и так же бесшумно ее за собой закрыла. Высоко подняв свечу, она приблизилась к постели.
Во сне Энсон выглядел юным и беззащитным. Маргарет стояла, с любовью глядя на него. Потом она задула свечу и швырнула ее на пол. Поверх нее она бросила свою одежду, скользнула под одеяло и легла возле Энсона, наслаждаясь его теплом.
– Энсон, – прошептала она. – Энсон, хватит спать.
– Что? – Энсон пошевелился, почувствовал ее рядом с собой и, мгновенно проснувшись, сел в постели – прямой, как столбик. – Маргарет? Что случилось? Что происходит?
Маргарет обняла Энсона за шею и пригнула его голову к себе, так чтобы их губы встретились. Это был их первый поцелуй.
– Я люблю тебя, – сказала она, коснувшись губами его губ.
Самообладание Энсона, окрепшее за эти долгие годы, мгновенно растаяло под ее требовательными руками. Остались только нежность и сверхъестественная способность угадывать каждое ее желание. Его терпеливость и бережность в нужный момент сменилась горячностью, требовательностью и настойчивостью. Он был девственником, а Маргарет – искушенной замужней женщиной, но благодаря ему она испытала такое блаженство и такую свободу, о самой возможности которых прежде не догадывалась. Их иллюзорный союз стал навеки реальным, совершенным союзом двух тел, сердец и душ.

Когда Маргарет проснулась, в комнате было темно, но по ярким полосам света у краев задернутых занавесок она поняла, что уже наступило позднее утро.
– Мы проспали, – прошептала она со смехом.
Она шевельнулась, чтобы толкнуть локтем Энсона. Ее рука упала на холодную взбитую подушку.
Маргарет села в постели. Она была у себя в спальне, одна; ее одежда, аккуратно сложенная, висела на стуле. Она хихикнула. Наверное, Энсон перенес ее сюда, когда она заснула. Напрасно он беспокоился. Она гордилась своей любовью к нему, она не боялась, что об этом узнают. Но она понимала, что Энсон хотел ее защитить. Он всегда оберегал ее и о ней заботился. Маргарет почувствовала, что изнемогает от любви к Энсону.
Она вскочила с постели так торопливо, что чуть не упала; ей надо было поскорее одеться и бегом бежать, чтобы найти Энсона. Когда она потянулась к расческе, на глаза ей попался конверт. «Любовное письмо, – подумала она. – Да, Энсон само совершенство». Она торопливо разорвала бумагу на сгибе.
– «Мне нет прощения за то, что я сделал, – прочла она. – Я предал нас всех. С этим бесчестьем я не могу жить. Умоляю, прости меня. Прощай».
У Маргарет перехватило дыхание. Она почувствовала, что ее сковал смертельный холод. Закатив глаза, она мешком рухнула на ковер.

12

Горе Маргарет было таким острым, что ей не захотелось жить. «Он обещал, – мысленно выкрикивала она, – остаться со мной навсегда. И он ушел». Она отказывалась есть и не могла спать. Она не хотела ничего, кроме забвения.
Стюарт вернулся домой тремя неделями позже, в тот день, когда негры из поселка прекратили искать тело Энсона. Должно быть, он утопился, говорили они, и его тело унесло течением в залив, а потом в открытое море. Но Стюарт отказывался верить. Он потребовал, чтобы они снова обшарили все леса, и день за днем на взмыленной лошади скакал от одной поисковой партии к другой, подгоняя черных, выкрикивая имя Энсона.
– Этого не может быть, – плачущим голосом повторял Стюарт, – он не мог исчезнуть.
Стюарт истощил все силы на бесплодные поиски и, когда стало ясно, что больше ничего сделать нельзя, ввалился в дом и растянулся на полу, измученный и отчаявшийся. Он уснул тяжелым, похожим на беспамятство сном.
Разбудила его Маргарет. На лице у нее была написана злоба, глаза горели. Снедавшая ее ярость была так сильна, что Маргарет вся трепетала от возбуждения. Ее любовь к Энсону превратилась в чистейшую ненависть, когда она поняла, что беременна.
– Сейчас я тебе кое что расскажу о твоем обожаемом маленьком братике, – прошипела она, наклонившись к уху Стюарта. – Он наставил тебе рога, вот что. А потом ему стало страшно взглянуть в лицо тебе или мне. Поэтому он и покончил с собой. Потому что был трусом.
Маргарет говорила и верила собственным словам. Воспоминания стерлись, перепутались и превратились в твердую уверенность, что Энсон с обдуманным намерением соблазнил ее, а потом бросил. И теперь, твердо зная, что говорит правду, она изливала на почти глухого к внешнему миру Стюарта свою ненависть. Когда наконец смысл сказанного дошел до него, Стюарт застонал, заорал и велел ей замолчать. Маргарет качнулась назад и, сидя на корточках, рассмеялась хриплым, каркающим смехом.
Стюарт, пошатнувшись, встал на ноги, выбежал из дома и бросился к автомобилю. Он не возвращался три месяца.
Когда он, грязный и заросший, наконец вошел в дом, от него пахло дешевым виски, но он был абсолютно трезв и обратился к Маргарет с ледяным спокойствием.
– Я намерен признать твоего ублюдка, – сказал он, – потому что не хочу, чтобы на моих детей пал позор их матери. Но я не желаю видеть его, Маргарет, и не желаю видеть тебя. Я распоряжусь, чтобы мои вещи перенесли в главный дом, и ты никогда не переступишь его порога. Если тебе понадобится что то мне сообщить, ты напишешь записку и слуга ее отнесет.
Стюарт вышел, не оглянувшись на жену. Неловкий от усталости, он влез в автомобиль и поехал в сторону главного дома. Оказавшись между двух пыльных, голых, незасаженных полей, он остановился и уронил голову на руль.
– Энсон! – проговорил он и заплакал.
В этот же день, помывшись, побрившись и переменив одежду, Стюарт отправился навестить Сэма Раггса.
Сэм встретил его с шумной радостью. Оказывается, он как раз дожидался Стюарта. У него, у Сэма, прекрасные новости. Они оба разбогатеют.
Радостное возбуждение Сэма оказалось заразительным. На минуту Стюарт забыл все свои несчастья и с легким сердцем поднял стакан, чтобы вместе с Сэмом выпить за будущее.
Однако новости Сэма едва ли обрадовали Стюарта. У Сэма теперь имелось исключительное право на продажу автомобилей Форда в Чарлстоне, и Сэм хотел, чтобы Стюарт стал его партнером в этом деле на прежних условиях.
– Даю голову на отсечение, – уверял Сэм, – что «форд» будет продаваться в десять раз лучше «олдса». А может, и в сто.
Стюарт отставил стакан:
– Нет, Сэм, это не для меня. Я должен развязаться с автомобилями и заняться имением. Теперь, кроме меня, это делать некому. На самом деле я зашел еще и потолковать насчет нашей торговли «олдсами». Я хочу продать свою долю.
Сэм снова налил им обоим. Дело в том, объяснил он, что с «олдсами» уже покончено. Он уже продал лицензию на них одному парню из Саммервиля. Но Стюарту причитается не больше пятидесяти долларов. Комиссионные, которые он успел собрать, едва покрывают стоимость демонстрационной модели.
– Мне очень жаль, Стюарт, но бизнес есть бизнес. – И Сэм протянул руку. – Надеюсь, мы не поссорились?
Стюарт ответил рукопожатием.
– Нет, Сэм, не поссорились. Надеюсь, и виски у тебя хуже не стало. Мне не помешала бы бутылка другая твоего зелья. Я съезжу по делам и возьму его по дороге домой.
Автомобиль Стюарта стоял у порога. В лучах безжалостного послеполуденного солнца Стюарт увидел его с пугающей четкостью. Яркая отделка, золотая и красная, облупилась и потускнела под слоем дорожной пыли. Медные фонари уже не блестели, передний держался на одном винте. Он покачивался, готовый упасть.
Стюарт улыбнулся, как всегда залихватски погудел в рожок и нажал на газ. Когда из магазина его было уже не видно, плечи у него беспомощно поникли.

В бумагах Энсона по имению остались записи, что и как сажать в следующем году. Стюарт очень старался действовать по указаниям брата, но у него не было опыта, и дела шли скверно. Изо дня в день он возвращался в главный дом измученный, злой, павший духом. Бежать от действительности ему помогало виски. Обычно это было дешевое крепчайшее зелье Сэма. Каждый вечер повторялось одно и то же: сначала Стюарт произносил сардонические тосты, обращаясь к портретам своих предков, затем в припадке ярости проклинал судьбу, потом затихал, охваченный угрюмой жалостью к себе, и наконец заливался пьяными слезами, восклицая в порыве чувствительности: «О мои бедные дети!» Он был убежден, что только они, маленький Стюарт и Пегги, его не предали.
Случалось, в этом состоянии он отправлялся в лесной дом и громко вызывал кого нибудь из слуг, требуя привести к нему детей. Он обнимал малышей с такой силой, что они пугались и начинали плакать. Тогда он отталкивал их и торопливо уходил, рыдая и бормоча, что Маргарет пытается настроить против него его малюток.
Накануне Рождества Стюарт распорядился, чтобы Стюарта младшего и Пегги привели к нему в главный дом на ежегодную церемонию вручения подарков. Мальчику исполнилось шесть лет, и, как решил его отец, ему уже пора понемногу узнавать, чего от него ждут в будущем.
– В конце концов, – сказал Стюарт старший портретам предков, – это ради него я гроблю себя на плантации. Когда нибудь он ее унаследует.
Рождественское утро встретило его солнцем и свежестью, легкий ветер с реки шевелил испанский мох на деревьях и осушал от росы огромные, вытянувшиеся сверх всякой меры кусты ярко алых камелий. Стоя на нижней ступеньке парадной лестницы, устремлявшейся к массивному украшенному колоннами порталу, Стюарт ощущал и груз традиций, и исходящее от них успокоение. Когда то он так же стоял рядом со своим отцом, а теперь рядом с ним стоит его сын.
Негры из имения по очереди подходили за своими подарками, мужчинам полагалась бутылка вина и новые рубашка и брюки, женщинам – отрез ситца, а детям – сласти. «Рождественский подарок», каждый раз говорилось Стюарту, и «счастливого Рождества». Он отвечал тем же пожеланием. Дочь и сын хором подхватывали его слова. Они раздавали леденцы и, возбужденные происходящим, хихикали вместе с каждым подошедшим чернокожим ребенком.
Когда с подарками было покончено, негры начали петь. Трэдды тоже запели, их захватил бодрый, энергичный ритм, они притопывали и хлопали в ладоши. «Родился у Марии сын», – зазвучало в утреннем воздухе, а затем: «Посмотри, пастух к яслям подходит».
– Войдите в дом, – сказал Стюарт детям, – и вы увидите, что папа для вас подготовил. – Он надеялся порадовать их множеством дорогих и совершенно неподходящих игрушек.
– Вчера вечером Санта Клаус принес нам сестричку, – сообщила Пегги. – Ух, у нее такой нелепый вид!
Стюарт нахмурился. Ему удалось забыть о прошлом, но ненадолго. Пегги не заметила перемены в его настроении и продолжала болтать:
– Занзи говорит, что у всех белых младенцев дурацкий вид и что она исправится. Но ей придется очень исправиться, чтобы с ней можно было играть. А сейчас она противная, мне больше нравятся куклы. Они не плачут. Занзи говорит, что мамины папа и мама смотрят с небес на сестричку и улыбаются, потому что мама назвала ее Гарден. Но я думаю, что мама об этом не знает. Я слышала, как она сказала Занзи, что назвала сестричку Гарден, потому что хотела бы по прежнему носить это имя. Папа, а что это значит?

0

6

13

Девочка была невообразимо уродлива. Кожа ее отливала голубизной, особенно заметной на ногтях и губах. Ее длинная голова, сдавленная щипцами акушера, по форме напоминала ядро арахиса. Она была абсолютно лысая, с огромным малиновым родимым пятном на затылке. Девочка все время скулила, тихонько и жалобно, это напоминало попискивание слабенького котенка.
Занзи подняла младенца и пощупала снизу.
– Сухая. Может, проголодалась. Я отправила за кормилицей.
– Скажи, пусть унесет младенца с собой, – всхлипывала Маргарет. – Я не хочу, чтобы она была в доме. Она страшная, как черт, и плачет не переставая. Если мне придется смотреть на нее и слушать этот писк, я сойду с ума.
Занзи положила девочку в колыбель и поспешила подойти к Маргарет.
– Ну, ну, – успокоительным тоном повторяла негритянка, – не надо беспокоиться. Занзи с тобой, Занзи все делает. – Она подоткнула роженице одеяло и не переставая гладила ее по спине, пока та не уснула.
Тогда негритянка взяла ребенка и, тяжело ступая на цыпочках, вышла из комнаты. Кормилицу она встретила на полпути к поселку.
– Вот, милая, – сказала Занзи, протягивая женщине корзину, – здесь девочка и все вещи. Ее зовут Гарден. Пока я не скажу, держи ее у себя. Боюсь, она у тебя надолго.
Кормилицу звали Реба. Она была высокая, ростом с хорошего мужчину, и необыкновенно худая. У нее совсем не было бедер, а груди, даже налитые молоком, оставались крошечными. На первый взгляд она напоминала мужчину – не только из за фигуры, но и из за крупных черт лица, У нее был квадратный подбородок и тяжелые челюсти, широкий нос занимал на лице непомерно много места, высокий лоб бороздили преждевременные морщины; уши были большие, с толстым хрящеватым ободком. Она заплетала волосы в тугие косички и плотно складывала их на темени, отсутствие пышной прически делало ее облик еще менее женственным. Реба была настоящей негритянкой, без малейшей примеси европейской или индейской крови. Она была черной, как самое драгоценное черное дерево, а десны у нее были синеватые.
Реба была замужем за Метью Эшли, самым красивым негром в поселке; он отвечал за всю живность на плантации и был любимым правнуком мамаши Пэнси. Он мог выбрать любую девушку в приходе, и когда то многие пытались его окрутить. Но Метью увидел принаряженную Ребу в церковном хоре – она пела, как ангел, и раскачивалась в такт музыке с мягкой кошачьей грацией – и с тех пор он ни разу не взглянул на другую женщину.
У них было двое сыновей, пятилетний Джон и годовалый Люк. После Джона Реба с интервалом в год родила двух мертвых детей. Еще один мальчик родился двадцать дней назад и умер через неделю после рождения. Реба собиралась кормить его и ребенка Маргарет Гарден. Молока в ее маленьких грудях хватило бы на четверых. Когда ее Исаак умер, она стала аккуратно сцеживаться и с нетерпением ждала вестей из лесного дома. У нее была потребность держать на руках крошечное тельце, поить молоком беззубый нетерпеливый рот.
Не успела Занзи отойти, как Реба села на землю возле дорожки и достала из корзины запеленутого младенца. Она прижала к себе крошечный сверток и стала раскачиваться из стороны в сторону.
– Благодарю тебя, милостивый Боже, – повторяла она снова и снова.
Потом она расстегнула верхние пуговицы жакета и платья. Молоко текло из ее длинных сосков.
– Сейчас, – сказала Реба. – Слава Богу, сейчас. – Она отвернула одеяло, чтобы посмотреть на ребенка. – Нет! – воскликнула негритянка. – Ты у меня не будешь синей. Этот ребенок не умрет! – Она положила маленькую Гарден на землю и опустилась рядом с ней на колени. – Я этого не допущу, чтобы ты тоже!
Она обхватила ладонью крошечную голову девочки и прижалась губами к ее рту. Потом Реба сильно выдохнула, держа другую руку на тельце Гарден. Грудная клетка младенца почти не двигалась. Реба вдохнула, отчаянно всасывая в себя воздух, изнемогая от усилий. Она не отрывалась от ребенка две минуты, которые показались ей вечностью. От напряжения в ушах у нее звенело.
Потом Реба выпрямилась и сплюнула на траву комок кровянистой слизи. Она подняла к небу лицо и руки:
– Благодарю тебя, Господи!
Гарден начала громко плакать. Реба видела, как содрогается от крика ее крошечная грудь и как постепенно розовеет кожа.
– Теперь можешь кушать, – сказала женщина. Она подняла ребенка, и его сморщенное личико уткнулось в сосок.

При виде Ребы с корзинкой на голове жители поселка высыпали на улицу.
– Откуда ты взялась, Реба? Ты что, не понадобилась в лесном доме?
Реба осторожно опустила корзинку.
– Это не я, – сказала она. – Это ребенок. Миссус отправила его жить ко мне. Он никому не нужен, только мне. Это теперь мой ребенок, посланный мне Богом на Рождество.
Толпа последовала за Ребой в дом.
– Метью, – сказала она, – я принесла нам ребенка. Она вынула из корзинки спящую девочку и показала ее Метью.
Он приподнял уголок одеяла и расхохотался:
– Реба, такого уродливого детеныша я еще не видел. Даже у опоссумов.
Реба спокойно улыбалась.
Негры проталкивались к Метью, смотрели на ребенка, отшатывались и ахали.
– У белых дети всегда уродливые, – утешил какой то добросердечный сосед.
– Ну у, не настолько…
По толпе пробежал одобрительный гул.
– Красота – это еще не все, – ввернул кто то. Реба по прежнему улыбалась.
Когда соседи вволю насмотрелись на ребенка, Метью попросил их уйти. Потом уселся рядом с Ребой и одной рукой обнял ее.
– Женщина, этот ребенок делает тебя счастливее?
– Да.
– Тогда все остальное не имеет значения. – И Метью рассмеялся. – Нет, все таки такого уродливого младенца мне еще не показывали.
Теперь Реба смеялась вместе с ним.
– Видел бы ты ее, когда мне ее дали. Я тебе сейчас расскажу.
Гарден, которая благополучно проспала церемонию своего представления обществу, начала махать кулачками и хныкать.
Реба подошла к девочке.
– Сейчас, Метью. Надо поправить ей ползунки. Я буду кормить ее и рассказывать. – И она с радостью наклонилась над уродливой, отвергнутой матерью девочкой.
Гарден провела у Ребы почти пять месяцев. Вначале возникли осложнения – мамаша Пэнси не желала допускать в поселок «трэддово семя». Это могло накликать на негров плоский глаз. Но Метью настаивал, что Ребе очень нужен ребенок.
– Кроме того, – сказал он, – раз малышка не нужна Трэддам, то и плоскому глазу она не понадобится.
И старушка Пэнси сдалась: она никогда ни в чем не могла отказать Метью. Но по ее требованию он выкрасил и ее, и свою дверь в синий цвет, чтобы отогнать злых духов.
Интерес к Гарден не угасал. У Ребы не было отбоя от гостей, желавших узнать, исправилась ли голова у девочки. Одни имели в виду форму, другие – волосы. День за днем следы от щипцов постепенно исчезали. Когда Гарден исполнилось три месяца, голова у нее была как у всякого нормального ребенка. Но волосы по прежнему не росли.
Даже Ребе стало казаться, что Гарден навсегда останется лысенькой. Реба снимала с нее один чепчик только для того, чтобы надеть другой. Гарден сердилась и пыталась безуспешно отмахиваться от чепчиков своими пухлыми кулачками.
Но наконец первого апреля, в день всех дураков, Реба нащупала на голове девочки шелковистый пух. Однако для всех остальных это оставалось тайной – Реба хотела окончательно посрамить критиков и снять с малышки чепчик только тогда, когда красного пятна у нее на затылке совершенно не будет видно.
Но она этого не дождалась. Волосы у младенца росли так странно, что ей необходимо было с кем нибудь посоветоваться. Что бы это могло значить? И не опасно ли это?
Дело в том, что они росли островками. По всей голове были рассыпаны пучки мягоньких бледно золотых волос. Но их разделяла гладкая, совершенно голая кожа.
– Может, у нее парша? – предположил Метью.
– Ха! Да что я, парши не отличу? У нее же нет никаких болячек, все чистенькое.
– Лучше спросить у врача, у доктора для белых. У черных детей такого не бывает.
Но доктор Дрейтон ничем не смог помочь.
– Нет, Реба, это не болезнь. Такого здорового ребенка я давно не видел. Ты сотворила просто чудо. Сказать по правде, я не думал, что она выживет.
Реба улыбнулась.
– Нечего тут беспокоиться, – сказала она Метью. – Когда волосы у нее отрастут, я просто зачешу их на проплешины. А пока буду одевать ее, как раньше. – Она поцеловала пятнистую маленькую голову и ловко нацепила на нее чепчик.
Метью хмуро наблюдал за ней, между бровей у него залегла морщина.
– Реба, не стоит тебе слишком привязываться к этой девочке. Я не хочу, чтобы ты сама причиняла себе боль. Ее уже пора отнимать от груди, и ее скоро заберут домой.
– Я не верю, что уже пора. Это не полезно.
– Думаю, тебе лучше в это поверить.
Его слова сильно подействовали на Ребу. Метью почти никогда не командовал, но если уж командовал, то его слова приходилось принимать всерьез. На следующий день она попросила Хлою принести для Гарден чашку из дома на Трэдд стрит.
Но вместо этого пришла Занзи. Множество глаз наблюдало сквозь щели в закрытых ставнях, как она приближалась к дому Ребы и Метью с тяжелой корзиной. Она постучала, дверь распахнулась, и Реба шагнула ей навстречу, крепко прижимая к груди маленького Люка; старший, Джон, цеплялся за юбку матери.
– Я принесла ребенку чашку и еще кой какие вещи, – сказала Занзи.
Реба посторонилась и впустила ее в комнату.
– Удачные у тебя мальчики, Реба.
Реба кивнула.
– Я принесла кой какую одежду, масса Стюарт из нее вырос. – И Занзи кивком указала на корзину. – Для тебя там большой вкусный окорок и бутылка вина для твоего мужа.
– Занзи, чего ты от меня хочешь?
Занзи посмотрела на лицо Ребы, угрюмое и непреклонное.
– Я вижу, мне лучше говорить прямо, – сказала она. – Но пусть это останется между нами.
– Не могу ничего тебе обещать.
– Ну что ж, я тебя все таки прошу. Дело вот в чем. Хлоя сказала, что ты уже не хочешь кормить ребенка. А я тебе вот что скажу: если ребенок сейчас вернется домой, с мисс Трэдд случится что то ужасное. Она не в себе с тех пор, как зачала эту девочку. Я не знаю, в чем дело, но несчастная малютка для мисс Маргарет – острый нож. Я стала нянчить мисс Маргарет, когда она была меньше, чем Гарден сейчас. Я всегда знала, что у нее доброе сердце. Но теперь она стала совсем другая. Она прямо брызжет ядом. Это на всех – на детей, на мистера Стюарта, даже на меня. А началось все с этого ребенка. Я даже имя ее говорить боюсь. Хлоя, Джуно и Герклис говорили, что Гарден у тебя молодцом, но когда я передавала это мисс Маргарет, у нее все лицо менялось и она начинала сыпать проклятьями; я еще не слышала, чтобы леди так ругалась. И теперь я о ней молчу. – Занзи поднесла руку ко рту и закусила большой палец. Губы у нее запрыгали, лицо скривилось, она зажмурилась, чтобы не расплакаться. Реба дотронулась до ее колена:
– Пойду сварю нам кофейку. Джон, ступай с Люком на улицу и смотри мне, чтобы он не ушел на дорогу.
Когда Реба принесла кофе, Занзи уже успокоилась, во всяком случае, с виду.
– Спасибо, – сказала она и отхлебнула. – Очень хороший кофе.
Реба молчала и ждала.
Занзи выпила все до капельки и бережно поставила чашку на стол.
– Так что вот о чем я хочу просить, – сказала она. – Нельзя ли, чтобы Гарден осталась у тебя до конца лета? Может, к тому времени мисс Маргарет и оправится. А если нет, что ж, тогда дети уже пойдут в школу. И мне не надо будет за ними столько приглядывать. Я смогу нянчить Гарден сама, а мисс Маргарет ничего не узнает. И я не прошу тебя работать без денег. Я скопила кое что себе на похороны. Я могу заплатить.
– А что же миз Трэдд не платит?
– У нее нет денег.
– А сам хозяин?
– Я боюсь его спрашивать. Он и миз Маргарет сейчас не очень то ладят.
– Да уж, это все знают. Послушай, Занзи, я не могу сказать тебе «да» и не могу сказать «нет». Мне надо спросить у мужа.
– Я понимаю.
– Но вот что я тебе скажу. Любой из нас здесь, в поселке, скорее оставит Гарден у себя, чем отдаст ее в дом, где она никому не нужна. Здесь все любят Гарден. Если я не смогу оставить ее у себя, я найду кого нибудь, кто сможет. И чего нам не надо, так это твоих похоронных денег. Один лишний рот поселку не в тягость.
Занзи молитвенным жестом сжала ладони. Она поклонилась молодой женщине, униженно и почти благоговейно.
– Благослови тебя Бог, Реба, – сказала она.
Проводив ее, Реба снова уселась за свой кофе, спокойная и печальная. Вдруг она резко вскочила и подбежала к корзинке в углу, где спала Гарден.
– Она даже не попросила на тебя посмотреть, – сказала негритянка ребенку. – Она даже не оглядывалась вокруг себя, ей было все равно, где ты.
Реба дотронулась до бархатистой щечки младенца, затем до рта. Спящая девочка сразу же зачмокала.
– Да, сударыня, сегодня вы можете пообедать пораньше. Я не против.
Метью согласился, что Гарден надо оставить, и больше ничего не говорил Ребе об ее чрезмерной привязанности. Но она знала, что он был прав, и предприняла соответствующие шаги. Она потолковала со всеми женщинами своей общины, и уже через неделю Гарден стали забирать в разные дома то на утро, то на день, то на вечер. Она стала приемной дочкой не только Ребы, но и всего поселка. Вскоре она научилась узнавать и другие лица и улыбалась им так же, как улыбалась Ребе. А та смотрела на это с болью в сердце. Пока не обнаружила, что снова забеременела. Тогда Ребе стало легче расставаться с Гарден.
Четвертого июля, в День Независимости, маленький Моуз, один из поселковых мальчишек, заметил на голове у Гарден нечто новое.
– Смотрите, – заверещал он, – у Гарден растут еще другие волосы. Теперь у нее не голова, а сплошной фейерверк!
Его старшая сестра Сара выхватила младенца у него из рук и побежала на лужайку, где негры устроили пикник: она хотела поделиться со взрослыми своим открытием. Мало того, что золотистые волосы на голове у Гарден сильно отросли, под ними, на месте прежних проплешин, появилась густая, типично трэддовская рыжая поросль.
Метью несколько раз подбросил девочку в воздух, причем та повизгивала от удовольствия.
– Ну, малышка, ты всех переплюнула. Ты прибыла к нам лысой, а теперь у тебя много волос, и они разные. – Он поцеловал пухлый затылочек и вернул ребенка Саре.
– Моуз! – крикнула она. – Забирай Гарден, я не собираюсь с ней сидеть, сейчас твоя очередь.
Моуз не возражал. Он даже дал Гарден пожевать остаток своей цыплячьей ножки.

14

– День Независимости, – проговорила Маргарет Трэдд. Она провела пальчиком по ярко красной цифре «4» на календаре и рассмеялась резким, безрадостным смехом. В ее жизни независимости не было. Более того, она была такой же пленницей, как если бы сидела в городской тюрьме.
Она могла покинуть имение. Она могла приказать, чтобы ей оседлали одну из лошадок или подали экипаж. Ну и что? Куда ей было ехать?
У нее были друзья. Во всяком случае, она называла их друзьями. Все эти ее детские приятельницы, теперь уже взрослые женщины. И была семья, все эти двоюродные, троюродные и четвероюродные братья и сестры. Маргарет помнила, как они навещали ее родителей и целовали ее в щечку, здороваясь на балах во время того незабываемого сезона. Кто же из них ее примет?
Примет каждый, если речь идет о визите. Дальность родства и долгий перерыв в отношениях значения не имели. Гостеприимство на Юге оказывают легко и охотно.
Но к прелюбодейке это не относится. Может быть, правда, Стюарт никому ничего не скажет – он горд, а случившееся для него унизительно. Но ведь он ее теперь так ненавидит. И он все время пьян. Он может ославить ее со злости или просто проболтаться.
И тогда все двери будут для нее закрыты. Общество могло простить ей грех со Стюартом. В Чарлстоне было немало детей, появившихся на свет слишком скоро после венчания. Они были как бы на заметке, взоры общества преследовали их до самой смерти, об обстоятельствах их рождения не забывали и после нее, но в Чарлстоне были снисходительны и к таким детям, и к их родителям.
Супружеская измена – дело другое. Женщина становилась отверженной. И Маргарет не могла так рисковать.
Но и жить по прежнему она не могла. Она отказывалась принять случившееся, посмотреть правде в глаза, она билась в истериках в доводила себя до болезни. А следовало взять себя в руки, подумать и найти какой то выход. Ни обмороки, ни слезы больше не помогут.
Равно как не помогут улыбки и нежные смиренные просьбы. Стюарт больше никогда не согласится с ней выезжать, даже чтобы соблюсти приличия. И не даст ей ни цента. Он письменно уведомил ее, что в магазинах Чарлстона и Саммервиля счет Трэддов для нее закрыт, и только он, Стюарт, может им пользоваться.
Она была в ловушке, отрезанная от мира, совсем одна. Стюарт был ее тюремщиком. И он будет продолжать эту пытку, пока она не умрет. Пальчик Маргарет снова скользнул по календарю: 1906. Скоро ей стукнет двадцать два. Ей предстоит еще долгие годы мучиться в этой клетке. До самой смерти.
Или до его смерти.
Сердце у Маргарет замерло. А потом перевернулось и забилось сильно и быстро. Стюарт все время пьет. Это сказала Занзи, она знает. Его не хватит надолго. Он свалится с лошади или разобьется на этом своем дурацком автомобиле, или его убьет одна из тех болезней, от которых умирают пьяницы.
Пальчик Маргарет снова задержался на дате ее рождения. Двадцать два – это не так уж много. Она взяла маленькое зеркальце и стала придирчиво рассматривать свое лицо. Кожа была совсем сухая. Уже наметились тоненькие морщинки, бегущие от носа к губам. Незавитые волосы потускнели. «Я запустила себя до безобразия, – подумала она. – Овсяные хлопья. Он должен разрешить мне покупать их. А Хлоя приготовит мне розовую воду. Я сегодня же начну делать маски для кожи. И мне нужно молоко. И лимоны. Мне необходимо смягчить локти и вернуть волосам блеск. Я могу ждать. Едва ли это будет долго. Я потом я перееду в город и буду появляться в свете, я буду танцевать, я буду прекрасна и окружена поклонниками, и ноги моей больше не будет в этом проклятом месте».
Маргарет подбежала к туалетному столику и достала свою заветную коробку. А потом она сидела на кровати, разложив вокруг себя по вязаному покрывалу сувениры, и вспоминала свой первый триумфальный сезон.

15

В октябре Пегги и Стюарт младший пошли в школу. И хотя Пегги не хватало нескольких дней до полных шести лет, никто не возражал. Учащиеся всех семи классов занимались вместе, в единственной комнате. И если некоторым пятиклассникам было по пятнадцать, почему первоклашке не могло быть пять?
Школа находилась по дороге из Чарлстона в Саммервиль, возле моста через реку Эшли. Это было почти в пяти милях от Барони, и ходить пешком дети не могли. Они ездили на старой кобыле по кличке Джуди, которая прежде была пристяжной в упряжке судьи. Она была очень спокойная и слушалась вожжей, даже если они были в маленьких детских руках. Стюарт и Пегги вдвоем прекрасно умещались на ее костистой спине. И им очень нравилось, что теперь у них своя лошадь.
Со временем ощущение новизны притупилось. Джуди в глазах детей была теперь просто старой кобылой, а школа – местом, где сильно пахло мелом, а от хорового чтения хрестоматии Мак Таффи и таблицы умножения клонило в сон. И даже другие дети, первая встреча с которыми так потрясла маленьких Трэддов, превратились в обыденных знакомых, от которых заранее знаешь чего ждать.
Но к этому времени их жизнь уже установилась и шла по заведенному распорядку сама собой. Маленькие Трэдды делали все, что от них требовалось, механически, не задумываясь, и не задавали себе вопроса, можно ли жить как то иначе.
В Барони все тоже шло своим чередом, без перемен. Занзи как то запамятовала, что обещала забрать Гарден, когда старшие дети пойдут в школу. Гарден по прежнему оставалась в поселке, где каждая хижина была для нее родным домом. Ее семья, казалось, о ней забыла. Маргарет проводила дни в заботах о своих волосах и коже. И в ожидании. А Стюарт – в разгуле.
Он завел себе новых друзей из числа мелких фермеров, живших вдоль дороги на Саммервиль; эти люди изводили себя непосильным трудом, своими руками обрабатывая сорок или пятьдесят акров своей земли. В их глазах Стюарт был тем же, чем он был в собственных, – плантатор, а не фермер. Джентльмен. У Стюарта вошло в привычку часто навещать своих новых приятелей, пить с ними и рассуждать о погоде, охоте и видах на урожай. Этим он заполнял свое время. А еще тем, что от случая к случаю беседовал с управляющим, когда верхом, как, по его мнению, и подобало хозяину, выезжал на поля или оглядывал, не спешиваясь, свои амбары и склады. Еще ему помогали убивать время женщины в Саммервиле. А также одинокие трапезы в главном доме, после которых он методично и упорно пил, пока ему наконец не удавалось уснуть.
Так что на Барони после насыщенных трагедиями лет снизошло подобие покоя.
Месяцы и годы шли, не отличаясь друг от друга, движение жизни напоминало однообразное течение коричнево зеленой широкой реки Эшли. Пегги и Стюарт переходили из класса в класс и пересели с Джуди на собственных лошадей, ходивших под седлом и любивших скакать галопом.
Каждый год урожай в Эшли Барони становился все скуднее, а качество овощей – все хуже. На это жаловался Стюарту его посредник в Чарлстоне, который скупал у него продукцию и переправлял на Север, жаловался, однако продолжал предлагать контракты, все время снижая цены. Двадцать лет сотрудничества – это серьезно, он был верен своим старым клиентам. И он же по поручению Стюарта каждый год продавал очередной участок земли, чтобы покрыть долги.

Стюарт казался детям далеким и непонятным. Им нравилось бывать в главном доме. Он был для них таинственным зачарованным дворцом, от него перехватывало дыхание. Стюарт занимал только две комнаты – гостиную и хозяйскую спальню. Обе находились на втором этаже. А первый этаж, где никогда не открывались ставни, был загадочным, полным опасностей миром, где странные под пыльными покровами предметы превращались то в драконов, то в привидений, то в чудовищ.
Третий этаж был еще лучше, там был бальный зал – гулкий и такой же пыльный, с множеством высоких зеркал, в которых детские фигурки отражались бессчетное количество раз и терялись где то в темной глубине. В этот зал было хорошо вбежать и прокатиться по огромному полу или строить там пещеры и укрепления, громоздя друг на друга позолоченные бамбуковые стулья. Затхлый воздух непроветриваемого помещения не мешал Стюарту и Пегги, порой они поднимали такую возню, что хрустальные люстры в миткалевых чехлах начинали тихонечко позванивать, и детям казалось, что у них над головой нежными голосами переговариваются невидимые феи.
Но лучше всего был чердак, под остроугольными сводами его потолков таились сокровища. Дюжины сундуков с горбатыми крышками дразнили воображение. В громадных платяных шкафах висели странные одежды, многие из них от прикосновения рассыпались. Тяжелые металлические ящики были набиты бумагами и альбомами со смешными фотографиями, подписи под ними почти совсем выцвели, краска со страниц осыпалась. Переворачивая их, Стюарт снова и снова натыкался на свое имя – так звали младенцев, мальчиков, мужчин. Там были книги с цветными картинками, стереоскоп и коробки со снимками, граммофон и множество пластинок, ломаные зонтики от солнца и хлысты для верховой езды, заплесневелые башмаки всех цветов и размеров. И все это дети обнаружили, даже не успев как следует осмотреть чердак.
В дождливые дни Пегги и Стюарт младший всегда играли на чердаке, если, конечно, отец им это разрешал. Иногда он говорил «да», иногда «нет». Они никогда заранее не знали, чего от него ждать. Они всегда подходили к дому с опаской. Если дверь оказывалась запертой или отец орал, чтобы они убирались, то, что ж, им следовало поискать себе другое занятие. Если он разрешал им войти, дети все таки оставались настороже. Иногда от него странно пахло, он слишком сильно прижимал их к себе и называл «мои малютки». Порой он смешил их историями о том, что случалось в детстве с ним самим и его братьями. А время от времени он требовал, чтобы они смирно сидели на диване, а сам, расхаживая по комнате, начинал рассказывать им историю семьи, говорить о людях, чьи портреты висели на стенах, об их дедушке, который был судьей. Рассказ всегда прерывался на ком то по имени «тетя Элизабет», и Пегги со Стюартом неизменно пугались, потому что папа начинал очень сердиться.
– Злыдня, – кричал он, – злыдня, хапуга и интриганка! Она украла фамильное дело Трэддов и наш дом. Это все должно быть нашим. Она не имеет права быть такой богачкой, когда мы так бедны.
После этого он неизменно шел к столу, где стоял графинчик, и шикал на детей:
– Идите отсюда! Быстро!
Это и было знаком, что им можно пойти поиграть в бальном зале или на чердаке. В каком бы настроении ни был отец, они всегда отправлялись обследовать дом, как только он их отпускал. Его причуды они воспринимали как плату за вход.
Подрастая, дети стали замечать, что в смешливом настроении отец бывал все реже. Но не задавали ни себе, ни другим никаких вопросов. Отец казался им королем главного дома. А короли не подлежат критике.

Стюарт, оценивая своих детей, не был так великодушен. Он рассчитывал на что то, ждал от них чего то, чего не мог определить сам. И был в них разочарован.
Пегги не соответствовала представлениям Стюарта о том, какой должна быть его дочка. Девочка должна быть нежной, хрупкой и похожей на куклу, а Пегги такой не была. И дело не в ее изуродованном оспинами личике, хотя Стюарту и было больно на него смотреть. Она была слишком напористой, энергичной и дерзкой. Она вела себя как мальчишка.
А Стюарт младший, его сын, которому следовало быть его утешением и его товарищем… Стюарт был неженкой и маменькиным сынком. От этого было никуда не деться. Он начинал мигать, когда видел связку подстреленных птиц или принесенную с охоты оленью тушу. Наездник он был никудышный. Он не умел даже прилично плавать, он держал голову над водой, как девчонка, и был девчонкой.
Единственное, что можно было сказать в его пользу: он разбирался в автомобилях лучше любого из знакомых Стюарту взрослых. Когда ему не было еще восьми лет, он уже умел водить «олдс» и делал с мотором что то такое, отчего тот не стучал, а пел.
Почему он не мог так же справляться с ружьем и лошадью? Сказать, что Стюарт был недоволен сыном, значило ничего не сказать.
Маргарет относилась а Стюарту младшему иначе. В один прекрасный день, перебирая сувениры из коробки, Маргарет поняла, что дамы, даже овдовевшие, не могут ни выходить, ни выезжать без сопровождения. И тогда она почувствовала интерес к сыну.
У него была приятная внешность. Со стороны это должно выглядеть красиво: очаровательный мальчик помогает матери выйти из экипажа, носит за ней покупки, подает ей веер, заходит к ее приятельнице, чтобы забрать маму домой после чаепития.
Но манеры у сына были ужасные. Живя здесь, вдали от города, он и не мог ничему научиться.
В тот же вечер Маргарет принялась обтесывать маленького Стюарта, делать из него «настоящего джентльмена» – в своем, разумеется, представлении.
Она не говорила ему, чем она, собственно, занимается. Он знал только, что мама почему то стала уделять ему внимание и что это как то связано с теми чудесами, которые ожидают их обоих в будущем.
Маргарет отгораживалась от детей, реяла где то в отдалении. «Она очень хрупкого здоровья, ее нельзя расстраивать» – это было главное, что мальчик усвоил о ней со слов Занзи. Но Стюарт был маленьким ребенком, а Маргарет – его матерью, и уже поэтому он был готов ее боготворить.
Теперь она проводила с ним много времени каждый день; она целовала его, от нее пахло цветами, а ее нежный голос обещал ему что то таинственное и необыкновенное. Стюарт младший изо всех сил старался порадовать мать, заслужить ее улыбку. Он то и дело мыл руки, он несколько недель учился и наконец научился правильно кланяться, он подавал ей шаль и придвигал стул, он овладел умением говорить ровным голосом и ходить без шума.
Пегги, совершенно не понимая, что происходит, тоже из кожи лезла, чтобы заслужить внимание матери, но удавалось ей это только тогда, когда она приносила из школы газету, нужную, чтобы выполнить домашнее задание. Маргарет упрашивала Пегги отдать газету, осыпала девочку поцелуями, а потом торопливо уходила к себе в комнату и запиралась, чтобы Пегги не могла войти.
Газеты были в Барони редкостью. Стюарт старший ими не интересовался и не хотел давать Маргарет на них денег. Поэтому, когда газета оказывалась у нее в руках, Маргарет с жадностью набрасывалась на каждую страницу. Она читала медленно, старательно всматриваясь в каждое слово или картинку, запрещая себе заглядывать в конец, в тот раздел, который ее сильнее всего занимал.
Это был раздел для женщин: реклама, моды, светская хроника. Ничто, кроме него, не связывало Маргарет с миром ее мечты.
Только из газет она и узнала, что шляпы стали объемнее, с широкими полями и большими тульями. И носят сейчас перья страуса, а не белой цапли. Маргарет мысленно примерила на себя модель, которую предлагал универмаг Керрисона. Модель называлась «Гейнсборо». Да, на ней это выглядело бы прелестно.
Тот же Керрисон предлагал и другую модель с французским названием «Merveilleuse».  Вот уж от чего Маргарет была в шоке. Платье совсем узкое, под него больше одной нижней юбки не наденешь. И талия какая то нелепая, почти под грудью, таких талий в природе не бывает. У Маргарет отлегло от сердца, когда она увидела, что остальные платья выглядят как должно: пышная юбка, талия рюмочкой – все это подчеркивает женственность фигуры. Ох, если бы у нее был приличный корсет. Все ее корсеты были совершенно выношены, Занзи приходилось ставить на них заплатки.
Полстраницы посвящалось приему, который мистер и миссис Дженкинс Рэгг устроили в честь родителей миссис Дженкинс Рэгг, праздновавших свою золотую свадьбу. Миссис Дженкинс Рэгг! Господи, да это же Каролина Уэнтворт, мысленно воскликнула Маргарет. Никогда бы не подумала, что она сумеет выскочить замуж, да еще за такого красавца, как Дженкинс Рэгг. Помню, у него чуть не сделалась истерика, потому что я отказалась танцевать с ним второй вальс. На каком же балу это случилось? По моему, я была в голубом платье с бархатными бантами на плечах, и ему было очень жаль, что он отшитый франт, а не пришитый бант – так, кажется, он сказал. Он повторил это несколько раз, и я чуть не умерла от смеха. Да, конечно, этот бал давали Тенни. Или нет, Маршалы… И Маргарет побежала за своей сувенирной коробкой.
В этот день Занзи принесла ей ужин в спальню. Маргарет одно за другим читала имена гостей, перебирала воспоминания, связанные с каждым из них, и на это ушло столько времени, что она легла в постель на час позже обычного.
Перед сном она бережно сложила газету и спрятала ее вместе со своими сувенирами. Потом нырнула под одеяло. «Это не может тянуться долго, – подумала она. – А потом я снова окажусь там, вместе со всеми». Витая между сном и явью, она грезила о голубых бантах и веере из страусовых перьев. На ее пленительных губах играла улыбка.
– Уже недолго, – услышала она собственный шепот. – Я подожду.
И Маргарет уснула.

0

7

16

В 1912 году Гарден вернулась домой, в семью. Девочке уже исполнилось шесть, и ей пора было идти в школу. Дольше не замечать ее существования было нельзя.
Реба поговорила с Занзи, Занзи поговорила с Маргарет, а Маргарет поговорила с Пегги и маленьким Стюартом.
– Теперь вам придется брать вашу младшую сестру в школу и привозить домой, – сказала Маргарет детям.
Маленький Стюарт и Пегги возмутились. Они наотрез отказывались. Над ними же все будут смеяться. В отличие от Маргарет, им случалось видеть Гарден, и довольно часто. Когда они возвращались из школы через поселок, она вместе с другими детьми начинала приплясывать и хлопать в ладоши при виде юных всадников и, как все, отчаянно махала им рукой.
Они не раз спрашивали, почему их сестру отослали жить к негритятам, и по реакции Занзи на эти вопросы поняли, что Гарден какая то не такая. Занзи даже сказала, что Гарден – это горе их матери и не надо упоминать о ней, чтобы мама не расстраивалась. Пегги и Стюарт решили, что Гарден полоумная.
– Поэтому у нее такие дурацкие волосы, – заявила Пегги. – У нее что то неладно с головой – и внутри, и снаружи.
– Наверное, – согласился Стюарт. – Дурочка она, вот что.
– Мы полоумную в школу возить не намерены, – сказал он Маргарет.
Маргарет обратилась за помощью к Занзи. Занзи взялась за кожаный ремень и лупила Стюарта до тех пор, пока он не смирился. Пегги сдалась, когда увидела следы порки на теле брата и услышала обещание, что ее ожидает то же самое.
На следующий день после завтрака Хлоя привела Гарден в гостиную. Девочка была возбуждена и обрадована. Реба уже рассказывала ей о школе и немного учила ее писать и считать. Метью сажал ее на старушку Джуди и все лето давал ей уроки верховой езды, и Гарден уже вполне прилично сидела на лошади. Так что девочка была вполне готова стать «взрослой леди и школьницей» и очень этого хотела.
Почти всю свою короткую жизнь Гарден чувствовала себя счастливой. Все жители поселка любили ее, она платила им взаимностью. Случалось, ее наказывали шлепками по упитанной попке или стегали тонким гибким прутиком по ногам, но до сих пор она не сталкивалась ни с неприязнью, ни с полным осуждением. И с жестокостью тоже.
Девочка сразу бросилась к Стюарту и Пегги, радостно треща об их лошадях, о Джуди и о том, чему Метью успел ее научить.
– Вам будет не надо сажать меня назад, за вами, – затараторила она. – Я еду верхом не хуже, чем вы, только что медленно.
Стюарт и Пегги ужаснулись.
– Мама, – сказал Стюарт, – она говорит, как ниггеры.
– И выглядит, как они.
Гарден все лето играла только на свежем воздухе, она сильно загорела, лицо у нее покрылось веснушками, а кожа на всегда босых пятках задубела. Ее странные, двухцветные, как фруктовый мармелад, волосы были настолько густыми, что Хлое пришлось заплести ей четыре косички вместо двух и за отсутствием лент перевязать их ниткой.
Гарден совсем растерялась. Она знала, что о ней говорят и ею недовольны, но совершенно не понимала почему. Она оглянулась на Хлою, ища защиты, но Хлоя только слегка покачала головой и прижала палец к губам. Гарден стояла и молча смотрела на свою семью: три лица, три пары глаз. Глаза были холодные.
– Стюарт, – сказала Маргарет, и в ее нежном голосе появились железные нотки, – я тебе сотни раз говорила, что джентльмен не должен употреблять слово «ниггер». И твоя сестра совсем не похожа на цветную. На оборванку – может быть. Но это поправимо… А в школе она научится говорить как следует.
– Хлоя, скажи Занзи, чтобы она вымыла и подстригла Гарден, а потом подыскала ей среди обносков мисс Пегги какое нибудь подходящее платье.
Хлоя вывела Гарден из комнаты. В кухне к девочке снова вернулся дар речи:
– Хлоя, зачем она сказала мне мыться? Меня что, не купали вчера после ужина? Что я им плохого сделала?
Хлоя прижала ее к своей теплой, мягкой груди.
– Нет, деточка, – сказала она. – Нет, мой сладкий, ты за всю жизнь никому не делала плохо. Плохо делают только тебе.
– Объясни, Хлоя, не понимаю.
– И не надо. Хлоя просто болтает и сама слушает. Ты делай, что тебе велят, и будь себе на уме.
– Мне надо молчать?
– Так оно лучше. Пошли теперь за этой Занзи. Я дам ей мыло, я взяла в магазине, и у тебя в ванне будут пузырьки.

– Я сделала то малое, что могу, – отчитывалась вечером Хлоя перед Ребой и всем поселком. – Но бедная же она детка, ей там достанется.
Ей доставалось, но Гарден справилась. Она не открывала рта, если к ней не обращались с вопросом, а тогда отвечала как можно короче. Она делала все, что ей велят, и делала немедленно. Она слушала, смотрела и училась. Она была наблюдательна и быстро схватывала; вскоре ее речь перестала отличаться от речи других школьников, но голос ее навсегда сохранил музыкальную певучесть, присущую диалекту гуллах и жителям поселка, и Гарден было очень приятно слушать.
Она стоически терпела насмешки над своими волосами. Для стрижки Занзи надела на голову девочке какую то посудину и по ней подровняла волосы, а потом попыталась создать спереди подобие челки. Результат был устрашающий. У Гарден была действительно очень странная шевелюра. Природа отпустила ей двойное количество волос – нормальное человеческое светлых и столько же рыжих. Они были совершенно прямые, тонкие и мягкие, но невероятная густота делала их непослушными. Без кос Гарден приходилось плохо, ее желто огненная грива, при малейшем движении или дуновении ветерка трепетала, растрепывалась и торчала во все стороны. Впечатление получалось дикарское и смешное.
В одежках Пегги она выглядела нелепо. Они болтались на ней, как на вешалке, хотя Пегги носила их в таком же возрасте. И не только потому, что Пегги была намного крупнее, шире в плечах и в кости. Как только Гарден забрали из поселка, она начала стремительно худеть. Сидя за столом вместе с сестрой и братом, девочка не могла съесть ни куска. Она старалась, но если все таки что то глотала, у нее тотчас начиналась рвота. Хлоя готовила ей всякие вкусности и пыталась скормить их на кухне, но Гарден справлялась от силы с одной двумя ложками. И только Метью нашел способ ее подкармливать. Каждый день, по дороге в школу и обратно, Гарден заходила в хлев, где доили коров. Сидя на корточках у ног большого, теплого животного, она протягивала к вымени голубой фарфоровый кувшин с ванилью и сахарной пудрой на дне. Под умелыми пальцами Метью молочные струйки били точно в подставленный сосуд, пока сладкая пенистая жидкость не начинала течь через край. Все это вместе: теплая духота, свет фонаря в коровнике, острые запахи, ловкие руки Метью, первый глоток душистого пенистого напитка прямо из горлышка – ужасно нравилось Гарден. Коктейль из под коровки, как называл его Метью, утолял и телесный голод девочки, и душевный.
Но она продолжала терять в весе. В июне, когда занятия кончились, от нее, по авторитетному мнению Ребы, оставались лишь кожа да кости.
– Мы тебя откормим, милочка, как следует быть, – пообещала Реба. – Все лето ты будешь там, где твои друзья. И аппетит у тебя прибавится. Ты теперь тощее самой Ребы. Куда такое годится?
Гарден изо всех сил обняла ее. Девочка почувствовала, что снова оказалась дома, хотя умом уже понимала, что это не так. Лесной дом – вот ее дом, пускай ей там совсем не рады. А ее семья – это Пегги, Стюарт и мама, и не Реба с Метью и их четверо детей: Джон, Люк, Тайрон и новорожденная Флора. Пока лето не кончится, она поживет у своих друзей. Ее родня по ней скучать не будет.
А когда она снова пойдет в школу, хотя до этого еще очень далеко – целых три месяца, ей тоже будет не так уж плохо. У нее уже появилось несколько подружек, на следующий год девочек будут учить вязать, ей предстоит играть ангела в рождественском спектакле и петь. И главное, у нее будет нормальная проворная лошадь взамен усталой старушки Джуди. Пегги и Стюарт учатся последний год. Им больше не надо будет ездить в школу.

17

– Стюарт, будь любезен, сними свой выпускной костюм и повесь его как следует. Видит Бог, у тебя немного одежды, а в старших классах тебе придется ходить в костюме каждый день.
Стюарт ошарашенно уставился на мать:
– Какие старшие классы? Мама, я считал, что со школой покончено.
– Это была начальная школа, Стюарт. В следующем учебном году ты будешь ездить в среднюю школу в Саммервиль.
– Мама, к чему это? Учеба мне так плохо дается. Пускай ездит Пегги. Она любит книжки.
– Пегги – девочка. Ей не нужно учиться. Это нужно тебе.
– Зачем?
– Чтобы преуспеть в жизни. Чтобы что то собой представлять. Мужчине необходимо образование.
– Папа не кончал среднюю школу.
Брови у Маргарет поднялись.
– И поэтому ты думаешь, что тоже не обязан? Ты что, хочешь вырасти таким же безответственным, как твой отец, так же подводить всех, как он? Он даже не пришел на ваш выпускной вечер, хотя и обещал.
– Он твердо не обещал. Я был, когда Пегги его спрашивала. Он сказал, что придет, если выкроит время.
Маргарет презрительно передернула плечом:
– На твоего отца это похоже. И говорить о нем не стоит труда – моего, во всяком случае. Ступай повесь свой костюм. И поаккуратнее.
Стюарт рассерженно затопал по лестнице.
– Человеку может надоесть, когда им командуют, – бормотал он себе под нос. – Через месяц мне будет тринадцать, я уже не ребенок. И папа обещал подарить мне на день рождения длинные брюки, а тогда я этот кургузый костюм ни за что не надену.
Мать позвала его, когда он надевал на распялку пиджак. Голос ее прозвучал странно. Он снова накинул пиджак, кое как просунул руки в рукава и, недовольный, загромыхал по лестнице вниз. Маргарет, с побелевшим неподвижным лицом, полулежала в кресле. Занзи, обмахивая ее веером, яростно смотрела на негра, который неловко переминался в дверях.
– Что случилось? – воскликнул Стюарт. Чернокожий снова переступил с ноги на ногу и посмотрел на мальчика.
– Я не хотел, чтобы ваша мама беспокоилась, но мне надо узнать. Я говорю про вашего папу. Он вдруг схватился за сердце и упал на спину. И мне надо узнать, куда нести труп.

0

8

КНИГА ТРЕТЬЯ
1913–1917

18

Маргарет всегда считала, что Стюарт богат. Она никак не могла поверить словам юриста.
– Двести восемь долларов? Это все, что я смогу получить?
Логана Генри, семейного юриста Трэдда, ничуть не шокировала неприкрытая жадность молодой вдовы. Его фирма курировала имущественные дела многих клиентов. И всегда на его памяти вдовы первым делом хотели добраться до денег своих покойных мужей. Логан Генри был убежденным холостяком.
– Разумеется, существует также значительное недвижимое имущество, входящее в состав наследства. Оно завещано вашему сыну. До достижения им совершеннолетия нашей фирме по завещанию поручено опекунство над собственностью вашего покойного мужа. Я являюсь представителем фирмы, непосредственно осуществляющим опеку, и заверяю вас, что интересы вашего сына будут моей главной и постоянной заботой.
– Вы хотите сказать, что он все оставил Стюарту младшему и только двести долларов мне? Как же я буду жить?
– Мисс Трэдд, умоляю вас, не расстраивайтесь. Это имущество дает доход, достаточный для ваших нужд и для нужд ваших детей. Когда же ваш сын достигнет совершеннолетия, то, я не сомневаюсь, он сделает все, к чему его обязывают родственные чувства по отношению к сестрам и матери.
– Мистер Генри, эти юридические разговоры мне ни к чему. Имением заниматься некому, что мы с него получим? Стюарту только двенадцать лет, он не может заботиться о плантации. У нас не будет никакого дохода.
– Я уже подал запрос, мне ищут опытного управляющего для плантации. Кроме того, и доходный дом в городе тоже что то дает.
Маргарет была потрясена. Мистер Генри продолжал расточать успокоительные слова насчет ее будущего, но для Маргарет они были просто шумом в ушах.
«Я не знала, что у нас есть этот городской дом, – думала она. – Если бы Стюарт не умер, я бы его просто убила. В таком убожестве – столько лет, столько нескончаемых лет! Все это время я могла жить в городе. Он мне никогда ничего не говорил».
– Где этот дом, мистер Генри? – спросила она, охваченная внезапным страхом. – Он в Чарлстоне?
– Ну конечно, где же еще? – Мистер Генри был чарлстонцем с большой буквы. Мысль, что дом у приличных людей может быть в другом месте, ему даже в голову прийти не могла.
К его ужасу, Маргарет вскочила с кресла, кинулась к нему и чмокнула в старую морщинистую щеку. На ее собственных щеках горел румянец, глаза сияли, лицо лучилось от радости.
– Мистер Генри, когда я могу взглянуть на этот дом? Мне бы хотелось перебраться в него как можно скорее.
Мистер Генри приложил все силы, чтобы ее отговорить. Дом в скверном состоянии, говорил он. Каждая из его прежде огромных комнат превратилась теперь в квартиру для целой семьи. Район там запущенный и даже небезопасный.
Но слова его просто не доходили до Маргарет.
– Когда я могу увидеть дом? – настойчиво переспрашивала она.
В конце концов мистер Генри согласился отвезти ее туда в понедельник, во второй половине дня. Он был убежден, что, взглянув на дом, Маргарет откажется от своей нелепой затеи.
Он оказался почти прав. Маргарет написала ему на следующий день после его визита в Барони. Она сообщила, что не испытывает желания жить в городском доме. Она просит его купить или снять для нее дом в старой части Чарлстона, в центральном треугольнике, одной из сторон которого является Брод стрит.
Дело в том, что, собираясь в Барони, Логан Генри захватил с собой газету. В ней был тщательно составленный некролог Стюарту Трэдду, и мистер Генри полагал, что Маргарет захочет показать его детям.
В той же газете, в разделе светской хроники, была напечатана статья о Каролине Уэнтворт, в замужестве мисс Дженкинс Рэгг, старинной приятельнице Маргарет. Мисс Дженкинс Рэгг, названная в статье «одной из лучших устроительниц приемов в городе», отвечала интервьюеру на вопросы о своих светских обязанностях и накладываемой ее положением ответственности. Между прочим она заметила: «Я никогда не выбираюсь из центра, разве что за покупками на Кинг стрит. У меня нет необходимости, все живут по нашу сторону Брод».
Дом Трэддов находился на Шарлотт стрит. Маргарет отыскала его на карте города в библиотеке главного дома. От Брод стрит – границы фешенебельного мира – его отделяло четырнадцать кварталов.
Логан Генри незамедлительно ответил на ее письмо. «Это исключено», – гласил ответ.
Мистер Генри сразу понял, что у нее на уме. Он допоздна засиделся у себя в конторе и подготовил документ, который должен был раз и навсегда избавить его от возможных настойчивых просьб и слез Маргарет. Он поручил клерку доставить его молодой вдове в пятницу.
Мистер Генри составил для нее упрощенный баланс доходов и расходов по имению и домам. Даже Маргарет, которая никогда не вела денежных дел, вполне могла понять и цифры, приведенные мистером Генри, и его вывод.
Барони было заложено за сумму, превышающую его рыночную цену. Доходов от продажи урожая при хорошем ведении хозяйства хватало в точности на покрытие процентов по закладной, оплату земельного налога и труда работников, а также на покупку удобрений и семян. Мистер Генри надеялся найти управляющего, согласного работать за ту сумму, которая может остаться после этих выплат, если его усилия по ведению хозяйства будут успешными.
Доходный дом на Шарлотт стрит был целиком сдан в наем. Доход с него за вычетом налогов на собственность равнялся тридцати восьми долларам в месяц. Из них следовало вычитать четыре доллара ежемесячно за газ и воду.
Если Маргарет останется в Барони, расходов у нее будет не много. Продукты, топливо и вода – все это в имении бесплатное.
Если же Маргарет переедет на Шарлотт стрит, то после выселения квартиросъемщиков лишится даже тех скромных доходов, которые от них поступают. Кроме того, ей придется самой покупать продукты и платить за отопление.
«Поэтому я имею все основания надеяться на ваше согласие, что единственный выход для вас – по прежнему жить в вашем прекрасном доме в Эшли Барони, позволяющем вашим детям дышать здоровым сельским воздухом, а вашему сыну к тому же учиться ведению хозяйства и в дальнейшем добиться процветания плодородных земель своего имения. За сим остаюсь, мадам, вашим покорнейшим слугой» – так заканчивалось письмо.
– Покорнейшим, черта с два покорнейшим! – бушевала Маргарет.
Она не хотела, не могла оставаться в Барони. Только мысль о том, что она когда нибудь переберется в город, и поддерживала ее все эти годы. «Должен быть какой то выход, – думала она. – Непременно должен. Может быть, стоит обратиться к богатой тетке Стюарта, к Элизабет». Маргарет уже мысленно сочинила несколько писем к ней. Но потом поняла, что это не поможет. Элизабет наверняка видела некролог. Она даже не прислала цветов на похороны.
Мистер Генри также сообщил, что если Маргарет по прежнему намерена с ним встретиться, то в понедельник он будет у себя в конторе. Может быть, ей захочется увидеть собственность их семьи на Шарлотт стрит – просто чтобы быть в курсе состояния их недвижимости. Но разумеется, информация о его присутствии на службе ее ни к чему не обязывает, и он, со своей стороны, никоим образом не рекомендует ей предпринимать столь утомительное путешествие из Барони.
Маргарет решила, что не желает встречаться с этим юристом ни в понедельник, ни во вторник, ни в какой нибудь другой из последующих дней своей жизни.
Она три дня не выходила из своей комнаты. Окна у нее были зашторены, дверь заперта. В ее разгоряченном мозгу роились сумасбродные, несбыточные планы; они рассыпались, как игрушечные кораблики, ударившись о каменную стену: отсутствие денег. Она была обречена оставаться в тюрьме.
«Когда Стюарт кончит школу, – думала она, – он пойдет на службу и будет зарабатывать деньги. Тогда нам хватит на жизнь в городе, если мы снимем какой нибудь крошечный домик. Но я не могу ждать еще четыре года. Не могу. Меня это убьет. Я думала, что с ожиданием покончено. Я так радовалась. Я не в силах жить ожиданием снова. Мне скоро двадцать девять. Я уже старая. Я больше не могу ждать».
Мысль о городском доме сводила ее с ума. Доходы с него едва ли имели для Стюарта значение. Наверное, он спускал их на виски – их и куда больше. Когда ему чего то хотелось, он всегда находил деньги. Он прекрасно мог поселить их всех в Чарлстоне. Дом на Шарлотт стрит превратился для нее в наваждение. Он и принадлежал ей, и нет. Он был в городе и был недоступен. Это был полный крах, такого отчаянья она еще не испытывала.
В конце концов она решила, что ей лучше его увидеть. Мистер Генри говорил, что он вот вот рухнет, его не ремонтировали и не красили больше сорока лет. Если она увидит, что он действительно совсем развалина, может быть, ей перестанет так сильно хотеться в нем жить.

На следующий день Стюарт в двуколке отвез ее в город. Он предпочел бы ехать на папиной машине. «В конце концов, она теперь принадлежит мне», – думал мальчик, эта мысль вызывала у него сладостный трепет и чувство вины – он не должен был радоваться.
Маргарет наотрез отказалась. Стюарт не настаивал. Вид у Маргарет был кошмарный: под глазами круги, щеки впали, кожа на скулах натянулась. Всю неделю Маргарет почти не спала.
Стюарт считал, что причина этого – скорбь Маргарет по его отцу. «Отец этого не заслуживал. Он скверно обращался с ней, обзывал ее при мне и Пегги ужасными словами, – думал Стюарт. – Он должен был обходиться с ней как джентльмен. Так, как буду я. А я буду к ней внимателен. Я сделаю так, чтобы она была счастлива. Она снова станет красавицей». Он подсадил мать в экипаж, как она его учила, и принес ей из дома зонтик.
За всю долгую дорогу до города Маргарет не проронила ни слова. Ее лицо под вдовьей вуалью пугало мертвенной бледностью. Она была в траурном шерстяном платье, ее руки в черных перчатках лежали на коленях, она лихорадочно ломала пальцы. Зонтик от солнца она так и не раскрыла. Стюарт время от времени с беспокойством посматривал на нее и тоже молчал.
Копыта процокали по деревянному мосту через реку Эшли, экипаж остановился возле изящно разукрашенного викторианского дома, где жил сборщик платы за переезд. Тут Маргарет впервые заговорила.
– Спроси его, как попасть на Шарлотт стрит.
– Прямо, – отвечал мужчина, – пока не доберетесь до мощеной улицы с рельсами. Это Митинг стрит. По ней свернете направо и проедете – сколько же, дайте сообразить! – да, кварталов восемь. Слева увидите лужайку и на ней – пресвитерианскую церковь. Оттуда и начинается Шарлотт стрит.
Миновав мост, они поехали вдоль каких то невообразимых лачуг и трущоб. Их вид поверг Маргарет в глубочайшее уныние.
Когда она прежде выезжала в город, сначала с родными, потом со Стюартом и Энсоном, то не замечала, как выглядят окраины. Просто ехала и предвкушала удовольствия, которые, как она точно знала, ожидали ее впереди. А теперь ждать было нечего. До самого конца жизни.
Когда они свернули на Митинг стрит, настроение у нее поднялось. Кирпичная мостовая и рельсы – да, это был город, настоящий город.
Стюарт так разволновался, что едва ли не подскакивал на сиденье.
Навстречу им по Митинг стрит ехали автомобили: один, другой, третий, четвертый. Мальчик узнал «кадиллак»: возле Сэмова магазина он однажды видел такую машину.
Все другие были незнакомых марок. Если в городе столько машин, это и вправду чудесное место.
К ним приближался черный блестящий автомобиль. Стюарт был готов держать пари, что он шел со скоростью не меньше сорока миль в час. Мальчик привстал, чтобы получше разглядеть это чудо.
– Стюарт! – Маргарет дернула его за рукав. – Ты что, хочешь, чтобы мы перевернулись? Сядь на место. Ты пропустишь наш поворот, вот эта лужайка.
– «Испано суиза», мам. Мне кажется, это «испано суиза». Я видел ее на фотографиях, но не думал, что увижу в жизни.
– Наш поворот, Стюарт. Будь внимательней, пожалуйста.
Газон перед церковью был покрыт сочной травой. От косилки на ней остались извилистые, похожие на ленты следы. Каменная церковь с колоннами выглядела массивной и величественной.
Маргарет подняла вуаль, чтобы разглядеть все получше.
– Здесь прелестно. Посмотри, Стюарт, до чего красиво. Какой же этот адвокат обманщик! – Она захлопала в ладоши от радости.
Но радость ее была недолгой. За церковью начиналась Шарлотт стрит – два квартала особняков, когда то роскошных, но крайне обветшавших. Последний дом второго квартала был в глубине двора, в тени огромных деревьев, Маргарет видела только его крышу и капители высоких колонн. Все другие дома стояли близко к проезжей части и были ей хорошо, даже слишком хорошо, видны. У всех у них хоть одной ставни да не хватало, у некоторых они напрочь отсутствовали. Стены двух каркасных домов были словно изъедены проказой: остатки краски пятнами лежали на крапчатой неровной поверхности гниющего дерева. Большинство особняков были кирпичными, время пощадило их величественные стены, но почти разрушило декор, и они напоминали красавиц в убогих, испачканных украшениях. Это была улица призраков.
Пока они ездили взад вперед по короткой Шарлотт стрит, окна и двери начали открываться, оттуда высовывались лица любопытных: лошадь и двуколка были здесь непривычным зрелищем.
– Смотрите, какой мальчик рыжий! – раздался детский голос и взрослый в ответ: – Тс с!
– Мама, может быть, спросить кого нибудь, где этот дом?
– Ни в коем случае. Мы с людьми такого разбора не разговариваем. Зайдешь на секунду в магазин вон там, на углу, и спросишь. И сразу же возвращайся. Запомни, это называется «дом Эшли». Джулия, тетка твоего деда, жила здесь когда то. И не задерживайся в магазине.
А Стюарт охотно побыл бы там подольше. Полки в магазине были завалены всякой всячиной еще больше, чем у Сэма, а хозяин был приветливый итальянец – первый иностранец, которого случилось увидеть Стюарту.
Но он почти тотчас вернулся к матери.
Они долго сидели в экипаже, глядя на особняк Эшли. Он был кирпичный, с белыми мраморными ступенями, грязными и щербатыми, но по прежнему величественными. Они с двух сторон двумя полукружиями поднимались к высокому, футов в десять, крыльцу. Когда то они были ограждены решетками, похожими на изысканное кружево из кованой стали. Теперь сталь заржавела, металлических прутьев и секций не хватало, дыры были забиты частоколом некрашеных деревянных планок.
Ограда перед домом тоже сохранилась не полностью: все копьевидные металлические опорные стойки были на месте, но между ними взамен изящных решеток с медальонами кое где зияли большие проломы. Ясно, что через них нынешние обитатели дома попадали на участок. Калитка, шедевр искусного ремесленника, была намертво закрыта на задвижку, на щеколде и петлях которой наросла застарелая ржавчина.
Переднюю часть двора от ограды до стен особняка покрывали черные и белые квадраты мраморных плит. Поверхность их была неровной, многие раскололись, в трещинах ярко желтели одуванчики.
Под крыльцом между двумя рядами ступеней виднелся арочный проем; когда то закрывавшая его калитка, тоже украшенная причудливыми завитками из ржавой кованой стали, теперь болталась на петлях.
Двор был усеян мусором: бумагой, битым стеклом, жестянками от консервов, оставлявшими ржавые следы на расколотых мраморных плитах.
На крыльцо выходила массивная резная дверь, стекла в веерообразном окне над ней были разбиты, звездчатые дыры заткнуты лохмотьями.
– Однако же он большой, – сказал Стюарт.
И это было правдой. Особняк был трехэтажный, считая от уровня крыльца, со слуховыми окнами под двускатной черепичной крышей. Его архитектура отличалась симметричностью: широкое арочное окно над входом и четыре высоких, поуже, слева и справа от него на одинаковом расстоянии друг от друга – такая комбинация повторялась на каждом этаже.
– Он больше, чем главный дом в Барони, – прошептала Маргарет. Она была бы счастливейшей женщиной в мире, если бы могла здесь жить. – Пошли, посмотрим в окна, – предложила она.
Это был совсем детский порыв. Она сама не знала, что рассчитывала увидеть. Может быть, такой развал, что ей станет противно и она успокоится. Или такую же красоту, как снаружи, чтобы ее униженность и озлобленность получили новую пищу. А Стюарт был только рад. Ему надоело молча сидеть в экипаже. Он соскочил на землю, привязал вожжи к столбику и, подав Маргарет руку, помог ей спуститься по пандусу к бесполезной теперь калитке. Сам он побежал вперед, пролез в дыру в ограде, даже не заметив препятствия, и сорвал несколько одуванчиков. Он протянул их матери через прутья решетки, отвесив перед этим сложный, церемонный поклон.
– Благодарю, Стюарт. Теперь иди обратно. Напрасно я это затеяла. Я не могу лезть через дыру в заборе. Это вульгарно.
– Нет, мама, это ты иди сюда. Это совсем не трудно. Я помогу тебе. Давай заглянем внутрь. Там пусто.
– Пусто? Не может быть. Мистер Генри не стал бы лгать.
– Я видел, когда рвал цветы. Там ни души. Маргарет подала ему руку и неуклюже перелезла на участок. Конечно, это было невероятно, но вдруг?! Пустой дом. Тогда бы они переехали немедленно.
Стюарт подвел ее к калитке под лестницей.
– Смотри, мама, там все видно насквозь. Задняя дверь открыта, поэтому светло. И никого нет.
У Маргарет потекли слезы.
– Ох, Стюарт, это же подвал. Конечно, там никто не живет. – На секунду она поверила, что Стюарт сказал правду, что дом мог достаться ей. И снова ее надежды рухнули.
Сверху, у них над головой, кто то вышел на крыльцо. Боясь, что ее увидят, Маргарет бросилась в подвал. От запаха разложившейся падали и застарелой мочи ей стало худо.
– Стюарт, Стюарт, куда ты пропал? – Она отчаянно шарила в сумочке, разыскивая нюхательную соль.
Стюарт выскочил из полутьмы откуда то слева.
– Воняет, правда! – жизнерадостно заметил он. – Когда у нас в школе под полом сдох скунс, было хуже, но ненамного. Мам, как здорово, тут столько места! Вон там, сзади, такая комната, что на машине кататься можно.
Маргарет прикрыла рот и нос платком.
«Этот человек сверху, интересно, ушел он или нет?» – подумала она. А потом поняла, что Стюарт прав. Помещение в самом деле было огромное. Сквозной проход, где она стояла, был шириной с хорошую комнату. Он вел к задней калитке, то есть действительно был очень длинным. Пол в нем напоминал шахматную доску из белых и черных мраморных плит, таких же, как во дворе, но целых.
Она опустила руку, скомкала носовой платок.
– Покажи мне эту большую комнату, – сказала она.
Планировка подвала повторяла планировку верхних этажей, его толстые кирпичные стены служили опорой для оштукатуренных стен жилой части дома. Два широких коридора крест накрест пересекали помещение, образуя в центре просторный квадрат, над ним в верхней части здания проходила лестница. Две двери открывались в каждую из четырех огромных квадратных угловых комнат. Длина и ширина каждой были примерно по двадцать четыре фута.
У двух передних подвальных комнат не было окон на фасаде здания, но было по четыре окна в торце, почти под потолком. В задних же комнатах было по два полномерных арочных окна, выходивших на буйные заросли сорняков, – когда то здесь был сад. Окна были забиты досками, но солнечные лучи, проникая в щели между ними, освещали груды мусора и лохмотьев на полу.
– Кто то здесь жил и не платил за квартиру, – сердито сказала Маргарет. И вдруг, раскинув руки, закружилась по комнате. – Если кто то мог, то и мы можем. Стюарт, мы переезжаем в город.
– Мам, да ты шутишь.
– Ничуть.
– Но здесь так грязно, такие низкие потолки. Я себе лоб разобью.
Потолки и правда были от силы семь футов высотой, раза в два ниже, чем в Барони. Казалось, огромная тяжесть дома прижала их к земле.
Маргарет нетерпеливо махнула рукой:
– Потолки как потолки. Ты еще не скоро вырастешь. А до тех пор что нибудь да изменится. Мы тут надолго не останемся. Но сейчас мы переезжаем в город. Я уже решила.

– Остановись снова у этого магазина и спроси, как проехать на Кинг стрит, – сказала Маргарет, когда Стюарт подсаживал ее в экипаж. – Я хочу полюбоваться витринами.
От Кинг стрит их отделяло всего несколько кварталов. Надо было, как оказалось, возвратиться на Митинг стрит и, проехав по ней, свернуть налево. На повороте они услышали музыку. Играл духовой оркестр.
– Скорей, Стюарт, давай посмотрим.
Они увидели его совсем близко, через квартал. Справа от них возвышалось громадное здание с бойницами, оно напоминало замки в детских книжках Стюарта. Перед входом расстилался огромный газон, в середине его молодые люди в военной форме маршировали под звуки военного оркестра, а по краям толпились зрители. Музыка, сияние медных инструментов, ряды юношей с гордой выправкой, их чеканный шаг, золотые галуны и блестящие пуговицы – все это производило сильное впечатление.
– Цитадель! – прокричала Маргарет Стюарту, чтобы перекрыть шум. – Здесь военное училище, оно так называется, я вспомнила. У них все время такие парады.
Они смотрели до тех пор, пока кадеты, предводительствуемые оркестром, не отправились в казармы. Тогда мать и сын поехали по Кинг стрит. Маргарет заглядывалась на витрины, Стюарт – на машины, припаркованные возле них. Оба были совершенно счастливы.
Вскоре магазины кончились. Впереди них по Кинг стрит тянулись жилые дома. Подъехав к углу, Маргарет взглянула на табличку. Они пересекали Брод стрит.
«К югу от Брод, – подумала она. – Интересно, где живет Каролина Рэгг?» Маргарет вертела головой из стороны в сторону, разглядывая здания. В конце Кинг стрит она велела Стюарту развернуться, и так они несколько раз проехали по улице той части города, где «живут все».
Стены зданий здесь тоже лупились, на улицах тоже была грязь. Маргарет была этим очень довольна.
Потом они остановились в конце полуострова, в парке Уайт Пойнт Гарденс. Стюарт напоил коня из желоба и привязал к столбику. Он и Маргарет попили из артезианского колодца и медленно дошли по усыпанной раковинами тропинке до променада в противоположной стороне парка. По пути миновали круглую бело зеленую эстраду.
– Здесь тоже играет музыка, по воскресеньям вечером, – сказала Маргарет. Это были первые слова, которые она проронила за час. Ее голова и сердце были чересчур переполнены впечатлениями, говорить ей не хотелось.
И Стюарту тоже. Он был слишком возбужден: столько всего случилось за такое короткое время. Он даже не заметил пальм и цветущих кустов, составлявших гордость здешнего садовника.
Мать и сын прошлись по эспланаде, возвышавшейся над широкой гаванью Чарлстона, им доставляло удовольствие быть в толпе людей, гуляющих так же не спеша, как они, так же наслаждающихся морским ветерком. Народу было действительно много. Город есть город.
– Уже поздно, мам, – сказал Стюарт, когда они обошли весь мыс. – Я думаю, самое лучшее вернуться домой.
Маргарет кивнула:
– Но давай не спешить. Я не хочу, чтобы этот день слишком быстро кончился. Я его так долго ждала.
И он, этот день, завершился прекрасно. Они вернулись по Кинг стрит, той же дорогой. Когда они проехали первый квартал, в городе включили электричество. Гирлянды ламп сияли у них над головой, над густеющей темнотой улицы, лампы светились в витринах, полных разноцветных, заманчивых вещей. Это была настоящая магия.
И скоро они смогут считать эти чудеса своими. Скоро они переедут в город.

19

Тем летом заброшенные поля в Барони заросли сорняками. Но на Шарлотт стрит происходили метаморфозы.
До войны Эшли Барони, как и другие крупные плантации, была государством в государстве. В ее мастерских работали плотники, краснодеревцы, токари, гончары и ткачи, в имении лили свечи, дубили кожи и в качестве побочного продукта изготовляли клей. Ремесленников уважали и ценили, как они того заслуживали. Многие из них были настоящими мастерами своего дела.
Через полвека Барони из империи превратилось в большую ферму, мастера и художники умерли. Но их традиции не совсем угасли. В имении был кузнец, он подковывал лошадей и мулов и чинил сломанные инструменты. Был и столяр, он же плотник, он мог заделать прохудившуюся крышу, выровнять перекошенную дверь или приделать к столу отвалившуюся ножку. И было много сильных мужчин и женщин, готовых чистить, скрести, красить, носить тяжести.
Пегги много читала; она сразу окрестила дом на Шарлотт стрит авгиевыми конюшнями.
– Ради Бога, Пегги, что ты такое говоришь? – изумилась Маргарет. – У конюшни вся стена завалилась, и это не здесь, а в задней части сада.
– Ничего, мама, неважно. Я думаю, все просто замечательно. Знаешь, что бы я на твоем месте сделала?
– Нет. Что же?
Пегги начала говорить едва ли не раньше, чем прозвучал вопрос. Размахивая руками, треща, как сорока, она то подталкивала, то за руку тащила мать из одной комнаты в другую, объясняя, как можно расставить мебель и все украсить.
И все, что она предлагала, было превосходно. Пегги была куда изобретательнее, чем ее мать и брат, а в круг ее беспорядочного чтения входили работы о цвете и даже книги с математическими выкладками о правильных пропорциях и соотношениях объемов. И память у Пегги была фантастическая: в ней удерживались каждая занавеска, коврик, стул, стол и кровать из обоих домов, и главного, и лесного.
Но у Маргарет были свои идеи. Она отмела все сказанное дочерью. Однако потом, поняв, что делает ошибки, одну глупее и разорительней другой, сама обратилась к ней за советом.
– Ну что, мам, ерунда у тебя получается? Я так и думала. – У Пегги с годами выработался вкус, но отнюдь не такт. Она не приняла неявного предложения Маргарет о сотрудничестве и взяла командование целиком в свои руки.
– У тебя такая напористая сестра, Стюарт, она и на девочку не похожа, – вздохнула Маргарет. – Хорошо бы ей быть менее резкой и самоуверенной.
Но очень скоро самоуверенность Пегги сослужила им всем добрую службу.
Хотя труд негров Маргарет ничего не стоил, расходы все равно были: на материалы, на покупки от случая к случаю в угловом магазине у Канцоньери, на какие то вещи, о которых Маргарет почти сразу забывала, но которые в момент приобретения казались жизненно необходимыми. Деньги Маргарет таяли на глазах.
– О! Знаю! – И она почувствовала себя очень изворотливой. – Можно продать старинный фарфор, серебро и все эти штучки, которых нам столько досталось от мисс Джулии. Мы ими все равно не пользуемся.
Но оказалось, что эта мысль пришла в голову Стюарту еще раньше. Запертая комната, где хранились столовые принадлежности, была пуста.
– Ну, значит, мебель, – решила Маргарет. – У нас ее раз в десять больше, чем может нам когда нибудь понадобиться. – Она нашла выход и остановилась на этом, не зная, что делать дальше.
Зато Пегги, как всегда, знала:
– Она же и вправду старая, так ведь? Вот и продадим ее в антикварный магазин, помнишь, мы видели его на Кинг стрит?
При мысли о том, что ей придется спросить хозяина лавки, не заинтересует ли его их мебель, Маргарет спасовала:
– Стюарт, пойди ты и спроси. Это бизнес, бизнесом должен заниматься мужчина. А мужчина у нас в семье теперь ты.
– Я тоже пойду, – настаивала Пегги. – Все помню у нас в семье только я.
Когда дверь в его магазин открыли, Джордж Бенджамен сидел у себя в задней комнате и читал Спинозу. Звон колокольчика прервал его отдых. Мистер Бенджамен выругался. Он то считал, что запер входную дверь. Дело было летом, а летом никогда не увидишь стоящих покупателей. Богатые покупатели едут из Чарлстона во Флориду в октябре и возвращаются обратно в мае. Летом не путешествует никто. Он мог просто закрыть магазин, он бы так и сделал, но магазин служил ему убежищем от домашнего хаоса, от четырех детей и жены с ее частыми приемами, на которых дамы играли в карты.
Мистер Бенджамен надел ботинки и, хромая, пошел в торговое помещение. Стопы у него болели, в жару боль усиливалась. И кем бы ни оказался посетитель, прервавший его мирные штудии, никаких добрых чувств этот посетитель вызвать не мог. Мистер Бенджамен раздвинул занавеси на служебном входе и обвел зал сердитым взглядом.
Он увидел двоих детей.
– Это что еще за шутки! – прокричал он. – А ну, давайте отсюда.
Девочка выпрямилась, чтобы казаться как можно выше. Она была одета во все черное – от ботинок до ленты на черном соломенном канотье. Ее рыжие, морковного цвета косы были завязаны черными лентами.
– Добрый день, сэр, – очень громко произнесла она. – Меня зовут мисс Трэдд, а этот джентльмен – мистер Трэдд, мой брат. У нас имеется крайне выгодное предложение, и я не сомневаюсь, что вы нас выслушаете. Как видите, мы недавно пережили большую потерю, а людям в трауре шутить не свойственно.
– Дороти, я просто не знал, что делать, – рассказывал вечером мистер Бенджамен своей жене. – Конечно, фамилия Трэдд заставила меня отнестись к этой парочке с большим вниманием. А когда эта малявка сказала «Эшли Барони», меня обуяла жадность. Но оба были совсем дети, рыжие и веснушчатые. У нее косички как поросячьи хвостики, он – в коротких штанах. Я решил, что воспользоваться положением было бы некрасиво. – И мистер Бенджамен оглушительно расхохотался. – Что на меня нашло, не знаю, я, видно, просто ворон считал. Эта девчушка продала мне мебель, которую я в глаза не видел, за деньги, которые мне едва ли удалось бы содрать даже с самого зеленого туриста. А потом она заявила, что «окажет мне услугу, избавив меня от вон того круглого стола». Она прислала за ним повозку еще до того, как я успел снять ботинки. Я получил огромное удовольствие. Это была самая забавная сделка в моей жизни.
Стол установили в середине подвала, на месте пересечения двух широких холлов. Его столешницей был огромный, белого мрамора, круг футов восьми в диаметре, ее поддерживала тумба из темного ореха. В тени мраморной плиты дерево казалось черным. Когда Маргарет увидела этот стол на фоне черно белого пола, она окончательно сдалась. Теперь все решения по отделке квартиры Пегги могла принимать самостоятельно.
Работники считали, что Маргарет слишком требовательна. Когда ими стала распоряжаться Пегги, они поняли, что до сих пор еще очень легко отделывались.
Четырнадцатого сентября дом был готов к заселению.

20

Гарден, одетая в новое платье, прощалась со своими друзьями в поселке. На Гарден было серое хлопчатобумажное платье с круглым белым воротником и белыми манжетами на длинных рукавах. От квадратной кокетки отходили длинные складки, аккуратно уложенные под черным поясом на бедрах. На девочке были черные чулки и башмачки с пуговицами сбоку. Для ребенка ее возраста это было вполне подходящее траурное платье. И в нем можно было ходить в школу. Гарден очень берегла платье – Занзи предупредила ее, что носить его придется долго.
Личико у Гарден сильно распухло. Она проплакала целую ночь. Но к утру она уже выплакала все слезы и теперь смогла взять себя в руки. Взрослые и старшие дети, так же как Гарден, вели себя сдержанно и с достоинством. Это было торжественное и печальное событие в жизни поселка. После того как Гарден попрощалась со всеми – кого то обняла, а кому то просто пожала руку, – Реба сказала, что девочке нужно еще кое кого увидеть.
– Мамаша Пэнси хочет сказать тебе «до свидания», – объяснила Реба, понизив голос.
За те семь лет, которые Гарден провела в поселке, Пэнси ни разу не впустила ее к себе в дом. Даже теперь, прикованная к постели, Пэнси оставалась матриархом, она была правительницей негров из Барони. Ее слова были приказом, а приход к ней Гарден – кульминацией этого дня.
Девочка поняла, что произойдет нечто важное. Для Гарден мамаша Пэнси была легендой, ее окутывала тайна, и теперь покровы тайны должны были упасть. Гарден почувствовала себя очень взрослой. Оставив провожатых позади, она сделала последний шаг на ступеньку заветной хижины и открыла голубую дверь.
Лучи солнца, падавшие сквозь дверной проем, освещали комнату только до половины, ставни на окнах были закрыты. Гарден зажмурила глаза, потом широко раскрыла, чтобы поскорее привыкнуть к неожиданной темноте.
Масляная лампа коптила на столе возле огромной постели. Она освещала белоснежное постельное белье и белые как снег волосы иссохшей старухи, которая полусидела, откинувшись на большие белые подушки. Она была в белой ночной рубахе, шею обвивала нитка блестящих голубых бус.
Гарден сделала реверанс.
– Подойди сюда, детка. – Голос у Пэнси был надтреснутый, но все еще сильный. Она протянула руку, похожую на когтистую птичью лапу, от старости кожа у нее была пепельной.
Гарден приблизилась к постели. Своей детской ручонкой сжала сухую старушечью кисть.
– Мое старое сердце радуется, дитя, что ты уезжаешь отсюда. Трэддам здесь не место, никому из них. Я знаю, что у тебя на душе горе, но помни, что тебе сказала старая Пэнси. – Другой, свободной, рукой Пэнси сделала знак, отгоняющий злых духов. – Ты уйдешь от проклятия. Подними лампу, я хочу на тебя посмотреть. Я слушала тебя все эти годы. Как ты смеялась и пела. Я всегда хотела тебя увидеть.
Гарден послушно поднесла светильник к лицу.
Пэнси рассмеялась кудахтающим смехом.
– У тебя полголовы от ангела, полголовы от дьявола. По правде сказать, вид у тебя такой, что только глаза вытаращишь. Поставь ее на место.
Гарден бережно опустила лампу на стол.
– Спой, – приказала Пэнси. – Спой про потоп и про Ноя.
Гарден вдохнула поглубже. Она была напугана, она боялась мамаши Пэнси, ее цепкой сухой руки и непонятных слов. Ей было страшно, что она сейчас запоет и голос ее зазвучит так же хрипло, как у лежащей на постели старухи. Но нужно было попытаться спеть.

Кто построил ковчег?
Ной.
Кто построил ковчег?
Ной построил ковчег,
И звери входили туда
Пара за парой… –

Гарден замолчала. Ей показалось, что Пэнси спит. Но та разлепила морщинистые веки.
– Вот так, – прозвучал надтреснутый старушечий голос. – Теперь довольно. – Пэнси наконец выпустила руку девочки. – Пошарь у меня под подушкой. Там для тебя подарок. А потом иди. Я хочу дать отдых глазам.
Гарден с опаской просунула руку под край подушки, потом глубже. Старуха почти ничего не весила. От этого тоже делалось жутко. Пальцы девочки нащупали какие то перья. Призвав на помощь всю свою храбрость, Гарден сжала пальцами мягкий комочек и вытащила его наружу. Она увидела белую веревочку из хлопка, фута два длиной, с узлом посередине; он удерживал вместе голубую, такую же, как у Пэнси на шее, бусину, какую то крошечную кость и пучок черно белых перьев дикой индейки.
– Охранит от беды, – пробормотала Пэнси. – Прощай. – Подбородок у нее опустился, обнажились беззубые десны, она начала всхрапывать.
Гарден выбежала за порог, на солнце.
Ребе было незачем спрашивать, что происходило в комнате, – она подслушивала, стоя у окна. Она крепко обняла Гарден за плечи и сказала:
– Это очень сильный амулет ты получила, Гарден. Для тебя мамаша Пэнси вынула бусину из своего ожерелья. Видно, она очень хочет тебе добра. Смотри не потеряй этот подарок, береги его как следует. Ты еще не понимаешь, это была тебе очень большая честь. – Реба сильно прижала к себе девочку, потом отпустила. – Малышка, тебе пора.
– Реба, ты ко мне приедешь?
– Нет, мой сладкий, я не смогу.
– Но я же буду так по тебе скучать.
– Ты всегда будешь у Ребы в сердце. Все здешние тебя всегда будут любить… Теперь беги. Ты опоздаешь.
Гарден овладело чувство безнадежности; прощаясь во второй раз со всеми в поселке, она плакала в три ручья. Домой она вернулась по памяти, не видя дороги, глаза ей застилали слезы.
В главном доме еще продолжалась церемония прощания, и куда более сложная, но Гарден в ней участвовать не пришлось. Девочка осталась сидеть в фургоне вместе с Занзи, тюками и корзинками с провизией, которые семейство намеревалось увезти в город.
А Маргарет и Стюарт обошли вставших в ряд слуг и сказали по нескольку слов каждому. Потом простились с Джеком Тремейном – так звали нового управляющего, которого нашел мистер Генри.
Стюарт подсадил Маргарет и Пегги в двуколку, уселся сам, и они тронулись. Слуги и работники махали им вслед и выкрикивали пожелания счастья. Пегги и Стюарт отвечали тем же, а Маргарет, прежде чем раскрыть зонтик от солнца, весело им отсалютовала.
Для всех участников это было праздничное событие. Прислуга радовалась тому, что навсегда расстается с Занзи. В доме Сэма Раггса, где их ожидала новая работа, чужаков не будет. А у них будет броская униформа и заработок вдвое выше, чем прежде.
Негры, работавшие на полях, надеялись, что им с Джеком Тремейном удастся притереться друг к другу, – вернее, что им удастся его обломать.
А Джек Тремейн считал часы до приезда своей жены и детей, с которыми намеревался жить в лесном доме.
Нежданно негаданно появился еще один провожающий – навстречу экипажу из магазина выбежал Сэм Раггс.
Он сорвал с головы шляпу и низко поклонился Маргарет.
– Мое почтение, мадам, – сказал он, – и наилучшие пожелания. Примите подарочек, чтобы вам лучше ехалось. – Он подал ей обтянутую шелком коробку шоколадных конфет.
Маргарет слегка наклонила голову, но не ответила. Пегги, перегнувшись так, что едва не легла матери на колени, взяла коробку:
– Благодарю вас, мистер Раггс.
Сэм обошел экипаж и встал возле Стюарта.
– До встречи, приятель. И не забывай, что я тебе сказал. Твой отец был моим другом, и я буду только рад сделать что нибудь для его семьи. – И Сэм подал Стюарту руку.
Стюарт крепко сжал ее. Сэм подмигнул. Стюарт ухмыльнулся. Он ухитрился незаметно для сестры и матери сунуть в карман пятидолларовую золотую монету.
– Какой наглец, – начала возмущаться Маргарет, едва они успели отъехать. – Неужели этот негодяй вообразил, что я буду с ним разговаривать? А на дом и смотреть не хочется. Вульгарнее не придумаешь.
Новый дом Раггса, с колоннами и побелкой по кирпичной кладке, напоминал скорее ратушу, чем жилище.
Негодование Маргарет улетучилось, как только эта постройка скрылась из виду. Уже на полпути к городу она начала есть липкие шоколадки вместе с Пегги и Стюартом.
Но, оказавшись на Шарлотт стрит, Маргарет ощутила ужас. До сих пор она была полностью поглощена самим процессом переезда. И вот она в городе, у нее начинается новая жизнь, и Маргарет не имеет ни малейшего представления, что ее ждет. В будущем у нее одна неизвестность, огромная и пугающая.
– Скорей же, мама, давай зайдем в дом. На нас все смотрят. – Стюарт ждал, чтобы подать матери руку.
Пегги спрыгнула прямо на тротуар и распахнула свежевыкрашенную, на смазанных петлях, калитку. Сзади уже громыхал фургон с последней партией вещей.
Маргарет ступила на пандус. Больше ей ничего не оставалось делать.

21

Маргарет всегда называла свою подвальную квартиру «мой дом на Шарлотт стрит». Съемщики с верхних этажей для нее не существовали. В подвале было чисто и уютно. Работники из Барони и Пегги потрудились на славу.
Две комнаты справа от длинного холла, по замыслу Пегги, разделили стенами на четыре прямоугольные спальни. Спальня Стюарта прилегала к фасаду, с ней граничила спальня Маргарет – ее дверь была возле пересечения двух коридоров. Следующей была спальня Пегги с кроваткой для Гарден, а для Занзи выгородили спальню у задней стены – ближе всего к входу в огромную кухню. Ее роль играла квадратная комната слева, окна которой выходили в сад. Передняя комната слева была гостиной.
В гигантских дымовых трубах сделали отверстия – получились камины. В гостиной и на кухне трубы проходили по середине наружных стен. В деленных спальнях крошечные каминные решетки прятались в углах.
Кирпичные стены побелили, полы в спальнях и гостиной покрыли бесценными, но уже сильно выцветшими персидскими коврами, которые безжалостно обрезали, подгоняя по размерам. Кирпичный пол кухни выкрасили в зеленый цвет.
Мебель Пегги постаралась выбрать наименее пострадавшую от времени. Получилась разномастная смесь предметов из главного и лесного домов. Кресла в стиле Луи XIV и эпохи Регентства соседствовали с плетеными качалками, тут же красовались кресла с подголовниками и обивкой, покрытой ручной вышивкой.
Белые муслиновые занавески для всех комнат привезли из лесного дома, так как окна на Шарлотт стрит были слишком малы для тяжелых штор.
Маргарет настояла, чтобы в их новый дом доставили ее портрет и портрет ее матери, написанные, когда Маргарет было пять лет. Она понимала, что живопись была не из лучших – миссис Гарден получилась несколько косоглазой. Но других фамильных портретов у Маргарет не осталось. Все они погибли, когда сгорела ее усадьба. А Пегги распорядилась развесить портреты из Барони. Это были ее предки, к тому же в семействе Эшли почти все были красивы. В результате холл сильно напоминал картинную галерею. Но неторопливо прохаживаться по ней не хотелось – лица со стен смотрели по большей части неодобрительно и высокомерно. Исключение составлял первый колонист Эшли: одетый в шелка и кружево кавалер, он выглядел повесой и улыбался уголком рта – едва заметно и вызывающе. Пегги отвела ему почетное место. Глаза у колониста Эшли поблескивали, когда открывалась входная дверь.
А дверь эта была крепкая, с тяжелым замком. Калитку из кованой стали починили и покрасили. Она теперь тоже запиралась. Так что хозяева, открывая внутреннюю дверь, чтобы посмотреть, кто пришел, оставались в безопасности. В комнатах тоже появились двери, а на выходе в сад – двойная дверь и калитка.
Садовник из Барони выполол сорняки и убрал мусор. После этого стали видны очертания старинных кирпичных дорожек и контуры прежних клумб. А также след двух уборных во дворе. Тут Маргарет велела садовнику прекратить работу: Трэдды не могут пользоваться туалетом во дворе, это немыслимо.
Для соответствующих нужд послужат ночные вазы, для мытья лица и рук – кувшины и тазики, для купания – сидячая ванна. Они прекрасно обходились этим в Барони, и незачем менять привычки. А воды у них будет предостаточно: напротив заднего крыльца есть водокачка.
Верхняя часть дома освещалась и отапливалась газом, но до подвала трубы не дотянули. Трэдды даже не обратили на это внимания. У них всегда были керосиновые лампы, а для приема гостей – свечи. И сейчас им казалось, что они живут куда роскошнее, чем в Барони, потому что специальный фургон каждое утро привозил им лед, а Маргарет могла наконец отвести душу за газетой, которую еще до завтрака доставлял мальчишка рассыльный.
После просторного дома на плантации им не было ни тесно, ни неуютно в шести низких комнатах, потому что они там только ночевали. Семейство завтракало в восемь и отправлялось открывать для себя чудеса города. В три часа Маргарет и дети приходили обедать, но уже в четыре снова были на улице. Дни еще не стали короткими. Очень часто Трэдды возвращались домой поздно, около восьми вечера, со стертыми ногами, голодные и счастливые.
Экипаж они отправили обратно в Барони. На Шарлотт стрит им было негде держать лошадь. И тем более этот полуразвалившийся «олдс», настаивала Маргарет. Поэтому они ходили пешком или ездили на трамвае.
Они были как четверо детей в поисках приключений. Стюарт охотно эскортировал мать и сестер, чувствуя себя очень взрослым в новом, с длинными брюками, костюме, который купил на деньги Сэма. Маргарет всегда была в прекрасной форме; смеющаяся и сияющая, она не замечала ни дождя, ни толпы, ни усталости. Город приводил ее в радостное возбуждение, в городе ей нравилось все. Даже ее дети.
Гарден до переезда никогда не бывала в Чарлстоне. Ее потрясла его деятельная жизнь, огни, толпы людей, разнообразие зрелищ, звуков и ощущений. Но самым большим открытием для девочки была ее мать. Прежде Маргарет ей никогда не улыбалась. Теперь же улыбка не сходила с ее губ, она смеялась, она разговаривала с Гарден, она спрашивала, весело ли ее младшей дочке, хорошо ли они проводят время. Гарден была ею очарована. Она была без ума от своей прекрасной, сияющей матери.
Пегги и Стюарт испытывали те же чувства. Им открылась другая, новая Маргарет, товарищ по играм. Им хотелось, чтобы эти игры никогда не кончились.
По Барони не скучал никто, даже Гарден.
Но вскоре радостные дни подошли к концу, начались занятия в школе. Маргарет была огорчена еще больше, чем дети.
– Но у нас остаются суббота и воскресенье, – чуть не плача, говорила она. – Все будни мы сможем ждать их и строить планы, а выходные проведем, как задумали.
Они старались именно так и жить, но счастливая беззаботность их покинула. Радоваться мешали мелкие неприятности, у каждого свои.
Стюарт и Пегги обнаружили, что в школе у Бейкон Бридж их плохо подготовили к последующей учебе. Теперь им назначали дополнительные занятия в перерыве и давали дополнительные задания на дом, чтобы Пегги и Стюарт нагнали своих соучеников. Но упущенного времени – тех семи лет, которые их одноклассники провели вместе, – Трэддам было не наверстать. Пегги и Стюарт оставались чужаками, деревенскими увальнями, посмешищем.
Помочь друг другу в школьных делах они не могли. Каждое утро Стюарт провожал сестру в школу Меммингера для девочек, а сам плелся обратно, на Митинг стрит, в школу для мальчиков. После занятий он отводил сестру домой. Учебные программы у них были разные: мальчикам преподавали латынь и греческий, а девочкам нет.
Гарден пошла во второй класс. Она без труда нагнала своих соучениц: кроме алфавита и цифр почти ничего не требовалось, а алфавит и цифры она знала хорошо. Трудности у нее были только с общением.
Занзи с утра отводила ее в соседнюю школу и забирала в два, после уроков. Кроме Гарден, никого в классе чернокожая прислуга не провожала. Все приходили и уходили сами или со старшими братьями и сестрами.
Кроме того, дети получили от Маргарет строгие наставления.
– Не глазейте по сторонам, – поучала Маргарет. – Смотрите прямо перед собой и ни с кем на улицах не разговаривайте. В этой части города живет одно отребье, нам надо постоянно показывать этим людям, что мы не желаем иметь с ними ничего общего. – Занзи уже успела облить презрением нескольких соседок, которые заходили познакомиться с новыми жильцами и пожелать им счастья на новом месте. – И кроме того, Гарден, – продолжила Маргарет, – в классе ты должна держаться на расстоянии от других девочек. Я не хочу, чтобы ты с ними водилась. Они не нашего круга.
По требовательным и настойчивым ноткам в голосе матери Гарден поняла, что к этим словам надо отнестись серьезно, но совершенно не поняла, что все таки Маргарет имеет в виду.
– Мне что же, нельзя ни с кем разговаривать? – спросила девочка.
– Гарден, не упрямься и не спрашивай глупостей. Конечно, ты должна быть вежливой. Но не позволяй им навязываться к тебе со своей дружбой.
Последнее было совсем не трудно. Дружбы своей никто не навязывал. Серое траурное платье, вечно нахмуренная Занзи, а также робость, испытываемая девочкой на новом месте, – все это заставило Гарден на протяжении многих недель чувствовать себя одинокой и несчастной.
Когда наконец маленькая девочка по имени Марджори спросила, не хочет ли Гарден поиграть с ней в камешки, Гарден была вне себя от радости. Вскоре у нее появилось еще несколько приятельниц – факт, который она старательно скрывала от Маргарет и Занзи. Эти дружбы стоили ей дорого – она платила страшными муками совести за свое предательство по отношению к матери, – но делали ее школьную жизнь счастливее.
Она в этом очень нуждалась. Дома Гарден видела немного радости. К ноябрю даже вымученное веселье по выходным осталось в прошлом. Маргарет угнетали мысли о деньгах, и ей было не до игр.
Два месяца назад они выручили за мебель огромную, как тогда показалось Маргарет, сумму. И она почти не делала покупок. В конце концов, она в трауре, ей три года предстоит носить только черное. Но, разумеется, ей понадобились чулки и новый корсет, да и ботинки у нее совсем сносились. Но это не означало «делать покупки». Покупками у Маргарет назывались нарядные платья, шляпы и прелестные мелочи вроде муфточек и кружевных носовых платков.
А сколько всего было нужно детям! Они так быстро росли и так небрежно носили вещи. На чулках Пегги появились штопки. А заштопать чулочки Гарден было уже нельзя. Занзи поставила на коленках заплатки.
Маргарет была в отчаянье. Канцоньери, хозяин углового магазина, устроил публичную сцену: он орал на Занзи сквозь запертую калитку, требовал, чтобы к нему вышла Маргарет, и грозил обратиться в полицию, если ему не уплатят.
Занзи всегда считала, что желание Маргарет – это закон. Но теперь даже Занзи начала ворчливо жаловаться на то, к чему привел переезд в город. Мистер Тремейн каждую неделю присылал из Барони продукты и каждый месяц – дрова. По мнению Занзи, цыплята всегда были слишком тощие, ветчина чересчур жирная, а дрова сырые. «Надо перебираться назад в Барони», – каждый день повторяла она.
Но именно этого Маргарет дала себе клятву не делать. «Надо жить экономнее, – решила она. – Не тратить денег на проезд. Стюарт и Пегги вполне могут добираться до школы пешком. Занзи может сама стричь Стюарта. Этот парикмахер – просто грабитель. Брать с маленького мальчика пятнадцать центов за стрижку! Нужно расходовать меньше сахара. И муки… И молока. Мы можем обходиться продуктами только из Барони. Нам не придется покупать ничего, кроме соли… и керосина для ламп… и мыла… и… и…» Маргарет опустила голову и закрыла лицо руками. Как много всего надо и как дорого все стоит!
«Все равно, – решила она, – даже если придется сидеть при лучине, мне это безразлично. Я не вернусь в усадьбу. Никогда».
Стюарт и Пегги громко жаловались на внезапно обрушившийся на них режим экономии. Гарден пыталась вернуть из прошлого ту мать, которую впервые увидела в городе: любящую и счастливую. Она раскрашивала в школе картинки и приносила их домой, матери; она спрашивала: «Мамочка, хочешь, я тебе спою?»; она вставала первой и бесшумно прокрадывалась в спальню Маргарет, чтобы положить на ковер у ее постели газету.
Маргарет оставалась хмурой, холодной, неприступной. Она решила не тратить ни денег, ни чувств. Вскоре к ней вернулась привычка убегать от действительности в мир своих дневных грез. Мостиком в этот мир для нее служила газета. Маргарет впивалась глазами в рекламу и светскую хронику, мысленно видела себя в тех самых платьях и на тех самых раутах. Вот когда Стюарт кончит школу и пойдет на службу… Вот когда они переедут и поселятся по другую сторону Брод стрит…
Даже Занзи была вынуждена признать, что зимой в городе лучше. Ни в главном доме, ни в лесном ни одну зиму не было так тепло, как под низкими потолками их «квартиры». Но когда в середине мая начались духота и жара, жить в подвале стало тяжело. К началу июня на кирпичных стенах, словно капли пота, проступила влага, ковры напоминали мокрую губку. И что хуже всего, снова появился смрад. В нем угадывались гнилостные испарения прокисшего вина, прогорклого масла, старой стряпни. Воздух в подвале стал спертым, зловонным, почти непереносимым. И виной тому были не только скверные, но понятного происхождения запахи. Помимо них ноздри щекотало что то другое, какой то всепроникающий, гнетущий, тошнотворный, сладковатый душок. Запах нищеты. И Маргарет сдалась.
– Мы едем в Барони, – объявила она и разразилась истерическими рыданиями.

0

9

22

Жизнь в Барони, разумеется, шла не так, как прежде. Трэдды поселились в главном доме, где почти не осталось мебели, и только Занзи помогала им по хозяйству. Огромные комнаты стали особенно гулкими, несколько десятилетий ими никто не занимался, и это бросалось в глаза. Обитые шелком стены выцвели, ткань на них расползалась от сырости, равно как и парчовые шторы. От дома веяло той же заброшенностью, какая царила на всей Шарлотт стрит.
Зато ночью с огромной, заросшей сорняками лужайки тянуло прохладой, свежий воздух заполнял высокие комнаты и задерживался в них до вечера, потому что на день внутренние жалюзи закрывали.
Были у жизни в Барони и другие приятные стороны.
Так, Маргарет нашла на чердаке целые залежи сокровищ: там хранился гардероб мисс Джулии Эшли. Мисс Джулия всегда покупала все самое лучшее и последние тридцать лет своей жизни ходила только в черном. Некоторым платьям было по сорок лет, и они остались ненадеванными. И на все юбки ушло огромное количество ткани. Мисс Джулия была консервативна в одежде: она носила только кринолины.
– Занзи, оставь паутину в покое, – прокричала Маргарет, перегнувшись через перила. – Все лето ты будешь шить.
А Пегги все лето читала. Библиотека в Барони была большая и хорошо подобранная. В семействе Эшли образованностью отличались и мужчины, и женщины, а мисс Джулия – особенно.
В дополнение к классике и полным собраниям всех крупных романистов, эссеистов, драматургов и поэтов один шкаф был целиком заполнен книгами в зеленых кожаных переплетах с монограммой Джулии Эшли. Книги эти были написаны женщинами бунтарками и сторонницами женской независимости. А мисс Джулия своим остроконечным почерком делала на полях заметки еще более бунтарского свойства. Пегги начала самостоятельно изучать французский. Поля французских книг мисс Джулия исписывала особенно густо – и на языке оригинала.
Пока Пегги пыталась совладать с французским, Стюарт учился жевать табак. Сэм Раггс предложил ему работу у себя в магазине, его крыльцо служило подобием клуба для небогатых окрестных фермеров, и они приняли Стюарта в свою компанию. Заработанные деньги мальчик должен был отдавать матери, но это его ничуть не огорчало. Он согласился бы работать и бесплатно, лишь бы проводить долгие сумерки в обществе взрослых, слушая охотничьи рассказы и грубые шуточки. Они помогали ему почувствовать себя мужчиной.
А Гарден возвратилась в свой подлинный дом, к людям, которые ее по настоящему любили. Она вновь обрела поселок.

В сентябре семейство переехало на Шарлотт стрит и окунулось в городскую жизнь. Следующие три года Трэдды проводили зиму в городе, а лето в имении.
Им стало немного легче сводить концы с концами. После школы Стюарт работал у Сэма, помогал продавать «форды». Мальчик демонстрировал езду на них потенциальным покупателям.
– Да что вы, мистер, – похохатывал Сэм, – с этой машиной трудностей не бывает, видите, даже ребенок справляется.
Стюарт рос медленно и очень из за этого переживал, утешало его только одно: Сэм говорил, что такая внешность делает его лучшим торговым агентом.
– И кроме того, парень, ты самый лучший механик, – всегда добавлял Сэм. – Голову даю на отсечение, ты можешь сделать из любого автомобиля все, что тебе вздумается.
Самыми счастливыми в жизни Стюарта были те часы, когда он, в комбинезоне, с жевательным табаком за щекой и гаечным ключом в руках, показывал что то куда более взрослым автомеханикам и со знанием дела рассуждал о кожухах с водяным охлаждением, съемных цилиндровых головках и планетарной передаче.
Его заработок давал возможность всей семье в воскресенье съездить на экскурсию или сходить в мороженицу, а также покупать такие немаловажные вещи, как туалетная вода и ленты. А иногда и позволить себе нечто большее. Не очень часто, но достаточно регулярно. Стюарт торжественно сопровождал своих дам в Академию музыки на спектакли с такими прославленными актрисами, как Минни Мадерн Фиск или Эвелин Несбит, или в Театр принцесс, где помещался кинематограф. Но четверть жалованья он оставлял себе и каждую среду ходил на варьете в театр «Виктория» вместе с Джимми Фишером, главным автомехаником у Сэма Раггса. Маргарет считала, что он остается по вечерам в школе, в учебном клубе. Отметки у Стюарта были ужасающие.
За это ему устраивали кошмарные сцены. Маргарет покидала свой вымышленный мир и бранилась, как фурия. Все в их жизни зависело от Стюарта. Он обязан закончить школу. Он должен получить приличную работу. Она ругательски ругала его, стыдила и визжала, что он копия своего отца: ни на что не годный, безответственный лентяй. А потом начинала сваливать все его грехи на дурную компанию и, главное, на Сэма Раггса, на эту белую шваль. Маргарет даже грозилась, что заставит Стюарта уйти с работы и учиться как следует.
У мальчика хватало ума не принимать ее угрозы всерьез. Семья очень нуждалась в тех девяти долларах двадцати пяти центах, которые он приносил каждые две недели, и при виде этих денег Маргарет всегда радовалась.
Но Стюарту было больно слышать, что он очень похож на отца. Он помнил, какой была Маргарет при жизни Стюарта старшего: она была унылой, одинокой, заброшенной, тот ее просто третировал. Когда то мальчик дал клятву, что вырастет и будет о ней заботиться, и он по прежнему считал это своим долгом.
Но школу он ненавидел и ничего не мог понять на уроках, хотя старался изо всех сил. Он давал матери обещания исправиться, смутно надеялся на чудо и проводил все больше времени с Джимми Фишером, изобретая лживые предлоги для отлучек из дома.
– Да не мучайся ты, – втолковывал ему Джимми. – Твоя беда только в том, что тебя бабы заездили. Мать, две сестры да еще эта огромная черная ведьма. Дома у тебя просто возможности нет быть мужчиной. А чуть чуть приврать не велика беда. Женщины еще не до того довести могут.
Когда Маргарет вступала в очередную схватку со Стюартом, Пегги непременно пыталась вмешаться. Она просто расцветала от громких и страстных споров. В старших классах она превратилась в высокую, неуклюжую девушку. Она была крупнее брата и большинства своих соучениц. Красивыми у нее по праву могли считаться только руки и ноги. Ее лицо помимо оспин было усыпано воспаленными ярко красными подростковыми прыщами, а волосы казались воплощением полыхавшего у нее в душе огня. Огненно рыжие, как у всех Трэддов, и жесткие, как проволока, они закручивались в тугие, непокорные завитки. Пегги по тогдашней моде убирала их назад и завязывала большим бантом низко на затылке. Они не лежали, а топорщились и при всем своем обилии были некрасивы.
К любым общественным событиям Пегги относилась со страстью. По примеру Ганди, который был тогда в центре внимания, она пыталась голодать. В школе она ходила по коридорам с плакатиком женщин к выборам», и ее отправили в кабинет директора. Ее идеалом была Эмелина Пэнкхерст с дочерью. Свои контрольные и домашние работы она подписывала «суфражистка Пегги Трэдд».
Любая власть и любые авторитеты приводили ее в ярость, но в школе она перед ними смирялась. Да, она жаждала борьбы, но еще больше жаждала знаний.
Дома роль власти играла Маргарет, и Маргарет раздражала Пегги больше всего. Обратить на себя ее внимание было почти невозможно, это удавалось одному Стюарту. А если Маргарет иногда и замечала существование старшей дочери, то воспринимала все ее поступки совершенно неправильно. Например, когда Пегги голодала, Маргарет решила, что дочь села на диету, и одобрила «ее желание наконец то заняться своей фигурой». А в суфражистки, по презрительному отзыву Маргарет, шли те, кому не удалось выйти замуж, и, уж конечно, не леди.
Поэтому роль аудитории для Пегги могла играть только Гарден. В их общей комнате, в часы, когда обеим уже полагалось спать, Пегги выплескивала на сестру все накопившееся в душе негодование и бессильную ярость.
– Да знаешь ли ты, что в Индии люди выпрашивают корку хлеба, а англичане спокойно проходят мимо и оставляют их умирать с голода? А миссис Пэнкхерст назначили принудительное питание, ей просто запихнули в горло какую то гадкую резиновую трубку и влили туда кашицу. Мне худо делается, стоит мне об этом подумать.
Ты скажешь, ну, это же англичане. И ты думаешь, что этим будет сказано все? Нет, ты не права.
Гарден, которая не проронила ни звука и вообще не понимала, о чем речь, изо всех сил затрясла головой – она соглашалась, что не сказанные ею слова были ошибочными.
– Не права, – с нажимом в голосе повторила Пегги, – потому что и здесь, в этой стране, положение такое же ужасающее. Когда суфражистки проводили манифестацию в Вашингтоне, против них бросили кавалерию. Их сбивали с ног, и они падали под копыта лошадей. И знаешь, кто послал кавалерию? Политики, вот кто. Им безразлично, что справедливо, а что нет. А ты знаешь, Гарден, что по всей Европе люди убивают друг друга? Боши штыками вспарывают животы детям, и кого это здесь волнует? Ни ко го! «Это нас не касается», – говорят политики.
Ну, если их не касается даже убийство мирных жителей, что же тогда этих господ касается? Кому то должно быть дело до того, что справедливо, а что нет. Но всем все безразлично. Даже учителям в школе. Пусть Европа сама о себе заботится – вот что они говорят. Им куда важнее, чем занимается Ирен Касл и какие туфли она носит. Их шокирует, что Ирен Касл остригла волосы, но им некогда думать о том, что ежедневно умирают миллионы и миллионы людей. Это их не шокирует. Клянусь тебе, Гарден, когда я обо всем этом думаю, мне так противно, что хочется плюнуть.
Гарден от всей души сочувствовала сестре.
– Мне тоже хочется, – подхватила она и, открыв ближайшее к своей постели окно, изо всех сил плюнула во двор.
Пегги была так изумлена, что перестала ораторствовать.
– Ничего себе! Гарден, я и не знала, что ты так умеешь. По моему, ты доплюнула до соседнего дома.
Гарден торжествующе ухмыльнулась:
– Я плююсь лучше всех. Меня учил Джон, это старший сын Ребы, сперва он был чемпионом поселка, но потом я его переплюнула. Хочешь, я тебя научу?
Если бы Маргарет увидела, как ее дочери старательно плюются в окно, она бы, наверное, упала в обморок. А те газетные новости, о которых так презрительно отзывалась Пегги, казались Маргарет очень важными и, главное, очень тревожными. На улицах Вашингтона – демонстрация женщин, а такая очаровательная особа, как миссис Касл, делает себе стрижку.
Это были приметы времени, они свидетельствовали, что в мире происходят пугающие перемены. Самой знаменитой звездой кинематографа стала Теда Бара – женщина несомненно безнравственная. Маргарет изо всех сил кивала, читая передовицу в газете «Новости и курьер». В ней было написано все, о чем с такой тревогой думала Маргарет. «В тартарары вместе с танго» – называлась статья. Мир забывает о вечных ценностях, нравственности и приличиях. Мода и бесстыдство становятся синонимами.
Мать с детства внушала Маргарет простые и возвышенные принципы жизненной философии. «Ты леди, Маргарет, и этого у тебя никто не отнимет. Мы можем лишиться каких то вещей, но наше воспитание и наши традиции всегда при нас. И пока ты живешь в соответствии с ними и поступаешь, как тебе положено, то есть как подобает леди по рождению и воспитанию, тебе всегда будут воздавать должное, тебя будут уважать».
Миссис Гарден вкладывала в слова «традиция», «воспитание» и «леди» очень многое. Для нее они подразумевали смелость, бескорыстие, готовность к самопожертвованию, то есть подлинный благородный принцип «noblesse oblige».  Маргарет, слишком юная, чтобы осознать свое невежество, думала, что понимает заветы миссис Гарден. Но для себя она толковала их так: она, Маргарет, по рождению выше других, и если она будет выглядеть и вести себя женственно, то люди будут обходиться с ней как с принцессой крови.
Применительно к самой Маргарет эта система работала неплохо. Романтические традиции рыцарского отношения к женщине были на Юге очень сильны и распространены повсеместно. Кроме мужа, никто и никогда не позволял себе в присутствии Маргарет ни грубых поступков, ни грубых слов. Мужчины, даже те, которых нельзя было назвать джентльменами, непроизвольно, не задумываясь, уступали ей дорогу или останавливали автомобиль, чтобы она могла перейти улицу. В магазинах ее обслуживали первой, а обычным женщинам, не леди, приходилось ждать. Быть леди – в этом состояло и дело жизни Маргарет, и ее способ борьбы за место под солнцем. Стремительные изменения, которые внес в культуру двадцатый век, угрожали самим основам ее существования.
Каждое утро, провожая детей в школу, она ненадолго успокаивалась, начинала чувствовать себя увереннее. Стюарт пропускал вперед девочек и, как его учили, придерживал дверь. А ее дочери в своих глухих, тусклого цвета платьях и с вымытыми до какой то невероятной чистоты лицами выглядели, как и подобает приличным, воспитанным девочкам из хорошей семьи. В сестрах не было ничего современного, ничего вызывающего.
И каждое утро Маргарет мысленно поздравляла себя. Пусть на их долю выпали тяжелые времена, позор жизни на Шарлотт стрит и отлучение от людей своего круга, она, Маргарет, сумела внушить своим детям, что такое подлинные ценности. В обществе это сразу заметят и одобрят, как только они переедут и поселятся по другую сторону от Брод стрит. То, как она воспитала Стюарта, будет говорить в ее пользу. И то, как дочерей, – тоже. Внешность у ее девочек, конечно, не особенно привлекательная. По правде говоря, обе даже уродливы. У Пегги оспины, и она такая огромная. А Гарден чересчур тощая, у нее странноватые глаза и разноцветные волосы. Но обе станут настоящими леди, и это самое главное.
Маргарет не имела ни малейшего представления о том, что в ее доме готовится бунт.

23

– Просто передай это маме от меня. – Стюарт поспешно сунул в руку старшей сестры смятый конверт. Он хотел поскорее исчезнуть, но Пегги схватила его за манжету.
– Братик, что то ты слишком торопишься. Мама меня, конечно, убьет, но ради тебя я готова расстаться с жизнью, а ты даже не говоришь мне «спасибо». – Пегги рассмеялась, но в глазах у нее стояли слезы.
– Да да, конечно, спасибо тебе. Ты молодец, Пегги. – И юноша сделал попытку вырваться.
– Стюарт! – Пегги выпустила манжету брата только затем, чтобы крепко обвить руками его шею. При этом шляпа у девушки свалилась, покатилась по мостовой, и, чтобы брат успел ее поймать, Пегги пришлось разжать объятия. – Береги себя, слышишь! – крикнула она ему вслед.
– Да, конечно. До встречи!
Пегги не было видно, что Стюарт часто мигал. Спина у него была прямая, шаг твердый. Дело происходило 7 апреля 1917 года. Днем раньше Соединенные Штаты объявили войну Германии. Стюарт шел на призывной пункт, чтобы записаться добровольцем.
Маргарет прочла записку сына и аккуратно ее сложила. Потом зашла в свою комнату. Вышла она оттуда в перчатках и шляпе. Она закрыла за собой дверь, ни слова не сказав Пегги.
Вскоре Маргарет решительным жестом распахнула дверь углового магазина и направилась прямо к мистеру Канцоньери, стоявшему за прилавком. Итальянец смотрел на нее круглыми от удивления глазами. Он впервые видел ее у себя в торговом зале и был совершенно уверен, что прежде она никогда не выходила на улицу в одиночестве. Но он не успел опомниться и найти слова для приветствия; Маргарет заговорила сама.
– Насколько мне известно, у вас есть телефон, – сказала она. – Мне хотелось бы им воспользоваться.
На следующий день двое армейских офицеров доставили Стюарта домой. Губернатор штата Южная Каролина немедленно пошел навстречу пожеланиям матери, носящей прославленную фамилию Трэдд.
Стюарт был зол и унижен. Негодующая Маргарет демонстративно молчала, пока из школы не пришла Пегги. Тогда мать усадила обоих детей на диван и, прохаживаясь взад вперед по комнате, произнесла обвинительную речь:
– Теперь я вижу, как я ошибалась на ваш счет и как неправильно с вами поступала. Я доверяла вам, а вы за моей спиной сговаривались, как меня обмануть. Теперь я буду осторожнее. Стюарт, завтра утром, когда вы с Пегги отправитесь в школу, я выйду с вами. Ты проводишь меня в свою школу, я намерена поговорить с директором. Не сомневаюсь, ты сообщил этому человеку, Сэму Раггсу, что уезжаешь отсюда. Разумеется, о нем ты думаешь больше, чем о матери. Он тебя не ждет, и тебе незачем сообщать ему, что ни на своей автостоянке, ни в своем магазине он тебя больше не увидит. Но ты имей в виду, что дело обстоит именно так.
Стюарт разразился отчаянными протестами. Маргарет расплакалась.
– Ты видишь, как он со мной поступает! – всхлипывала она.
Пегги молчала, просто не зная, что сказать.
– Стюарт, – нанесла свой коронный удар Маргарет, – ты хочешь разбить мне сердце, ты мучаешь меня, совсем как твой отец.
– Ох, мамочка, не надо! Прости меня, я так виноват! – Стюарт порывисто вскочил и крепко обнял мать.
– Они там целуются и рыдают, а меня отправили к себе в комнату, – жаловалась Пегги младшей сестре. – А что я сделала? Только передала записку. Это несправедливо, ей Богу.
– Хочешь поплеваться? – спросила Гарден.
– Нет, я слишком зла.

Джулиан Картрайт одобрительно смотрел на даму, сидевшую напротив его письменного стола. В своем лиловом платье и маленькой треугольной шляпке она выглядела утонченной, скромной и очень хорошенькой. Ее руки в белых перчатках были сложены на коленях, а на крошечных черных ботинках ярко белели отвороты с пуговками сбоку. Пуговки, как с удовлетворением отметил мистер Картрайт, едва виднелись из под юбки. Новомодные платья с подолами выше щиколоток вызывали у мистера Картрайта чувство, похожее на гражданскую скорбь. Да, эта маленькая миссис Трэдд – очаровательная особа. Трудно поверить, что у нее такой взрослый сын, и к тому же такой лоботряс.
– Благодарю за оказанную честь, – ответил на приветствие Маргарет директор школы. – Буду счастлив, сударыня, сделать для вас все, что в моих силах. – Такие слова неизменно слышали от мистера Картрайта матери его учеников. Обычно эти дамы хотели, чтобы мистер Картрайт принял к сведенью длинный перечень тех достоинств их сыновей, за которые мальчикам следовало простить академическую неуспеваемость.
Но на уме у Маргарет было совсем другое.
– Я бы попросила вас подыскать работу для Стюарта, – сказала она. – Разумеется, что нибудь подходящее для джентльмена. Стюарт может приступить к ней немедленно, он будет являться на службу прямо после занятий. Когда же он закончит вашу школу, то, разумеется, немедленно перейдет на полный рабочий день.
Мистер Картрайт не сразу нашелся с ответом. Было крайне маловероятно, что Стюарт вообще получит диплом. В его, мистера Картрайта, учебном заведении очень высокие требования. Стюарта давно бы попросили покинуть школу, если бы не настойчивое заступничество его опекуна, мистера Логана Генри. Мистера Генри и мистера Картрайта связывала старинная дружба.
«Ну вот, наконец то, – подумал директор. – Я оказал Логану услугу, теперь его очередь».
– Я немедленно начну наводить справки, миссис Трэдд, – любезным тоном проговорил он. – И думаю, нам незачем дожидаться всех этих выпускных церемоний. Они же во многих отношениях простая формальность, как вы, наверное, знаете.
Маргарет поблагодарила его с очаровательной улыбкой.
– Могу я попросить вас еще об одной любезности? – добавила она. – Мне на короткое время необходимо общество моего сына. Он должен проводить меня домой. Вам не трудно будет вызвать его из класса? Одна я не могу появляться на улицах, как вы понимаете.
Мистер Картрайт не понимал. Его жена обходилась без сопровождающих. Но за Стюартом он кого то послал.
Вечером директор рассказал жене о визите Маргарет.
– Трэдды? – переспросила Мэри Картрайт. – Я этого имени сто лет не слышала. Я думала, никого из них уже не осталось. С этой семьей была какая то неясная история… какое то происшествие на охоте?
Муж постарался освежить прошлое у нее в памяти. Ту же услугу ему чуть раньше успел оказать Логан Генри.
– Ну, этим все объясняется, – покачала головой Мэри. – Бедная женщина, она почти всю жизнь провела в трауре. Она была в лиловом, так ведь? Лиловое носят год после черного. В будущем году она сможет ходить в розовом, если пожелает. Но вряд ли ей этого захочется, она, наверное, очень предана памяти своего покойного мужа, если провела в затворничестве столько лет. Как трогательно и как старомодно. Сейчас все понимают, что жизнь не должна стоять на месте. И по моему, так сосредотачиваться на своем горе вредно для здоровья. Может быть, мне стрит черкнуть ей записку, я напишу, что хочу ее навестить. Ее нужно вернуть в общество.
Мэри Картрайт была не единственной, кого заботило будущее Трэддов. В нескольких кварталах от ее дома Логан Генри пил разбавленное виски в обществе Эндрю Энсона, президента банка; банк назывался «Каролинский аккуратист».
– Трэдды? Да, конечно, помню, имя то громкое. Моя мать чуть было не вышла за Пинкни Трэдда, но он погиб во время землетрясения. Да, Господи, я, конечно же, помню Трэддов. Рыжие волосы и невозможный характер. Как зовут мальчика?.. Стюарт. Да, это внук того самого Стюарта, которого я знал. Он был из компании Уэйда Хэмптона, из тех ребят, что выгнали этих жуликов во время Реконструкции. Потом Хэмптон сделал его судьей. Господи, как давно это было… А я играл с Лиззи Трэдд, когда был маленьким. Она была старше меня года на три четыре. Значит, сейчас ей около шестидесяти, но по ней этого никак не скажешь. Знаете, та самая Элизабет Купер, она руководила фосфатной компанией?
– Знаю, Эндрю. Но если мы сейчас предадимся воспоминаниям, то нам и ночи не хватит. А нам надо быстренько решить, как поступить с парнем, в пользу которого говорит только то, что его дед был связан с Уэйдом Хэмптоном. Вы сможете найти этому юноше работу у себя в банке?
– Конечно смогу. Вы говорите, он хотел записаться добровольцем? Настоящий Трэдд. Сколько ему? Шестнадцать?
– Будет семнадцать в июле.
– Достаточно взрослый, чтобы учиться, и достаточно молодой, чтобы не считать себя всезнайкой. Я его беру.
– Эндрю, вы настоящий друг. Но вот еще что. Он – единственный кормилец в семье. Я хочу, чтобы вы платили ему больше, чем он заслуживает. Плантация начала приносить очень приличный доход. Я перезаключу договор с управляющим и буду передавать вам по десять долларов каждую неделю, а вы будете вкладывать их в его конверт с жалованьем.
– Почему бы вам не платить их прямо ему?
– Он несовершеннолетний. Мне пришлось бы отдавать их этой кошмарной особе – его матери.
Эндрю расхохотался:
– Я вижу, вы очень любите своих овдовевших клиенток. Хорошо, согласен участвовать в заговоре. Надеюсь, этим я не преступаю закон?
В начале следующей недели Стюарт отправился с матерью на Кинг стрит и там под ее наблюдением выбрал себе новый костюм, а потом – на Трэдд стрит, где ей хватило одного взгляда на крошечный домик, чтобы подписать договор о найме.
– Мы переедем в конце недели, повозки и рабочие руки в Барони, как всегда, найдутся. Стюарт, это же замечательно! В понедельник ты пойдешь на службу, и твой банк будет в двух шагах от твоего нового дома.
Банк, как и большая часть городских банков, находился на Брод стрит. Трэдд стрит была на один квартал южнее.

0

10

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
1918–1923

24

«Ты нужен дяде Сэму».
Этот плакат висел в приемной банка, Стюарт как раз проходил мимо него. Но Стюарт больше не пригибался, не чувствовал себя униженным – ему было не до этого. Он был слишком несчастен. Он ненавидел банковское дело, ему было тошно сопровождать Маргарет на приемы и танцевать с девушками, которые были на голову выше его; и его уже трясло при виде стариков и старух, которые наперебой твердили ему, как он похож на своего отца или, еще лучше, на деда. Кого кого, а стариков в Чарлстоне хватало.
– Доброе утро, Стюарт.
– Доброе утро, мистер Эндрю.
– Один из наших клиентов хочет сделать особый вклад. Мистеру Уолкеру потребуется твоя помощь. – И Эндрю Энсон подмигнул Стюарту.
Стюарт кивнул с вымученной улыбкой. Когда то эта затея с особыми вкладами его забавляла. Но сейчас он подумал только о том, что снова перемажет костюм или рубашку и мать прочтет ему очередную лекцию. В ячейках всегда было полно мусора, во многих и паутины, и занозить там руки было проще простого.
Сделать особый вклад означало спрятать ликеры и виски. Сторонники сухого закона уже победили в столице Южной Каролины Колумбии и теперь, несомненно, должны были победить в Вашингтоне. Восемнадцатая поправка победоносно шествовала по всей стране. В сентябре на территории штата запретили производство виски. Потом возьмут и запретят импорт. И кто может поручиться, что в конце концов законодатели не запретят держать в доме спиртное?
Эндрю Энсон сделал пристройку к банку – просторное помещение, сплошь уставленное стеллажами от пола до потолка. По городу быстро распространился слух о появлении «ячеек для особых вкладов», и многие клиенты поспешили зарезервировать места для запасов спиртного, которые хранили у себя дома, а также для новых партий, заказанных у поставщиков.
Стюарт с улыбкой подумал о перегонном кубе, который Сэм прятал у себя за магазином, в роще. Сэм Раггс иногда разрешал ему сходить туда и подбросить дровишек в огонь. Юноша живо вспомнил резкий, приторный запах булькающего варева и то, как в него падали мухи. Они кружились слишком низко над открытыми чанами и пьянели от алкогольных испарений. Иногда работники, приставленные к кубу, заключали пари, сколько насекомых встретит смерть в ближайшие десять минут.
Стюарт был готов биться об заклад, что благодаря сухому закону дела у Сэма пойдут в гору. Самогонный бизнес станет куда прибыльнее агентства по продаже «фордов». Но как же не хватало Стюарту честной трудовой грязи на ладонях и под ногтями, как тосковали по моторам его ловкие пальцы!
– Мистер Трэдд? Мне нужна ваша помощь. Зайдите за дом.
– Да, сэр, мистер Уолкер. Иду. – Ноги у Стюарта не слушались, были как ватные. «Я ненавижу это место, – думал он. – Еще больше, чем школу. В школе хоть каникулы бывали. А я все прошлое лето не вылезал из города. Пегги и Гарден были в Барони, а я что? Весь день в банке и весь вечер – мамины нотации. Что бы ей уехать из города и оставить меня в покое… Я бы хоть с друзьями встречался. Так нет, ей тоже надо было остаться. Ей необходимы все эти званые чаепития с приятельницами и нужен я, чтобы в жару таскать для них мебель по этому дурацкому тесному дому».
– Мистер Трэдд!
– Да, сэр, мистер Уолкер, я иду.
Эндрю Энсон, наблюдавший за этой сценой из противоположного угла помещения, вздохнул. Стюарта не выгонят, он, Эндрю, дал слово. Но как бы ему хотелось подыскать для Стюарта хоть какое то дело, которое мальчик сумеет не провалить. И еще ему хотелось бы, чтобы вид у Стюарта был не такой несчастный.

Маргарет занимали те же мысли. В чем дело, что происходит с ее детьми? Она искренне не могла понять, почему они не чувствуют себя счастливыми. Ограниченность и полное отсутствие воображения – эти далеко не лучшие качества были для самой Маргарет в каком то смысле подарком судьбы: ей и в голову не приходило, что у других людей могут быть цели и честолюбивые устремления, отличные от ее собственных.
А ее цель в жизни была достигнута. Трэдды жили в городе и были приняты в обществе. Почему Стюарт и Пегги упираются и не желают ходить на приемы? Почему Гарден стала такой хмурой? Наконец то она учится вместе с девочками своего круга и ей разрешено с ними дружить. И что, пригласила она хоть раз кого нибудь из одноклассниц к себе домой? Ни ко го. И сама ни во что не играет, а слоняется по дому с унылым видом, и только. Занзи все время ворчит, что Гарден путается у нее под ногами… Занзи… Да, и Занзи очень изменилась. Дети теперь куда больше действуют ей на нервы. Конечно, она тоже не молодеет. «Интересно, сколько ей лет? – лениво подумала Маргарет. – С этими чернокожими никогда не поймешь». И вдруг холодок пробежал у нее по спине.
«Через мою могилу гусь перепрыгнул». Она вспомнила эту примету и заставила себя отбросить мысли о возрасте. Маргарет уже исполнилось тридцать три. В свой день рождения она плакала, пристально вглядывалась в зеркало, делала неприятные открытия и снова плакала. К тому времени Трэдды уже несколько месяцев провели на Трэдд стрит, и жизнь Маргарет вошла в определенную колею, миссис Трэдд заняла свое место в том чередовании приемов и ответных визитов, под знаком которого проходили дни любой чарлстонской светской дамы средних лет. В первые недели после переезда с Шарлотт стрит, когда новость о том, что Трэдды снова поселились в городе, только начала распространяться, на подносе у Маргарет в прихожей скапливалось особенно много визитных карточек.
И ее настойчиво просили возвращать визиты. Она выпивала в гостиных галлоны чая и разговаривала столько, что у нее садился голос. И узнавала многое о том единственном, что ее интересовало: о светском обществе Чарлстона.
Она узнала, что может появляться на улицах без сопровождения, что леди не только ходят в магазины и в гости, но даже совершают моцион в одиночестве, и ничего предосудительного в этом нет. Она услышала и приняла к сведенью множество сплетен. Она выяснила, что понапрасну стыдилась, живя на Шарлотт стрит, – на той же улице в глубине сада стоял дом Уилсонов, а они играли заметную роль в светской жизни. И оказывается, в стесненном положении находились решительно все, а те, кто не находился, делали вид – считалось, что «приличные люди все потеряли во время войны». Маргарет видела, что ей и ее детям здесь рады, что чарлстонцы приветствуют их возвращение в свой прежний круг. И главное, Маргарет поняла, что она из девушки превратилась в матрону. Время вальсов безвозвратно прошло, ее коробке с сувенирами уже пятнадцать лет, и царицей балов нельзя стать на четвертом десятке. Но об этом лучше не думать, а то леди может расплакаться.
От этого портятся глаза и появляются морщинки, а даму с морщинками никто и никогда не пригласит танцевать. Непоследовательность Маргарет снова помогла ей сохранить присутствие духа; Маргарет всегда ухитрялась с жестокой трезвостью смотреть на вещи и в упор не видеть неприемлемых для себя истин.
Маргарет, сидя в постели, потянулась к звонку; вошла Занзи.
– Занзи, растопи камин и подай мне шаль. Я не встану, пока комната не прогреется, я не могу одеваться на холоде. И еще, принеси мне газету. Утром Пегги ее у меня просто выхватила, я ее и просмотреть не успела. Пегги думает, что в этом доме никто, кроме нее, не умеет читать.
А Пегги в это время читала брошюру о жизни Сьюзен Б. Энтони. Одновременно девушка отскребала огромную суповую кастрюлю. Дело происходило в судомойне при столовой Красного Креста, где работали все юные леди города. Это был их вклад в будущую победу над Германией. Пегги бы охотнее пошла в медсестры, но это было для дам постарше. А на долю молоденьких девушек оставалась столовая. Хорошенькие работали подавальщицами, менее эффектные личики можно было увидеть на кухне. Пегги, как оказалось, плохо готовила; ее поставили мыть посуду.
Она вытерла мыльные руки о передник и перелистнула страницу. Перед тем как погрузиться в чтение, она с трудом приподняла кастрюлю.
– Позвольте, я помогу вам, – прозвучал у нее за спиной мужской голос.
Пегги с усилием наклонила кастрюлю, из нее полилась мыльная вода.
– Я не нуждаюсь в помощи, – отрезала Пегги. – Женщина может справиться с любым делом не хуже мужчины. – Она резко опустила кастрюлю в чистую воду, чтобы ополоснуть. Раздался громкий хлюпающий звук. – Ну вот, – с торжеством в голосе сказала Пегги.
– Прекрасно. Но мне кажется, если человек что то делает, он должен делать это хорошо, независимо от того, мужчина он или женщина.
Пегги обернулась к незнакомцу:
– Кто посмеет сказать, что я сделала это плохо?
– Боюсь, что я. – Это был курсант из Цитадели, одетый в парадную форму: белые перчатки, золотые галуны на рукавах и фуражке и блестящая, украшенная султаном сабля на перевязи винного цвета.
– Что? – Пегги опустила руку в чистую воду и кончиками пальцев нащупала у края кастрюли прикипевшие остатки супа.
– Благодарю вас, господин ревизор, – буркнула она. – Я исправлюсь. – Пегги снова погрузила кастрюлю в мыльную воду, забрызгав подол своего форменного платья, и схватила щеточку.
Курсант протянул руку к ее брошюре.
– Не вздумайте трогать! – Пегги яростно взмахнула щеткой.
Курсант выронил книжку:
– Простите, пожалуйста. Я просто подумал, не Гоголь ли это.
Пегги от удивления опустила щеточку:
– Что вы сказали?
– Вы назвали меня ревизором. Есть такая пьеса, ее автор русский писатель Гоголь. Когда я вошел, я заметил, что вы читали. И я подумал, что, может быть…
– Я знаю, кто такой Гоголь. – Пегги почему то рассвирепела. И удивилась. Она думала, что, кроме нее, здесь, в этом городе, про Гоголя не знает никто.
– Меня зовут Боб Ферстон.
– Я – Пегги Трэдд.
– Ясно. Как Трэдд стрит.
– Полагаю, что да. – Пегги почувствовала, что еще немного – и она, как обычно, двух слов связать не сможет. Ей всегда было очень трудно разговаривать с молодыми людьми. Именно поэтому она так не любила ходить на приемы, без которых Маргарет не мыслила себе жизни. В гостях Пегги становилась неуклюжей, наступала на ноги партнерам по танцам. Она ни на минуту не забывала, что у нее рябое лицо, что она некрасива. И она не умела того, что требовалось от девушки: улыбаться, ворковать, кокетничать с молодыми людьми и говорить им любезности. Так долго, как с Бобом Ферстоном, она еще ни с кем из молодых людей не беседовала… разве что со Стюартом и с мальчиками из старой школы у Бейкон Бридж, но они словно не замечали, что она девочка, и относились к ней просто по товарищески.
Пегги наконец увидела, что платье у нее залито мыльной водой и что она обрызгала Боба Ферстона. На его форме темнели мокрые пятна. Пегги растерянно уставилась на это загубленное парадное великолепие, потом подняла глаза на лицо юноши. И вдруг поняла, что он красив, как киноактер, что он похож на Фрэнсиса Бушмена? Нет, этот слишком стар, скорее, на Дугласа Фербенкса. Пегги захотелось провалиться сквозь землю. Она вцепилась в кастрюлю и стала тереть ее с такой силой, что от щетки фонтаном полетели брызги и Боб Ферстон отскочил в сторону.
– Прошу прощения, мисс Трэдд. Я разыскиваю мисс Эмили Прингл. Не подскажете ли вы мне, как ее найти?
Пегги старательно не отрывала глаз от кастрюли.
– На входе. Раздает пончики, – буркнула она.
Она услышала, как он сделал несколько шагов и остановился.
– Что ж, всего доброго.
Пегги подняла глаза:
– До свиданья.
Боб Ферстон красивым движением отдал честь и вышел.
– Как я сожалею, что я ему нагрубила, – прошептала Пегги. – А потом швырнула щеточку на пол. – Ничего я не сожалею, – сказала она этому орудию производства. – Он как раз подходит для Эмили. Во всяком случае, если судить не по словам, а по его поступкам.
Какое нахальство делать мне замечания насчет кастрюли! Мыл бы ее сам, если уж так любит чистоту. – Она прополоскала кастрюлю и с грохотом поставила ее на барьер. – И с какой это стати он берет чужие книги?
И в ожидании очередной порции грязной посуды Пегги изо всех сил сосредоточилась на жизнеописании Сьюзен Б. Энтони.
Тележка с грязной посудой появилась, ее толкала Эмили Прингл.
– Ох, Пегги, – высоким от восторга голосом заверещала она, – какой этот Боб Ферстон красавчик, я никого красивее в жизни не видела! С ума сойти, как я волнуюсь. Его сосед по комнате должен был сопровождать меня сегодня на чайный бал, но сделал у себя в училище что то не так, и его не отпустят. Поэтому вместо него со мной пойдет Боб Ферстон. С ума сойти, просто не верится! Он сказал, что ты ему объяснила, как меня найти. Пегги, он говорил что нибудь такое? Он расспрашивал обо мне? Как ты думаешь, он мною интересуется?
Пегги начала вынимать из тележки посуду.
– Он просто спросил, где тебя искать. И ничего содержательного он не сказал.
– Господи, Пегги, да из тебя слова не вытянешь! Как он при этом выглядел? Когда он произносил мое имя, ты ничего не заметила? Какой у него был вид?
– Вид как вид. Он не знал, куда идти, а больше там замечать было нечего.
– А я то так надеялась, – вздохнула Эмили. – Мне то он сказал: «Ваша интересная приятельница мисс Трэдд указала мне дорогу». И я подумала, а вдруг он и тебе про меня что нибудь сказал.
– Нет, Эмили. – Тон у Пегги стал куда более теплым. – Действительно ни че го. Если бы что то было, я бы не стала от тебя скрывать.

В этот день Пегги после работы не вошла, а влетела в дом.
– Я перемыла столько посуды, что у меня, по моему, на руках вся кожа слезет, – объявила она. – Обед готов? Я умираю с голоду.
– Думаю, мне стоит вымыть голову, – сказала она за столом, тщательно разравнивая масло на ломтике хлеба. – Мне почему то кажется, мама, что ты заставишь меня пойти на этот ужасный чайный бал.

25

– Что это случилось с нашей мисс Трэдд? – спросила дама, ответственная за столовую Красного Креста. – Она вдруг стала такая приятная.
– Должно быть, у нее появился поклонник, – ответила даме помощница. – Поклонник – вот лучшее средство, чтобы у девушки исправились настроение и характер.
После их случайного знакомства Пегги разговаривала с Бобом Ферстоном еще три раза. Беседовали они не очень подолгу. Они виделись на трех чайных балах – так назывались первые всплески светской активности, которые подготавливали триумфальное шествие сезона.
Боб, как и полагалось по правилам, сперва танцевал с хозяйкой и почетной гостьей и только потом приглашал Пегги. После нее он танцевал со всеми дебютантками по очереди. «Для этого я здесь и нахожусь, – объяснял он Пегги. – В Чарлстоне на фронт ушло большинство мужчин и партнеров по танцам найти нелегко. Поэтому хозяйки домов, где устраивается бал, звонят нашему командиру и заказывают нужное количество курсантов. Так что танцевать – наш воинский долг»
Пегги было подумала, что и с ней он танцует из чувства долга. Но потом заметила, что Боб танцевал только с дебютантками и с ней. А ей ровно года не хватало до семнадцати – до возраста, когда состоится ее дебют и она начнет по настоящему бывать в свете.
И сам традиционный дебют, то есть церемониал введения девушки в общество, который Пегги раньше так сильно презирала, считая следование этой традиции рабством для белых, теперь казался ей очень хорошим обычаем. А как бы иначе люди могли познакомиться и узнать друг друга?
Ее мнение о дебютах изменилось, когда Цитадель закрыли на рождественские каникулы и Боб Ферстон уехал домой.
– Все время ходить на приемы, – жаловалась Пегги, – и видеть все тех же нудных людей. Правда, и я их, наверное, раздражаю, – честно добавляла она.
Но наконец, за день до Рождества, Пегги получила письмо.
«Я вернусь в Чарлстон второго января, – сообщал Боб Ферстон. – Могу ли я вас навестить?»
Все в семье были очень удивлены: Пегги изо всех сил обняла и в обе щеки расцеловала сидевшую рядом с ней Гарден. «С днем рождения, сестричка! Счастья тебе, счастья, счастья!»
До почты на Брод стрит Пегги бежала не останавливаясь; на почте дала телеграмму: «Письмо получила тчк приходите тчк буду весь день дома тчк». Уже пройдя полквартала, она бегом вернулась на почту, чтобы дописать: «Счастливого Рождества». Получилось больше десяти слов, но ее это не заботило.
Боб Ферстон был серьезный молодой человек. Когда он сделал Пегги замечание относительно недомытой кастрюли, он вовсе не пытался завязать разговор с незнакомой молодой девушкой, он действительно обращал ее внимание на плохое исполнение долга.
Верность долгу и ответственность – на этих принципах основывалась вся его жизнь.
Он был родом из интересной семьи. Его отец, Уолтер, был жителем штата Висконсин. В Южную Каролину он приехал в 1886 году, чтобы получить сведения об Ассоциации фермеров – так называлось массовое политическое движение во главе с Бенджамином Тиллманом. Уолтер Ферстон всю жизнь поддерживал Роберта Ла Фоллета, члена Палаты представителей, прогрессивного деятеля Республиканской партии в штате Висконсин, и был его ближайшим другом.
Ему то Уолтер и написал благожелательный отзыв о целях движения и об организации работы на местах. И еще он написал, что не намерен возвращаться в Висконсин. В Южной Каролине, в маленьком городке под названием Маллинс, обязанном своим существованием переработке табака, он встретил некую мисс Бетти Истер.
Мисс Истер согласилась выйти за него замуж, но только при условии, что он останется в Маллинсе. Бетти Истер была старшим ребенком в многодетной семье, своему брату и трем сестрам она заменила мать, умершую при родах последнего ребенка. Бетти Истер не могла переехать в Висконсин: у нее было слишком развито чувство долга.
Уолтер Ферстон сначала стал компаньоном своего тестя, оптового торговца табаком, а когда тот через два года после свадьбы дочери умер, единоличным владельцем дела. Он и жена вырастили ее брата и троих сестер, а также троих собственных детей и дали всем образование. Боб был младшим в семье, его полное имя было Роберт Ла Фоллет Ферстон. Уолтер не потерял связи со своим другом и не изменил его идеям.
– Так что, как видите, я наполовину янки, – сообщил Боб девушке, – и, по мнению многих, наполовину социалист.
– Социалист! – обрадовалась Пегги. – Я тоже социалистка. Керенский был достойным руководителем, именно он, а не этот ужасный Ленин мог сделать что то для несчастных русских крестьян. – И Пегги с возрастающей горячностью стала излагать Бобу свои путаные представления о революции, происходившей в России.
Боб слушал ее очень внимательно. Когда она наконец спустила пары, он старательно и подробно разъяснил ей суть таких явлений, как социализм, коммунизм и русская революция.
– Ну ладно, – сказала Пегги. – Если это социализм, то я, пожалуй, не настоящая социалистка. Но кто то же должен что то сделать для несчастных крестьян. Знаете, у них там такие суровые зимы, что им приходится есть древесную кору.
Боб улыбнулся:
– Вас это так заботит?
– Да, заботит. Я не могу перенести того, что вокруг столько несправедливости и что одни люди так скверно поступают с другими. – Пегги была абсолютно серьезна.
Зато ее лицо озарилось сияющей улыбкой чуть позже, когда она узнала, что Боб тоже страстный поклонник поэзии Эмили Дикинсон.
Боб навещал Пегги каждую неделю, в субботу вечером. А в субботу днем они ходили гулять. Разговаривали. Говорили о книгах, о политике и – все больше и больше – о себе.
– У Пегги появился поклонник, – сообщила приятельницам Маргарет. – Мне самой трудно в это поверить. Она ничуть не изменилась, такая же шумная, резкая и самоуверенная, а он красивый юноша, намного старше ее, и ему все это нравится. Вот уж действительно, на вкус и цвет товарищей нет.
А причины взаимной симпатии Пегги и Боба были просты. У них было много общего: жажда знаний, гуманистическая ориентация, широта интересов и ранний опыт социальной изоляции. Оба, и Боб, и Пегги, были среди сверстников почти изгоями. Пегги стремилась к серьезному образованию, и это углубляло разрыв между ней и другими девочками, чьи мысли были заняты вещами, более подходящими для юных леди. А Боб со своими популистскими теориями выглядел подозрительным элементом для членов мужского сообщества, где царила жесткая иерархия отношений и люди четко делились на черных и белых, хозяев и работников, демократов (то есть членов Демократической партии) и просто дикарей.
И Боб, и Пегги шли своим жизненным путем самостоятельно, обоим было одиноко. Они подходили друг другу как две половинки одной монеты. После того как за две недели они убедились в своей духовной общности, Пегги уже не вспоминала, что Боб похож на киногероя. А Боб никогда не замечал, что Пегги отнюдь не красавица.

В те первые месяцы 1918 года Маргарет была так же довольна жизнью, как Пегги. Маргарет тоже работала на Красный Крест: она скатывала бинты. Дважды в неделю она встречалась с другими дамами в подвале здания, принадлежавшего масонской ложе, и за работой с удовольствием болтала ни о чем, то есть обо всем на свете.
Им выдали белые халаты и косынки, чтобы нитки от бинтов не цеплялись к волосам и платью, и в этой одежде дамы были похожи на ангелов милосердия – так, во всяком случае, им кто то сказал.
Еще Маргарет участвовала в благотворительной деятельности прихожанок церкви Святого Михаила. После того как закрыли приход Святого Андрея, Маргарет вообще перестала посещать церковь, она даже не позаботилась о том, чтобы ее дети ходили в воскресную школу. Бытовые религиозные привычки Трэддов после переезда на Шарлотт стрит не изменились. Маргарет и дети молились перед едой и после нее, на ночь дети произносили: «Боже, я иду ко сну». По воскресеньям семья спала чуть ли не до полудня, а потом отправлялась в город на поиски развлечений.
Но после переезда в центр Маргарет пришлось вспомнить, что она по прежнему принадлежит к епископальной церкви. Храм посещали все. Маргарет узнала, что у Трэддов есть собственная скамья в соборе Святого Михаила, и теперь их видели там каждую неделю.
Кроме того, Маргарет каждый четверг присоединялась к дамам, которые занимались упаковкой одежды и одеял, пожертвованных для бельгийцев.
У нее оставалось два дня, свободных от церковных дел и служения обществу: один – чтобы в послеполуденное время наносить визиты, другой – чтобы принимать гостей. Маргарет веселым голосом жаловалась на занятость, она говорила, что для себя уже не может выкроить времени.
Беспокоил ее только рост цен, особенно на те предметы первой необходимости, которых стало не хватать из за войны.
– Стюарт, – как то сказала она, – весной будет уже год, как ты в банке. Попроси мистера Энсона о прибавке к жалованью.
– Мама, я не могу.
– Хорошо, попрошу я.
Стюарт сумел убедить ее, что справится сам, – такие вопросы мужчины должны решать между собой. Неделей позже количество денег в его конверте с жалованьем удвоилось. Маргарет расцеловала его и рассказала всем знакомым дамам об успехах сына.
– Конечно, он хотел пойти в армию, – поспешила добавить она. – Но его не взяли. Он слишком молод.
У многих приятельниц Маргарет сыновья в это время находились на пути во Францию, к театру военных действий.

26

В Чарлстоне было множество домов, похожих на тот, в котором жила Маргарет. Их архитектура определялась климатом и географическими особенностями местности; такие дома не встречались больше нигде и были известны архитекторам всего мира под названием «чарлстонский особняк».
Эти дома обычно строили торцом к улице, вход располагался сбоку, к нему вела кирпичная дорожка. Летом в городе стояла почти тропическая жара, поэтому у здешних домов были высокие потолки и всего по две комнаты на этаже, так что каждая комната занимала всю ширину дома. Окна у нее были, соответственно, с трех сторон, и она вентилировалась в нескольких направлениях. Чтобы получилось необходимое число комнат, дома строили очень высокими.
У большинства домов были веранды и длинные галереи вдоль южных и западных стен: они затеняли окна и были открыты навстречу вечернему бризу, обыкновенно дувшему с моря.
Но дом Маргарет был лишен подобных архитектурных дополнений. Он был для них слишком мал и почти зажат между двумя другими такими же старинными домами.
Если бы Маргарет знала, что живет в одном из первых домов, построенных в городе, ей бы это было приятно. Но дом и без того доставлял ей немало радостей. На первом этаже была библиотека, очень эффектная, по мнению Маргарет, благодаря богатым разноцветным обложкам книг, которые Пегги привезла из Барони, а также столовая, в которой было очень тесно из за огромного мраморного стола. Кухня размещалась позади столовой, в пристройке.
На втором этаже, как и во всех старинных чарлстонских домах, находились гостиная и спальня. Гостиной Маргарет гордилась больше всего. Здесь она отвечала на приглашения и писала их сама, изучала – и всегда с удовольствием – газету, принимала дам и поила их чаем, а первый колонист Эшли из своей раззолоченной рамы не без удовольствия на них поглядывал. Спальня на втором этаже была отведена Стюарту. Несмотря на то что ей приходилось подниматься на два марша выше, Маргарет предпочла спальню на третьем.
Там находилась ванная комната, дождевая вода подавалась в нее по трубам из большого открытого бака, установленного на крыше. Ванную строители выгородили на лестничной площадке, между комнатой Маргарет и той, где жили Гарден и Пегги.
Для семейства Трэдд ванная была роскошью. Для Занзи – спасением. Она уже состарилась, ей было тяжело таскать воду и выносить горшки. К газовому освещению она относилась куда прохладнее, чем Маргарет и дети, а к газовой плите на кухне приближалась с неизменным ужасом. Но Занзи всей душой одобряла водопровод и канализацию.
Стюарт вполне разделял ее чувства. Именно по водосточной трубе он и спускался из окна своей комнаты на улицу, когда домашние думали, что он уже крепко спит.
Этот «запасной выход» он обнаружил почти сразу. Он не прослужил в банке и недели, когда, к вящему изумлению Джимми Фишера, окликнул того в варьете «Виктория» как раз перед началом спектакля.
Чем сильнее Стюарт ненавидел свою службу в банке, тем чаще спускался ночью по трубе. А Джимми достаточно скоро ввел Стюарта в круг своих друзей и приобщил к более изощренным удовольствиям, нежели варьете. Стюарт начал курить, выпивать и утратил девственность. Вскоре он привык вести двойную жизнь.
Стюарт прекрасно понимал, что банковский служащий из него никудышный. К своему вящему стыду, он вполне отдавал себе отчет, что его давным давно следовало выгнать и Эндрю Энсон держит его на работе только по доброте душевной. А Стюарт не мог ничего сделать как следует, да да, именно это и говорил ему отец. Правда, Джимми Фишер утверждал прямо противоположное. Но Джимми уговаривал его нарушить закон. А Стюарт отказывался. И не один раз.
Но только до тех пор, пока Маргарет не потребовала, чтобы он попросил прибавки к жалованью.
В этот вечер Стюарт ответил Джимми согласием. А в следующее воскресенье встретился с ним в павильоне на Острове Пальм.
– Вот она, приятель, – усмехнулся Джимми. – Ну, что скажешь?
Стюарт не находил слов. На плотно утрамбованном прибоем песке красовалось чудо, которое он и не надеялся увидеть своими глазами. Длинное, низкое, роскошное, ослепительно блестящее на солнце. «Ролс ройс», модель «серебряный призрак».
Джимми похлопал юношу по спине:
– Давай давай. Проверь, на что этот красавец годится. Бьюсь об заклад, ты и представить себе не можешь. Очки на переднем сиденье.
Стюарт ступал по песку, как лунатик. Он читал о «серебряном призраке», видел его фотографии, но был совершенно не готов к встрече с реальностью – она превосходила все его ожидания. Он протянул к машине руки и с благоговением обошел ее, не смея дотронуться до сияющего металла. Потом открыл дверцу и осторожно опустился на кожаное сиденье. Затем провел пальцами по приборному щитку, взялся за рычаг переключения скоростей и наклонил голову к коробке передач, с наслаждением вслушиваясь в почти бесшумное перемещение шестеренок, собственной кожей ощущая плавность их движения.
Когда он нажал на стартер, двигатель сразу же заработал. Стюарт поднял голову, повернул лицо к солнцу. Он проверял мотор, и мотор работал в едином ритме с его сердцем.
– Ну все, парень попался, – объявил Джимми. – А он ее еще даже на ходу не пробовал. Что то будет, когда он превысит сотню.
Сэм Раггс вышел откуда то из тени:
– С хорошим водителем эта машина за две минуты обставит на десять миль все, у чего есть колеса. А с этим парнем за рулем, наверное, просто снимется с места и полетит. Я не знаю никого, кто бы так, как он, управлялся с автомобилями. Модель «Т» у него в руках мурлыкала, как «панда». А что он сделает из «призрака» – одному Богу известно.
В Южной Каролине уже приняли запрет на спиртное, а за год до него Восемнадцатую поправку. Сэм Раггс намеревался заняться импортом спиртных напитков. Продукция его перегонного куба приносила приличную прибыль, так оно было и так будет. И теперь он хотел освоить выездную торговлю. Конструкция у «роллс ройса» была подходящая. Четыре ящика бутылок с товаром из лучших погребов Европы прекрасно умещались под его сиденьями. И последний потомок лучшей чарлстонской семьи будет развозить этот товар с настоящим шиком. Во мраке ночи. На «серебряном призраке». Сэм громогласно рассмеялся – хорошая получилась шутка.

0

11

27

«Я всегда выдуваю пузыри», – заливался тенор. Граммофон, купленный Стюартом, стоял на столе в библиотеке; Маргарет не желала держать его ни в гостиной, ни даже у себя на этаже в комнате Стюарта. А Пегги очень нравилось возиться с граммофоном. Каждую неделю она вынимала из бумажных конвертов пластинки и стирала с них пыль. А когда заводила граммофон, поворачивала ручку очень нежно и бережно, без своих обычных резких движений.
У нее были записи всех хороших песен, и новейших, таких как «Я всегда выдуваю пузыри» и «Я всегда иду за радугой», и более старых: «Вон там», «О, Джонни», «Для меня и для моей девушки», «Покуда плывут облака», «Пикардийские розы», «Подальше спрячь свои печали» и «Когда ты приколола тюльпан». Стюарт даже открыл счет в музыкальном магазине Сейглинга. Пегги собиралась купить все пластинки Энрико Карузо, чтобы Боб слушал их по субботам.
– Да да, пожалуйста, – откликнулась Пегги, когда в дверь постучали. Она ожидала, что войдет Гарден. Если Гарден бывала дома, когда Пегги включала граммофон, то всегда приходила слушать.
Дверь распахнулась, вошел Боб Ферстон.
– В училище нам объявили, что сегодня праздник, – объяснил он. – Хорошие новости из Франции. Фош назначен командующим Союзных войск.
– Это хорошо?
– Очень. В четырнадцатом году он побил немцев на Марне, тогда французские такси подвозили ему резервистов прямо к линии фронта. Подумайте сами, что он сможет сделать, имея под началом американскую армию.
Пластинка закончилась. Пегги ее сняла.
– Что вы хотите послушать? Напоить вас чем нибудь? Накормить?
– Нет, спасибо, не хочется. Ни есть, ни пить, ни слушать музыку. Мне хотелось бы сказать вам кое что. Вы не хотите пройтись? Погода сегодня прекрасная.
– Пойду надену шляпу.
Они вышли по Митинг стрит через парк Уайт Пойнт Гарденс на эспланаду, тянувшуюся вдоль бухты. Там Боб взял Пегги под руку.
– Странно, что здесь асфальт, – сказал он. – Когда я приехал поступать в Цитадель, была брусчатка. Автомобили на глазах изменяют мир.
– Именно это и говорит мой брат. Он на них просто помешан.
– Я знаю. – Встречаясь с Бобом, Стюарт не говорил ни о чем, кроме автомобилей.
Пегги и Боб шли медленно. Над испещренной солнечными бликами поверхностью воды носились чайки. За спиной, в парке, играли дети, их высокие голоса сливались в почти музыкальный щебет. Ветер шевелил сухие листья пальм, росших вдоль эспланады, и крошечные волны ударялись о камень низко под парапетом. Пегги поняла, что раньше никогда не слышала этих звуков. Она много раз ходила сюда с Бобом, но впервые они шли молча. Она остановилась.
– Боб, так о чем вы хотите со мной поговорить? Вы так долго не можете начать, наверное, это что то важное?
Боб посмотрел на нее сверху вниз. Шляпа у нее съехала набок, полуразвязавшийся бант не держал волос, они топорщились упругой, бесформенной массой. Платье у Пегги было измято, на манжете красовалось чернильное пятно.
– Пегги, я вас люблю, – сказал Боб.
– Боб! – Пегги обхватила его за шею, шляпа у нее съехала еще больше. Боб взял ее за запястья, снял со своих плеч ее руки и прижал к бокам; секунду девушка стояла по стойке смирно.
– Пегги, мы на людях.
– Мне это безразлично. Мне будет безразлично, даже если мы окажемся на первой полосе газеты. – Она сдвинула шляпу на макушку и из под загнутых полей одарила его сияющей улыбкой: – Я тебя тоже люблю.
– Я хочу познакомить тебя с моими родителями. Они тоже этого хотят. Я им столько про тебя писал.
– Я буду этого очень ждать, не испытывай мое терпение. Надеюсь, это случится скоро?
– Да, скоро. Родители и братья приедут на выпускной праздник. Я хочу, чтобы ты пошла туда вместе с ними, а потом мы пообедаем в гостинице. А после этого, любимая, мне придется немедленно уехать в Кемп Джексон для прохождения службы. Офицерское звание мне присвоят сразу после окончания училища.
– Нет! Боб, ты мне сам говорил, что Цитадель нужна тебе, чтобы стать инженером, чтобы строить. Ты же не солдат! И ты не веришь, что эта война имеет смысл.
– Я считаю, что никакая война не имеет смысла. Но мы в ней участвуем, и у меня есть долг перед родиной.
– Долг! Как это мужественно звучит. И какая это все глупость! Позволить, чтобы тебя убили, – это глупость.
– Перестань, Пегги. Ты прекрасно знаешь, что для тебя долг и ответственность значат не меньше, чем для меня. В мире много плохого, много несправедливого, и на всех нас лежит ответственность; мы должны постараться и сделать этот мир лучше.
– Но это не способ. Позволить кому то себя убить – это не способ.
– Но я не собираюсь умирать.
Пегги отчаянно затрясла головой:
– Нет, тебя убьют. Я знаю, что тебя убьют. А если ты умрешь, то я покончу с собой.
Боб рассмеялся:
– Ну вот, в этом вся моя Пегги. Знаешь, я тебя за это и люблю, за все твои крайности. Я люблю тебя за то, что ты все переживаешь в тысячу раз сильнее, чем другие люди. Ты еще такая молодая! Ты не дашь мне преждевременно состариться. Мне все в тебе нравится, Пегги Трэдд, так и знай. Ну ну! Вот и все. Ты же слышала, что я тебе говорил? Ты ведь уже успокоилась?
– Я все слышала, Боб. Ты со мной прощался, я понимаю. Потому что ты все уже решил.
– Да, решил.
– Тогда зачем? Зачем ты сказал, что меня любишь, если ты намерен от меня уехать? – Пегги отвернулась, подняла плечи, ссутулилась, опустила подбородок на грудь, словно пытаясь собственной спиной отгородиться от Боба.
Он положил руку ей на плечо:
– Пегги, ты у меня в сердце. Ты – часть моей жизни, и лучшая ее часть. Мне ненавистна мысль, что я расстанусь с тобой. Но поступить иначе я не могу. Помоги мне, я нуждаюсь в твоей помощи.
Рука Боба по прежнему лежала у девушки на плече. Она приподняла подбородок, повернула голову и поцеловала ему руку.
– Я сделаю все, что ты скажешь, Боб Ферстон. Скажи мне, как я могу тебе помочь?
– Посмотри на меня и постарайся мне улыбнуться… Ну вот и умница. У тебя самая красивая улыбка на свете, даже когда она не слишком радостная и уверенная. А теперь дай мне руку. Обе руки. И снова скажи, что ты меня любишь. Так же сильно, как я тебя.
– Я люблю тебя, Боб Ферстон.
– И ты выйдешь за меня замуж, когда я вернусь, и пойдешь со мной на край света, и, пока я строю свои плотины, будешь жить в глуши, в хижине с пауками.
– Я выйду за тебя замуж и перебью всех пауков в джунглях, чтобы они не мешали тебе строить твои плотины.
Боб сжал ей руки.
– Не сомневаюсь, – сказал он, – тебя и на это хватит. Кажется, я сейчас тебя поцелую прямо на улице, и пускай все на нас смотрят.
– Только не вздумай откладывать. Я все время целовала подушку и говорила себе, что целую тебя. Я хочу знать, как это бывает на самом деле.

Каролина Рэгг чуть было не разбила свой «кадиллак» о пальму.
– Нет, ты видела? – сдавленным голосом произнесла она. – Это дочка Маргарет Трэдд. Я уверена.
Ее мать покачала головой:
– Каролина, как это грустно. Наступил новый век – и прощай все старые правила. Я сожалею, что не родилась на пятьдесят лет позже.

28

Этим летом Гарден поехала в Барони одна. Маргарет договорилась, что дочка будет жить у Тремейнов, в лесном доме.
– Мама, но я же их совсем не знаю, – жаловалась Гарден. – Неужели нельзя, чтобы Пегги поехала со мной, как в прошлом году? Цисси все делала по хозяйству, и мы прекрасно жили.
– Пегги не хочет с тобой возиться, и я тоже. У нас достаточно работы в Красном Кресте.
– Ну тогда можно я буду жить вдвоем с Цисси?
– Глупости. Тебе всего двенадцать. Кроме того, я уже обо всем договорилась. Стюарт отвезет тебя в воскресенье.
– На новой машине? – «Роллс ройс» Стюарта произвел на всех дам семейства Трэдд сильное впечатление. По наивности ни одна из них не задалась вопросом, откуда у Стюарта деньги на такую машину. Автомобильные дела касались только Стюарта, отнюдь не их.
– Конечно, на новой машине, – раздраженно ответила Маргарет. – Иди занимайся своими делами и оставь меня в покое.
Маргарет опустила жалюзи и без сил растянулась на кровати; лоб и глаза она прикрыла куском влажного полотна. Дети – как это обременительно! Она подвинулась, чтобы лечь на другую, еще не согретую ее телом, часть покрывала. Какая жара, а ведь еще не наступила середина июля. Может быть, и ей стоило бы уехать из города. Нет, этого делать нельзя. Ей нужно сворачивать бинты, паковать посылки в Бельгию. У тех, кто принадлежит к избранному обществу, столько обязанностей!
Из под ее опущенных век по щекам потекли слезы. Тело Маргарет содрогалось от сдавленных частых рыданий. Нет, к избранным она не принадлежала. К настоящему светскому обществу. Или не принадлежала по настоящему – так, как ей хотелось. Она была обманута, одурачена, ее ввели в заблуждение все эти груды визитных карточек на подносе в первые недели после переезда на Трэдд стрит, обманула преувеличенная приветливость, с которой ее встретили в церкви Святого Михаила, одурачили все эти приглашения работать в комитетах при Красном Кресте, при церкви, при Собрании конфедератов. Она была уверена, что ей удалось попасть в центр того единственного, узкого, плотно спаянного круга людей, которые что то значили, – в чарлстонское высшее общество.
Как же она ошибалась! Это был не круг, а множество концентрических кругов. Она была членом нескольких комитетов, но не входила в тот главный комитет, откуда рассылались приглашения принять участие в работе остальных. Ее приглашали на большие приемы, но не на ужины для избранных. Она была не в центре, а где то на краю, сбоку. Когда управление прихода постановило сменить обивку на молитвенных скамьях, с ней даже не посоветовались. Элизабет Купер, сестра судьи Трэдда, единолично решила, что нужен гобелен, а не бархат. А ведь она даже не ходит в церковь.
Ничего, Маргарет им всем покажет. Она пока не знала, каким образом, даже толком не понимала, что значит «им». Но она так и уснула со сжатыми кулаками.

– Гарден, это и есть твоя прежняя комната? – В голосе Гарриет Тремейн чувствовалось желание угодить.
– Да, мадам. – Гарден помнилось, что эта комната гораздо больше.
– К сожалению, на коврике пятно. – Миссис Тремейн заметно нервничала. – Мой малыш Билли жил в этой комнате и уронил на пол бутылку чернил. Я все время думаю, как ужасно, что детей в школе заставляют с самого начала писать чернилами. Они же в младших классах еще совсем маленькие и не понимают, сколько неприятностей из этого может выйти. – Миссис Тремейн не закрывала рот, оправдываясь и извиняясь за каждую мелочь, которая, по ее мнению, могла не понравиться Гарден.
А Гарден была сильно смущена. Зачем миссис Тремейн понадобилось говорить ей все это? «Это же не мой дом», – подумала она. А потом поняла. Да, это был не ее дом, но миссис Тремейн имела на него еще меньше прав. Дом был частью Барони, а Барони принадлежало ее семье. Мистер Тремейн работал на Трэддов. Они могли просто выгнать его, уволить, если он допустит какую нибудь оплошность. Или если ее допустит миссис Тремейн.
От этих мыслей Гарден сделалось очень грустно. И еще от мысли, что в обществе такой нервной женщины, как миссис Тремейн, лето наверняка покажется очень долгим. И Гарден решила рискнуть:
– Простите, миссис Тремейн, могу я попросить вас об очень большой любезности?
– Гарден, обо всем, что в моих силах. Убедить ее оказалось нетрудно.
– Большое спасибо, миссис Тремейн, я побежала в поселок. Я договорюсь с Цисси, чтобы она ходила ко мне хозяйничать, и пришлю мальчика, чтобы он перенес мои вещи в главный дом.

– Господи Боже правый, что это за взрослая белая леди к нам пришла? – Реба крепко стиснула Гарден в объятиях; на ее радостные восклицания к хижине потянулись все жители поселка. – А теперь сядь, посиди, милочка, а Реба принесет тебе что нибудь попить. Чего ты хочешь? Лимонада? Кофе с молоком?
– Кофе с молоком. И поджаренного хлеба. С беконом.
– Деточка, тебя что, совсем не кормят в этом твоем Чарлстоне?
– Кормят. Но не так, как здесь. – Реба совсем не изменилась, ее кухня тоже, и Гарден почувствовала, что снова становится частью этого когда то родного ей мира. – Как я рада, что вернулась!
В дверь и в окна заглядывали все новые и новые лица.
– Привет, Тайрон, – от радости захлопала в ладоши Гарден. – Привет, Моуз, привет, Сара, Флора, привет, Джуно, Минерва, Даниель, Абеднего. Не стойте на жаре, идите сюда. Я так хочу на всех на вас посмотреть как следует.
Все было по прежнему, и все таки что то изменилось. Гарден не могла понять, что именно, пока Тайрон не назвал ее «мисс Гарден».
– Реба, – спросила Гарден, – что случилось? Почему Тайрон так странно себя ведет? Почему они все неуверенно входят и смотрят на меня как то искоса?
– Дело в том, милочка, что ты стала взрослой.
– Нет, нет, ничего я не взрослая. Я какая была, такая и есть. Ты сама увидишь. И сегодня вечером я пойду пить коктейль из под коровки. Где наш голубой кувшин?
Реба положила руку ей на лоб:
– Поздно уже для этого коктейля, девочка. С какой стороны ни посмотришь – поздно. Голубой кувшин треснул, его уже два три года как выбросили. А Метью в поселке нет. Он служит в армии.
– Ох! Как он, с ним все в порядке?
– Все хорошо. И деньги мне каждые две недели присылает. Так что Реба скоро станет совсем богачкой.
– Хоть это приятно. А кто нибудь еще служит? Где Люк, Джон?
– Рыбу ловят, сразу после церкви пошли. Скоро придут. В армии только Метью и Кьюфи. А так все работают на военной верфи. Там и мужчины, и женщины. Цисси у военных в прачечной зарабатывает больше, чем Метью и Кьюфи вместе.
– Ой е ей! А я как раз собиралась пойти к Цисси. – И Гарден рассказала Ребе, как ей удалось сбежать из лесного дома.
Реба рассмеялась:
– Зачем тебе Цисси, когда у тебя есть Реба? Сейчас у меня нет мужчины в доме, я буду приходить к тебе и хозяйничать. Но я буду приносить с собой Колумбию.
– Ох, Реба, у тебя что, снова ребенок?
– Ну конечно. Неужели Метью уйдет в армию просто так и оставит меня скучать без дела? У меня дочка, сладкая моя дочка.

Этим летом Гарден отчаянно старалась остановить время. А оно только и делало, что издевалось над всеми ее попытками. Ее старые платья по прежнему висели в шкафу, но все они были ей узки и коротки. Она не только выросла, у нее начала меняться фигура. Это ее сердило. Она пробовала выдергивать волосы у себя на лобке, но это было слишком больно. И она старалась не смотреть ни на них, ни на свои груди и не замечать тех странных ощущений, которые возникали, когда она одевалась и ткань скользила по соскам.
Она изо всех сил цеплялась за детство. А оно ускользало у нее между пальцев. Вечера в поселке проходили как обычно. Люди сидели на ступеньках, на крылечках, разговаривали, пели, смеялись, глядя на дурачества детей; потом, когда небо темнело и на землю опускалась прохлада, пение становилось громче, к нему присоединялись мерные хлопки в ладоши или постукивание палочками по ступеньке или деревянной миске; удары становились все сильнее и чаще, пение – все громче, радостнее и зажигательнее и наконец переходило в танец. Сперва вскакивал кто то один, потом танцевали двое, потом уже пять, потом девять; сидящие и танцующие, восклицая, смеясь и хлопая в ладоши, выплескивали свои эмоции, претворяя их в необузданный, завораживающий ритм; они отбивали его на земле ступнями, всецело повинуясь ему, вскидывали руки и ноги. Гарден тоже танцевала и пела, как в те годы, когда была изгнанным из дома ребенком и когда каждое воскресенье означало для нее пикник и настоящий праздник.
Но теперь с ней происходило что то новое, непонятное. Пение и хлопки, казалось, проникали ей в кровь, помимо воли овладевали развинченными движениями ее рук и ног, ритмичным вихлянием плеч и бедер. Танцы опьяняли ее, но после них она испытывала беспокойство, вместо того чтобы, как прежде, засыпать от блаженной усталости.
Реба смотрела на нее, и Ребе было грустно, как бывает всегда, когда что то кончается. Ее девочка, та уродливая синяя малышка, из горла которой она когда то отсасывала смерть, больше не была ребенком и сама не знала, что душа ее уже утратила невинность.

Стюарт выключил фары, и дорога утонула в темноте. Но это не имело значения: он помнил ее наизусть, всеми пятью чувствами. Он угадывал ее рельеф по вибрации сиденья и по движениям руля в руках, по его поворотам, когда в меру накачанные пневматические шины пружинили, приспосабливаясь к перепадам уровня под колесами, к знакомым, как собственная ладонь, выбоинам и ямам. Стюарт чувствовал качание ветвей у себя над головой, он знал, что проезжает через дубовую рощу как раз перед плавным поворотом дороги. Запахло водой, и он притормозил, чтобы въехать на мост. За мостом его ожидали три мили прямого, как стрела, пути. Он закрыл глаза, чтобы лучше ощутить темноту, и разогнал «призрака» до предельной скорости.
Опьяняющее возбуждение быстро прошло. Так бывало всегда. Но ради этих мгновений Стюарт жил. В подобные поездки он всегда отправлялся ночью – либо когда луны вовсе не было, либо когда из за плотной завесы облаков не выглядывала ни одна звезда. Это были излишние предосторожности, но Стюарт на них настаивал. Ему было необходимо ощутить опасность, противопоставить ей все свое мастерство и умение.
Он свернул на дорогу к Барони и снизил скорость. Главным сейчас было двигаться бесшумно. Поселок спал, но Стюарт опасался разбудить собак. «Роллс ройс» оправдывал свое название. Он двигался почти беззвучно, плыл, как призрак.
Стюарт ехал к одному из самых красивых мест на плантации – к Кипарисовой топи. Кипарисы выглядели как пришельцы из другого мира. Они росли прямо в пруду, их мощные, с корявыми утолщениями внизу серые стволы возносили основания крон высоко над неподвижной водой. Кипарисы были как образы деревьев, искаженные сновидением. Или ночным кошмаром. Они двоились, как в зеркале, отражаясь в пруду, и это делало их еще более нереальными. А воду они окрасили в такой глубокий черный цвет, что, казалось, в нее превратилась сама ночь. Ни волны, ни малейшей ряби не было на поверхности пруда. Она была абсолютно неподвижной и гладкой, если не лил дождь.
И вокруг царили неподвижность и тишина – сверхъестественная, гнетущая, почти осязаемая. Кипарисовая топь поражала своей красотой. Или повергала в ужас. Негры из Барони и близко к ней не подходили, уверенные, что здесь находится логово то ли злого духа, то ли чудовищно огромного древнего аллигатора. У Тремейнов непонятно черная вода и растущие прямо из нее, без земли, деревья своей неестественностью тоже вызывали страх. Даже браконьеры обходили Кипарисовую топь стороной, они говорили, что там нет дичи.
Короче, топь была идеальным местом, чтобы спрятать что то от глаз людских подальше. И Сэм Раггс держал там свое контрабандное виски.
Это место не внушало ему страха. По его мнению, там было по своему даже красиво. И в воскресенье, в тот час, когда все обитатели плантации уходили в церковь, он мог спокойно подъехать к черному пруду и выгрузить там свой товар.
У дороги на Барони было ответвление, ведущее к топи; оно заросло кустарником, но привести его в порядок так, чтобы это не очень бросалось в глаза, оказалось несложно. Десяти работникам хватило на это трех дней – трех воскресений. На опушке леса дорогу для маскировки перекрыли кучей валежника. Сдвинуть ее в случае надобности, а потом вернуть на старое место не составляло труда.
Из всех Сэмовых хитростей тайник возле Кипарисовой топи доставлял ему наибольшее удовольствие. Идея была прекрасна своей простотой. Едва ли остался в живых кто нибудь из тех, кто помнил, как в старые времена из кипарисового дерева и из ветвей кипариса делали дранку, корзины, даже лодки; в ту пору над топью целыми днями раздавался стук топоров и запряженные быками телеги то подъезжали, то отъезжали по прекрасной дороге, выложенной из бревен, которые были покрыты слоем крепко утрамбованной земли. Иногда Сэм думал, что ему хотелось бы увидеть Эшли Барони в те времена, когда это была самая богатая плантация на реке.
Но, напоминал он себе, для него, Сэма, куда лучше, чтобы дела обстояли так, как сейчас. Кипарисовая топь была просто золотой жилой. И он был застрахован от неприятностей. Разумеется, благодаря Стюарту Трэдду. Это его земля. Он может держать здесь все, что ему вздумается. Опасно было только увозить и привозить товар примерно раз в месяц. Благодаря взяткам товар попадал в Саммервиль, благодаря изобретательности и осторожности – в Барони. Стюарт брал на себя основной риск: доставку спиртного в город, к покупателям. Но кто станет задаваться вопросом, почему молодой владелец плантации, да еще носящий фамилию Трэдд, ездит, когда ему вздумается, по заросшей дороге. Земля то его.
Стюарт заполнил ящики под сиденьями и поехал обратно. Зажег потайной фонарь и передвинул на место маскировочную кучу валежника. Улыбнулся, задул фонарь. Теперь можно было двигаться дальше.
Он смежил веки, чтобы глаза привыкли к темноте, чтобы все чувства обострились. Ветер шевелил ему волосы. «Черт побери, – подумал он, – облака может разогнать, а месяц сейчас должен светить вовсю».
Он мчал по дороге, обгоняя ветер. Нужно было миновать поселок, пока темно. Если проснутся собаки, ничего, он успеет проскочить, исчезнуть из вида до того, как раскроется первый ставень.
Он думал, что все получилось, как надо. Месяц выглянул лишь на мгновение, потом его снова съели облака, а собаки лишь несколько раз слабо тявкнули во сне.
Но одно окно в поселке оставили открытым, чтобы легче дышалось груди, которая уже с трудом вбирала в себя лишь маленькие глотки воздуха. Старая Пэнси сухими пальцами ухватилась за свои синие бусины и пробормотала, скорее простонала:

– Плоский глаз…

29

Сара разбудила Ребу и Гарден до рассвета.
– Мамаша Пэнси. Она умирает. Она хочет увидеть Гарден – проститься.
Гарден отыскала дареное ожерелье, торопливо надела. При встрече с девочкой Пэнси всегда смотрела, на месте ли ее подарок. Этим летом старуха часто посылала за Гарден. Иногда к ее приходу Пэнси успевала совершенно погрузиться в далекое прошлое. В такие дни, услышав голос Гарден – а девочка теперь говорила, как белые, – Пэнси принимала ее за мисс Джулию Эшли и начинала толковать о давно умерших людях или о хозяйственных делах на плантации, и тут ее уже никто не мог понять – так сильно изменилась жизнь со времен ее молодости. И Гарден повторяла «да да да» в ответ на все, что говорила Пэнси, пока та не закрывала свои древние, морщинистые веки, погружаясь в сон.
Но порой Пэнси бывала вполне в здравом уме и по прежнему командовала окружающими. В такие дни она обычно рассказывала свою любимую историю о том, как «этих янки прогнали с плантации», или просила Гарден спеть одну из своих любимых песен, а сама дирижировала пальцем, чтобы задать темп. Однажды Гарден обожгла руку о плиту, и девочке было велено бегом бежать к Пэнси. И Пэнси ей «сделала». Держа руку девочки у своего лица, она стала что то нашептывать, приблизив губы к длинному красному пятну. Гарден низко наклонила голову, но не смогла расслышать, что говорит старуха. Пэнси на глазах теряла силы, ее бормотание становилось все тише, но она не умолкала, губы ее продолжали напряженно шевелиться, пока сначала боль, а потом и след ожога полностью не исчезли.
Эта древняя, худая, как мумия, старуха, полузатерянная в своей гигантской постели, обладала для Гарден огромной притягательной силой. Она любила слушать старую Пэнси, охотно для нее пела. Убежать от старухи ей хотелось, только когда Пэнси, крепко держа ее за руку, начинала произносить пугающие слова о проклятье, которое лежит на Барони, и упрашивала Гарден поскорее покинуть плантацию. А Гарден не знала, что говорить и что делать. Ей оставалось только дожидаться, когда Пэнси, обессилев от всплеска эмоций, впадет в беспамятство.

Хижина Пэнси была ярко освещена. К ней пришли все жители поселка. Люди по очереди входили и кланялись сначала своей старой правительнице, потом ее правнучке, Пэнси младшей, которую вызвали к больной из дома возле церкви. Муж Пэнси младшей, проповедник Эшли, стоял в углу, и по щекам у него катились слезы, так тяжело ему было навсегда прощаться со своей старинной противницей.
Гарден и Реба тоже поклонились в свой черед. Старая Пэнси прошептала что то Пэнси младшей.
– Она говорит, не надо уходить, – перевела та. – Она хочет, чтобы мисс Джулия с ней осталась.
Реба усадила девочку на стул возле огромного стола. Сама тоже села рядом и стала поглаживать по руке Гарден, которая почти не помнила себя от горя. Раскачиваясь и размеренно, успокаивающими движениями прикасаясь к запястью девочки, Реба запела: «Ждет меня отдых от всех трудов…»
И люди за окном подхватили рефрен: «…после смерти».
Реба вела, а они вторили.

Ждет меня отдых от всех трудов
После смерти.
Преисполнилась, о Господь,
Ликованьем душа моя
Утром, Господи, после смерти.

К Гавриилу архангелу я иду
После смерти.
С ним говорю и радуюсь я
После смерти.
Преисполнилась, о Господь,
Ликованьем душа моя
Утром, Господи, после смерти.

Сестра Пэнси идет туда, где дождь не польет ее
После смерти.
Сестра Пэнси идет туда, где дождь не польет ее
После смерти.

Вот со мной говорит Иисус
После смерти.
Вот я иду, беседую с ним
После смерти.
Преисполнилась, о Господь,
Ликованьем душа моя
Утром, Господи, после смерти.

– Она отходит, – сказала Сара, – уже утро. Лампа в хижине больше не казалась ярким пятном.
Небо в окне светилось бледным золотом новорожденного дня. В лучах низкого солнца четким силуэтом вырисовывалась фигурка сидевшей у окна Гарден, сияли ее разноцветные, рыже золотые, растрепанные волосы.
Пэнси охватила дрожь, она дернулась и резко села в постели. Ее похожая на птичью лапу рука сжала плечо Пэнси младшей. Прежний мощный торжествующий смех наполнил комнату. Пэнси указала на Гарден.
– Благодарю тебя, Господи, – звонким голосом произнесла она. – Свеча с реки Иордан.
Гарден пела для мамаши Пэнси в последний раз. В белом, как все плакальщики, она стояла над могилой, пока яму не засыпали. Лицо у девочки было в пятнах и опухло от слез. Гарден трясло, но ее низкий, с богатыми модуляциями голос ни разу не дрогнул. Неверными руками она держала букет полевых цветов, один за другим роняя их на гроб, и пела любимый гимн старой женщины.

Я на запад смотрю, смотрю на восток,
И я вижу вдали колесницу.
Четверка седых коней, она унесет тебя
Через реку Иордан, на другой берег.

Я смотрю – Моисей в камышах уснул.
Он лежит, притаившись на дне корзины.
Каждая прядь его светится для тебя
Свечой с реки Иордан, с другого берега.

0

12

30

Маргарет и Пегги добрались до дома почти одновременно. Здесь, за закрытыми ставнями царила прохлада, после изнурительной уличной жары дом напоминал оазис в пустыне. «Гуммиарабик» – так называли чарлстонцы свою влажную августовскую погоду.
Пегги швырнула шляпу на стул и промокнула лицо и шею смятым носовым платком.
– У меня прекрасные новости! – еще не отдышавшись, воскликнула она.
А Маргарет уже успела усесться с ногами на диван и теперь обмахивалась пальмовым веером, сильно пахнущим одеколоном.
– У меня тоже. Сядь, Пегги, и успокойся.
Но Пегги была слишком взволнована, чтобы сидеть. Она лихорадочно мерила шагами маленькую гостиную, ее порывистые движения всерьез угрожали хрупкому, в стиле шератон столику в центре комнаты.
– Я только что из Чарлстонского колледжа, – заявила она. – Этим летом туда набирают женщин, и меня охотно примут.
Маргарет высоко подняла голову, помахала веером перед потной шеей.
– Пегги, не болтай глупостей. Ты кончишь учебу в этом году, и у тебя будет дебют. Я только что от Эдит Энсон. Она не хотела, но мне удалось ее уговорить, твой праздник назначен на очень удобный день. И я договорилась о зале, это будет в Саут Каролина холл. Мы устроим для тебя прием перед балом девиц Монтегю. Это лучший вечер сезона.
– Мама, ты меня никогда не слушаешь. Мне совершенно не нужен этот дурацкий старомодный дебют. И кроме того, ты же тысячу раз говорила, что у нас нет денег. А в колледже я смогу получить стипендию.
Маргарет отмахнулась от слов дочери веером.
Пегги подбоченилась и приготовилась к схватке. Но скандал не успел разразиться – вошел Стюарт. Он тоже принес новость, но она, в отличие от двух предыдущих, не сулила никому ничего хорошего.
– В городе испанка. В больницу Роупера сегодня попало чуть не сорок человек. И мистер Уолкер тоже там. Он просто рухнул на пол сегодня в банке.

Так что Пегги пришлось выдержать сражение с матерью еще через несколько дней и уже по другому поводу. Маргарет намеревалась бежать от чумы – так называли испанку в Чарлстоне. Пегги наотрез отказалась ехать с матерью в Барони. Красный Крест приглашал добровольцев любого возраста помочь в уходе за жертвами эпидемии.
– Мама, я же здорова, как буйвол. Мой долг находиться там, где я могу быть полезной.
Переубедить ее оказалось невозможно.
Стюарт не мог уехать из города. Банк продолжал работать по обычному расписанию. Как и большинство мужчин, Стюарт по дороге на работу и обратно защищал лицо марлевой маской и далеко обходил всех, кто кашлял или передвигался нетвердой походкой. Но прибегать к подобным маневрам приходилось редко. На улицах почти никого не было.
Маргарет, отправившись в Барони, тоже надела в дорогу марлевую маску. Сидя в машине, она прижимала к носу пахнущий апельсином ароматический шарик. Люди готовы были хвататься за что угодно, прибегали к любым средствам, чтобы как то защититься от эпидемии, которая все набирала силу.
У поворота на Барони Стюарту и Маргарет бросилась в глаза пестрая и на редкость нелепая фигура. Это Гарден несла из поселка в главный дом выстиранное для нее Сарой постельное белье и одежду. Все это лежало в огромной корзине, которую Гарден уверенно держала на голове и с удовольствием шаркала босыми ногами по дорожной пыли. Именно так негритянки всегда переносят тяжести, и Гарден научилась сохранять равновесие с грузом на голове, еще когда ей было лет восемь, но ее домашние видели это впервые.
Маргарет вскрикнула сдавленным от ужаса голосом.
– Ты только посмотри на нее! – почти завизжала она, обращаясь к Стюарту. – Какой позор! Останови машину, заставь ее сесть к нам.
Стюарт посигналил. Гарден обернулась, ухитрившись даже не покачнуть корзину, и, широко улыбаясь, помахала им рукой. Маргарет застонала. Гарден выросла, прежняя одежда ей не годилась, поэтому она щеголяла в новом самодельном наряде. На ней был балахон длиной до середины икры, сшитый из цветастых мешков, в которых перевозили муку. В толстые косы Гарден вместо ленточек были вплетены шнурки для ботинок. На ее босых ногах колючки куманики оставили множество царапин разной длины, и царапины эти были на разных стадиях заживления.
– Гарден? Что с тобой случилось? – спросила Маргарет.
– А что, очень заметно? С июня я выросла на четыре дюйма.
Стюарт больше не мог удержаться от смеха. Поэтому он сделал вид, что закашлялся, и Маргарет в ужасе отпрянула от сына. Она снова накинула марлевую маску и прижала к носу ароматический шарик. Гарден с ошарашенным видом смотрела то на мать, то на брата.

Эпидемия инфлюэнцы закончилась в ноябре – так же неожиданно, как началась. Она унесла жизни полумиллиона американцев. Но семьи Трэдд она не коснулась. Маргарет настолько боялась инфекции, что на главный дом, который и так отделяли от внешнего мира бессчетные мили возделанных и невозделанных земель, был наложен карантин. Никому не разрешалось входить в здание. Ребе и Гарден было запрещено выходить. В дом не доставляли ничего, кроме консервов из магазинчика, принадлежавшего Сэму Раггсу; их сваливали во дворе, возле кухонной двери, и, прежде чем внести в дом, долго кипятили.
Гарден Трэдд эти три месяца, проведенные в изоляции, показались самыми долгими за всю ее жизнь. И они же изменили ее жизнь окончательно и бесповоротно.
Главный дом был очень велик, но где бы Гарден ни оказывалась и во что бы ни играла, она неизменно мешала матери. В пустых комнатах, где не осталось ковров, эхо многократно усиливало каждый звук. Единственным убежищем для девочки был чердак. Заставленный сундуками, шкафами и коробками, он поглощал шум ее игр и звуки ее песен. Как для Пегги и Стюарта много лет назад, чердак служил для Гарден неиссякаемым источником развлечений, играл для нее роль волшебной страны «как будто».
Однажды днем ей посчастливилось найти ящик с книгами, до которого не успели добраться Пегги и Стюарт. Это оказалось собрание проповедей. Гарден вытащила книги и построила из них что то вроде трона. Последние две, с самого дна ящика, она оставила, чтобы сделать из них скамеечку для ног. Но когда до этого дошел черед, одна из книг упала и раскрылась. Это оказалась не книга, а сделанная в виде книги в тяжелом переплете шкатулка тайник.
Внутри, завернутый в кусок расшитого шелка, лежал блестящий медный ключик, сплошь покрытый гравировкой – узором из полумесяцев и звезд. К чему он подходит, что им удастся открыть?

– Куда запропастился этот ребенок? – сварливым голосом сетовала Маргарет, обращаясь к Ребе. – Достаточно с меня того, что приходится есть эту кошмарную пищу. С какой стати я должна есть ее холодной? – Она швырнула салфетку на стол. – Поставь мою тарелку в камин, чтобы она не остыла. Я пойду поищу Гарден, а когда задам ей как следует, вернусь ужинать. Тарелку Гарден не трогай, она будет есть холодное. И к тому же стоя.
Маргарет понадобилось десять минут, чтобы обойти все комнаты, сердито окликая дочь.
Когда Маргарет, стуча туфельками, поднялась на чердак и распахнула дверь, она уже не просто злилась – она была вне себя от ярости.
Ее взору предстало создание из другого века. В слабом предзакатном свете, струившемся из маленьких пыльных окон чердака, Маргарет показалось, что она видит привидение. Но оно заговорило голосом ее дочери.
– Не сердись, мама. Я просто играла в то, что я – дама с этого портрета. – И Гарден указала на миниатюру в инкрустированной перламутром рамке.
Маргарет заговорила очень медленно, с расстановкой, старательно выбирая слова.
– Я не сержусь. Стой спокойно, очень спокойно. Не двигайся. – Она, не веря своим глазам, смотрела на Гарден.
Голову девочки украшал высокий седой парик, на макушке тугие белые завитки были схвачены заколкой в виде яркой, сине серебряной стеклярусной бабочки. Лицо Гарден было набелено до меловой бледности. На щеки и губы она толстым слоем наложила румяна, глаза обвела широкой голубой линией, на круглый, мягких очертаний подбородок наклеила бархатную мушку в форме полумесяца. Другую мушку – звезду – она прикрепила себе на грудь, тоже поверх толстого слоя белил. Гарден была в платье цвета летнего неба, с глубоким декольте и рукавами по локоть, и то и другое по краю было щедро отделано пышными оборками из серебристых кружев. Юбка с узором из серебряных бабочек падала красивыми глубокими складками. Из под нее виднелись серебряные кружева нижней юбки. Гарден была ошеломляюще прекрасна. В ее высокой шее и ничем не стянутой молодой груди угадывались хрупкость и беззащитность, от которых сжималось сердце, но Гарден высоко вскинула голову, чтобы удержать парик, и ее горделивая посадка и прямая линия молодой спины были женственными, царственными и бессмертными, как тайны праматери Евы.
– Откуда ты взяла эти вещи, Гарден? Выведенная из неподвижности вопросом матери, Гарден подняла книгу в заплесневевшем кожаном переплете.
– Ох, мама, так интересно получилось! Это не книга, а тайник шкатулка, я нашла в ней ключ и долго искала, к какому сундуку он подходит. – Она наклонилась, чтобы указать на крышку сундука, и платье соскользнуло у нее с плеч. Она торопливо придержала его, прижимая корсаж к телу. – Оно мне маловато. Я не смогла застегнуть крючки. – Она повернулась к Маргарет спиной, на которой не сходилась застежка. – Наверное, эта леди была совсем крошечная.
– Не огорчайся, – ответила Маргарет. – Тут нужно только правильно подобрать корсет. – Она говорила странным, каким то отрешенным голосом. Она все еще не могла прийти в себя. Гарден – красавица. А она, Маргарет, и никаких признаков этого не замечала. Как она могла быть такой слепой? И не просто красавица. Красавица из красавиц. Это дар свыше, при такой красоте для Гарден не будет ничего невозможного.
– О Господи, уже темнеет! Я, наверное, опоздала к ужину. Мама, извини меня. Мне было здесь так интересно.
– Все в порядке, Гарден. Снимай парик и платье. Только осторожнее. Они, наверное, очень древние. А потом спускайся. Я скажу, чтобы Реба подогрела твою тарелку.
– Мама, а можно я возьму портрет этой дамы с собой?
– Конечно. Возьми его в столовую. Я хочу рассмотреть ее при ярком свете.

31

Стюарт приехал за ними в середине ноября.
– Эпидемия кончилась, – сказал он. – Можете возвращаться домой.
Его очень удивило, что Маргарет, столько времени отрезанная от города, была в прекрасном настроении. И его просто поразило то, сколько внимания она уделяла Гарден. Она стала преданной и ласковой матерью, она шутила, смотрела на дочь с интересом и с восхищением. Гарден была на седьмом небе от счастья. Она не спускала с матери глаз, в которых светились любовь и восторженная благодарность.
Стюарт был рад вывезти своих дам из Барони. Ему следовало возвращаться к своему подпольному бизнесу.
– Реба, Реба, мне тебя будет так не хватать! – Гарден отчаянно цеплялась за Ребу и все не могла ее отпустить.
Реба тоже обнимала ее крепко и долго.
– Милочка, мамаша Пэнси тебе синие бусы оставила, они у тебя?
– Да, конечно. И веревочка с амулетом тоже. А что?
– Ничего. Просто береги их как следует, и все. А за другими твоими вещами я присмотрю.
Старая Пэнси выбрала себе душеприказчиком не кого иного, как проповедника Эшли. Мебель, доставшаяся Пэнси от мисс Джулии Эшли, должна была по ее завещанию перейти к Гарден, и всемогущее ожерелье из синих бусин – тоже.
– Стюарт не хочет ждать, пока я схожу в поселок и со всеми попрощаюсь. Передашь им всем от меня привет?
– Конечно, милочка.
– Реба, я тебя очень люблю.
– Я знаю. И Реба любит свою девочку.
Гарден, сидя в машине, махала рукой, пока Реба не исчезла из вида. И снова махала, когда они проезжали мимо поселка. А в это время в главном доме Реба всхлипывала, давая Колумбии грудь:
– Ушла от меня моя белая девочка, моя малышка! Она выросла и от меня ушла.
Колумбия принялась с жадностью сосать, и Реба, мерно покачивая ее, тихонько запела; слезы у Ребы на глазах высохли.

Маргарет забросала Стюарта вопросами о том, что случилось в городе в ее отсутствие. Кто умер, кто и за кого вышел замуж, привели ли в порядок мостовую на Трэдд стрит?
– Мама, ты что же, не получала своей газеты? Я думал, ты без нее и дня не можешь прожить.
Маргарет негодующе вскинула подбородок:
– Не болтай глупостей, Стюарт. Как я могла пойти на такой риск? А вдруг бы газета была заразной?
– Боже правый, мама! Так ты не знаешь ничего насчет войны? Война кончилась. Перемирие было подписано на прошлой неделе. Люди танцевали на улицах.
– Вот и прекрасно. Может быть, теперь и сахар будут продавать без карточек.
Если на Маргарет конец Первой мировой войны не произвел особого впечатления, то ликования Пегги хватило бы на всю семью. Ей написал Боб Ферстон. Он сообщал, что вернется как только сможет, вероятно даже через месяц другой.
От счастья Пегги стала великодушной. Ее уже всерьез не заботили ни поступление в колледж, ни предстоящий дебют. Она была готова сделать все, чего захочет от нее мать.
– На приеме в твою честь Гарден будет стоять в ряду встречающих. Это поможет ей набраться светского опыта. Ты, разумеется, будешь в белом, поэтому ей нужно будет надеть что нибудь цветное… – Маргарет была счастлива с головой окунуться во все эти сумасшедшие хлопоты: покупки, списки гостей, меню, цветы, портнихи, расписание приемов. Праздник в честь Пегги должен был состояться двадцать третьего декабря.
Гарден показывала всем в школе то место на руке, где был ожог, и рассказывала, как Пэнси его заговорила. Еще она показывала свои амулеты ожерелья и рассказывала про плоский глаз. Девочки слушали, сладко замирая от ужаса, и в результате Гарден приняли в ту компанию, которая в прошлом году ее отвергала. Гарден радовалась своим новым друзьям, была счастлива, что мать к ней наконец то хорошо относится, и все это, вместе взятое, заслонило от нее ее главное огорчение – то, что она взрослела.
В этом году сезон был особенно пышным и праздничным: чарлстонцы отмечали конец войны и эпидемии. Что до Трэддов, то после первых суматошных недель в городе впервые все трое были довольны.
Стюарту теперь нравились балы и приемы. Он больше не мучился тем, что не служит в армии, а его тайная жизнь была сопряжена с таким риском, что он имел все основания чувствовать себя настоящим мужчиной. Вид у него стал лихой и франтоватый, это производило сильное впечатление на дебютанток и ослепляло девушек помладше. А «серебряный призрак» Стюарта вызывал зависть у всех мужчин, независимо от возраста. Так что теперь, завязывая узел на белом галстуке, Стюарт насвистывал. Когда же он сопровождал какую нибудь даму в качестве официального кавалера, вид у него был весьма молодцеватый.
Пегги безучастно выдерживала череду приемов и вечеров, торопливые переодевания в промежутках между ними, вежливые разговоры с очередным ангажированным для нее на весь вечер кавалером и долгие часы, проведенные на стуле у стены во время танцев, – к тому, что ее место именно там, все уже привыкли.
А Гарден было безумно интересно заниматься взрослыми делами, ее восхищали стопки приглашений на подносе у Маргарет, множество букетов, ожидающие своего часа нарядные платья, коробка, полная длинных белых перчаток, туалетная вода, пудра и горячие щипцы для завивки у мамы на туалетном столике. А больше всего ее фантазию дразнило длинное платье, которое она должна была надеть на прием, устраиваемый в честь Пегги. И слова Маргарет, что через несколько лет она, Гарден, может рассчитывать на все то же самое. Все то же самое – и даже больше.
Что до Маргарет, она была в своей стихии и сама это знала. Она была очаровательна, со всеми любезна, и ей удалось расположить к себе многих из тех, кто прежде считал ее не слишком приятной особой.
Она читала, или думала, что читает, жалость в глазах других матерей. Пегги, безусловно, не имела успеха. Но Маргарет мысленно смеялась этим дамам в лицо. Ничего, через четыре года Маргарет им покажет, она им всем покажет! Гарден будет самой блистательной дебютанткой и выйдет замуж так, что весь Чарлстон ахнет. А пока Маргарет скромно сидела рядом с другими пожилыми дамами и разглядывала возможных будущих женихов. Кто из них достаточно хорош для Гарден? А может быть, ее суженый еще не вернулся с войны, из за океана?

Дебют Пегги и вправду не был блистательным. Да на это и не рассчитывали. Прием был чинным и не требовал от дебютантки сверхусилий. Продержаться в центре внимания ни на большом балу, ни даже на чайном Пегги бы просто не смогла. Она не умела ни мило болтать о пустяках, ни кокетничать, и танцевала она плохо. Так что прием был приемом гостей в прямом смысле этого слова: они входили и медленно двигались вдоль ряда встречающих, то есть мимо Пегги и членов ее семьи, обмениваясь приветствиями и недолго разговаривая с каждым.
Вновь прибывшие присоединялись к гостям, которые ели, пили и беседовали за столом. А те через приличное время поднимались, чтобы освободить место для следующей партии гостей, и совершали движение в обратную сторону; они снова шли вдоль ряда встречающих, но теперь уже благодаря и прощаясь.
Стюарт, стоя между Пегги и Маргарет, наблюдал за происходящим. Он видел, как мужчины украдкой выскальзывают на веранду возле холла, и догадывался, что они добавляют себе в пунш кое что покрепче. «Черт бы побрал этот запрет, – думал он. – У нас праздник. Нужно пить шампанское, а не эту отраву, да еще с оглядкой. К дьяволу, это дебют моей сестры. Все должны веселиться. Полиция в зале не появится. И шампанское будет».
Он выскользнул из ряда встречающих и сбежал по широким ступеням, кивками приветствуя гостей, которые чинно и тоже в ряд стояли на лестнице, ожидая своей очереди, чтобы войти.
«Серебряный призрак» взревел и на предельной скорости промчался по Митинг стрит. Стюарт остановился у моста через реку Эшли, перед домом сборщика налогов. И вспомнил, что не взял с собой наличных.
– Я предлагаю сделку, – заявил он смотрителю. – Давайте, я заплачу вам порцией хорошего виски.
Он вытащил фляжку, такую же серебряную, как его ослепительная машина. Стюарт прекрасно выглядел, откинувшись на спинку мягкого кожаного сиденья в своем парадном костюме; в темноте светилась его белая рубашка, и, приоткрытые в уверенной улыбке, сверкали зубы.
Он протянул смотрителю фляжку и с удовольствием убедился, что того изумило превосходное качество виски.
– Все только самое лучшее, – ухмыльнулся Стюарт. – Сегодня у моей сестры праздник. За нее! – И тоже выпил. – Вот что я вам скажу, – рассмеялся Стюарт. – Когда я поеду обратно, мы это допьем. Я ненадолго.
«Роллс ройс» пожирал расстояние. Стюарт вел его уверенно, наслаждаясь и скоростью, и мыслями о фуроре, который он непременно произведет, вернувшись с четырьмя ящиками шампанского. Такой подарок Пегги запомнит навсегда. Славная она, старушка Пегги!
В обычном месте он остановил машину и выключил передние фонари. Луна тут же исчезла за тучами, словно и на небе Стюарт повернул какой то выключатель. Стюарт хмыкнул от удовольствия. Все шло как нельзя лучше. Он разогнался, с удовольствием переключил передачу и отпустил сцепление. Сердце у него нетерпеливо забилось, его охватила знакомая дрожь. «Быстрее, – говорил он себе, – быстрее, надо успеть, пока все не разошлись». «Серебряный призрак», сияющий сгусток энергии, летел вперед.
Машина протаранила решетку моста, в тумане несколько раз перевернулась, скатываясь с берега, и рухнула в глубокую быстрину. Стюарта выбросило на деревья, росшие по другую сторону реки. От удара у него сломалась шея.

– Где твой брат? – сквозь зубы шипела Маргарет. На лице у нее застыла улыбка. – Мы счастливы, что вы пришли. Благодарю вас, я рада, что вам понравилось… Я его выпорю, мне все равно, взрослый он или нет… Как мило, что вы это говорите. Я с вами согласна, это лучший на моей памяти сезон… Спасибо, Мэри. Увидимся на балу… Как он смел так сбежать? Это непростительно… Да, мистер Митчел, нам всем так не хватает судьи Трэдда. Он был бы счастлив увидеть свою взрослую внучку… Спасибо… Спасибо… Как приятно было вас видеть… Как мы рады, что вы к нам выбрались…

32

Логан Генри был так зол, что напрочь утратил свою обычную сдержанность.
– Эта идиотка, – сообщил он Эндрю Энсону, – хочет свести на нет все, что я для нее сделал.
Эндрю налил приятелю виски с содовой и откинулся в кресле, приготовившись слушать. То, что он услышал, заставило его выпрямиться. Идиоткой, оказывается, была Маргарет Трэдд. Она унаследовала имущество своего сына и распорядилась, чтобы мистер Генри продал Эшли Барони, хотя имение и начало приносить ощутимый доход. Единственным возможным покупателем был Сэм Раггс, но суммы, которую он предлагал, с трудом хватало, чтобы выплатить по закладной. И тем не менее Маргарет была склонна согласиться.
Теперь наступил черед Эндрю Энсона поделиться информацией, от которой мистер Генри едва не подскочил. У банка, по словам мистера Энсона, был клиент, готовый купить Эшли Барони. Нет, имен он называть не станет, но предлагает этот клиент существенно больше, чем Сэм Раггс.
Логан Генри хихикнул.
– Думаю, это предложение и Раггса заставит раскошелиться, – сказал он.
Логан Генри не имел представления о том, на какие затраты Сэм в действительности был готов пойти. Кипарисовая топь была необходима Сэму для его алкогольного бизнеса. Несколько недель он пытался тягаться с неизвестным покупателем, давая больше того, что предлагал за Эшли Барони банк, но каждый раз таинственный клиент Эндрю Энсона предлагал еще больше. Когда Сэм наконец понял, что в борьбе за имение он руководствуется уже не логикой, а чистым упрямством, сумма чудовищно возросла. Клиент Эндрю Энсона отдал за имение раз в десять больше, чем оно в действительности стоило.
Чарлстон просто бурлил от догадок и сплетен. Кто этот таинственный покупатель? И сколько денег на самом деле уплатили Маргарет Трэдд? Ни мистер Энсон, ни мистер Генри на эти вопросы не отвечали.
– Мама, правда, что мы богатые? – спросила Гарден. – Девочки в школе сказали мне, что мы очень богатые.
– Гарден, говорить о деньгах – это вульгарно.
– Но мне бы хотелось знать!
– Ну, пожалуй, да. Но ты никогда и ни с кем, слышишь, ни ко гда и ни с кем об этом не разговаривай. По настоящему богатыми нас не назовешь, но мы действительно выручили много денег за Барони.
– И что ты с ними будешь делать, мама? Может быть, ты летом поедешь в горы? Мама Уэнтворт Рэгг всегда ездит, а про них все говорят, что они богатые.
– На самом деле, Гарден, мы с тобой обе летом поедем в горы. Я начинаю вкладывать деньги, полученные за Барони.
– Не понимаю.
– Я хочу обеспечить тебе все условия, Гарден Трэдд. А ты станешь гордостью своей мамы. – Глаза у Маргарет увлажнились. – Кроме тебя, у меня никого не осталось.
Гарден опустилась на колени рядом со стулом Маргарет и крепко обняла мать:
– Я постараюсь, мама, я постараюсь. Я очень постараюсь, чтобы ты была счастлива.
Поверх плеча матери Гарден смотрела на ее письменный стол, вернее, на украшавшие его фотографии, уже в рамках. Стюарт улыбался, стоя возле «роллс ройса»; Пегги на свадьбе улыбалась, глядя на Боба. Свадьбу сыграли очень скромную и второпях. Трэдды были в трауре, а Боба срочно посылали в Европу, в инженерные войска. Пегги отплыла к берегам Европы еще до того, как ее фотографии были готовы.
У Маргарет теперь осталась только Гарден, у Гарден – только мать.

Узнав, что они с матерью поедут в горы, Гарден стала, сгорая от нетерпения, считать дни до отъезда. До сих пор она путешествовала только из Чарлстона в Барони и обратно.
И вот рано утром двадцать второго июня к дому Трэддов подъехал извозчик, чтобы отвезти мать, дочь и Занзи на вокзал. Гарден от волнения не могла усидеть на месте и все время ерзала. Она впервые ехала на извозчике. И никогда не была на вокзале.
Огромный паровоз напоминал ей дракона, он изрыгал громадные клубы дыма, и они столбом устремлялись вверх, прямо в небо, оставляя внизу, далеко под собой, высокий навес над перроном. Возле гигантских колес тоже стелился то ли дым, то ли пар, и Гарден, замирая от сладкого ужаса, пробежала сквозь это низкое облако. Она знала, что дракон ручной. А на самом то деле он и драконом не был. Но жажда приключений и блаженный страх перед неизвестностью заставляли девочку смотреть на все другими глазами, переносили ее из жизни в книгу сказок.
Молодой человек с карандашом и блокнотом метался взад вперед по платформе, пытаясь со всеми поговорить, у каждого спрашивая, как его зовут. Ежегодный традиционный выезд «настоящих чарлстонцев» в горы всегда занимал немалое место в светской хронике. Поезд назывался «Каролинский, особого назначения», и летом его отбытие из Чарлстона каждый день освещали газеты. Маргарет Трэдд украдкой усмехнулась из под густой черной вуали.
В двух вагонах из пяти всегда ехали чарлстонцы. Разумеется, они не занимали все места, но вагоны были всецело в их распоряжении.
Еще один вагон предназначался для других белых пассажиров, некоторые из них тоже могли быть чарлстонцами, но не настоящими, то есть не принадлежащими к избранному кругу чарлстонской знати. Четвертый и пятый вагоны были для негров. В одном из них обыкновенно ехали чернокожие няни, кормилицы и – под их бдительным присмотром – дети.
Полчаса на платформе царил полный сумбур: в поезд сажали детей, заносили игрушки, передавали в окна высокие корзины с плетеными крышками, предназначенные специально для провизии. Наконец проводник крикнул: «Займите свои места!», оглушительно взревел паровой гудок, зазвонили колокола, раздались прощальные выкрики и «Каролинский, особого назначения» с двадцатиминутным опозданием загрохотал по рельсам. Он ехал в Северную Каролину через весь штат, и опытные путешественники знали, что по дороге он будет делать остановки в каждом захудалом городишке и в каждой деревне и всюду задержится на лишних пять или десять минут. За это поезд называли «Каролинский ползучий», но произносили его название с нежностью. Отдых начинался, когда люди оказывались на станции, и долгое путешествие в вагоне, где на все ложился слой гари, было неотъемлемой составной частью этого отдыха.
Ехать было утомительно и скучновато, но Гарден так не считала. Когда поезд оказывался на железнодорожном мосту и вагон качало из стороны в сторону над водой на невидимых рельсах, у нее начинало отчаянно колотиться сердце. Она махала рукой детям возле хижин, мужчинам, чьи фургоны двигались по пыльным дорогам параллельно рельсам, людям на станциях, где длинный, как Мен стрит, поезд с громким шипением останавливался. Названия городов были для нее такой же экзотикой, как названия на школьном глобусе. Она внимательно читала рекламу на гаражах и сараях и завороженно следила за волнистой линией серебряных телеграфных проводов и за мельканием телеграфных столбов, которые под стук колес проносились мимо окон.
Пожилая дама, в царственном одиночестве сидевшая в середине вагона, первой открыла свою корзинку для завтраков. Для остальных пассажиров это послужило сигналом. Вдоль всего вагона молодые люди стали снимать корзинки и подавать их сидящим дамам, и вскоре на всех свободных местах, а также на коленях у многих появились белые квадратные, ярд на ярд, салфетки.
Но Гарден от волнения не могла есть. Уже начинались холмы. А Гарден прежде никогда не покидала низменной части штата. Никогда не видела холмов. И смотрела на них как зачарованная. Потом, через несколько часов, поезд описал длинную дугу и вдалеке появились горы. У Гарден перехватило дыхание. Холмы, конечно, были замечательные, но к встрече с горами ее никак не подготовили. И никто не сказал ей, что горы такие высокие.
Поезд дошел до Гендерсонвиля, штат Северная Каролина, и на маленьком вокзале спустил пары, или, как показалось Гарден, с облегчением выдохнул. Посыпанное гравием пространство вокруг станции было заполнено экипажами, автомобилями, пролетками и блестящими зелеными омнибусами; они стояли ровно в ряд, их открытые задние двери были обращены к платформе. На каждом омнибусе, над дверью, было выведено название отеля.
– Куда мы поедем, мама?
– В отель «Лодж», Гарден, во Флет Рок. Флет Рок называли не иначе, как маленьким горным Чарлстоном. Гарден бросилась было к выходу, но Маргарет вцепилась ей в руку:
– Сперва ты скажешь «всего хорошего» и «желаю вам хорошо отдохнуть» всем, кто был в вагоне.
– Но я не всех тут знаю.
– Это не важно. Скоро узнаешь. – Маргарет подтолкнула Гарден к кучке людей, а сама завертела головой, высматривая Занзи.

Все лето во Флет Рок Гарден не переставала удивляться и радоваться. Отель «Лодж» был длинный и низкий, сложенный из неструганых бревен, но внутри помещения были отделаны гладкими сосновыми панелями. Здание окружала широкая крытая галерея, на ней стояли гнутые столы и стулья. В отеле устраивали экскурсии, пикники, по субботам вечером танцы, причем для новичков на танцах полагались инструкторы, а также поездки верхом по крутым горным тропинкам на скучающих, надежных, твердо ступающих по земле пони и пешие прогулки с гидом по заросшим лаврами склонам к водопадам или огороженным смотровым площадкам. Днем солнце сильно припекало, но по вечерам прислуга клала под каждое постельное покрывало грелку с горячей водой и выдавала каждому отдыхающему по два одеяла, так как, невзирая на холодные ночи, все спали с открытыми окнами. Смолистый воздух тонизировал по утрам и усыплял вечером. Каждый день Гарден поднималась на рассвете, вместе с первыми птицами, и чувствовала себя бодрее, чем когда либо в жизни.
В «Лодже» отдыхали еще три девочки примерно того же возраста, что и Гарден. Когда не было совместных походов, они ездили по ровной дороге от Флет Рок до Гендерсонвиля и обратно на велосипедах, которые выдавали в отеле, или возились у ледяного ручья, протекавшего через территорию. Когда же разражалась очередная гроза, они сидели на галерее и смотрели, как огненные зигзаги молний ударяют в густые леса на соседних горах и на горах под ними. Гарден часто думала, что горы – это и есть рай на земле.
Но за все удовольствия приходилось платить. Маргарет начала приводить Гарден в порядок в первый же вечер после приезда. Их сундуки отвезли в отель заранее, и, когда они вошли, вещи уже стояли в комнате. Занзи отправилась в крыло для прислуги, договорилась, что сможет воспользоваться утюгом в прачечной, и вернулась, чтобы помочь Маргарет распаковать багаж. Гарден охала и ахала при виде своих новых платьев. Ликования у нее поубавилось, когда Маргарет показала ей шляпу с широченными полями, которую Гарден предстояло, не снимая, носить на улице, а также стопки белых нитяных чулок и перчаток.
– Гарден, мы начинаем избавляться от твоих ужасных веснушек. С этого дня тебе на кожу не должен упасть ни один луч солнца.
Каждый день она проводила час с примочками из пахтанья на лице, а руки в это время тоже держала в миске с пахтаньем. На ночь Занзи натирала ее с головы до ног пастой из лимонного сока с солью, а потом, в ванне, снова сильно терла белым мылом. Через неделю Маргарет начала работать над «кошмарными волосами» Гарден. Они всегда доставляли сплошные неприятности. Сперва их было слишком мало, потом стало слишком много. Перед тем как Гарден пошла в первый класс, Занзи постригла ее под горшок и этим только испортила дело. Потом Занзи начала подстригать только часть волос: она приподнимала верхний слой и пыталась проредить то, что было под ним. Но волосы у Гарден были не только чересчур густыми, они еще и невероятно быстро росли. Через несколько недель упрямая новая поросль у нее на голове начинала пробиваться через верхний слой волос и топорщиться ежиком. И Занзи сдалась. В двенадцать лет косы у Гарден доходили до пояса, и каждая была толщиной с ее руку.
Маргарет взяла с собой миниатюру, которую Гарден обнаружила на чердаке. Маргарет подолгу пристально ее разглядывала. Косметика и туалеты восемнадцатого века особой ценности не представляли, но портрет был нужен Маргарет, чтобы разгадать тайну той немыслимой красоты, какую обрела Гарден в старинной одежде. Маргарет решила, что причиной разительной перемены в дочери был прежде всего парик. Высокая прическа из светлых волос – вот что следовало создать из золотисто рыжей, мармеладной, разноцветной копны. Каждые три четыре дня Маргарет ставила на волосы дочери новый эксперимент.
От лимонного сока золотистые пряди посветлели и стали блестеть, как драгоценный металл, но рыжие стали еще ярче и поэтому заметнее.
От помад, продававшихся в Гендерсонвиле, потускнели и рыжие, и золотистые пряди и голова у Гарден выглядела просто грязной.
Мытье волос с последующими тугими повязками на время, пока они высохнут, не дало вообще никаких результатов, разве что Гарден стала мучиться от головных болей.
– Нам бы только избавиться от рыжих, а с золотистыми у нас не будет трудностей, – то и дело повторяла Маргарет. – Нет, Гарден, у тебя все таки худшие волосы в мире.
Маргарет пыталась выдергивать у дочери рыжие волосы. Гарден стоически терпела. Она не хотела быть обладательницей худших в мире волос и тем более не хотела огорчать маму жалобами на боль.
Ее героизм оказался напрасным. Рыжего было слишком много, рыжие пряди росли чересчур компактно и были слишком густыми. Если бы их удалось выщипать, на голове у Гарден осталось бы множество мелких проплешин.
Очередная поездка в Гендерсонвиль, на этот раз к парикмахеру, помогла Маргарет частично решить проблему. Она купила две пары ножниц для прореживания – это были специальные инструменты с находящими друг на друга острыми зубчатыми лезвиями – и научилась ими пользоваться. И вот Маргарет и Занзи приступили к работе. Теперь, после того как ее долго терли и скребли на ночь, Гарден усаживалась под лампу. Маргарет и Занзи расчесывали ей волосы, отделяли рыжие пряди, скручивали каждую в тугой шнурок и делали четыре пять надрезов сверху вниз этими специальными ножницами. Когда рыжий шнур после такой операции раскручивали и расчесывали, на пол летели огненные волоски разной длины. Маргарет и Занзи трудились над головой девочки каждый вечер, пока у них не начинали ныть руки. К концу отдыха прогресс был налицо. Косы у Гарден похудели примерно на треть, и светлые прядки в них явно преобладали.
– Когда ты станешь постарше, Гарден, – говорила ей мать, – ты сможешь носить высокую прическу. Это будет очаровательно. Мы будем по прежнему работать над твоей головой, чтобы совсем избавиться от этих противных рыжих волос. Ты видела, как это делается. Так вот, я хочу, чтобы ты это делала сама – хотя бы по полчаса в день. Тогда, во всяком случае, у тебя не будет прибавляться рыжих волос.
Маргарет была довольна результатами своей деятельности, хотя и не удовлетворена до конца. Гарден начала стыдиться своей внешности и преисполнилась благодарности к матери, которая тратила столько сил, чтобы она, Гарден, выглядела хоть мало мальски сносно.
И еще она была очень благодарна матери за поездку. Несмотря на шляпу, чулки и перчатки, несмотря на мучения с веснушками и на эксперименты с волосами, ей было очень хорошо в горах. И впервые в жизни мать все свое внимание уделяла ей, и только ей. Гарден скучала по Пегги, когда ее вспоминала, но это было не так уж часто. А когда вспоминала Стюарта, то иногда плакала. Но с ней была ее мать, и, когда Гарден удавалось доставить ей радость, это заменяло девочке радость общения с сестрой и братом.
А Маргарет, несомненно, была счастлива. До этого она выглядела поникшей и какой то отстраненной, почти отсутствующей, как и должна выглядеть мать, носящая траур по сыну. И она искренне скорбела о Стюарте. Но она была однодумкой, и теперь все ее мысли сосредоточились на новом предмете – на обтесывании Гарден. Теперь она днем и ночью грезила об одном – о будущем успехе дочери. Она была всецело поглощена этими мыслями, и прошлое для нее быстро отступало в тень. А время, свободное от работы над Гарден, вдруг оказалось заполненным, причем самым приятным для Маргарет образом. Светские дамы стали добиваться ее внимания.

0

13

33

Маргарет Трэдд была неумной женщиной, но простодушной она не была. Она прекрасно понимала, что интерес к ней, внезапно проснувшийся у Каролины Рэгг, был подогрет именно слухами о свалившемся на Маргарет богатстве. Каролина захлебывалась воспоминаниями об их детской дружбе и сахарным голосом соболезновала Маргарет «в ее трагической утрате». Она была так же фальшива, как ее смех. Но она была, и Маргарет это помнила, хозяйкой одного из лучших домов в городе. Самый узкий, самый избранный круг открывался для Маргарет.
Маргарет тепло откликнулась на внимание Каролины Рэгг. Обе матери стали поощрять дружбу своих дочерей – Гарден и Уэнтворт.
А девочки не нуждались в их поощрении. Они с самого начала были в восторге друг от друга. Уэнтворт умела ездить на велосипеде без рук. А Гарден умела плеваться.
– Мама, – говорила Гарден, и в голосе у нее звучало счастье, – как я рада, что познакомилась с Уэнтворт. Она моя самая лучшая подруга на свете.
– Ну и прекрасно. Уэнтворт может оказаться тебе полезной. На будущий год ты пойдешь в частную школу, в Эшли холл. Уэнтворт уже там учится, она тебя со всеми и познакомит.
– Эшли холл? – Сердце у Гарден ушло в пятки. Уэнтворт жаловалась ей, как в этой школе трудно учиться. Потом Гарден приободрилась. Уэнтворт рассказывала, сколько там разных интересных вещей. Там будут уроки тенниса. И бассейн!

Занятия начались в первый понедельник октября. Им предшествовала церемония приема и знакомства со школой, которая состоялась в воскресенье после обеда. Родителям на ней присутствовать не полагалось. В воскресенье Маргарет столько хлопотала над волосами и одеждой Гарден, что девочка поняла: ее ждет чрезвычайно важное событие. А она и без того нервничала от мысли, что ей предстоит войти в комнату, полную незнакомых девиц. И возбуждение матери довело Гарден до того, что у нее разболелся желудок. Поэтому она начала не только нервничать, но и бояться. До сих пор Гарден не знала, что значит болеть, она, кажется, даже никогда не простужалась. Впервые ощутив тошноту и спазмы, она очень испугалась и подумала, что умирает.
Маргарет решительно отмела все ее жалобы:
– Не раздражай меня, Гарден. Ты отдыхала уже достаточно долго. Давай ка надевай быстрее шляпу. Занзи тебя проводит, она уже ждет.
Трамвай был битком набит, и Гарден пришлось стоять. Вагон потряхивало на ходу, и девочка почувствовала себя еще хуже. Но, проехав несколько кварталов, сосредоточилась на том, чтобы не потерять равновесие, и боль прошла.
Гарден и Занзи вышли из трамвая прямо напротив школы.
– Занзи, смотри, – воскликнула Гарден, – это похоже на парк!
Школа Эшли холл размещалась в великолепном георгианском особняке, окруженном широкими газонами с множеством кустов и деревьев. Главное здание не выходило прямо на улицу, его фасад почти скрывала крона огромного, древнего, зеленого, обросшего густым мхом дуба. От мостовой территорию школы отделяла кованая решетка. В ней были ворота и калитка. От калитки шла прямая тропинка для пешеходов, а от ворот – дорога для карет, она описывала изящную дугу, прежде чем слиться с тропинкой у самого входа в дом. На полукруглом островке газона, образованном двумя дорожками, стоял, гордо вскинув голову, железный олень и надменно смотрел на проходящих своими пустыми, металлическими глазами.
– Как ты думаешь, Занзи, можно его потрогать?
– Я думаю, ты опоздаешь, если не пойдешь быстрее. Я буду ждать тебя здесь.
Гарден ссутулилась, потом вспомнила, что мама велела этого не делать, и постаралась расслабиться. Она повернула шарообразную медную ручку, открыла калитку и вошла. Приблизившись к дому, Гарден замедлила шаг. Дом произвел на нее сильное впечатление. Все в нем, казалось, устремлялось вверх. На первом этаже был зимний сад, над ним, на уровне второго этажа, была расположена широкая крытая галерея. Две пары ионических колонн возносились над ней, поддерживая высокий треугольный фронтон. На нем блестело огромное стрельчатое окно, заостренный верх которого смотрел прямо на конек фронтона. Боковые окна были той же формы, но меньшего размера.
Гарден посмотрела на это великолепие, сглотнула слюну и прошла между пальмами в кадках сперва в зимний сад, а потом, поднявшись на две ступеньки вверх, в холл.
– Ох, – выдохнула она.
Перед ней была лестница. Динамично устремляясь по спирали вверх, она, казалось, парила в воздухе.
– Доброе утро, – раздался голос справа от девочки. Гарден увидела, что на нее с улыбкой смотрит какая то дама.
– Простите, пожалуйста, – обратилась к ней Гарден, – а как держатся эти ступени? Они висят в воздухе, как заколдованные.
Дама кивнула:
– И в самом деле, как заколдованные. И это, действительно, своего рода волшебство. Сейчас таких лестниц не умеют строить. Этому дому уже сто лет.
– А вы не боитесь, что она рухнет?
– Нет. Подумай минуточку. Если она не падала целых сто лет, с чего бы ей обрушиться именно сейчас? – Дама дотронулась до руки Гарден. – Ты же видишь, какие здесь мощные ступени. Иди наверх спокойно. Когда дойдешь до конца, свернешь налево, в гостиную; там и принимают новеньких.
Гарден застенчиво улыбнулась. Ей понравился и бодрый голос дамы, и ее приветливость. Гарден предпочла бы остаться здесь, с этой дамой, а не идти наверх к незнакомым людям.
– Меня зовут Гарден, – сказала девочка.
– Я так и подумала. А меня зовут мисс Эмерсон, Гарден. Я ваша учительница английского. Но ты пришла последней, и тебе надо торопиться наверх. Тебя все ждут. И сделаешь ты вот что. У входа в гостиную ты увидишь приятную даму с темно рыжими волосами. Это мисс Мэри Мак Би, она директор Эшли холл. Ты подойдешь к ней и скажешь: «Здравствуйте, мисс Мак Би. Меня зовут Гарден Трэдд». Она пожмет тебе руку, а потом отведет в гостиную и представит остальным девочкам.
– Хорошо, мэм, я так и сделаю. Но мама велела мне сделать реверанс.
– Мисс Мэри считает, что девушкам не следует делать реверансы. Это для маленьких девочек, а у нас в Эшли холл учатся юные леди. Теперь ступай.

Мисс Мак Би довольно крепко пожала руку Гарден. Ее обрадовало, что в ответ на это движение девочка сильнее стиснула свои до того почти расслабленные пальцы. Гарден посмотрела на директора. Перед ней была очень привлекательная молодая дама с прекрасными пышными рыже каштановыми волосами, свободно скрученными на затылке. Гарден ощутила жизненную силу, исходившую от мисс Мак Би. Эта сила словно наэлектризовывала атмосферу вокруг нее и чувствовалась в ее рукопожатии.
А мисс Мак Би увидела бледную, встревоженную девочку, больше всего желавшую, чтобы ею были довольны.
– Тебе понравится в Эшли холл, – сказала мисс Мак Би. – И ты, Гарден, тоже нам всем понравишься.
– Благодарю вас, мисс Мак Би, – сказала Гарден от всего сердца.

Она познакомилась со своими будущими одноклассницами, с учителями, с мисс Эстелой, сестрой мисс Мак Би; потом выпила стакан молока с печеньем; потом вместе с другими девочками они под предводительством мисс Мак Би быстро обошли участок возле школы, спортивные площадки и еще какие то здания. Потом Гарден простилась с кем то, снова за руку, и Занзи отвела ее домой.
Когда мать попросила ее рассказать обо всем, что было утром, оказалось, что Гарден путается и совершенно не может привести в порядок свои яркие и вместе с тем размытые впечатления. Ей вспоминались лестница, железный олень, заросли цветов, посыпанные толченым кирпичом дорожки, парты в просторных комнатах, а еще у какой то девочки вся рука была забинтована, и им всем придется говорить на уроке только по французски, и еще был какой то маленький домик, сделанный из ракушек.
– И, мамочка, мисс Мак Би просто замечательная!

Мэри Вардрин Мак Би, южанка, родом из Теннесси, действительно была необыкновенной для викторианской эпохи женщиной; она получила прекрасное образование, степень бакалавра гуманитарных наук в Смит колледже и степень магистра – в Колумбийском университете. Среди южанок она была едва ли не единственной женщиной с такими дипломами.
Мэри Мак Би была очень энергична и была идеалисткой. Она знала, что ей повезло, горько сожалела, что другим молодым женщинам повезло меньше, что их умственные способности и духовные возможности пропадают втуне, и считала себя обязанной как то повлиять на ситуацию. Нет, мир ей не переделать, но она постарается изменить жизнь возможно большего числа молодых южанок.
Итак, она купила дом на Ратленд авеню, собрала группу единомышленников учителей, таких же подвижников и первопроходцев, как она сама, и в 1909 году открыла Эшли холл. В первый год у нее училось сорок пять девочек, четырнадцать из них на полном пансионе. В родных городках этих пансионерок не было приличных школ, а их родители придерживались почти радикальных взглядов, то есть верили, что женщинам нужно хорошее образование. Тремя годами позже одна из выпускниц Эшли холл поступила в Смит колледж.
Большую часть выпускниц Эшли холл ждало замужество, таков был тогдашний уклад жизни, и мисс Мак Би учитывала его с самого начала своей деятельности. Она знала, что наибольшим успехом среди школ последней ступени для девочек пользуются те, где юных леди окончательно отшлифовывают, готовя к будущей удаче на ярмарке невест. Поэтому в Эшли холл учили рисованию, музыке, искусству красноречия, давали уроки хороших манер, танцев, верховой езды и даже модных видов спорта, например тенниса. Учениц готовили к выходу в свет. На них наводили тот лоск, каким должны обладать настоящие леди, но одновременно им давали образование более широкое, чем во многих колледжах и университетах. Хотя многие из них еще слишком мало знали, чтобы к этому стремиться.
Маргарет Трэдд хотела, чтобы Гарден училась в Эшли холл, так как это была школа для избранных и в ней училась дочка Каролины Рэгг. Гарден хотела учиться в Эшли холл, потому что мама будет этим довольна и потому что там есть бассейн. Так что главный скачок в развитии Гарден произошел благодаря случайному стечению обстоятельств. И тому, что молодая, энергичная дама из Теннесси была очень предана своему делу. Мисс Мак Би и вправду была просто замечательная.

34

– Bonjour, mesdesmoiselles. Je m'appelle Mademoiselle Bongrand.
Гарден посмотрела на одноклассниц. Все они растерялись ничуть не меньше, чем она сама, кроме одной девочки. А эта единственная девочка ответила: «Bonjour, mademoiselle. Je m'appelle Millicent Woodruff».
Девять юных лиц с круглыми от изумления глазами повернулись к Миллисент Вудраф.
– Jre's bien, Millicent, – сказала мадемуазель Бонгранд. – Итак, девочки, урок, оказывается, уже начался. Я сказала: «Доброе утро. Меня зовут мадемуазель Бонгранд». А Миллисент ответила: «Доброе утро. Меня зовут Миллисент Вудраф». А теперь мы все пожелаем друг другу доброго утра, и каждая из вас представится. Смотрите внимательно на мои губы, когда я буду говорить «bonjour», а потом, когда я подниму палец, вам нужно будет произнести это слово вместе со мной. Готовы? Прекрасно. Bonjour. К концу первого занятия Гарден знала имена всех девочек в своем новом классе.
Миллисент Вудраф была пансионеркой из Филадельфии. Она учила французский с первого класса.
Вирджиния Андерсон тоже была пансионеркой. Она была из Вирджинии, так что ее имя было легко запомнить. Она была очень высокая.
Шарлотт Гвиньярд была жительницей Чарлстона. Она была не то чтобы совсем незнакомкой: Гарден раньше видела ее в церкви.
Ребекка Вилсон тоже была приходящей ученицей. У нее были чудесные каштановые косы, не чересчур толстые, но такие длинные, что она могла на них сесть.
Луиза Фернклифф из Джорджии тоже жила в Эшли холл на полном пансионе. Когда ей было велено повторить приветствие, у нее закапали слезы. Очень розовая и вся в ямочках, она и выглядела плаксой и неженкой.
Бетси Уолкер была самой способной в классе. Она схватывала все на лету. Она тоже была из Чарлстона. Гарден подумала, что, кажется, видела ее в поезде, когда они с Маргарет возвращались с гор.
Линн Палмер и Роузэнн Медисон обе были из Айкена, города в штате Южная Каролина. Они жили в одной комнате и даже одевались одинаково – матросские блузы и юбки в складку.
Джулия Чалмерс сидела рядом с Гарден. Она, как и Гарден, не была пансионеркой, а только приходила в школу и хотела с Гарден дружить. Джулия передала ей записку, которую Гарден не успела прочесть, так как мадемуазель ее отобрала.
Когда прозвенел звонок, мадемуазель велела ученицам идти на урок английского в класс напротив.
– Очень скоро, – пообещала она, – мы все будем говорить на уроках только по французски.
Девять новеньких девочек, услышав это, задрожали от страха. Миллисент Вудраф с видом собственного превосходства проплыла мимо них в класс напротив. Мисс Эмерсон сказала «доброе утро» – Гарден просияла и счастливо вздохнула. Она смотрела на мисс Эмерсон с благоговением и обожанием, мисс Эмерсон стала ее кумиром.
Приходящих учениц отпускали из школы в два часа: в Чарлстоне было принято обедать в три, и эта традиция неукоснительно соблюдалась. Когда Занзи и Гарден подъехали к дому, Занзи пришлось подергать Гарден за косы, чтобы хоть как то привести в чувство. За один короткий день на девочку обрушилось столько новых впечатлений, что она почти перестала реагировать на окружающее.
– Смотри, мама, видишь, какие у меня книги! Они совсем новые, нам всем их раздали и разрешили оставить себе. В школе звонит звонок, и тогда мы все встаем и идем в другой класс. Иногда этажом выше, иногда этажом ниже. Я встретила Уэнтворт. Когда я спускалась по лестнице, Уэнтворт поднималась мне навстречу, и она попросила меня сесть с ней во время святого часа. Так называется общее собрание, всех девочек собирают каждый день около полудня, мы поем гимны, молимся и слушаем объявления. Уэнтворт сказала, что на святой час иногда приходят разные интересные люди, а иногда даже показывают кино.
– Гарден, ты столько трещишь, что у меня голова разболелась. Иди вымой руки перед едой. Переодеваться не надо. После обеда мы поедем к портнихе.
– Мама, но у меня же домашнее задание. По латыни. Ты знаешь про латынь? Я сегодня узнала про римлян и про то, что у нас, оказывается, очень много латинских слов. Давай поспорим, что ты не знаешь, почему мы говорим «календарь» и «декада». Догадайся почему, мама, догадайся, пожалуйста!
– Я догадываюсь, что обед стынет. Поторапливайся. Нам нужно много успеть до закрытия магазинов. Ты что, забыла? Тебе в пятницу идти в школу танцев, а мы еще не подыскали туфелек.
Этим вечером Гарден написала Пегги.
«Bonjour, Пегги!
Я теперь учусь говорить по французски, как ты. Пожалуйста, пришли мне ту фотографию, где ты, Боб и армия находитесь во Франции. Я покажу ее французской учительнице. Ее зовут мамед – нет, зачеркни это, я ошиблась, мадемозель Бонгранд, и она очень хорошая, но строгая. Одна девочка передала мне записку, а она ее отняла, и я не успела ничего прочесть. Мне очень нравится Эшли холл. Нам задают очень много на дом, и мне пора делать уроки. Целую. Твоя сестра Гарден.
P.S. Мне купили для школы танцев новое платье и туфли с пряжками. Туфли мне жмут, но мама говорит, что это не страшно».

В Чарлстоне существовала давняя, отработанная схема введения молодых людей в общество.
Разумеется, так этого процесса никто не называл ни вслух, ни мысленно – люди просто делали то, что делалось всегда, и ждали, чтобы получилось то, что, как правило, получалось.
Когда мальчикам и девочкам исполнялось тринадцать, они делали первый шаг на пути к официальной взрослости – начинали посещать школу танцев по пятницам вечером. Там они перенимали многое не только у учительницы танцев, но и у ее четырнадцатилетних учеников, которые уже знали неписаный свод правил поведения и общения в танцклассе. После окончания школы танцев дело брали в свои руки родители. Для пятнадцатилетних они устраивали относительно скромные домашние вечеринки с танцами. Девочки ценили эти праздники больше, чем мальчики: на них присутствовали курсанты из Цитадели. Они были уже студентами, были взрослыми. И девочки чувствовали себя очень искушенными благодаря общению с мужчинами намного старше себя, то есть восемнадцати или девятнадцати лет от роду.
А родители знали, что этим взрослым мужчинам следовало к полуночи быть в казармах, что курить и пить им запрещалось и что у большинства из них в их родных городах уже были избранницы. Так что курсанты серьезной опасности не представляли, а девочки, сами того не замечая, усваивали навыки, которые скоро должны были им понадобиться. Они учились занимать приятной беседой малознакомых людей, быть хорошими слушательницами и выглядеть более взрослыми дамами.
На следующий год эти навыки впервые подвергались проверке. Девочки на правах будущих дебютанток участвовали в сезоне. Но это участие было весьма ограниченным: их приглашали на чайные, то есть дневные балы и обычно на один настоящий. Сопровождающего для девушки всегда тщательно выбирали из числа тех молодых людей, которых она знала по школе танцев и по домашним праздникам: важно было, чтобы девушка не чувствовала себя скованной и могла показать свои достоинства. Но она попадала в общество, где собирались все светские молодые холостяки Чарлстона, она могла проверить на них, чего стоят ее светские навыки, понять, если ум и наблюдательность ей это позволяли, в чем состоят причины ее промахов, и попытаться эти причины устранить.
В первую пятницу октября Гарден поднималась по массивным ступеням широкой лестницы в Саут Каролина холл на первое занятие в школе танцев. Ее сопровождала Уэнтворт Рэгг. Уэнтворты жили на Черч стрит, в двух шагах от Трэддов, и Дженкинс Рэгг предложил, что будет провожать в танцкласс обеих девочек. Ходьбы до Саут Каролина холл было всего несколько кварталов; не зря Каролина Рэгг сказала когда то репортеру в том памятном для Маргарет интервью, что «к югу от Брод стрит до всего рукой подать».
– Ну все, дамы, – сказал на прощание девочкам мистер Рэгг. – Я зайду за вами ровно в девять. Постарайтесь разбить не слишком много сердец, во всяком случае в первый день.
Бал всегда был настоящим событием. Девушка первый раз надевала бальное платье и длинные белые перчатки, первый раз возвращалась домой за полночь, первый раз выпивала бокал шампанского. Это было волнующее преддверие того, что ожидало ее на будущий год: она должна была стать дебютанткой, центром внимания во время своего первого сезона.
Когда девушка первый раз принимала участие в сезоне, это было официальным признанием того факта, что она уже вполне подготовлена для замужества. Во время сезона ее могли разглядеть все возможные будущие женихи. Если счастье ей улыбалось, один из них или несколько начинали за ней ухаживать, и в течение года, то есть до наступления следующего сезона, она выходила замуж. Таким образом процесс, складываясь из приятных и требующих все большего искусства этапов, приводил к нужному результату.

– Хорошо, слишком много не будем. – Уэнтворт хихикнула.
Гарден сжала ей руку.
– Не нервничай, Гарден, – сказала Уэнтворт, – тебя не укусит никто, даже сама мисс Эллис. Ты еще и зубов то ее не видела, а уже трясешься.
Но Гарден сильно волновалась. Мать всю неделю твердила ей, как важно научиться хорошо танцевать. «Ты должна порхать, Гарден. Про тебя все должны говорить, что ты не танцуешь, а летаешь как пушинка». Также Маргарет не уставала сокрушаться по поводу волос дочери: «Прямые как палки и такие страшные! Нет, нам необходимо с ними что то сделать». Всю ночь с четверга на пятницу Гарден мешали спать шишки на затылке. Маргарет накрутила ей волосы на папильотки, и вся голова у нее была в толстеньких колбасках. Но когда она дошла до школы, от кудрей и следа не осталось. Дома, после школы, Маргарет снова торопливо накрутила ей волосы, на этот раз предварительно смочив их для фиксации туалетной водой. Она сняла с Гарден папильотки, только когда та была уже полностью одета, перед самым уходом в школу танцев. И вдобавок подкрутила каждый локон горячими щипцами для завивки. Она стянула густой пучок длинных локонов на затылке у Гарден черным бархатным бантом.
И когда девочки поднимались по ступенькам, Гарден почувствовала, что локоны у нее раскручиваются. Она отметила, что банты у них с Уэнтворт одинаковые. Но волосы Уэнтворт, расчесанные на прямой пробор, вились от самых корней, их блестящие волнистые каштановые пряди с рыжеватыми искорками каскадом спадали по спине.
Девочки вошли в раздевалку, чтобы снять пальто.
– Черт побери! – взорвалась Уэнтворт. – Ребекка Вилсон уже здесь. Вон ее красная накидка.
– Почему «черт побери»? Я очень рада, что она здесь. Я знаю ее по школе.
– Пфф, Гарден, ты тут всех знаешь по школе, я имею в виду всех девочек. Нет, я чертыхнулась, потому что подумала: может быть, брат приведет ее сюда после нашего прихода. Я бы подкараулила на лестнице и постаралась на него наткнуться.
– А он что, тоже ходит в школу танцев?
– Мэн? Господи, конечно нет! Ему много лет, он совсем взрослый. И такой красивый – я просто умираю! Я в него влюблена.
На Гарден это произвело сильное впечатление.
– А Ребекка знает?
– Нет, конечно, и, если ты кому нибудь проболтаешься, я тебя убью. Перекрести себе сердце и скажи: «Умереть мне на этом месте, если проболтаюсь».
Гарден перекрестила левую грудь и сказала: «Умереть мне на месте».
– Ну тогда пошли. Я здесь уже второй год и могу тебе точно сказать, что у тебя все будет в порядке.
Гарден кивнула и улыбнулась. Но ее руки в новых замшевых перчатках отчаянно потели. Она подумала, что, если поднимет руки, пот может потечь наружу. И она натянула рукава пониже, так, чтобы они закрывали края перчаток.
– Не суетись, Гарден, ты прекрасно выглядишь. – Уэнтворт потянула ее к лестнице.
Гарден нервно передернула плечами и сделала свой первый шаг к превращению во взрослую даму.
Узкие губы мисс Эллис не прикрывали до конца ее длинных желтых зубов. Старомодный высокий воротник на косточках не совсем прятал от глаз ее жилистую шею; он доходил только до низко свисавших каплевидных серег, которые красовались в ее ушах с вытянутыми мочками. Мисс Эллис не была красавицей, она напоминала карикатурное изображение старой девы, знала об этом и была озлоблена. Она с трудом зарабатывала на жизнь, обучая детей из привилегированных семейств Чарлстона танцевать вальс, а с недавнего времени под нажимом родителей и фокстрот. Она была незаменима, потому что ее холодность и уксуснокислая мина устрашали мальчиков и не давали им взбунтоваться.
Мисс Эллис не расставалась с длинной палочкой, которой она задавала темп пианистке, миссис Мейес. Миссис Мейес боялась мисс Эллис еще больше, чем дети. И она, и дети не сомневались, что, если они сделают ошибку, мисс Эллис, не задумываясь, ударит их своей длинной палкой.
– Новые ученицы, шаг вперед, – распорядилась мисс Эллис.
Гарден умоляюще посмотрела на Уэнтворт и подчинилась.
– Девочки, встаньте в ряд.
Уэнтворт оказалась права. Все одноклассницы не пансионерки действительно были здесь, отметила Гарден.
– Теперь мальчики. Вперед и в ряд.
Мальчики выстроились в ряд лицом к пяти девочкам. Обе шеренги оценивающе посмотрели друг на друга.

– Ну как? – нетерпеливо спросила Маргарет, когда Гарден вошла в гостиную. – Ох, Гарден, опять эти твои волосы! Кошмар какой то! Скажи мне, правда ведь, у тебя было самое красивое платье? С кем ты танцевала? Кто нибудь приглашал тебя дважды?
– Все хорошо. Мистер Рэгг сказал, что у меня очень красивое платье. Мы проходили основной шаг вальса. Старшие мальчики и девочки умеют делать повороты.
– Так с кем же ты танцевала? У тебя уже есть поклонник?
Гарден пожала плечами.
– Перестань дергаться. То стоишь как истукан, то дергаешься как припадочная! Отвечай, когда я тебя спрашиваю.
– Я танцевала с Томми Хейзелхерстом. Мисс Эллис говорит, кому и с кем танцевать.
– Понятно. Ну, это не надолго; когда вы разучите шаги и повороты, мальчики будут приглашать девочек. И тогда ты перетанцуешь со всеми. Мальчики будут приглашать тебя наперебой.
Гарден посмотрела на свои ноги, так мучительно ноющие в новых тесных туфлях.
– Не думаю, мама, что мисс Эллис им это позволит, – пробормотала она. У нее ни за что не хватило бы духу признаться матери, что из всех новеньких в танцклассе она была самой неуклюжей. Мисс Эллис приставила к ней Томми Хейзелхерста, потому что он был самый высокий и крупный из мальчиков.
– Может быть, вы, Томас, сумеете удержать Гарден, а то я все время боюсь, что она запутается в собственных ногах и упадет, – громко, так чтобы вся группа слышала, сказала мисс Эллис.
А Гарден действительно не понимала, в чем дело с этими школьными танцами. Она любила танцевать. Она плясала вместе с неграми в Барони с тех пор, как себя помнила. И делала это ничуть не хуже других. И в «Лодже» она едва ли не лучше всех танцевала кадриль. Но, как она ни старалась, ей не удавалось «порхать как пушинка». «Я буду еще больше стараться, я буду стараться изо всех сил», – мысленно поклялась она себе. И ушла в комнату мазать пахтаньем лицо и руки перед сном.

35

«Мне нужно больше стараться, мне нужно стараться изо всех сил», – решила Гарден, когда не справилась с первой контрольной по алгебре. И по латыни тоже. И с домашним сочинением по английскому языку.
Когда мадемуазель Бонгранд раздавала контрольные и Гарден увидела большую красную букву «D» на полях своей работы, она совсем пала духом. Французский был тем единственным, что, по мнению девочки, у нее шло хорошо. Она в этой школе всего вторую неделю и уже провалилась по всем предметам. Когда Гарден направилась в следующую по расписанию классную комнату, ноги у нее подкашивались.
– Гарден, – сказала мисс Эмерсон, – будь любезна, после уроков задержись, не ходи в комнату для занятий, мне нужно с тобой побеседовать.
«Она хочет сказать, что меня отчисляют», – подумала Гарден.
– Да, мэм, – громко сказала она.

Учительницы долго обсуждали Гарден во время собрания, которое они всегда проводили в самом начале учебного года для оценки возможностей и достижений своих новых учениц. Каждая из учительниц показала письменную работу девочки и высказала свое мнение на ее счет. Прогноз относительно ее будущих успехов в учебе не был оптимистическим. Все отметили, сколько стараний она прилагает, чтобы ею были довольны.
– Бедная девочка, – сказала мисс Мичем, учительница алгебры, – я все время боюсь, что у нее карандаш сломается, так сильно она сжимает его в пальцах. И почти удивляюсь, что на ее тетрадях с домашним заданием нет пятен кровавого пота.
Мадемуазель Бонгранд покачала головой:
– Просто не понимаю, в чем дело. У девочки прекрасный слух и хорошая память. С устными заданиями она справляется лучше всех в классе. Но что до письменных – она не может сделать даже простейшего упражнения.
– У нее действительно хорошая память, – подтвердила учительница истории. – Она запомнила всех королей Англии, но совершенно не понимает, почему они не любили королей Франции.
И все снова посмотрели на мисс Эмерсон.
– Опять я? – спросила она.
– Верити, но вы сами виноваты. Они же от вас все без ума. Наверное, потому, что вы так читаете им Браунинга.
– Ерунда. До Браунинга мы только через два года доберемся. Это из за моего акцента. Девочки любят все экзотическое. – Мисс Эмерсон была родом из Новой Англии, она очень отчетливо произносила согласные. – Хорошо, я беру ее на себя.
В Эшли холл признавали тот факт, что бывают более и менее интеллектуально одаренные девочки. Но считалось, что необучаемых детей не бывает. Здесь было принято с самого начала замечать, у кого из учениц возникают трудности, и помощь каждой из таких девочек должна была оказывать самая для этого подходящая, по мнению коллег, учительница.

Гарден стояла у стола мисс Эмерсон, пока другие девочки не вышли из класса. Вид у нее был такой несчастный, что мисс Эмерсон захотелось ее обнять. Но обходиться с ней как с ребенком – это не метод, так ей не поможешь.
– Гарден, я знаю, что у тебя трудности с учебой, – сказала мисс Эмерсон, как всегда четко выговаривая каждый звук своим бодрым и звонким голосом. – Ты можешь учиться гораздо лучше.
– Я буду очень стараться, мисс Эмерсон.
– Стараться не значит справляться, Гарден. Ты должна справляться с учебой гораздо лучше.
Гарден повесила голову.
– Я знаю, что ты это можешь. И хочу тебе показать, как это сделать. Желательно, чтобы ты оставалась на продленный день, пока мы не справимся с твоими проблемами. Ты знаешь, что происходит на продленном дне?
– Да, мэм. Но мама хочет, чтобы со следующей недели я по вечерам брала уроки музыки.
– Гарден, если ты не справляешься со своей обязательной работой, тебе бессмысленно заниматься еще и музыкой.
– Мама хочет, чтобы я занималась.
– Я понимаю, – сказала мисс Эмерсон. И она действительно понимала. Маргарет Трэдд была не единственной: очень многие матери хотели научить своих девочек абсолютно всему, что поможет им производить впечатление в обществе. Мисс Эмерсон на мгновение задумалась. – Вот что, Гарден, я напишу записку твоей матери. Я сообщу ей, что, по мнению преподавателей, для школы будет лучше, чтобы в качестве музыкальной подготовки ты занималась пением, а не игрой на пианино. В нашем Певческом клубе тебе понравится. И я сообщу ей, что у нас с тобой намечена одна общая работа, из за которой ты должна оставаться каждый день после занятий. А что либо писать о твоих оценках миссис Трэдд не обязательно – во всяком случае, сейчас.
– Ох, мисс Эмерсон! – Гарден посмотрела на учительницу как на божество.
– Ко мне вот вот придет следующий класс. – Мисс Эмерсон никогда не откликалась на обожание. – Ступай в учебную комнату. Вот тебе оправдательная записка за опоздание. В ней же – разрешение пройти в библиотеку. Я хочу, чтобы ты взяла книгу «Путь пилигрима». Мы будем читать ее вместе. «Она дает духовную поддержку, и, может быть, мне эта поддержка еще нужнее, чем тебе», – мысленно продолжила мисс Эмерсон, глядя в спину уходящей Гарден. У девочки была великолепная осанка. Мисс Эмерсон пометила себе, что Гарден следует направить на уроки хороших манер. Она там будет лучшей из лучших. И похоже, идея насчет Певческого клуба девочке очень понравилась. Мисс Мак Би, стоя возле первого ряда учащихся, обратила внимание, что у Гарден, певшей в заднем ряду, необычайно приятный голос. Мисс Мак Би замечала решительно все.
Девочки с продленного дня могли по своему выбору либо обедать дома и возвращаться в школу в три часа, либо обедать в Эшли холл вместе с пансионерками и учительницами. В письме к Маргарет Трэдд мисс Эмерсон предложила второй вариант, упомянув, что дополнительная плата в этом случае, по мнению большинства родителей, существенного значения не имеет. «С учетом того факта, – писала мисс Эмерсон, – как полезны светские навыки, приобретаемые на этих обедах, для последующих успехов юной леди в обществе».
Как мисс Эмерсон и предполагала, Маргарет велела дочери обедать в школе каждый день. Мадемуазель Бонгранд согласилась, чтобы Гарден сидела за ее столом, где говорили только по французски. Она совершенно точно предсказала, что Гарден очень скоро догонит или даже превзойдет других девочек.
– Пусть она убедится в своих силах, тогда ей будет легче справиться с тем, в чем она слаба, – сказала мадемуазель Бонгранд без тени сомнения в голосе.
Мисс Эмерсон была в принципе совершенно того же мнения, что и мадемуазель Бонгранд. Но то, в чем Гарден была слаба, касалось мисс Эмерсон не в принципе, а на практике.
– Гарден, – твердо сказала она, – ты должна запомнить одну вещь. Каждый из нас не знает, как много он может сделать. Мы терпим поражения по своей вине. Не из за стечения обстоятельств, не из за злой судьбы, не по вине других людей. Кто наносит нам поражение? Только мы сами. Если мы не решим, что не позволим себя победить. – Она посмотрела на Гарден, прочла на ее восхищенном лице полное непонимание и беззвучно вздохнула: – Со временем ты поймешь, что я имею в виду. А теперь начнем.

Перед Днем Благодарения родителям разослали табели их девочек.
– Мама, я знаю, что у меня одно «D», – сказала Гарден жалобно, – но зато все остальные – «С». И я уверена, что скоро исправлюсь.
– Да ради Бога, какое это имеет значение? – пожала плечами Маргарет. – И не делай такую унылую мину. Слишком умные девушки только отпугивают мужчин. А чтобы исправиться, займись своими веснушками, их у тебя снова полно. Ты мажешься пахтаньем каждый вечер?
– Да, мама.
– Ну тогда мажься и по утрам тоже.
– Утром я еще раз просматриваю то, что нам было задано.
– Это ты можешь делать в трамвае. Что у тебя в голове, никто не видит, а что у тебя на лице, видят все. Займись своей кожей.
Несмотря на обструкцию со стороны матери, Гарден училась все лучше и лучше. Ей приходилось много работать, но работала она охотно и наконец научилась добиваться результатов. Теперь она получала «С» (то есть «удовлетворительно») даже по латыни, а по французскому стала получать только «В».
Миссис Лэдсон, дирижировавшая в Певческом клубе хором без музыкального сопровождения, была очень довольна успехами Гарден. У всех девочек с сильными голосами было сопрано, а Гарден пела настоящим контральто; ее глубокий, очень богатый в нижних регистрах голос согревал пение всего хора.
Говорила она тоже сильным, глубоким голосом. Мисс Оукмен, преподававшая декламацию, часть ее успехов приписывала мисс Эмерсон.
– Она старается копировать ваше произношение, Верити. И читает куда отчетливее, чем прежде.
Но весной мисс Оукмен открыла, что у Гарден есть еще один талант, чьим развитием она никому не обязана. В это время девочки перестали читать стихи и произносить речи и начали разыгрывать сцены из пьес.
– Гарден стесняется декламировать перед классом, но на сцене она совершенно преображается. Она прирожденная актриса.
Мисс Оукмен и не предполагала, как верно на этот раз она высказалась о Гарден. Не знали этого и другие учителя, несмотря на всю их наблюдательность. Большую часть своей жизни Гарден действительно играла ту или иную роль.
– Помалкивай и смотри, что делают другие, – посоветовала девочке Реба, когда та пошла в первый класс. И Гарден так себя и вела. В школе она наблюдала за другими детьми и делала то же, что они. И дома, впервые попав в свою семью, стала наблюдать за Стюартом и Пегги и копировать их, в чем могла. Но меньше чем через год, когда она еще не успела обжиться на новом месте, Трэдды переехали в город, и ей опять пришлось приспосабливаться – к новой школе и новому дому. И Гарден превратилась в хамелеона. Она меняла цвет в зависимости от окружающей среды, усваивала манеры поведения и взгляды тех, кто находился рядом, приноравливалась к их требованиям с единственной целью: чтобы ею были довольны, чтобы ее не отвергли. Девочке и в голову не приходило, что окружающие могут быть не правы.

С наступлением весны оживились не только уроки красноречия, преподаваемого мисс Оукмен. Уроки рисования теперь проходили на свежем воздухе, в основном девочки делали наброски с натуры на школьном участке. Раз в неделю мистер Кристи, преподаватель рисования, выводил пансионерок после обеда на прогулки по Чарлстону и «на пейзажи». Мисс Эмерсон включила в эту группу и Гарден. Успеваемость уже позволяла ей один день в неделю обходиться без дополнительных занятий на продленном дне.
Мистер Кристи, как и многие до него, оказался в Чарлстоне случайно и влюбился в него навсегда. Он ехал из Нью Джерси во Флориду, и у него случились неполадки с мотором.
Чтобы убить время, пока механик возился с машиной, мистер Кристи решил пойти взглянуть на форт Самтер. О Чарлстоне Герберт Кристи знал только то, что первые выстрелы Гражданской войны прозвучали именно здесь. Механик объяснил ему, как пройти на Бэттери – ту самую прогулочную дорогу вдоль парка Уайт Пойнт Гарденс.
– Оттуда очень красивый вид, – сказал механик, – хотя смотреть особенно не на что.
Не успев пройти и полдороги до Бэттери, мистер Кристи решил, что продолжать путешествие ему незачем. Он послал телеграмму в Палм Бич тому заказчику, к которому ехал, чтобы написать маслом его жену. В ту пору Герберт Кристи только начинал делать себе имя как портретист. Он без малейших сожалений отказался от этой карьеры. Ни одно лицо в мире не сможет вдохновить его так же сильно, как красота оград и стен старого Чарлстона.
– Вы, обывательницы, смотрите на это! – выкрикивал он цепочке девиц, смиренно шедших за ним следом. Он вскочил на кирпичный пандус возле одного из домов на Черч стрит и стоял, отчаянно жестикулируя, далеко выбрасывая руки. – Неужели вы ничего не видите? Вы что, слепые?
Гарден видела перед собой особняк Уэнтворт Рэгг. В саду миссис Рэгг пила чай с матерью Джулии Чалмерс. «Наверное, к чаю у них шоколадные пирожные с орехами», – подумала Гарден. Кухарка миссис Рэгг готовила лучшие в мире шоколадные пирожные с орехами.
Некоторые старшие девочки находили, что мистер Кристи очень артистичен. Они слушали его и млели от волнения. Да, таким и должен быть художник, дружно утверждали они, да, с падающей на лоб волнистой прядью и длинными предлинными ресницами.
Некоторых его страстные призывы и вправду вдохновляли: они действительно пытались что то увидеть. И видели перед собой мощенную булыжником улицу в тени деревьев, которые росли по обе ее стороны и сплетали над ней свои ветви. Стены оград и фасады домов напоминали тускло розовые, желтовато коричневые или охристых тонов утесы, на которые от времени и непогоды легли пятна и тени. Единственным просветом в этих каменных толщах была открытая калитка слева от мистера Кристи. За ней девочки увидели сад, вдоль кирпичной стены которого, являя взору все оттенки розового, росли азалии. Роскошная глициния, вскарабкавшись по ограде, свесила на улицу свои тяжелые пурпурные соцветия, источающие такой сильный сладкий запах, что он доносился даже до девочек.
А одна девочка увидела игру света и тени на старинных стенах, узор балконной решетки на соседнем доме, такой ажурный и легкий, будто и сама решетка была тенью. От строгих очертаний домов, от великолепия этой простоты, от контраста между суровой чистотой линий и мягкостью пастельных тонов у нее перехватило дыхание. Над высоким, закрытым ставнями окном ближайшего дома от стены когда то отвалился треугольный, с неровными краями кусок штукатурки. Обнажились ровная, прочная кладка и благородный цвет старинного кирпича. Девочка почувствовала, что у нее щиплет в глазах и отвернулась, чтобы одноклассницы не задавали ей лишних вопросов.
Мистер Кристи заметил ее состояние, понял, что с ней, и остался доволен.
– Итак, леди, – объявил он, – нам пора идти дальше. Следуйте за мной. Сегодня мы подышим соленым воздухом и полюбуемся полетом чаек.

– Мистер Кристи очень забавный, – сообщила матери Гарден, довольно поздно вернувшись с этой прогулки домой. – Он обращается к нам по фамилиям и не говорит перед фамилией «мисс». «Ты, Трэдд, как свинья», – сказал он мне.
– Не слишком любезно с его стороны. – Лицо Маргарет окаменело.
– Нет, это он так шутит. Он говорит, что Чарлстон – жемчужина, а я его не ценю, ну, в общем, как в Библии. Мистер Кристи безумно любит Чарлстон и все про него знает. Сегодня он показывал нам дом, где на воротах, вернее на столбах ворот, вырезаны цветы. Он сказал, что это дом Гарденов, а цветы называются гардениями. А я Гарден, и ты тоже была Гарден, пока не вышла за папу.
Маргарет кивнула:
– Этот дом принадлежал нам, пока не пришли янки. И по праву он должен быть нашим, так должны жить мы, а не эти кошмарные Карсоны. Они даже не из Чарлстона. Он делец.
– Мама, что такое делец?
Но Маргарет пропустила вопрос мимо ушей.
– Мой отец, – продолжала она, – говорил мне, что там, в бальном зале, лучший в Чарлстоне пол. Он подается под ногами танцующих и пружинит так, словно вальсируешь в воздухе. Как несправедливо, что мы не живем в нашем доме! Если бы мы сохранили его за собой, в будущем году у тебя были бы такие праздники, которые твоим ровесницам и не снились.
– А что, мы будем устраивать праздники? Я бы хотела отпраздновать свой день рождения, как Бетси Уолкер. У нее мы играли в карты, а не в дурацкие детские игры вроде музыкальных стульев.
– Гарден, не строй из себя дурочку. На будущий год мы будем устраивать для тебя настоящие вечерние приемы с танцами, и ты это прекрасно знаешь.
Гарден была ошарашена и сильно перепугалась. Несмотря на все свои старания, танцевать лучше она не стала.
– Что, мне предстоят еще какие то танцы, кроме танцевальной школы?
Маргарет прикрыла глаза ладонью.
– Боже, за что ты покарал меня этим ребенком? – простонала она. Ее рука, прикрывавшая глаза, бессильно упала. – В следующем… году… тебе… исполнится… пятнадцать… лет, – объяснила Маргарет медленно и раздельно, как обычно говорят с идиотами. – Когда тебе будет пятнадцать, ты перестанешь ходить в школу танцев.
Смятение Гарден только усилилось. Школу танцев полагалось посещать два года, и всем ее одноклассницам из Эшли холл предстояло именно это.
– Гарден, да не стой ты как в воду опущенная. Ты старше своих одноклассниц на год, вот и все. Уэнтворт твоя ровесница, и ты начнешь выезжать тогда же, когда все девочки из ее класса. На самом деле это не имеет никакого значения.
Но для Гарден это имело значение. Ночью, впервые за много лет, она плакала.
На следующий день ее подбодрила реакция Уэнтворт.
– Везет же тебе! – искренне позавидовала Уэнтворт подруге. – Ты на год раньше избавишься от мисс Эллис. А устраивать собственные приемы очень интересно. Летом мы составим подробные списки всех, кто нам нравится, и всех, кто нам не нравится. И я буду учить тебя танцевать. – В груди Уэнтворт Рэгг билось благородное сердце.

0

14

36

Это лето во Флет Рок было до удивления похоже на предыдущее: можно было подумать, что время потекло вспять. Гарден и Уэнтворт были неразлучны, Маргарет и Каролина Рэгг были этим очень довольны.
Маргарет с удовлетворением оглядывала Гарден. Веснушки совершенно исчезли с ее молочно белой, безупречной кожи. Осанка у девочки была великолепная, плавностью и непринужденным изяществом движений Гарден была обязана тем бессчетным корзинам, которые носила на голове в поселке. У нее было превосходное здоровье, об этом говорили ее глаза, идеальные зубы и ровный, густой румянец, который выступал у нее на щеках во время физических нагрузок или в минуты волнения.
Ей уже исполнилось четырнадцать, и тело ее больше не выглядело крепким и жилистым. У нее сформировалась стройная талия и начали развиваться груди и бедра. Маргарет, внимательно разглядывая дочь, с облегчением убеждалась, что Гарден выглядит чуть моложе своих лет. Мать не хотела, чтобы Гарден расцвела слишком рано. Ее красота была при ней, но до поры она должна была оставаться незамеченной. Маргарет неизменно выбирала для дочери свободные платья и узкую, облегающую ногу обувь, а волосы заплетала в тугие косички, закручивала каждую в двойную петлю и привязывала большим бантом над маленькими, прижатыми к голове ушами.
Этой осенью, наряжая Гарден для первой вечеринки, Маргарет обернула ей косы вокруг головы. Гарден выглядела теперь как девочка королева в массивной короне из желтого и красного золота.
– Как красиво, мамочка, – сказала Гарден. – У меня стал такой взрослый вид.
Она ничуть не нервничала из за предстоящего праздника. Все должно было происходить в доме Уэнтворт, а Гарден знала его как свои пять пальцев, и к тому же Уэнтворт все лето учила ее танцевать. Теперь Гарден танцевала вполне прилично. Так что она улыбалась и вертела головой из стороны в сторону, радостно глядя на свое отражение в зеркале.
– Мама, а можно мне проколоть уши? Уэнтворт уже проколола и сегодня наденет сережки.
«Да, – подумала Маргарет, – серьги – это хорошо, серьги будут привлекать внимание и к этим крошечным красивым ушкам, и к длинной, стройной, атласной, белоснежной шее. Но сейчас еще не пора. Со временем, но не сейчас».
– Тебе еще рано носить серьги, и твоей Уэнтворт тоже. Не знаю, о чем думает ее мать. – Маргарет начала было раскручивать корону из кос на голове дочери, но передумала. В этот день Маргарет должна была вместе с Каролиной Рэгг присматривать за порядком на детском празднике. И ей было интересно, какое впечатление произведет Гарден на курсантов из Цитадели. Платье у нее было подобрано очень удачно – высокая стойка и круглый кружевной воротничок, глубокие складки спереди и сзади и шелковый кушак на теряющейся в этих складках талии. Во всей одежде, во всем облике – ничего взрослого и ничего резкого, бросающегося в глаза. Только царственная посадка головы и нежное, очаровательное личико, все еще детское, а не женское. Да, интересно будет посмотреть на их реакцию, очень интересно.

– Гарден, ты прелестно выглядишь. – Миссис Рэгг чмокнула воздух рядом со щекой девочки.
– Благодарю вас, мисс Каролина. И спасибо, что вы меня пригласили.
– Маргарет! – Дамы расцеловались. – Ты действительно хорошо воспитала дочь, у нее прекрасные манеры. Отдайте Розали ваши плащи. Гарден, беги наверх, все уже в гостиной… Маргарет, ну как это все занятно! У меня каждую секунду меняется настроение, я чувствую себя то совсем юной, как наши дочки, то старой, как мисс Эллис. Девочки выглядят очаровательно, а мальчики совсем засмущались. Мы скоро сможем начать, осталось дождаться только Люси Энсон.

Этот вечер был для Гарден сплошным кошмаром. Она вошла в гостиную и окаменела. Уэнтворт и две ее одноклассницы Элис Майкел и Марион Лесли оживленно болтали и пересмеивались с четырьмя курсантами из Цитадели. В углу комнаты три чарлстонских мальчика громко рассуждали об олене, которого удалось подстрелить одному из них. Двоих Гарден не знала, они выглядели очень взрослыми. Один даже курил сигарету. Третьим был Томми Хейзелхерст, но Гарден никак не удавалось перехватить его взгляд.
И Уэнтворт ее тоже не замечала. Элис скользнула по ней глазами и отвернулась. У всех трех девочек платья были в талию. Гарден поняла, что они в корсетах, потому что талии выглядели совсем тоненькими и вид у девочек был очень взрослый. Радостное возбуждение и надежды, с которыми Гарден шла на праздник, мгновенно улетучились, она испытывала только страх и опустошенность. Такой она и была весь вечер: неуклюжей, не способной связать двух слов, несчастной и жалкой. Томми попытался прийти ей на выручку.
– Ты танцуешь не лучше, чем на первых уроках у мисс Эллис, – заявил он с неуместной прямотой. – А ну ка давай, Гарден, раз два три четыре, раз два три четыре. У тебя все получится. Только представь, что мы в Саут Каролина холл и мисс Эллис ощеривает на нас свои бесподобные зубы… Господи, да что ты, Гарден, я же пошутил! Когда кавалер шутит, даме положено смеяться.
– Я не могу. Я не могу смеяться, я не умею танцевать, и я хочу умереть. – Мисс Эллис с ее угрожающе поднятой палочкой пугала Гарден куда меньше, чем ледяные глаза матери и выражение холодного неодобрения у нее на лице.
– Гарден, – сказала Маргарет, когда они вернулись домой, – я не думаю, что требую от тебя слишком многого. Я создаю тебе все условия, я не позволяю себе никаких маленьких радостей, лишь бы у тебя было все, о чем может мечтать девочка, а взамен прошу только одного: сделай над собой небольшое усилие. Небольшое усилие – и все. Сегодня вечером ты унизила меня на глазах у моей лучшей подруги. Мы были у нее в доме, и ты не прилагала ни малейших усилий, чтобы участвовать в празднике наравне со всеми. Ты просто стояла словно аршин проглотила, из за тебя все чувствовали себя крайне неловко. Что ты можешь сказать в свое оправдание?
– Ничего, мама.
– Ничего! Как ничего не сказала за весь вечер. Такого позорного провала в обществе я еще не видела.
– Мне очень жаль. Мама, я постараюсь исправиться, я тебе обещаю.
– Надо надеяться, что ты это выполнишь. А сейчас мне противно на тебя смотреть. Ступай ложись спать. Я больше не желаю с тобой разговаривать.
Назавтра было воскресенье. Гарден стояла на коленях в церкви Святого Михаила и почтительно просила Господа, чтобы он научил ее хорошо держаться в гостях. Она также возблагодарила Бога, что с понедельника возобновляются занятия в Эшли холл.
Но второй год обучения принес Гарден меньше радости, чем первый. Мисс Эмерсон больше с ней дополнительно не занималась.
– В прошлом году ты стала очень хорошо справляться с учебой, Гарден, – сказала она. – Я знаю, что и в этом ты справишься. Без чьей либо помощи.
Кроме того, в этом году Гарден не была по настоящему своей ни в одной группе. Она по прежнему посещала занятия вместе с Шарлоттой, Бетси, Ребеккой и Джулией, но они продолжали ходить в школу танцев. Когда они сплетничали о том, что было в пятницу вечером, Гарден не могла участвовать в разговоре. Вне школы она общалась и ходила на вечера с Уэнтворт и ее подружками, но с ними у Гарден не было общих уроков. И когда в субботу вечером они со смехом перебирали события, случившиеся в школе за неделю, Гарден не могла участвовать в их веселье. Она изо всех сил старалась вписаться в общество, но это удавалось ей куда хуже, чем в прошлом году.
К счастью, были еще Певческий клуб и Драматический клуб, и она по прежнему обедала в школе вместе с пансионерками всех возрастов за «французским столом». Она стала спокойнее, еще больше погрузилась в школьные дела и занятия, и это помогало ей переносить свое частичное отчуждение от подруг и одноклассниц.
Сама того не сознавая, она впитывала в себя атмосферу и дух Эшли холл. Четкий, но гибкий распорядок дня с его чередованием звонков и обязанностей, уважение к человеческой личности, важность самодисциплины и доставляемая ею радость, тяга к знаниям, умение ценить красоту и гармонию становились частью души Гарден, благодаря примеру всех учителей и сотрудников школы, от мисс Мак Би до сторожа Терпса. А когда Гарден смотрела на величественное главное здание Эшли холл, она вообще переставала, сама не понимая почему, чувствовать себя несчастной.
Если же ею овладевало уныние, она шла в вестибюль и подолгу любовалась висящей в воздухе лестницей. От магического совершенства этого архитектурного чуда девочке всегда становилось легче. Время шло, и через несколько месяцев каждая тропинка, дерево, куст или цветок стали служить для Гарден источником утешения и жизненной силы. «Я люблю Эшли холл», – единодушно и с горячностью говорили все его ученицы. Говорила и Гарден – с точно такой же, как у всех, интонацией. Но для нее смысл этих слов был глубже, чем она думала.
Внешняя сторона жизни Гарден почти не изменилась. Она старательно училась, терпеливо и методично отбеливала кожу и прореживала свои рыжие волосы, предоставляла матери решать за нее, какие ей носить платья и прически, посещала все вечеринки для подростков, устраиваемые по субботам, и делала вид, будто ей там нравится. И в конце концов в ее жизни наметились кое какие перемены к лучшему.
Ей предложили петь в хоре церкви Святого Михаила, и теперь каждое воскресенье приносило ей радость. Томми Хейзелхерст взял на себя роль ее официального поклонника, и субботние вечера перестали быть пыткой. С Томми Гарден было спокойно. Он был безнадежно влюблен в Уэнтворт и нуждался в наперснице, готовой выслушивать, как он несчастен. Вскоре он стал провожать Гарден на все вечеринки, теперь считалось, что у нее есть вздыхатель, и она была избавлена от необходимости пробовать свои чары на других мальчиках.
Даже Маргарет была довольна. Томми Хейзелхерст не входил в те планы, которые она строила относительно будущего дочери, но он был хорош собой, хорошо воспитан и из хорошей семьи. И он был живым доказательством привлекательности Гарден. Для начала Томми был как раз тем, что требовалось. Маргарет снова стала выказывать горячие материнские чувства, и Гарден купалась в ее одобрительном внимании.
А когда наступила роскошная южная весна с ее опьяняющими ароматами и красками и шепотами теплых бризов, чье прикосновение к коже было подобно ласке, Гарден старалась не поддаваться тому безымянному, непонятному, смутному, тягостному томлению, которое словно извне стремилось проникнуть в ее тело и душу. Она была довольна своей жизнью. Ей не хотелось никаких перемен.
А в это время каждый уходящий час уносил с собой частицу ее детства и отшлифовывал изысканное, хрупкое очарование ее женственности.

37

Этим летом Гарден влюбилась. Его звали Джулиан Гилберт, и он был родом из Алабамы. Он был выше шести футов ростом, у него были каштановые волосы и глаза такого густого коричневого цвета, что казались черными. Он носил полотняные костюмы, на которых никогда не было ни единой морщинки, и узенький галстук, завязанный мягким бантом. Его речь с легким акцентом лилась как мед, и он кланялся дамам с грацией придворного. Он соединял в себе весь набор романтических клише: был высок, темноволос, хорош собой, дерзок, эффектен и галантен.
И он был женат. Они с женой проводили в «Лодже» медовый месяц. Ее звали Аннабель, и в устах ее мужа это имя звучало как музыка, слышимая сквозь облако. Она была тоже высокая и тонкая, как тростинка, ее личико сердечком было обрамлено ореолом светлых вьющихся волос, свободно, крупными кудрями падавших вниз. Она всегда носила белые в крапинку платья, прикалывала полевые цветы к кушаку и украшала ими прическу. Джулиан собирал их для нее на горном лугу и вручал, стоя на коленях.
Гарден смотрела на молодую чету широко раскрытыми, изумленными, восторженными глазами. Ее мать говорила, что Гилберты простоваты, а Каролина Рэгг находила, что они очаровательны, как Мэри Пикфорд и Дуглас Фербенкс.
Уэнтворт, секретничая с Гарден, пошла на уступку: она признала, что Джулиан Гилберт почти так же красив, как Мэн Уилсон. Девочки ездили на велосипедах в Гендерсонвиль, покупали там эскимо и съедали в аптеке у фонтанчика с содовой водой, приняв томный вид и подолгу рассуждая о своей мучительной, неразделенной любви. Вечерами они пели «Найду тебя я когда нибудь» и не могли удержаться – по щекам у них катились слезы.
Уэнтворт потребовала, чтобы Гарден перекрестила себе сердце и прошептала ей на ухо свой главный секрет.
– Я позволила одному курсанту меня поцеловать. Гарден испытала что то вроде священного ужаса.
– А ты не боялась, что вы попадетесь?
– Боялась – не то слово. Но это, по моему, и было самое интересное. Помнишь, мы были у Люси Энсон на открытой веранде, на свежем воздухе? Когда мы последний раз собирались, жара была страшная. Так вот, там сзади есть место, где от жимолости падает очень густая тень. И он стал меня туда подталкивать. А я поняла, что он задумал. Это был Фред, он еще всегда старается прижаться во время танцев.
– Ну и что ты сделала?
– Пошла, куда вели, балда ты этакая. А потом я подняла к нему лицо, и он это сделал.
– Прямо в губы?
– Да. Но мы не столкнулись носами, я нормально дышала и вообще… Опыт по части поцелуев у него большой, это чувствуется.
– Но, Уэнтворт, ты его даже не любишь. Зачем ты это позволила? – Гарден представила себе случившееся, и у нее по коже побежали мурашки.
– Понимаешь, Гарден, в августе мне будет шестнадцать. И если про меня будут говорить «шестнадцатилетний цветок и еще нецелованная», я этого просто не вынесу.
– Ну и как, Уэнтворт, что ты почувствовала? У тебя голова закружилась?
Уэнтворт задумалась:
– Нет, и земля из под ног не уходила, ничего такого не было. Но было очень интересно. Совершенно новое ощущение, ни на что не похоже.
Осенью, когда у подростков возобновилась светская жизнь, Гарден остановила Томми Хейзелхерста, провожавшего ее домой от Луизы Майкел. Они стояли в тени огромного олеандра.
– Томми, – сказала она дрожащим голосом, – будь любезен, поцелуй меня, пожалуйста.
– Что? Гарден, ты что, спятила?
– Пожалуйста, Томми. В декабре мне исполняется шестнадцать, и мне очень нужно, чтобы меня до этого кто нибудь поцеловал.
И Томми поступил как джентльмен. Он резко наклонил голову и клюнул Гарден в сжатые губы.
– Ну как, о'кей?
– Да, Томми, спасибо. – Гарден хотела почувствовать себя бесшабашной и кокетливой, но у нее ничего не вышло. «И что особенного в этих поцелуях?» – подумала она.
Наступил третий год учебы Гарден в Эшли холл. Ей казалось, что она стала такой же его частью, как покрытые папоротником обломки скал, из которых был сложен грот возле главного здания. Гарден избрали вице президентом Драматического клуба и предложили ей вступить в Verre d'Eau, благотворительную организацию, которая помогала нуждающимся детям и собирала для них деньги. То есть Гарден дважды была оказана большая честь, но когда она сообщила об этом Маргарет, та в ответ обронила несколько рассеянных, необязательных реплик; впрочем, Гарден к этому давно привыкла.
Мать хотела знать обо всем, что дочь делала в школе, но Маргарет это было неинтересно.
Однако самую захватывающую новость Гарден матери как то не сообщила. Милли Вудраф и еще две пансионерки приехали после лета с короткой стрижкой. Милли привезла в Эшли холл книжку «Эта сторона рая», где были написаны совершенно шокирующие вещи. Книжка переходила из рук в руки, пока из нее не начали выпадать страницы, и все девочки шептались об упомянутых в ней вечеринках с поцелуями и о том, что девушки в этом романе пьют и курят. Большая часть одноклассниц Гарден была уверена, что все это выдумки, но Милли клятвенно уверяла, что кто то из ее знакомых знал кого то, кто знал девушку в Филадельфии, которая вела себя именно так.
С приближением Рождества Гарден сосредоточилась на двух важных событиях в жизни школы. В последнюю неделю перед каникулами Певческий клуб устраивал концерт для учеников и родителей; ей предстояло петь соло. А благотворительное общество «Verre d'Eau», как всегда, готовило подарки на елку для бедных детей. О самих же каникулах Гарден старалась не думать. В этом году ей предстояли преддебютные выезды.
Но мать не давала ей об этом забыть. Гарден долго сражалась с Маргарет, доказывая, что репетиции в Певческом клубе куда важнее портних и примерок. Впервые Гарден нанесла поражение матери, и это наполнило девочку тягостным чувством вины, но она боролась – и победила.
Она пыталась загладить свою вину, разыгрывая горячую заинтересованность, когда Маргарет рассказывала ей о сезоне.
– Настоящий бал, Гарден, ты даже не представляешь себе, как это чудесно и как волнующе. Чайные балы тоже по своему неплохое развлечение, но лучше первого настоящего бала ничего не бывает. Не считая, конечно, главного бала, бала святой Цецилии. Но это уже на будущий год. А пока, в этом году, тебя тоже ждет бал, и ты будешь от него в таком восторге, как никогда в жизни. – Маргарет вытащила свою драгоценную коробку с сувенирами и принялась перебирать пожелтевшие или в бурых пятнах приглашения и блеклые танцевальные карточки, не пропуская ничего, подробно рассказывая Гарден обо всех тогдашних балах и приемах.
Новенькие приглашения, блестящие, на кремовой бумаге, начали приходить по почте в первую неделю декабря. Маргарет встречала дочь в дверях и, буквально не давая ей снять пальто, усаживала за свой письменный стол; Гарден писала всем, что благодарит и непременно будет.
Но десятого декабря, вернувшись из школы, Гарден увидела, что мать яростно меряет шагами гостиную.
– Как она смеет, – возмущенно обратилась к дочери Маргарет, – приглашать тебя в этот дом? – И помахала перед носом у Гарден квадратным кусочком картона.
– Кто, мамочка? В какой дом?
– Миссис Элизабет Купер, вот кто! Эта ужасная женщина.
Гарден взяла у матери приглашение:
– Это на чайный бал, его дают для Люси Энсон. Маргарет яростно сверкнула на нее глазами:
– Благодарю тебя. Я с грехом пополам могу прочесть, что там написано. Но понять, откуда у этой жуткой старухи столько дерзости, я не могу.
Гарден попыталась как то разрядить обстановку:
– Мама, я знаю об этом приеме. Люси говорила мне, что меня там ждут. Приглашения писали она и ее мать. А та дама, которая устраивает для Люси этот бал, могла и не знать, что я в списке гостей.
Маргарет перестала бушевать, но была по прежнему не в духе. И Гарден решилась спросить о чайном бале только на следующее утро, за завтраком.
– Мама, так я иду к Люси на праздник или нет? Она может спросить у меня сегодня в школе.
– Разумеется, идешь. У нас не так много приглашений, чтобы отказываться. Но почему Люси начала выезжать в этом сезоне? Я думала, вы с ней одногодки.
– Мама, разве ты не знаешь? Люси помолвлена. Ей уже семнадцать. Она пропустила год в Эшли холл, когда болела скарлатиной.
– Как же я об этом не слышала! И за кого она выходит?
– Мама, это пока секрет. Не говори, что я тебе рассказала. О помолвке они объявят только после конца сезона. А венчаться будут не раньше июня, когда Люси окончит школу. Уэнтворт говорит, вроде бы отец Люси недоволен, что она так рано выходит замуж.
– За кого, Гарден? За кого она выходит?
– А, за Питера Смита. Я его знаю только в лицо. Он намного старше. У них дом рядом с домом Энсонов, на острове Салливан, и Люси знакома с Питером чуть ли не с пеленок.
На душе у Маргарет стало легче. На Питера Смита как на возможного жениха для Гарден она видов не имела. Он был вполне приемлемой партией, но отнюдь не блестящей.
Гарден заметила, что ее мама чем то довольна. И решила, что сейчас самое время задать вопрос.
– Мама, – как можно небрежнее сказала она, – а что это за дама устраивает бал для Люси Энсон?
Мать рассердилась, но не очень:
– Это твоя тетка, Гарден. Сестра твоего дедушки.
– Так она, наверное, совсем старая?
– Надо думать. В юности я встречалась с ней, но я ее почти не помню. У твоего отца произошла с ней страшная ссора, и после этого мы не только с ней не общались, но даже не упоминали ее имени.
Гарден молчала и вопросительно смотрела на мать.
– Подробностей я не помню. Твой отец рассказывал мне когда то, но я забыла. Она обманула его, это по ее вине он лишился и денег, и фамильного особняка Трэддов. Теперь она там и живет и пригласила тебя туда на этот чайный бал. В дом Трэддов. Он должен принадлежать нам, а не Элизабет Купер.
– Она, должно быть, ужасная женщина.
– Кошмарная. Меня очень удивляет, что она вообще устраивает для Люси этот праздник, хотя, кажется, я где то слышала, что Элизабет Купер ее крестная мать. Или какая то дальняя родственница. Все Трэдды и все Энсоны родственники.
– И Люси моя родственница?
– Дальняя. Я не знаю, кем именно она тебе приходится. В Чарлстоне же все всем двоюродные или троюродные.
– Я уже опаздываю. До свидания, мама.
– Не забудь, что тебе нужно вернуться домой пораньше.
– Да, мама, я помню, у меня примерка.

У Маргарет тоже была назначена примерка нарядного платья. Маргарет тоже собиралась на бал – на тот, который должен был состояться в канун Рождества, то есть в день рождения Гарден и ровно через день после того, как для Маргарет кончался трехлетний срок глубокого траура. Теперь ей можно было носить серый, розовато лиловый или сочетания белого и черного. Она бы охотно сшила себе белое платье с черной кружевной отделкой, но белое всегда надевала дебютантка, в честь которой давался бал. Серый, решила Маргарет, это и вправду чересчур старушечий цвет. В тридцать семь лет серый надевать рановато. Розово лиловый ей не очень то шел, но если сделать небольшое декольте и украсить его серебряным кружевом, то платье может выглядеть почти пурпурным.
На самом деле внешность Гарден сейчас заботила ее больше, чем собственная. Гарден должны заметить, ею должны восхищаться, может быть, даже наперебой за ней ухаживать. Но в меру, все в меру. Она должна выглядеть юной, еще не готовой принимать серьезные знаки внимания. Маргарет никому и ничему не позволит украсть у нее тот успех, который ждет Гарден во время ее первого настоящего сезона. Маргарет не нужны были никакие преждевременные помолвки, Гарден была для нее средством хоть мысленно наверстать то, о чем когда то мечтала она сама и что непременно состоялось бы, не попади она в ловушку раннего брака. Нет, у Гарден будет настоящий дебют, во время которого она предстанет в полном расцвете своей красоты, она будет царить на всех балах, каждое утро получать по дюжине букетов от своих вздыхателей, ее будут добиваться, может быть, драться из за нее на дуэлях, а может быть, из за нее кто нибудь даже попытается покончить жизнь самоубийством.
Она выбрала для Гарден фасон бального платья: верх на манер свободной блузы с матросским воротником, отрезная юбка гофре. Пышные рукава, вырез – небольшая лодочка, заниженная талия. Бледно голубой шелк будет украшать скромная отделка из кружева цвета слоновой кости – только по вороту, на корсаже и рукавах вышьют розовые бутоны. Кушак – широкая шелковая лента, тоже розовая, как и шелковые бальные туфельки на низком французском каблуке. Роза в волосах у Гарден будет того же оттенка, что кушак, и в руках – букет из полураскрывшихся роз, обрамленный кружевом и перевязанный голубой лентой.

– Мама, я так странно себя чувствую, – сказала Гарден.
– Помолчи. Выдохни и задержи дыхание, чтобы миссис Харвей могла зашнуровать тебя как следует.
Благодаря корсету талия у Гарден достигла нужных размеров – ее можно было обхватить двумя пальцами, а крепкие молодые груди стали куда сильнее выдаваться вперед. Маргарет одобрительно кивнула. Платье скроет все то, что корсет теперь подчеркивал, но во время танца кавалер Гарден почувствует, какая у нее осиная талия, а его воображение доделает остальную работу.
Гарден уже носила не слишком тугой корсет на каждый день.
Он годится и для чайных балов, думала Маргарет. Холостые мужчины постарше их практически не посещали, разве что бал давался в честь очень близкой родственницы; в этом году таких балов не было.

38

Маргарет подняла трубку и услышала незнакомый голос. Ей сообщили, что ее дочь сбила машина. Гарден находилась в больнице Роупера, в пункте неотложной помощи.
Маргарет вскрикнула, застонала.
– Не волнуйтесь, миссис Трэдд, – успокоил ее голос в трубке. – Серьезных травм нет, только перелом лодыжки.
– Я сейчас приеду. – Маргарет положила телефонную трубку и снова сокрушенно охнула – Гарден же пропустит свои преддебютные выезды. – Занзи, – крикнул Маргарет, – принеси мне чашку чаю. Я отвратительно себя чувствую.

– Спасибо, я чувствую себя прекрасно, – отвечала всем Гарден девятнадцатого декабря на чайном балу. И это было правдой. Ее страх перед сезоном остался в прошлом. От нее ничего не требовалось – только сидеть в большом кресле на колесах и смотреть на танцующих. Люди останавливались, спрашивали, как она, она отвечала, что все хорошо, и они уходили. Она с удовольствием слушала музыку – играл квартет, а не один пианист. И как зачарованная смотрела на сказочное зрелище: на «весь Чарлстон» в апогее веселья. Мать говорила, что Гарден будет в восторге от сезона. И оказалась права. Гарден с нетерпением дожидалась остальных праздников: двадцатого должен был состояться еще один чайный бал, и настоящий бал двадцать четвертого, а двадцать восьмого ей предстоял визит к Люси Энсон.
На первом балу Маргарет сидела возле дочери. Гарден пользовалась успехом как раз в той мере, какая вполне устраивала ее мать. Все четверо мужчин, которых она считала подходящей партией для Гарден, подошли к ним, чтобы выразить свое сочувствие. А на двоих из них улыбка Гарден и ее горловой, уже не детский, а женский голос произвели заметное впечатление.
«Следующий год, – подумала Маргарет, – будет триумфальным».

В последнюю минуту она попыталась отговорить Гарден от чайного бала у Элизабет Купер, но девочке очень хотелось пойти. Сидя в кресле каталке, она получала от сезона огромное удовольствие, а это был последний из доступных для нее праздников.
– А из за встречи с миссис Купер я ничуть не нервничаю, – сказала Гарден. – Она меня не укусит.
На самом деле ей было интересно посмотреть и на свою злодейку тетушку, и на ее дом. А вот Элизабет Купер действительно нервничала.

Когда Люси Энсон получила ответы от всех приглашенных, она сразу отдала своей крестной матери список гостей. Элизабет Купер собралась заглянуть в него только после Рождества, когда праздничная суматоха осталась позади. Она знала, что приглашены сорок пять человек и, вероятно, все они будут. Теперь, за два дня до чайного бала, ей нужно было только пробежать глазами их имена, чтобы вспомнить всех как следует и не ошибиться, когда гости будут двигаться вдоль ряда встречающих. Старших и младших сестер или братьев так легко перепутать, а назвать семнадцатилетнего мальчика именем его четырнадцатилетнего брата означает нанести ему страшнейшую обиду.
Просматривая список, Элизабет прихлебывала чай. Наткнувшись на имя Гарден, она чуть не уронила чашку на колени.
– О Господи, – прошептала она.
Она стряхнула темную жидкость с платья и резкими, неверными движениями осушила пятно. Элизабет Купер была выбита из колеи и очень взволнована.
«Я просто гадкая, бессердечная старуха, – думала Элизабет. – Я должна была что нибудь для нее сделать. Эта девочка – внучка моего брата, а я ее до сих пор в глаза не видела. У него же и другие внуки были. Я не выполнила своего долга, не сделала над собой усилия. Оправданий этому нет и быть не может». Она закрыла лицо руками и опустила голову.
На самом деле у Элизабет были причины не общаться со своими родственниками. Ее племянник оказался развратником и убийцей, и реакцию Элизабет, ее гнев и отвращение при всей их чрезмерности можно было понять. Ее девичья фамилия была Трэдд, и характер у нее был соответствующий. Когда то она дала клятву не иметь ничего общего со Стюартом, а гнев и горе только укрепили это решение. В присутствии Элизабет о Трэддах из Барони запрещено было упоминать.
Сведения о смерти Стюарта в 1913 году до нее не дошли. Она в это время сидела взаперти, пряталась от людей, не могла встретиться лицом к лицу с жизнью, ее совершенно подкосила бессмысленная гибель Трэдда, ее единственного сына, год назад на «Титанике».
Она медленно восстанавливала, складывала свой мир из обломков, противопоставляя свою решимость своему же отчаянью, но долгое время не виделась ни с кем, кроме ближайших друзей, дочери и внуков. Кто то сказал ей, что сын ее брата умер, но эти слова не затронули Элизабет. Барони и все связанное с ним было от нее слишком далеко. Она на самом деле просто не вспоминала об этой семье, пока не узнала, что Стюарт младший служит в банке у Эндрю Энсона. Эндрю уверил Элизабет, что у ее родственников все обстоит вполне прилично, пообещал и дальше присматривать за их делами, и Элизабет с готовностью ухватилась за его слова. Они позволяли ей не бередить старые раны и сосредоточиться только на одном – на том, чтобы заново строить свою жизнь.
Вскоре она уехала в Европу и поэтому не получила известия о гибели в автокатастрофе Стюарта младшего. Вернувшись, она из разговоров узнала, что на Маргарет свалилось большое состояние, что она изо всех сил и довольно успешно делает светскую карьеру и что с ней осталась только младшая дочка Гарден которая благополучно делит свое время между Эшли холл, школой танцев и пением церковном хоре.
Она не видела Трэддов из Барони двадцать лет. И самым простым было бы оставить все, как есть.
«Самым простым, – подумала она, – но отнюдь не правильным. Я как была бессердечной старухой, так и осталась. Мне неприятно, что злополучная малышка придет на этот прием. Я не хочу с ней знакомиться. Я не люблю чувствовать себя виноватой».
Когда Гарден в кресле каталке везли вдоль ряда встречающих, Элизабет казалась вполне спокойной, но только казалась.
«Она должна знать, кто я такая, – подумала Гарден, – а она и глазом не моргнула. Но надо сказать, она была со мной очень приветлива».
– Спасибо, – улыбнулась Гарден своему сопровождающему, – да, мне будет удобно в этом углу. Отсюда все прекрасно видно.
Потом она снова улыбалась и махала рукой в ответ на приветствия. А затем начались танцы.
Для Гарден этот прием не был похож на предыдущие. Никто не пропускал танцев, чтобы с ней поговорить. Вид девочки в кресле на колесиках уже не вызывал удивления, к нему привыкли.
Гарден пожала плечами. Ну что ж! Она подпирает стенку не в первый и не в последний раз.
Но в противоположном углу зала Элизабет Купер схватилась за сердце. Когда то давно, так давно, что ей самой странно, у нее был брат Пинкни. Он был всем хорош и хорош во всем, и она его обожала. У него была привычка, которую она вспомнила только сейчас. Когда на него наваливались неприятности, он передергивал плечами, словно сбрасывая с себя тяжесть. В точности как этот ребенок. Да, то же движение плеч и совершенно такое же собранное, спокойное выражение лица, скрывающего Бог весть какие горести и печали. И черты лица, когда Элизабет в них всмотрелась, напомнили ей о Пинкни. Нос как у него и чуть заметная ямочка на подбородке. И глаза их семейные, трэддовские. Глаза тоже были бы как у Пинкни, если бы они смеялись.
Элизабет обошла толпу танцующих и села рядом с Гарден.
– Здравствуй, еще раз.
– Здравствуйте. – Гарден посмотрела на нее с опаской.
«Господи, она же боится! – подумала Элизабет. – Какая нелепость. Что я ей плохого сделаю?»
– Ты знаешь, Гарден, что я сестра твоего дедушки?
– Да, мэм.
– Мне было бы приятно, если бы ты звала меня «тетя Элизабет». Сколько тебе лет, Гарден?
– На прошлой неделе исполнилось шестнадцать.
– А мне шестьдесят два. Но я помню себя в шестнадцать лет. Это было ужасно. Мне казалось, что все, кроме меня, уже взрослые и ничего не боятся. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
– Да, мэм.
– И конечно же, я ошиблась. Они все боялись не меньше, чем я. Я поняла это намного позже. И ты поймешь. Я устраиваю для своих друзей что то вроде чаепития каждый четверг, с трех до пяти. Я буду рада тебя там видеть.
– Благодарю вас, мэм.
Элизабет встала и с целеустремленным видом направилась к лестнице. «Надо же, какой напуганный крольчонок, – сказала она себе. – И какая же я лгунья! Когда мне было шестнадцать, я вообще ничего не боялась». Она зашла к себе в спальню и сняла со стеллажа какую то коробку.
А внизу, в зале, в кресло, которое она освободила, сразу же плюхнулась Уэнтворт.
– Она твоя тетка? Гарден, ты никогда не говорила, что миссис Купер твоя тетка.
– Скорее бабушка.
– Не велика разница. Гарден, да ты понимаешь, что это значит? Ты приходишься кузиной Мэну Уилсону. Он же ее родной внук. И он, и Ребекка от нее просто не вылезают. Они в нее влюблены. Она что, и правда такая замечательная? Я ее совсем не знаю, только здороваюсь.
Гарден задумалась – ей нужно было решить для себя, действительно ли Элизабет такая замечательная, чтобы дать Уэнтворт точный ответ. Но миссис Купер уже возвращалась к ним, и Уэнтворт улизнула.
Элизабет поставила коробку на колени внучатой племяннице.
– Вот тебе подарок на день рождения, – сказала она и развязала голубую атласную ленту. – Давай же, Гарден, загляни, что там внутри.
– Благодарю вас… тетя Элизабет.
– Не стоит. Но подожди рассыпаться в благодарностях, ты сперва убедись, что она не пустая.
И Гарден убедилась. Она извлекла из коробки изящную фарфоровую балерину на подставке в виде круглой белой эмалированной шкатулки, украшенной какими то гирляндами.
– Заведи ее, – распорядилась Элизабет. – Это музыкальная шкатулка. Эндрю, скажите, чтобы оркестр ненадолго перестал играть.
И важный человек Эндрю Энсон, председатель правления банка, поспешил исполнить ее просьбу.
Шкатулка и вправду была настоящим чудом. Все гости столпились вокруг Гарден, чтобы полюбоваться танцем фарфоровой балерины. Руки и ноги у нее были на шарнирах, она делала изящные, замысловатые, плавные жесты и пируэты в такт «Вальсу цветов». Музыкальной шкатулки с таким богатым звуком никому из присутствующих еще не доводилось слышать; она не звякала, а действительно играла мелодию. Вальс становился все громче, балерина закрутила пируэт на одном пальчике, но нога у нее внезапно надломилась, и фигурка упала. Вздох, вырвавшийся у всех гостей одновременно, заглушил радостную музыку.
Гарден хотела поднять глаза на тетку. Хотела сказать, что подарок ей очень нравится даже и такой, сломанный, что шкатулка очень красивая и что это ее любимая мелодия. Но пока она собиралась с духом, чтобы раскрыть рот, музыка кончилась, в шкатулке что то зашипело, балерина встала на ноги и – от пояса – поклонилась.
Гарден рассмеялась. Все вокруг захохотали, и Элизабет едва ли не громче всех. От смеха уголки глаз у Гарден поднимались. И в них начинали плясать искорки. Глаза у Гарден становились в точности как у Пинкни.
– Я привезла ее из Парижа, – сказала Элизабет. – Люблю французов. Они мастера на озорные выдумки.
– Заведи ее снова, Гарден, – попросила Люси Энсон.
– Да, да, еще раз, пожалуйста… Я думал, она сломалась… Я ничего подобного не видела… И не слышала… Я думала, мне худо будет… – говорили вокруг.
Гарден с сосредоточенным видом поворачивала крошечный золотой ключик, глаза у нее по прежнему смеялись. Элизабет улыбнулась.
– Ну вот, – сказала она. И, обмотав голубой лентой больную ногу Гарден, завязала на ней бант. – С днем рождения.
Гарден снова рассмеялась.
– Спасибо, тетя Элизабет. – Она посмотрела на миссис Купер искренним, застенчивым взглядом. – Спасибо. У меня еще никогда не было тети. И я очень рада, что теперь у меня есть такая тетя, как вы.
Элизабет была растрогана до беспомощности.
– Милое дитя, – проговорила она с трудом, потому что ей мешал комок в горле, – да благословит тебя Бог. – Она поцеловала себе кончики пальцев и провела ими по шелковистой щеке девочки. Музыкальная шкатулка опять заиграла. И пока все глаза были устремлены на балерину, Элизабет вышла из комнаты. Ей нужно было побыть одной.

Маргарет ничуть не радовало, что Гарден так восхищается своей тетей, но она не говорила и не делала ничего, что могло бы расхолодить дочь. Влияние Элизабет в Чарлстоне было слишком велико: у Маргарет не было никакого желания вступать с ней в схватку.
Разрыв между Элизабет и семьей ее брата был в свое время громким скандалом, о котором долго и упоенно сплетничали, но это было давно. Никто из молодежи на чайном балу у Люси Энсон не понял, что у них на глазах был положен конец давней вражде. Если кто то из молодых гостей и обратил внимание на что нибудь, кроме чудес музыкальной шкатулки, то ему или ей просто показалось странным, что Гарден до сих пор не была знакома со своей тетушкой. Странным, но не слишком интересным.
Эндрю Энсон и его жена Эдит, напротив, очень заинтересовались случившимся. Равно как и все, кому они об этом рассказали. Больше недели это событие было в Чарлстоне главной темой для разговоров.
Но потом его вытеснило следующее событие. Новые владельцы Эшли Барони, три года никак не дававшие о себе знать, решили наконец поселиться на плантации. В Саммервиль прибыл частный поезд, да, да, целый поезд: вагон с багажом, вагон с двумя лимузинами, вагон холодильник, наполненный Бог знает чем, два пульмановских вагона с прислугой, причем все, и мужчины, и женщины, были белыми, еще один вагон, где размещалась только кухня, три вагона с настоящими спальнями и душевыми, по три в каждом, – в этих вагонах приехали экзотического вида дамы и господа, сопровождавшие хозяйку. Но самое сильное впечатление произвел вагон, окна которого были отделаны позолоченным резным деревом, а стену украшал большой герб. Вагон был огромный, раза в полтора длиннее обычного. В нем были гостиная, столовая, спальня и ванная комната с настоящей ванной. Это был личный вагон хозяйки усадьбы. Герб на вагоне был иностранным. Эшли Барони теперь принадлежало принцессе.
Чарлстон гордился, и, по мнению многих, даже чересчур, своими старинными семействами и замкнутым, спаянным высшим обществом. Но он не мог остаться равнодушным к ореолу славы, окружающему лиц королевской крови. Дамы, которые не потрудились бы перейти улицу, чтобы познакомиться с президентом Соединенных Штатов, будь такая возможность им предоставлена, эти дамы от волнения и растерянности были в полуобморочном состоянии. Никто не знал, как нужно встречать принцесс и как с ними общаться. Никто не знал, принцесса какого государства к ним приехала.
На февральском собрании членов Каролинского общества поощрения искусств, за чайным столом, Эдит Энсон выложила сногсшибательную новость:
– Мы с Эндрю приглашены на обед в Эшли Барони к принцессе. Эндрю является ее банкиром в Чарлстоне.
Когда гул затих, она уверила собравшихся, что больше абсолютно ничего не знает.
– Эндрю считает, что я любопытна до глупости, и не хочет меня поощрять. Он не стал мне ничего рассказывать. Но мы приглашены на субботу. На вечер. Принцесса не обедает раньше девяти. В воскресенье после церкви я весь день буду дома. Приглашаю к себе всех присутствующих в любое время.

39

Маргарет Трэдд одной из первых явилась в большой дом Энсонов на Саут Бэттери.
– Что она сделала с Барони? – спросила Маргарет.
– Нет, нет, дорогая, об этом потом, – вмешалась Каролина Рэгг. – Эдит, скажите, как она выглядит? У нее есть тиара?
Эдит Энсон разливала чай, нарочно затягивая напряженную, наполненную ожиданием паузу.
– Барони отделано до конца, выглядит как музей, – наконец объявила она. – А хозяйка похожа на кинозвезду. И она курит! У нее длинный мундштук, черный, а с того конца, куда вставляют сигареты, – ободок из бриллиантов.
Гости Эдит Энсон жадно глотали рассказ об обеде у княгини, нетронутый чай тем временем остывал в чашках.
– Она итальянская княгиня, это произносится как прин чи пес са. На самом деле она американка, из Нью Йорка, но вышла замуж за итальянского князя. Принчипесса Монтекатини. Я спросила у Эндрю, как это итальянский князь оказался в совете директоров американского банка, и услышала такое, что вы не поверите: директор, оказывается, не он, а она.
– Неужто леди занимается бизнесом? Эдит Энсон подалась вперед.
– Ну, по правде говоря, леди ее не назовешь, – проговорила она, понизив голос. – Князь – ее третий муж. Она была дважды разведена.
Ее слушательницы просто онемели от изумления. Развод сам по себе был для них чудовищным скандалом, среди их знакомых не было ни одной разведенной, и, как они думали, никогда не будет. А два развода – это у них уже просто не умещалось в сознании.
Эдит продолжала рассказывать все новые невероятные, волнующие подробности. На княгине было платье из желтого тисненого бархата, вышитое черными бисерными цветами спереди, по подолу и на шлейфе; да, да, у нее был шлейф. Но это еще не все: подол у нее спереди был укорочен и доходил только до середины голени, он был дюйма на четыре выше, чем любой из виденных в Чарлстоне подолов.
А волосы у нее желтые. Не белокурые, заметьте, а желтые, в тон платью. Одна из гостивших в Барони дам рассказала Эдит, что княгиня осветлила волосы до совершенной белизны. И теперь ее личный французский парикмахер подкрашивает их так, чтобы цвет подходил к одежде, каждый день меняя тона. Более того, принчипесса коротко острижена – на затылке почти ничего нет, спереди челка, под висками, на уровне скул, что то вроде острых мысков. А серьги и прочие драгоценности! Не серьги, а какие то люстры в ушах – бриллианты свисают до самых плеч. И кольца тоже с бриллиантами – один камень у нее был размером почти с голубиное яйцо. И еще на ней были бриллиантовые браслеты, по четыре или пять на каждой руке. А руки совершенно голые – платье у принчипессы было вообще без рукавов.
Дамы, что гостят у нее в имении, точно так же увешаны драгоценностями, только камни у них помельче, чем у хозяйки. И все они острижены, одна совсем коротко, как княгиня, и у всех у них наложены румяна и накрашены губы. Да, и принчипесса тоже была накрашена. У нее даже глаза были обведены черной полоской, а на ресницах виднелись комочки туши.
– Да, – сказала Эдит, – нужно отдать ей должное, княгиня красива. В ней все шокирует, но она красива. Трудно сказать, сколько ей лет, во всяком случае она старше, чем выглядит; может быть, ей тридцать, а может, и все сорок. Впрочем, кто тут что разберет – под таким то слоем косметики, когда еще вдобавок и волосы выкрашены, и бриллианты блестят.
Мужчины? Да, все мужчины были очень элегантны, в официальных костюмах, а не в смокингах. Но Эдит на мужчин почти не смотрела, она глаз не могла отвести от женщин. Что до Эндрю, он назвал этих джентльменов просто кучкой хлыщей. Нет, князя среди них не было.
Гости Эдит были так потрясены ее рассказами о княгине, что про Барони слушали уже довольно рассеянно. Дом, по словам Эдит, княгиня обставила в старом английском стиле, в основном чиппендейлом; все свежеотполировано и сияет, обивка вся новая. Везде огромные, сложно скомпонованные букеты, на всех столах и комодах фарфоровые, золотые и серебряные безделушки. Возле кресел и диванов стоят столы, на всех серебряные кнопки звонков. И главное, княгиня провела в Барони электричество! В доме повсюду лампы с шелковыми абажурами и электрические фонари у въезда в имение. И еще она провела водопровод. После обеда Эдит спустилась в дамскую комнату – раковина была из резного голубого мрамора, а краны сделаны в виде золотых дельфинов. В уборной, разумеется, спускалась вода, а над унитазом было возведено что то вроде голубого трона из дерева с позолотой; у трона плетеная спинка и плетеная крышка на сиденье, которую нужно поднять, чтобы воспользоваться удобствами.
– Я подумала было, что туалета вовсе нет – просто стоит стул. И после всего вина, что мы выпили, изрядно перепугалась.
Вина было много: перед обедом – шампанское, во время обеда – вина трех сортов и уже после него – бренди для мужчин и мятный ликер для дам. С сухим законом в Барони считались так же мало, как в Чарлстоне, а может быть, и еще меньше. Женщины пили наравне с мужчинами.
Меню? Эдит и рассказать о нем толком не могла. Она так старалась не смотреть на лакеев, что едва видела еду у себя в тарелке. Да, лакеи. По одному за каждым стулом, в ливреях, в бриджах, в белых чулках и так далее.
А что подавали, она не смогла разобрать. У княгини французский повар, и еда была сплошь залита соусом. На вкус все было восхитительно, но очень уж непривычно. Вот только на десерт были какие то особые блинчики; шеф повар лично вышел их подогреть на серебряной сковороде с длинной ручкой над серебряной же спиртовой горелкой. Но что бы они ни ели, это был настоящий пир.
Гости Эдит вздохнули – она им тоже задала настоящий пир, она просто ублаготворила их своими рассказами. Тем для разговоров теперь хватит на несколько недель.
– Мы вошли, – сказала запоздавшая дама, – когда вы, Эдит, рассказывали про золотую ванную. Расскажите нам о княгине. Какая она? Как она выглядит?
Эдит налила чаю всем, кто пришел вслед за первой партией гостей, а те поднялись и начали прощаться.
– Когда мы сможем ее увидеть, Эдит? – спросила Каролина Рэгг. – Вы не можете пригласить ее в город? Интересно, какие у нее будут волосы?
Миссис Энсон покачала головой:
– Боюсь, она уже уехала. Они все так торопились, что просто дрожали от нетерпения. Кто то из их друзей только что купил яхту, и они всей компанией собрались на Палм Бич, чтобы ее обновить. Насколько я поняла, они все время путешествуют.
Пока гости Эдит Энсон упоенно судачили о безнравственности северных богачей, брошенные дочери двоих приглашенных дам тоже свернули на стезю порока.
– Быстрей, – сказала Уэнтворт, обращаясь к Гарден. – Трамвай уйдет. – Она закрыла за собой входную дверь.
– Почему мы уходим, Уэнтворт? Я думала, меня пригласили к тебе на обед.
– Ш ш… Говори потише, папа думает, что я иду на обед к тебе. Пошли, нам нельзя опаздывать.
– Куда мы идем?
Уэнтворт тряхнула карман своего пальто, и в нем зазвенело столько монет, что Гарден недоуменно захлопала глазами.
– Похоже, у тебя там целое состояние. Но что ты сможешь купить в воскресенье? Все магазины закрыты. – Все это она говорила подруге в спину. – Помедленнее, Уэнтворт.
Но та лишь ускорила шаг.
– Нет, это ты давай быстрее. Я копила несколько месяцев. Сегодня мы идем в кино, Гарден, я приглашаю.
Гарден пустилась вслед за подругой чуть ли не бегом. Лодыжка у нее зажила, и, хотя Гарден утверждала, что танцевать все еще не может, но в случае необходимости больная нога служила ей не хуже здоровой.
Ради того, чтобы попасть в кино, стоило пробежаться. Девушкам разрешали посмотреть всего один фильм в месяц, да и то его выбирали родители. Гарден даже не нужно было спрашивать, в какой кинотеатр они идут, пока их матери сидят у миссис Энсон, – «Шейха» показывали только в «Виктории».

– У ух, Гарден, правда ведь он изумительный? Я думала, что упаду в обморок, честное слово.
– Как ты считаешь, люди и вправду так целуются? Как это можно так долго не дышать?
– Гарден, иногда я тебе поражаюсь. Они не просто целовались, между ними еще кое что было. Он добился от нее всего, что хотел.
– Уэнтворт! А ты знаешь, что это значит? Уэнтворт задумалась.
– Нет, не знаю, – призналась она. – Мама говорила, что расскажет мне, когда я стану достаточно взрослой.
– Моя мама говорила, что мальчики хотят только одного. Я спросила, чего именно они хотят, а она только сказала, что если кто то из них попытается меня коснуться, я должна дать ему пощечину.
– С ума от этого сойдешь.
– Вот именно. Как противно, что у взрослых все время какие то секреты, а нам никто никогда ничего не рассказывает!
Уэнтворт хихикнула:
– Ну, как бы там ни было, Рудольфо Валентино, несомненно, этого хотел. И он добился своего. – Она театрально вздохнула. – Властный мужчина, вот он кто такой. Я бы хотела, чтобы со мной обращались именно так. Я бы с удовольствием вышла замуж за властного человека.
– Сумасшедшая. Чтобы он тебе руку вывихнул или нос разбил? Нет, я хочу выйти за человека вроде того мистера Джилберта, который жил в горах: он приносил бы мне цветы и опускался бы передо мной на колени.
– Держу пари, Мэн Уилсон тоже бывает властным, когда захочет. Гарден, когда ты думаешь взять меня с собой на чай к своей тете?
– Господи, Уэнтворт, мне некогда ходить к тете Элизабет на чай. Я один раз сходила поблагодарить за музыкальную шкатулку и больше пока не собираюсь. К тому же Мэна там не будет. Он ходит на работу, а не на чай к бабушке.
– К бабушке тоже ходит, мне Ребекка говорила. Он заходит к миссис Купер всякий раз, как ему удается улизнуть из своей конторы. Ты же обещала, Гарден, обещала, что возьмешь меня с собой!
– Хорошо. Надо будет как нибудь спросить у нее, можно ли привести с собой подругу.
– Слыхали мы эти песни. Нет, в следующую среду ты точно пойдешь к ней и спросишь, и тогда еще через неделю мы к ней придем вдвоем.

В среду Гарден подошла к дому Трэддов на Митинг стрит и заранее вынула у калитки свою визитную карточку. Низкорослый, с маленьким серебряным подносом в руке негр, открывший на звонок, сразу ее узнал и опустил поднос.
– Не надо карточки, золотко, – сказал он. – Ты же родственница.
Гарден прошла вслед за ним вдоль веранды, он распахнул перед ней парадную дверь.
– Спасибо, Джошуа, – сказала Гарден, переступая порог. Она была немного разочарована тем, что ей не удалось положить визитку на поднос. В Чарлстоне молодым девушкам заказывали визитные карточки, когда им исполнялось шестнадцать лет. В прошлый раз Джошуа торжественно внес ее визитную карточку и вручил миссис Купер, отчего Гарден почувствовала себя ужасно взрослой. Зато теперь ей было приятно, что Джошуа ее запомнил и так тепло встретил.
Элизабет Купер улыбнулась Гарден, сделала знак, чтобы та вошла в комнату, и представила ее гостям.
– Садитесь сюда, мисс Трэдд, – сказал один из мужчин, указывая на место рядом с собой.
Преисполненная благоговения, Гарден послушно села. Она узнала этого человека. Он рассказывал девушкам в Эшли холл о деятельности местного поэтического общества, о журнале, который это общество выпускает, и еще читал им свои стихи. Его звали Дю Боз Хейворд.
Горничная в форменном платье подавала гостям крохотные сандвичи и печенье. Гарден с удовольствием угощалась и маленькими глоточками прихлебывала чай.
Слушая, как взрослые непринужденно и с явным удовольствием беседуют, она не переставала удивляться тому, что они так легко и свободно чувствуют себя в обществе Хейворда, настоящего поэта, которого мисс Мак Би представила у них в школе как «выдающегося писателя».
Позже тетушка Элизабет сказала ей:
– Дю Боз очень приятный молодой человек, и я верю, что он хороший поэт. Я не очень то разбираюсь в поэзии, так что судить об этом не стану. Зато я разбираюсь в людях и знаю, что этот молодой человек никогда не фальшивит. Тебе надо научиться, Гарден, не придавать значения тем ярлыкам, которые навешивают на человека другие люди. Важно, что представляет собой сам человек, а не то, насколько знаменитым или влиятельным его считают в обществе.
– Да, мэм, – согласилась Гарден. Но все равно встреча с выдающимся писателем произвела на нее сильное впечатление. А еще большее впечатление произвело то, что ее двоюродная бабушка с ним так коротко знакома.
Поэтому Гарден побаивалась задать вопрос, нельзя ли ей в следующий раз прийти с подругой. Однако она обещала спросить, и нужно было сдержать слово. Кроме того, она была очень привязана к Уэнтворт. Элизабет сейчас же согласилась.
– Разумеется. Я буду рада познакомиться с твоей лучшей подругой. – Она усмехнулась: – Есть такая Уэнтворт Рэгг, из за которой Ребекка отчаянно дразнит своего брата. Надеюсь, не о ней идет речь?
Гарден призналась, что Мэн очень нравится Уэнтворт.
– Видит Бог, – ответила Элизабет, – мальчик и без того порядком избалован вниманием, и если Уэнтворт хочет присоединиться к толпе его поклонниц, я ее понимаю. Мне трудно судить о своем внуке, но я то считаю Мэна самым привлекательным мужчиной в Чарлстоне. Ты его знаешь, Гарден?
– Нас представили друг другу на балу, вот и все.
– Думаю, он тебе понравится. Я скажу, чтоб он пришел на следующей неделе. Впрочем, не могу обещать, что он будет; пусть изредка, но все же он работает.
По пути домой Гарден зашла к Уэнтворт рассказать об успехе своей миссии.
Уэнтворт, завизжав от восторга, бросилась ей на шею.
– Ой, я этого не переживу, я не смогу прождать целую неделю! – Она волчком закружилась по комнате, а потом рухнула на диван, изображая обморок. – Вот подожди, ты сама увидишь, Гарден. Он прекраснее всех мужчин на свете.

0

15

40

15 февраля 1922 года Мэну Уилсону исполнилось двадцать четыре. Он не был слишком обрадован, когда в день его рождения бабушка объявила, что ему нужно будет в следующую среду прийти к ней на чай и оказать внимание двум девушкам, которые еще даже не начали выезжать в свет. Однако Элизабет только что подарила ему чек на очень приличную сумму и перламутровые запонки; к тому же он, в сущности, искренне любил свою бабушку и восхищался ею. В среду он явился ровно в три.
Гарден и Уэнтворт пришли на несколько минут позже. Джошуа принял их визитные карточки с торжественностью, от которой у Гарден сразу поднялось настроение.
Но когда их привели в гостиную, вся ее радость быстро улетучилась. Уэнтворт, ее подруга Уэнтворт, хохотушка и болтушка, которая всегда так охотно кокетничала, в присутствии своего кумира совершенно растерялась и словно онемела, так что Гарден пришлось самой поддерживать разговор. Разумеется, она не могла общаться только со своей тетушкой и не замечать Мэна. Гарден пришлось делать то, что было для нее труднее всего на свете, если не считать танцев. Ей пришлось беседовать с мужчиной.
Мэн постарался облегчить ей задачу.
– Как это ужасно, – сказал он, – что я до сих пор не был знаком со своими кузинами. У тебя ведь есть сестра, Гарден, верно? Я бы хотел познакомиться и с ней тоже. Где она сейчас?
У Гарден загорелись глаза:
– Скоро я смогу вас ей представить. Я сегодня получила письмо, Пегги приедет домой всего через несколько недель. Ее муж служит в инженерных войсках, и его переводят в Техас. А перед Техасом ему дают месячный отпуск.
Мэн, отчасти с помощью бабушки, задавал именно те вопросы, которые следовало: о Пегги и ее жизни во Франции. Гарден оставалось лишь повторять то, что писала ей сестра. Письма Пегги, как и сама она, были пропитаны самоуверенностью и искренностью, и Гарден рассказывала действительно интересные вещи. Прежде чем она осознала, что происходит, оказалось, что все, кроме Уэнтворт, участвуют в очень оживленной беседе.
Впрочем, Гарден не забывала поглядывать на часы и не задержалась у тетки дольше положенных двадцати минут (именно столько времени по чарлстонским правилам приличия должен был длиться визит). Гарден заставила Уэнтворт встать и попрощаться, а затем отвела ее домой и оставалась с подругой, пока та рыдала и осыпала себя упреками.
– Гарден, ну почему, почему я сидела как истукан? Я хотела быть очаровательной и прелестной, а тут просто оцепенела. Для меня это было так важно, что я перепугалась до смерти.
Гарден погладила ее поникшие плечи:
– Я понимаю. Я прекрасно понимаю, что ты чувствовала. Со мной тоже всегда так бывает.
Но в глубине души она задавала себе вопрос – что все таки Уэнтворт нашла в Мэне? Да, у него приятная внешность, но совершенно непонятно, почему Уэнтворт считает, что он похож на Рудольфо Валентино и Дугласа Фербенкса, разве что у всех троих карие глаза и каштановые волосы.
– Мэн, иногда ты бываешь просто образцовым внуком, – сказала Элизабет, когда девушки ушли. – Если хочешь, графинчик в твоем распоряжении.
Мэн усмехнулся и налил себе шерри.
– В сущности, я получил большое удовольствие. Подумать только, моя кузина участвует в демонстрации в защиту Сакко и Ванцетти. Как ты думаешь, эта Пегги и впрямь несла плакат?
– Судя по тому, что о ней рассказывает Гарден, и сомневаться не приходится. По моему, Пегги весьма необычная молодая женщина. Мне очень хотелось бы с ней познакомиться. – Элизабет взглядом показала на графин, Мэн налил ей шерри. – А теперь я хочу поговорить с тобой о Гарден. Я принимаю в ней участие. Я порасспросила людей и узнала, что эта кошмарная особа – ее мать – очень давит на нее и девочка от этого так нервничает, что постоянно терпит провалы в обществе.
– Да что ты, бабушка! Не может быть, с ее то лицом, она же красавица из красавиц.
– И слава Богу, об этом не знает. Но не это главное. Главное то, что обычно она такая же скованная, какой сегодня была эта малышка Рэгг. По моему, ты сегодня услышал от Гарден больше слов, чем все ее предыдущие собеседники мужского пола, вместе взятые. Я хочу, Мэн, чтобы ты ей помог.
– Ой, нет, я не собираюсь работать воспитателем детского сада. К тому же она не в моем вкусе, есть девушки, которые нравятся мне гораздо больше.
– Вроде этой твоей знойной Кармен с табачной фабрики?
У Мэна отвисла челюсть. Элизабет улыбнулась.
– До меня доходят кое какие слухи, мой мальчик; о том, что делается на свете, старушки всегда знают больше всех. Но эта старушка не болтлива, поэтому хватит тебе ловить ворон. Закрой рот и выслушай, что я тебе скажу. Я не прошу тебя ухаживать за твоей молоденькой кузиной. Просто приглядывай за ней. Ее отец и брат умерли; из мужчин ты ее самый близкий родственник. Она начнет выезжать в следующем сезоне, то есть через десять месяцев, и боюсь, не успеет достаточно повзрослеть, прежде чем ее бросят на растерзание львам.
Мэн свирепо зарычал, однако Элизабет не улыбнулась.
– Хорошо, бабушка, – сказал он, – я буду послушным внуком. И пригляжу за твоей заблудшей овечкой.

«Заблудшая овечка, – думал мистер Кристи, глядя на Гарден. – Такая красивая – и такая потерянная». Впервые за много лет ему захотелось написать портрет. Пальцы его бессознательно потянулись за кистью, нащупали кусочек угля. Быстрыми, уверенными движениями он принялся набрасывать лицо Гарден.
Она сидела на складной табуретке, держа на коленях альбом для рисования, среди десятка других девушек на таких же табуретках и с такими же альбомами. Девушки почти загородили для прохожих тротуар у церкви Святого Михаила. Сегодня их водили на экскурсию, посвященную гордости Чарлстона – его кованым решеткам. После долгой прогулки и осмотра балконов, оград, калиток и лестничных перил ученицы отдыхали и одновременно работали, рисуя высокие ворота, ведущие на старое кладбище.
Ворота эти были шедевром кузнечного искусства: замысловатое металлическое кружево завитков и спиралей обрамляло сверху изображения античных урн, под которыми веером расходились четыре расширявшихся кверху округлых лепестка, похожих на лопасти павлиньих перьев. Рисовать их было чрезвычайно сложно, и Гарден сосредоточенно трудилась. Шляпка у нее сползла на затылок, открыв чистые очертания лба, и, когда Гарден, подняв голову, смотрела на кованые узоры, от нежного изгиба ее шеи у мистера Кристи перехватывало дыхание. Он быстро рисовал, делал набросок на одной странице и тотчас, недовольный, переходил на следующую, пробуя снова и снова, пытаясь передать на бумаге это таинственное сочетание счастья и скорби, юности и вечности, решимости и беспомощности. Если бы он с этим справился, ему бы удалось запечатлеть самую суть легенды о спящей красавице, о жаре женственности, заключенном в хрупкую оболочку девичества, о движении жизни, еще не осознанной под сенью невинности и неведенья, о муках и великолепии будущих страстей, едва читаемых в переменчивом – то радостном, то грустном, – отмеченном одиночеством лице и в очертаниях стройной, хрупкой и беззащитной шеи.
Мистер Кристи мысленно выругался и перевернул очередную страницу. Он не справлялся, ему не хватало мастерства, но он был уже так близок к цели. Надо попробовать еще раз, а потом еще и еще.
Гарден принялась стирать неверную линию. Она уже столько раз терла бумагу в этом месте, что наконец образовалась дырка. Она тихонько вздохнула и открыла новый лист. На этот раз она начнет рисовать с урн, а не с лепестков – может быть, так будет проще.

– Привет, Гарден, у тебя отлично получается.
У Гарден от неожиданности дрогнула рука, и карандаш прочертил кривую линию через весь лист.
– Посмотрите, из за вас я все испортила! – жалобно вскрикнула она и тут только поняла, кто подошел к ней со спины и заглянул в альбом. – Здравствуй, Мэн, – сказала она вежливым тоном.
– Извини, Гарден, я не хотел. – Мэн не обратил внимания на то, как при виде него разволновались другие девушки, – он привык к подобной реакции. Гарден представила его мистеру Кристи; узнав, что учебная экскурсия скоро кончится, Мэн сказал преподавателю, что проводит Гарден домой. Правда, он слегка удивился, почему мистер Кристи посмотрел на него так, словно готов был убить, но тут же выбросил эти мысли из головы. – Не зайти ли нам по дороге в кафе мороженое? – предложил он своей юной кузине.
Мэн снисходительно наблюдал, как Гарден с увлечением поедает земляничный пломбир, политый сиропом. Он часто задавался вопросом, куда девается то неимоверное количество сластей, которое съедает его маленькая, тощая сестрица Ребекка. Гарден мало чем от нее отличалась в отношении сладкого, только не была тощей; она сосредоточенно поглощала пломбир, делая краткие перерывы лишь для того, чтобы задать Мэну очередной вопрос об Элизабет. Он с большим удовольствием рассказывал о бабушке.
– Она настоящая личность, – говорил он. – В войну она была совсем маленькой девочкой; когда Шерман сжег Колумбию, она сумела самостоятельно выбраться из пламени, а ее мать потерялась. И во время Реконструкции, когда люди буквально умирали с голоду, она выжила. Однако я ни разу не слышал, чтобы она плохо отзывалась о янки, ну знаешь, как другие ругают их на чем свет стоит. Она вообще никогда не говорит о войне. Я бы и не знал всего этого, если бы в детстве не просил ее рассказать мне что нибудь.
Гарден подцепила едва не упавший на стол кусочек мороженого и съела.
– Пожалуйста, расскажи еще, Мэн. – Ее ложка деловито сновала от вазочки ко рту.
– Главное в бабушке, по моему, то, что она никогда не жалуется. Ей пришлось хлебнуть много горя. Муж ее погиб совсем молодым, и она одна вырастила мою мать и дядю. Она работала, как мужчина. Ее брат, не твой дедушка, а другой, погиб при землетрясении; у него была фосфатная компания, бабушка ее унаследовала и поэтому смогла обеспечить детей. Она сама управляла компанией и превратила ее в одну из крупнейших в Южной Каролине. Так что свои дела она вела очень успешно. Бабушка продала компанию, когда погиб ее сын.
Гарден опустила ложечку:
– Как печально. Бедная тетя Элизабет. Как он умер?
– Утонул на «Титанике». Он прожил много лет в Европе и возвращался домой. Я помню это время, мне тогда было четырнадцать. Бабушка никогда не плакала при мне или Ребекке, но глаза у нее все время были красные, и она как будто с трудом понимала, что ей говорят.
Гарден подумала о своей матери: та тоже потеряла мужа и сына и никогда не плакала при ней и Пегги. Должно быть, она страдала молча, как тетя Элизабет. Гарден твердо решила, что попытается сделать все, чтобы хоть как то вознаградить Маргарет за ее страдания.
– Так вот, – продолжал Мэн, – бабушка продала фосфатную компанию. Оставлять ее было некому: бабушка знала, что я буду работать в фирме у отца. К тому же она хотела поехать в Европу повидать места, где бывал ее сын.
– А где он бывал?
– Везде, но дольше всего жил в Париже. Он был художником. Но как раз тогда, когда бабушка совсем собралась ехать, и началась мировая война. Бабушка попала в Париж только в девятнадцатом году. Она всюду искала кого нибудь, кто бы знал дядю, хотела купить хоть какие то его картины. Но так и не нашла никого и ничего.
По щекам у Гарден скатились две слезы и упали в подтаявшее мороженое.
– Я бы хотела что нибудь для нее сделать. Мэн подал ей носовой платок:
– Понимаю, что ты имеешь в виду, но это достаточно трудно. Она такая независимая. Знаешь, приехав в Европу, она не стала нанимать переводчика. У нее были с собой книги, и она немного говорила по французски. И считала, что этого более чем достаточно. Для нее так оно и было. Послушай, у меня есть идея. Почему бы тебе не подарить бабушке свой сегодняшний рисунок? Подпиши его своей фамилией – Трэдд, так звали ее сына.
– Не думаю, Мэн, что это хоть как то заменит ей его картины.
– Конечно нет. Но она поймет, почему ты его подарила: потому что хотела что нибудь для нее сделать. Ручаюсь, ей это понравится. Хочешь, я сам ей передам от твоего имени?
Гарден кивнула.
– Ладно, отдашь его мне, когда дойдем до твоего дома. Я тебя провожу.

– Она славная девочка, – сообщил Мэн бабушке, вручив с таким трудом сделанный рисунок церковных ворот.
Элизабет поглядела на него очень внимательно. Нет, он хотел сказать именно то, что сказал; он действительно воспринимал Гарден как ребенка. Она с облегчением вздохнула: как старший брат Мэн может принести Гарден много пользы, но как поклонник он имел опасную репутацию сердцееда.
Маргарет Трэдд увидела во внимании Мэна к ее дочери совсем не то, что Элизабет. Он был одним из тех четырех молодых людей, которых Маргарет прочила в мужья Гарден – если удастся.

41

В конце марта Пегги приехала в Чарлстон. В дом словно ворвался вихрь. За три года, проведенные во Франции, Пегги почти не изменилась. Свои жесткие курчавые рыжие волосы она скручивала на макушке в небрежный узел, на ее горящем энтузиазмом, покрытом оспинами, неухоженном лице не было никакой косметики, в практичной одежде – никаких декоративных элементов. Пегги осталась такой же шумной, пылкой и говорливой, такой же спорящей. И она была очень счастлива.
Маргарет вовсе не хотела стать бабушкой, но из чувства долга спросила, надеется ли Пегги иметь детей.
– Мы с Бобом решили, что лет пять, во всяком случае, подождем. У нас достаточно времени. Мне же только двадцать.
Маргарет заметила, что дети появляются на свет не по заказу.
– Мама, не болтай глупостей. Они, конечно, рождаются не по заказу, но обойтись без них вполне можно. Разумеется, я предохраняюсь.
– Тише, – пискнула Маргарет, – Гарден может услышать.
– Боже правый, мама, да что плохого, если она услышит? Ей, безусловно, следует знать, что такое контроль над рождаемостью. Не зря же Маргарет Сэнгер столько перенесла, прежде чем после прошлогодней конференции получила возможность опубликовать свои работы. Если уж я во Франции о них слышала, в Америке об этом должна знать каждая женщина.
Маргарет сделала непроницаемое лицо. Пегги принялась мерить шагами гостиную, она размахивала руками и рассуждала о том, что женщина имеет право распоряжаться своим телом. Все было как в добрые старые времена. Она совершенно не изменилась.
Маргарет мысленно спрашивала себя, как ей прожить три недели до приезда Боба, который, повидавшись с родителями в Маллинсе, должен был отвезти Пегги в Техас. Гарден подслушивала сверху и тоже спрашивала себя, долго ли еще ждать, пока Пегги поднимется и объяснит ей, о чем шла речь.
Пегги не стала дожидаться ее расспросов. Этим же вечером, усевшись на постели сестры, Пегги заговорила о сексе. О самом акте она рассказывала деловым тоном, нарисовала соответствующие картинки в школьной тетради сестры и дала той зеркальце, чтобы Гарден могла рассмотреть себя как следует. А об ощущениях от близости вспоминала с нежностью и восторгом. Голос у нее стал мягче, синие глаза потемнели.
– Это блаженство, Гарден, – сказала она, – если мужчина и женщина любят друг друга.
А потом снова превратилась в прежнюю резковатую Пегги.
– И им совершенно незачем бояться появления нежеланных детей каждый раз, когда они ложатся вдвоем в постель. Колпачок выглядит вот так вот.
И Пегги снова начала рисовать в тетрадке. Она объяснила Гарден, как происходит оплодотворение и как его можно избежать.
Гарден спросила – а что, если хочешь иметь детей? Пегги снова принялась рисовать и рассказывать. Гарден вспомнился выпирающий живот беременной Ребы, девочка слушала и согласно кивала, пока Пегги не заговорила о родах. Тут Гарден снова взялась за зеркальце.
– Я не верю, – сказала она.
– Поверь, Гарден. Я работала сестрой милосердия у беженцев и несколько раз помогала медсестрам принимать роды. Женское тело действительно совершает чудо. И все, что с этим связано, чудо. Мне еще не пора, но со временем у меня будет полдюжины детей. Или больше.
Гарден так распирало желание поделиться полученными сведениями, что она едва дождалась утренней встречи с Уэнтворт по дороге в школу.
– Всем мужчинам нужно только одно. Так вот, я знаю, что такое это одно, – объявила она. – У меня есть про это картинки и вообще все.

В обмен на тайны, в которые посвятила ее Пегги, Гарден могла поделиться с сестрой только одним открытием. Гарден рассказала Пегги про тетушку Элизабет.
– Она никогда ничего у папы не крала, но я маме этого не говорила, и ты не говори. Она все равно не поверит: от папы она слышала совсем другое.
– Сама руководила целой компанией? Я хочу с ней познакомиться, – сказала Пегги.
Элизабет Купер стала новой героиней воображения Пегги. Старой даме Пегги сразу понравилась, но ее энергия и пылкое обожание утомляли Элизабет.
– Я все пытаюсь объяснить ей, что никогда не была феминисткой, а просто пыталась выжить, – жаловалась Элизабет Дю Бозу. – Но она непременно хочет видеть во мне крестоносца в юбке. И я очень устаю от ее ежедневных визитов. Ум у нее развит великолепно, душа прекрасная. Дю Боз, пусть Общество любителей поэзии поможет мне от нее отдохнуть.
Через два дня Пегги с восторгом печатала для журнала. А через неделю принялась донимать покупателей и владельцев магазинов на Кинг стрит, добиваясь от них пожертвований в пользу Общества.
Когда приехал Боб, она была вне себя от счастья. Она привела его знакомиться к Элизабет и смотрела на него так, что старая дама едва не прослезилась.
– Я даже жалею, что нам надо уезжать в Техас, – сказала Пегги мужу. – Здесь, в Чарлстоне, я так чудесно провожу время.
Боб удовлетворенно кивнул:
– Пегги, тебе и в Техасе будет хорошо. Работа найдется повсюду.
– Муж Пегги – прекрасный человек, – говорила Элизабет друзьям. – И она тоже. Из за нее я состарилась лет на десять, но я очень рада, что с ней познакомилась.

Пегги уехала, и Гарден ее очень не хватало. Гарден скучала и по сестре, и по той атмосфере возбуждения и кипучей деятельности, которая вместе с Пегги исчезла из их дома. А от разговоров Маргарет о старшей дочери Гарден делалось еще тяжелее: мать постоянно сравнивала сестер, и сравнения всегда были в пользу Гарден. Гарден очень дорожила добрыми словами Маргарет, но девочке было больно слушать ее язвительные отзывы о старшей сестре. У Гарден было верное сердце, а Маргарет заставляла ее выбирать между верностью сестре и верностью матери. Как же Гарден хотелось, чтобы мать нашла для разговоров другую тему.
Но когда это произошло, Гарден лучше не стало. Новым предметом обсуждения оказался Мэн Уилсон. Гарден в отчаянье слушала, как Маргарет с удовольствием рассуждала насчет его «знаков внимания» и насчет того, будет ли он для Гарден хорошей партией. Гарден понимала, что из за этой материнской болтовни она не сможет чувствовать себя свободно с Мэном Уилсоном.
К счастью, весь этот месяц она с Мэном не виделась. Каждый день она была очень занята в школе: готовилась к экзаменам и репетировала для выпускного вечера роль в пьесе Шекспира.
Занятия кончились. Гарден аплодировала подругам, когда те по очереди подходили к мисс Мак Би получать дипломы. На следующий год она, Гарден, также наденет длинное белое платье и в руках у нее тоже будет букет алых, с длинными стеблями роз. Она чувствовала себя совсем взрослой.
А еще через два дня она, держа в руках охапку желтых роз, поднималась рядом с Уэнтворт по ступеням церкви Святого Михаила. Они были в числе десяти подружек невесты, Люси Энсон.
Потом настало время ехать во Флет Рок. Садясь в поезд, Гарден с облегчением подумала, что это лето будет таким же, как предыдущее.
Но ее надежды не сбылись. Как бы Гарден ни пыталась остановить время, она становилась старше. Приближался день, когда ее положение в обществе должно будет измениться, когда состоится ее дебют – официальная процедура вступления в мир взрослых. Вокруг нее все только об этом и говорили.
Уэнтворт и ее мать Каролина взяли с собой модные журналы и образцы тканей. То же сделала Маргарет. Соперничество между матерями утонуло в бесконечных дискуссиях о бальных платьях и платьях для приемов, перчатках, шляпах и нарядных туфельках. И, что самое ужасное, Уэнтворт все это интересовало не меньше, чем Каролину. Теперь она охотнее смотрела модные журналы, чем ездила на велосипеде в Гендерсонвиль, где они с Гарден могли поесть мороженого и украдкой сходить в кино.
– Что с тобой такое, Гарден? – раздраженно спросила Уэнтворт. – Не будешь же ты говорить, что ты не любишь нарядов?
– Нет, это с тобой что случилось? Ты мне читаешь нотации почти как наши мамы. А я думала, что ты моя самая близкая подруга.
– И я про тебя так думала, пока ты не украла у меня Мэна Уилсона.
Гарден ужаснулась несправедливости этого обвинения. И очень рассердилась. Но замкнутый мирок отеля «Лодж» и привычный уклад летней жизни, подразумевавший их дружбу, оказался сильнее, чем обида Гарден и ревность Уэнтворт. Через несколько дней девочки снова стали неразлучными. Гарден включилась в обсуждение модных фасонов, а Уэнтворт вновь открыла для себя прелести езды на велосипеде и плаванья.
И вскоре Гарден, словно заразившись от подруги, стала увлеченно обдумывать свой будущий гардероб. До сих пор она не отдавала себе отчета в значительности предстоящего ей шага – превращения из юной девушки в юную леди. Однажды, уже в июле, она заглянула в список, составленный Маргарет. Список действительно впечатлял.

6 бальных платьев
1 бальное платье – св. Цецилия
6 платьев и шляп для званых завтраков
5 платьев для танцев
2 длинных платья для приемов
4 платья и шляпы для званых чаепитий
1 вечерняя накидка
1 выходное пальто (дневн.) и шляпа
4 пары нарядных ботинок
12 пар бальных туфель
1 дюжина пар дл. белых перчаток
1 дюжина пар коротких белых перчаток
1 меховая накидка
6 вечерних сумочек
4 дневных кошелька
3 дюжины вышитых носовых платков
1 дюжина комбинаций с лямочками
1 дюжина рубашек под декольте
2 дюжины панталон
1 дюжина лифчиков
6 шарфов
6 нижних юбок
6 нижних юбок с кружевами
3 дневных корсета
4 вечерних корсета
2 дюжины белых шелковых чулок
1 дюжина черных шелковых чулок

Сезон длился двенадцать дней. За это время должны были состояться четыре бала, даваемые родителями дебютанток, бал холостяков и, в канун Нового года, бал в яхт клубе. Кроме того, Гарден предстояли пять чайных балов, два официальных приема, шесть званых обедов, два званых чаепития и два званых завтрака с последующими танцами. Их давали друзья или родственники дебютанток. А когда вся эта лихорадка кончалась и можно было слегка перевести дыхание, после короткого перерыва давали главный бал – бал святой Цецилии.
– Мама, – ахнула Гарден, – неужели все эти вещи в списке – для меня?
– Разумеется. Мой список выглядит куда скромнее.
– Мама, но тут же для каждого выхода свое платье. У Уэнтворт ничего такого не будет, я точно знаю. Она жаловалась, что бальных платьев у нее всего два.
– Ну, Уэнтворт – это Уэнтворт, а ты – это ты. У тебя будет больше платьев, чем у всех девушек, и они будут лучше, чем у всех. Мне очень жаль, что ты еще не окончила школу, как твои ровесницы. Когда мы будем готовиться к сезону, день у тебя будет расписан по минутам.
Так оно и оказалось: после первого октября, когда они приехали в город, у Гарден не было свободной минуты с утра до глубокой ночи. Ей шили, вдобавок она была в выпускном классе и задавали им очень много. Она все время торопилась, прежде она и не представляла себе, что можно быть настолько занятой. Ела она урывками, то во время примерки, то во время чтения. Во сне она беспокойно ворочалась, ей мерещилось шуршание шелка и блеск падавшего тяжелыми складками атласа, и ее преследовал резкий, слишком густой запах духов у портних в примерочных.
В спешке она почти не успевала подумать о цели этих приготовлений. А когда задумывалась, то все ее тело напрягалось и его сковывало знакомое нервное оцепенение. Она гнала это чувство прочь. Она уверяла себя, что теперь все пойдет по другому. Она же стала взрослой. Об этом свидетельствуют новые наряды.

42

В последний день перед каникулами занятия длились до полудня. Гарден выбежала на улицу, даже не надев пальто и шляпы. Сезон диктовал дебютанткам свои правила независимо от того, кончили они школу или нет. Первый чайный бал должен был состояться сегодня вечером.
Мать ожидала Гарден в машине. Юным леди не полагалось ездить в такси без сопровождения, а Занзи жаловалась, что переработала и устала. «Скорей», – сказала Маргарет. Она держала дверцу приоткрытой.
Такси мчалось по Рутленд авеню, сигналя на перекрестках. По этой отчаянно быстрой езде можно было понять, насколько Маргарет торопится и озабочена всем происходящим. Вообще она не выносила автомобилей и постоянно жаловалась, что в Чарлстоне замостили слишком много улиц. А Гарден наслаждалась скоростью. Обычно дома неторопливо проплывали мимо окон конки; сейчас они мелькали, почти сливаясь.
Дома их ждал обед. Его подали на три часа раньше обычного. Гарден с жадностью набросилась на еду: мать посадила ее на диету, и она все время ходила голодная. Маргарет лениво ковырялась в тарелке. От волнения она почти не могла есть. Щеки у нее порозовели, глаза сияли. Она просто лучилась счастьем. В течение этих двух недель она увидит, как все ее планы, мечты и надежды воплотятся в жизнь.
– Теперь в ванну, – скомандовала она, когда Гарден поела. – А потом у меня приготовлен для тебя сюрприз.
– Снова сюрприз? Мама, ты меня совсем избалуешь. Маргарет последние полтора месяца то и дело дарила дочери безделушки: Гарден получила нитку жемчуга, жемчужные сережки, пудреницу, духи, гребни, ленты. Ей казалось, что у нее каждый день Рождество.
Но в этот день сюрприз был действительно сюрпризом. Гарден ждала неожиданная встреча. После ванны Гарден, как учила ее мать, втерла в кожу глицерин и розовую воду. Потом надела вещи, разложенные на постели: дневной корсет на тонких косточках со шнуровкой, которая начиналась над грудью и кончалась на уровне бедер; белые шелковые чулки с похожими на листья стрелками над щиколоткой; вышитую сорочку с широкими кружевными лямками; белые хлопковые панталоны с кружевными вставками и оборками; белую батистовую нижнюю юбку с кружевом по подолу. У нее никогда не было такого изящного белья. До сих пор оно было из тонкого полотна без всяких украшений. Гарден надела старые, растоптанные домашние тапочки и клетчатый шерстяной халат, которым ей было очень жалко прикрывать всю эту красоту, и пошла искать Маргарет. Девушке хотелось поблагодарить мать. Гарден очень нравилось быть дебютанткой.
«Она, наверное, в той комнате, где новые платья», – подумала Гарден. Тихонько напевая себе под нос, она сбежала по ступенькам. Все наряды, которые мать за последнее время купила ей и себе, они держали в спальне напротив гостиной. Вдоль двух ее стен стояли привезенные от портнихи вешалки с крючками, на них, покрытые простынями, висели дневные и вечерние платья. Постель развернули параллельно третьей стене, она была вся завалена стопками перчаток, чулок, носовых платков, бельем, туфлями на колодках и сумочками, повседневными и нарядными, завернутыми в тонкую бумагу. Шляпки лежали на стульях. Шляпа на постели – плохая примета.
У четвертой стены был покрытый скатертью стол, над ним висело зеркало. Рядом стояло трюмо. Когда Гарден вошла в комнату, то увидела, что стол весь уставлен бутылочками, коробками и банками и на нем лежит целый набор гребней и щеток. «Это, наверное, и есть сюрприз», – подумала она. Когда она уходила в школу, на столе ничего не было. Она огляделась, ища глазами мать, но Маргарет в комнате не оказалось.
Потом ее голос раздался из гостиной:
– Гарден?
– Я здесь, мама.
Маргарет прошла через холл.
– Вот и обещанный сюрприз. Познакомься, это мистер Анджело.
Гарден нырнула за трюмо.
– Мама, – пискнула она. – Я же не одета. Маргарет рассмеялась:
– Не волнуйся. Мистер Анджело привык смотреть на женщин в халатах. Он парикмахер. Я наняла его причесывать тебя на весь сезон. Сядь за стол и начнем.
Гарден нервно кивнула плотному улыбающемуся человечку, который стоял за спиной ее матери. Он поклонился, жестом пригласил Гарден сесть и размял пальцы. Поверх костюма у него был рабочий халат, весь в кармашках. Их было не меньше дюжины. Из всех торчали принадлежности его ремесла. Мистер Анджело совсем недавно прибыл в Чарлстон из Рима. У него была репутация кудесника.
Он обошел вокруг Гарден, оглядывая ее разноцветную гриву и бормоча что то по итальянски. Затем внезапно подскочил к ней и схватил ее волосы обеими руками. Гарден с испугом посмотрела на мать: Маргарет даже нахмурилась от сосредоточенности.
Мистер Анджело стал мять волосы Гарден, непрерывно бормоча себе под нос. Потом отделил одну прядь, высоко поднял, посмотрел на нее, прищурившись, понюхал, потер в пальцах, опустил, и она упала обратно в золотисто рыжую массу. Это напоминало сцену из итальянской оперы.
– Si, signora, – выдохнул он. – Анджело может это сделать. – Он взял со стола две расчески и принялся за работу. Несмотря на ежедневную возню с ножницами для прореживания, волосы у Гарден оставались чрезмерно густыми и в них по прежнему заметно проблескивал рыжий цвет. Сейчас они спадали по спине, абсолютно прямые, и доходили почти до талии. Они были, как постоянно говорила Маргарет, безнадежны.
Мистер Анджело отнесся к этой пестрой гриве как к дикому животному, которое ему следовало приручить. Он уговаривал, гладил, бормотал, приказывал на своем певучем итальянском языке. Прядь за прядью он отделял блестящее золото от огненной меди, подкалывая, припомаживая, подрезая, завивая, скручивая. Он проработал больше двух часов.
Потом он отступил назад и хлопнул в ладоши.
– Браво, – сказал он себе, восхищаясь собственным мастерством. – Ессо, signora, – это он обратился уже к Маргарет. Парикмахер величественным движением подал Гарден ручное зеркальце и впервые повернул ее стул так, чтобы она могла посмотреть в настенное.
И она сама себя не узнала. Ее волосы превратились в массу расплавленного золота, они округлой линией стекали вдоль висков к затылку, на котором красовался сложный двойной узел, прикрывавший часть шеи. Ни одной рыжей пряди не было видно.
В зеркале рядом с отражением Гарден появилось лицо Маргарет.
– Я так и знала, – проговорила она. – Я знала, что это получится, если за дело возьмется мастер. Вот, Гарден, теперь ты стала такой, какой я хотела тебя видеть.
Она поздравила мистера Анджело и, провожая его до двери, уточнила время завтрашнего прихода. А Гарден продолжала во все глаза смотреть на незнакомку в зеркале.
Маргарет торопливо вернулась.
– Не трогай ничего на себе, – сказала она. – Сиди смирно, а я доделаю остальное.
Она наклонила голову набок и окинула дочь долгим удовлетворенным взглядом. Потом быстро подошла к постели и выбрала тонкий шелковый шарф. Она подержала его над головой Гарден, отпустила и с удовольствием проследила, как шарф медленно падал на золотые волосы дочери.
– Хорошо, – сказала она. – А теперь закрой глаза и сними халат. Я хочу напудрить тебе плечи и шею.
Весь следующий час Гарден только и делала, что исполняла указания матери. Она закрывала глаза, открывала их и снова закрывала, шевелила пальцами, губами, поднимала и опускала руки и подбородок. Маргарет пудрила кожу дочери, хлопала Гарден по щекам, щипала, терла, душила. Она подчернила Гарден ресницы, намазала глицерином губы и веки, обработала ей ногти и терла их до тех пор, пока они не стали густого розового цвета.
Потом она бережно сняла шелковый лоскут с головы Гарден и, подобно мистеру Анджело, отступила, чтобы полюбоваться своим творением. Гарден была ошеломляюще прекрасна.
Маргарет сняла простыню с платья, которое она выбрала для первого бала, для первого выхода дочери в свет. Оно было розовым, цвета устья океанской раковины; такого же оттенка были губы и ногти Гарден.
– Встань, – сказала Маргарет. – Я подержу платье и помогу тебе надеть его через низ. – Она расправила ткань у дочери на плечах и застегнула сзади крошечные перламутровые пуговки. – Дай я на тебя посмотрю.
Платье было модного рубашечного покроя, оно падало совершенно прямо от плеч до лодыжек. Маргарет этот стиль очень не одобряла: во времена ее молодости носили приталенное. Но надо сказать, портниха, копируя картинку из «Вог», превзошла самое себя. Вырез был широкий, с небольшим мысиком, он приоткрывал хрупкие ключицы и точеные плечи, подчеркивал изящную линию шеи. На корсаж платья из розового шелкового жоржета было нашито кружево. Оно кончалось под грудью, подчеркивая ее нежную округлость. Вместо пояса Маргарет повязала дочери простую шелковую ленту, достаточно свободно, в соответствии с требованиями моды, но достаточно туго, чтобы под полупрозрачным шелком угадывалась тонкая талия.
– Повернись, – скомандовала Маргарет.
Гарден повернулась. Рукава, похожие на крылья бабочки, затрепетали; они доходили только до локтя. Подол обвился вокруг ее тонких, изящных щиколоток.
Маргарет захихикала:
– Ты все еще в домашних тапочках.
Гарден посмотрела себе на ноги, рассмеялась. Это было ее первое естественное действие за несколько часов, и ей стало легче.
Маргарет поставила перед ней на пол белые лайковые бальные туфельки.
– Обопрись на мое плечо и надень их стоя. Садиться нельзя, а то помнешь платье.
Она вдела жемчужные сережки Гарден в уши, капнула за них духами.
– Вот, – сказала она, – теперь ты готова. Твоя меховая накидка в гостиной, там же перчатки и сумочка. В ней – флакон духов. Примерно через час после начала танцев капнешь по одной капле за уши и на запястья.
Раздался стук молоточка в дверь, они услышали, как Занзи пошла открывать. Маргарет понизила голос до шепота:
– Кто за тобой приедет? Алекс Уэнтворт?
– Да, – тоже прошептала Гарден.
– Следи за часами на доме напротив. Заставь его ждать ровно четырнадцать минут. Я займу его разговором в гостиной.
Из множества шарфов на постели она выбрала белый шелковый, полупрозрачный, почти невесомый.
– Я запихну его тебе в сумочку, – шепнула она. – Если он приехал в открытой машине, наденешь, чтобы не испортить прическу. А, вот и он. Мне надо идти. Помни, четырнадцать минут ровно. И не садись.
Когда Гарден вошла в гостиную, глаза у Алекса Уэнтворта стали совсем круглые. Он протянул ей букет камелий, этот сорт назывался Розовое совершенство. Гарден улыбнулась, и он шумно сглотнул слюну. Лицо у Маргарет оставалось бесстрастным. Она подала Алексу легкую беличью накидку и стала внимательно смотреть, как он расправляет мех на пахнущих духами плечах ее дочери. Лоб Алекса покрылся мелкими каплями пота. Маргарет подала дочери перчатки и сумочку.
– Желаю хорошо провести время, – сказала она. – И не сомневаюсь, что так оно и будет.
Когда за Гарден захлопнулась входная дверь, Маргарет сбросила туфли и с ногами забралась на кушетку. «Розовое совершенство, – подумала она. – Как это точно сказано». Маргарет устала, но ей не было жаль потраченных усилий. Дело того стоило. Она вспомнила выражение лица юноши и беззвучно рассмеялась. Да, несомненно, оно того стоило. Гарден станет первой красавицей своего времени.

0

16

43

Чайный бал давала в честь Марион Лесли ее бабушка. Она отперла зал для танцев на четвертом этаже их огромного дома на Саут Бэттери и сняла с чугунной калитки постоянно висевшую там табличку «Сдаются комнаты». После Гражданской войны Лесли сумели сохранить свой чудесный дом только благодаря тому, что сдавали комнаты приезжим.
Гостиная на первом этаже была отведена под гардеробную для дам. Гарден оставила там накидку и стала подниматься в зал. Она приближалась к третьему этажу, когда на середине марша ей пришлось посторониться: ее едва не сбили с ног двое шумных молодых людей, со смехом сбегавших вниз.
Выглядели они почти как близнецы. Оба темноволосые, сильно загорелые, почти шести футов ростом, крепкого сложения. Их отличал тот характерный лоск, который дают только очень большие деньги. Костюмы из тонкого дорогого материала сидели на них безупречно, указывая на руку превосходного портного. Белые рубашки и галстуки ослепляли белизной, лакированные бальные туфли сияли. Молодые люди двигались с грацией атлетов и непринужденной самоуверенностью тех, кому жизнь никогда и ни в чем не отказывала.
Оказавшись на улице, оба оперлись на ограду и разразились оглушительным хохотом.
– Боже правый, – выдавил сквозь смех один, – когда ты сказал, что мы отправляемся исследовать жизнь туземцев, я и не представлял себе, насколько ты прав. Я чувствую себя настоящим антропологом. Нет, скорее палеонтологом. Такое сборище ископаемых.
– Ты прав. И сухо, как в Сахаре. Но ты заметил этот персик на лестнице? Марк, может быть, мы ушли слишком рано?
– Это блондиночку, словно облитую глазурью? Я не рассмотрел, помню только что то очень розовое.
– У нее лицо Елены Троянской. Ну, черт с ним, пошли. Может быть, мы еще раздобудем что нибудь выпить.

– Томми, который час?
Томми Хейзелхерст посмотрел на часы:
– Полдевятого.
– Мне надо отлучиться на минуту. Извинишь меня?
– Конечно, Гарден. Я подожду тебя у двери в зал. Гарден спустилась на два марша так, как ее учили в Эшли холл: высоко подняв голову, не глядя на ноги, не касаясь перил. Лестница показалась ей очень длинной. В гардеробной она нашла свою вечернюю сумочку и надушилась так, как учила ее мать. А потом сделала то, что мать запрещала: села на кушетку.
– Вам что нибудь нужно, мисс Гарден? – Старая няня Марион Лесли, исполнявшая в этот вечер обязанности горничной, прислуживала дамам.
– Нет, спасибо, Сьюзи. Я просто хочу отдохнуть. Сьюзи беззвучно захихикала:
– Всегда вы, девушки, до того дотанцуетесь, что потом ни сесть, ни встать. Здоровье поберегли бы.
Гарден с усилием улыбнулась. «Ничего не изменилось, – думала она. – Все по прежнему. Я по прежнему не умею танцевать. И разговаривать не умею. Мама изменила мне внешность, но внутри я все та же. Мне не хочется жить».
Она выпрямилась, отвела назад плечи. Рукава затрепетали, как крылья бабочки.
– Приятно было увидеть вас, Сьюзи, – сказала она. Потом поднялась по ступенькам, не опуская голову, не глядя на ноги, не касаясь перил. Ей снова предстояло танцевать с Томми, слушать его жалобы на безразличие к нему Уэнтворт. Гарден знала, что ее у него никто не перехватит.
Каждому мужчине нужно было совсем немного времени, чтобы перетанцевать со всеми девушками, перехватывая их у партнеров. Все они успели выяснить, что собой представляет Гарден, и решили, что она со странностями. Ни у кого из мужчин не было желания перехватить ее во второй раз.
Алекс Уэнтворт протанцует с ней последний танец и отвезет ее домой. До тех пор ей придется либо терпеть занудство Томми, либо сидеть у стенки и разговаривать с пожилыми дамами, сопровождавшими сюда других девушек, которые сейчас смеялись и флиртовали с мужчинами, кружившими по залу.
Назавтра, когда Маргарет восхищалась мистером Анджело, колдовавшим над волосами Гарден, в гостиной зазвонил телефон.
– Простите меня, – сказала Маргарет, – я на минуточку.
Отсутствовала она куда дольше. Когда вернулась, Гарден была уже причесана. Для званого завтрака мистеру Анджело не пришлось особенно трудиться. Шляпа должна была прикрыть все, кроме двух пышных белокурых прядей, которые он оставил на щеках.
– Когда мне прийти сегодня вечером, сеньора?
– Сейчас посмотрим. – Маргарет скользнула взглядом по приглашениям, лежавшим на каминной полке. – У нас прием, потом бал. Мистер Анджело, лучше всего, я думаю, к пяти. Я тоже поеду на эти праздники, и вы меня причешете.
Едва за парикмахером закрылась дверь, Маргарет погрозила Гарден пальцем.
– А ты негодница! – сказала она.
Испуганная Гарден уставилась на мать. Потом увидела, что та улыбается.
– В чем дело, мама?
– Ты мне не рассказала, кто появился вчера на танцах. Весь город только об этом и говорит, а я узнаю новости последняя.
Гарден покачала головой:
– Я не понимаю, о ком ты говоришь.
– Не тряси головой – испортишь прическу! Разумеется, я имею в виду сына княгини. Он приехал только вчера, ему понадобились деньги, и он обратился к Эндрю Энсону. И конечно же, Эдит сразу внесла его во все списки приглашенных. Как он выглядел, Гарден? Почему ты мне о нем не рассказывала?
– Я его не помню.
– Да, Энни мне сказала, что он рано ушел. Не верю, что ты могла его не заметить. Или что он мог не заметить тебя. На самом деле это и не важно. Он во всех списках. Он будет появляться в обществе. Было бы занятно, если бы тебе удалось покорить и его тоже; другие матери стали бы локти кусать от зависти. Но в конце концов, он не чарлстонец. Он тебе не пара. У тебя будет из кого выбирать, и ты выберешь Билла Лоуренса, Ретта Кемпбелла, Мэна Уилсона или Эшби Редклиффа. Только их и следует брать в расчет.
Гарден уставилась на мать. Девушка впервые услышала, какие у Маргарет грандиозные планы. Ошарашенная ее безмерным честолюбием, Гарден даже рта раскрыть не смогла.
Маргарет не обратила внимания на молчание дочери, занятая уже новой мыслью. «Скайлер, – думала она, – Скайлер Харрис. Такое имя может быть только у богача. Если его мать княгиня, значит ли это, что он князь? Или для этого нужно, чтобы князем был его отец?»

Со временем, когда начались ее мучения у мисс Эллис, Гарден с ужасом думала о том моменте, когда мать узнает, что она не умеет танцевать. И этот миг настал. Вечером, на приеме в честь Элис Майкел, Маргарет бочком подошла к Гарден и прошипела ей в ухо:
– Говори что нибудь. Не стой как истукан. Сделай над собой усилие.
Потом во время бала Маргарет ухитрялась бросать на дочь испепеляющие взгляды даже тогда, когда улыбалась или беседовала с другими матерями.
Дома она обрушила на Гарден град упреков; ее слова жалили, как змеи, и хлестали, как плети. Она знала, что сказать. В ход пошли все жертвы, которые она принесла ради Гарден: внимание, которое она уделяла дочери, та роскошь, которой Маргарет ее окружила, образование в Эшли холл, наряды, каникулы во Флет Рок, дорогая школа танцев, невообразимая цена услуг мистера Анджело.
– Я ни о чем не думала, – выкрикивала Маргарет, – только о тебе, Гарден Трэдд! Ни на секунду я не задумывалась о себе, о своем счастье. Все делалось только для тебя. А ты меня так предаешь! – Маргарет рухнула на ковер и громко разрыдалась.
Золотистая голова девушки поникла. Гарден было нечего ответить. Матери и прежде случалось сердиться и рыдать. Но никогда это не было так ужасно. И никогда Маргарет не окружало столько свидетельств ее благодеяний – все эти вешалки с платьями, роскошные сумочки, туфельки, изящные мелочи.
– Мама, я ничего не могу сделать, – сказала Гарден. Ее обычно глубокий и низкий голос звучал без обычной теплоты, он был безжизненным, ровным. Таким же деревянным, как ее сердце. – Я очень стараюсь, но у меня не получается. И никогда ничего не получится.
Двадцать третьего декабря Элизабет Купер давала в честь Гарден чайный бал; то же она сделала в прошлом году для Люси Энсон, то же сделает в будущем году для своей внучки Ребекки Уилсон. Джошуа позвал своих родственников, чтобы они помогли свернуть ковры и передвинуть мебель.
Элизабет поручила Джошуа всю подготовку к вечеру. Она хотела отдохнуть перед тем, как начнет одеваться. Провести три часа в обществе этой нудной особы (так она мысленно именовала Маргарет) – да, это будет изнурительно. Но может быть, не три часа, а меньше. Гарден предупредила, что уйдет рано. А приличные люди после ухода почетной гостьи не задерживаются. «Но о чем это я? – спросила она себя. – Эту нудную особу едва ли можно причислить к приличным людям». Элизабет пришлось очень жестко поговорить с Маргарет насчет участия Гарден в репетиции церковного хора, которую та не могла пропустить. Девушке предстояло петь соло во время рождественской службы. Элизабет не сомневалась, что Маргарет не чтит праздник Рождества Христова, хотя и посещает церковь каждое воскресенье. Не только нудная особа, но еще и лицемерка. Элизабет негодующе фыркнула в подушку и забылась коротким глубоким сном.

– Тетя Элизабет, я хочу незаметно сбежать. Спасибо вам за чудесный вечер. – Гарден поцеловала Элизабет в щеку. Из всех балов этот для нее и вправду был самым приятным. Она была почетной гостьей и правила приличия предписывали развлекать ее и ни на секунду не оставлять без внимания. Ее мать в кои веки могла быть довольна. Во время каждого танца Гарден перехватывали не меньше четырех раз.
Она помахала рукой матери, улыбнулась Уэнтворт, танцуя с Мэном, и побежала к двери. Джошуа уже ждал ее с накидкой наготове.
Но отворить ей дверь он не успел: кто то толкнул ее с другой стороны. Вошел Скайлер Харрис. Не глядя, протянул Джошуа пальто и тросточку. Смотрел Скайлер только на Гарден.
– Здравствуйте, – сказал он. – Я пришел, а вы уже уходите? В прошлый раз, когда мы виделись, все было наоборот. Пожалуйста, не уходите. Я пришел только для того, чтобы познакомиться с вами.
Гарден машинально улыбнулась. Когда гости входят, им принято улыбаться, какие бы глупости они ни говорили.
– Разрешите представиться. Я – Скай Харрис. Гарден взялась было за накидку, но внезапно поняла, кто это с ней разговаривает. Она так и застыла с протянутыми руками.
– О, я про вас слышала. Это вы живете в Барони. Мне бы очень хотелось с вами поговорить, у меня к вам столько вопросов. Но мне действительно нужно идти, я боюсь опоздать.
Скай взял ее за руку:
– Неужели он не подождет вас? Я бы подождал.
Перед мысленным взором Гарден встал их регент, раздражительный, лысый, как яйцо, полковник в отставке. Она рассмеялась.
– Я иду в собор на спевку, – объяснила она.
Она высвободила руку из ладоней Ская, выхватила у Джошуа накидку и надела так быстро, что Скай не успел ей помочь.
– Мне действительно очень жаль. Всего хорошего, мистер Харрис.
Скай двинулся за ней:
– Могу я сопровождать вас?
Гарден услышала, как на церкви Святого Михаила начали бить часы.
– Нет, – сказала она. Она опаздывала, а этот человек ей мешал. Она подобрала юбки и бросилась бежать.
– Вы будете на балу? – прокричал ей вслед Скай.
– Да. – И ноги девушки замелькали еще быстрее. Скайлер Харрис стоял у дома Трэддов – одна нога на ступеньке – и смотрел вслед самой красивой девушке, которую ему когда либо доводилось видеть.
– Боже правый, – проговорил он, смеясь над самим собой. – Можно подумать, что я попал в третий акт «Золушки». Почему она не обронила хрустальный башмачок?
Когда Марк узнал, что Скай поедет в Чарлстон, то стал немилосердно издеваться над ним. Но Скай не мог поступить иначе: эта девушка, встреченная на лестнице, – ему нужно было посмотреть на нее, чтобы убедиться, так ли она обворожительна, как ему показалось с первого взгляда. Ну что ж, он рассмотрел ее как следует. Она оказалась еще прекраснее, чем он думал. И какой у нее голос… Обычно у молодых женщин голоса высокие и пронзительные, а тут ничего похожего.
Скай снова рассмеялся. Он был совершенно уверен, что ни одна из его знакомых девушек не убежала бы с бала ради спевки в соборе.

44

– Мама, хочешь, мистер Анджело причешет тебя первой? – Гарден, раскрасневшаяся после купания, в нарядном белье, собиралась одеваться на бал. Гарден была очень голодна: когда она после спевки пришла домой, ее сразу отправили в ванную, и она думала успеть поесть, пока мать причесывают.
– Я не поеду на бал, – отрезала Маргарет. – Я не могу смотреть, как из за тебя рушатся все мои надежды.
Гарден села перед туалетным столиком. Она знала, что ее будут причесывать целую вечность. Мистер Анджело старался превзойти самого себя. Это не чайный бал, тут узлом волос на затылке не отделаться. Он сооружал на голове у Гарден корону из прядей и локонов, украшенную цветами и лентами. Во взгляде Гарден читалась покорность судьбе.
Когда Маргарет объявила, что дочь готова ехать, было уже одиннадцать. Ее официальным кавалером был Мэн Уилсон; он уже час ждал ее в библиотеке, читая какую то книгу о правах женщины.
Гарден была в синем бархатном платье такого глубокого цвета, что оно казалось почти черным. Этот цвет делал ее белую кожу еще бледнее. Голубоватые тени лежали во впадинах возле ее ключиц, в ложбинке между высокими грудями, которую чуть приоткрывало квадратное декольте. Голубые глаза Гарден казались почти такими же темными, как ее платье. Сквозь пудру под ними виднелись голубоватые тени усталости.
– Гарден, какая ты красивая, – сказал Мэн, когда она наконец то появилась в дверях. Она впервые это услышала. И не поверила. Столько лет ей говорили про ее ужасную веснушчатую кожу и разноцветные волосы.
– Спасибо, Мэн. – Гарден знала, что ей следовало сказать ему ответный комплимент, и Мэн действительно был очень хорош собой. Но у нее язык не поворачивался. Перед ней стоял не ее кузен и хороший приятель Мэн. Перед ней был один из самых подходящих, по мнению ее матери, женихов, которого ей следовало пленить.
Мэн протянул ей букет алых роз:
– Надеюсь, ты поедешь на бал с ними.
Гарден пристально посмотрела на него. Он не издевался над ней, это точно. Он просто не знал. В Чарлстоне было принято, чтобы поклонники утром перед балом посылали дебютантке цветы. Она могла появиться на балу с каким то из присланных букетов или с букетом своего официального кавалера. Выбор букета указывал на ее сердечные склонности и значил очень многое. Гарден цветов никто не прислал.
– Прекрасные розы, – сказала она Мэну. – Большое спасибо.
Когда Гарден и Мэн приехали, ряд встречающих уже заметно поредел. Бал начался в десять. Гарден торопилась: она знала, что они опоздали до неприличия. Она пожала руки родителям дебютантки, ей самой, ее братьям и сестрам, родным и двоюродным, бормоча извинения, оправдываясь перед каждым. Последний человек в ряду не выпустил ее руку.
– Как вам не стыдно так опаздывать? – спросил Скай Харрис. – Я прождал вас целую вечность.
Гарден оглянулась на ряд встречающих.
– Нет, я не родственник, – объяснил Скай. – Я просто пристроился в конец ряда, когда заметил, что вы вошли. Я не хочу никому уступать первый танец. – Он обнял ее за талию и увлек к другим танцующим парам. Гарден была слишком изумлена, чтобы протестовать. Так изумлена, что пропала ее привычная скованность.
Почти сразу же ее перехватил Мэн:
– Я сопровождал сюда эту леди. Первый танец – за мной.
Он с усилием высвободил руку Гарден из руки Ская, обнял девушку за талию:
– Что это за тип, Гарден?
Мэн сделал несколько па. И Гарден почувствовала, что начинаются ее всегдашние неприятности. Она не могла попасть в такт.
Но тут обтянутый белой перчаткой палец постучал по плечу Мэна.
– Вы разрешите? – Это был Марк, приятель Ская. Мэйн отступил на шаг и поклонился. Марк сделал с Гарден ровно пол оборота, и она опять оказалась рядом со Скаем.
Тот взял ее за руку и рассмеялся.
– Сдавайтесь, – сказал он. – Я привез с собой Марка, чтобы он перехватывал вас у всех, кому вздумается помешать нам танцевать. Я не буду отпускать вас весь вечер.
Гарден не знала, что говорить, что делать. Она почувствовала, что краснеет, и от этого покраснела еще сильнее.
Скай с восхищением смотрел на краску, залившую ей щеки. Его знакомые девушки не краснели.
Мимо них проносились пары. Они стояли в середине зала и мешали танцующим.
– На нас смотрят, – сказала Гарден.
– Пускай смотрят… Ну хорошо, Гарден. Давайте танцевать. Видите, я знаю ваше имя. Я про вас все выспросил. Я знаю, что живу в вашем доме. Отличный дом. Вы по нему скучаете?
Его рука, скользнув по ее спине, легла на талию, и он привлек Гарден к себе.
Гарден не замечала, что она танцует. Ей нужно было все разузнать о Барони. Остался ли там поселок? А магазин Сэма Раггса? А чердак, полный сокровищ? Уцелел ли сад за каменной оградой? А заросли земляничных деревьев? А огромное инжировое дерево, на нижней ветви которого было так хорошо сидеть?
Но Скай не успел ответить ни на один из вопросов: Гарден перехватил Томми Хейзелхерст. Потом снова Марк, и через пол оборота она оказалась в паре со Скаем.
– Так вот, теперь в Барони… – сказал Скай. Гарден перехватил Мэн. Потом Марк. Потом она снова оказалась в паре со Скаем. Он отвел ее в сторону от танцующих.
– Так не пойдет, – сказал он. – Придется нам посидеть, если мы намерены познакомиться.
– Позвольте вас пригласить, Гарден? – Эшби Редклифф поклонился и протянул руку. Чарлстонским мужчинам не нравились шутки, которые вздумал здесь выкидывать этот выскочка янки со своим дружком. Все приятели Мэна, не сговариваясь, встали на защиту его дамы и его чести. На этот вечер время Гарден принадлежало Мэну, а не богатому чужаку.
Марк направился было к Эшби и Гарден, но Мэн его опередил. Он отвел Гарден в сторону и предложил сесть.
– Гарден, этот спектакль нужно кончать, – сказал Мэн.
– Мэн, я тут ни при чем. Что я могу сделать? – Гарден не знала, смеяться ей или плакать. Впервые в жизни она пользовалась бешеным успехом, и это было ужасно.
– Что это за типы? Может, нам просто вышвырнуть их отсюда?
– Нет, Мэн, не надо, пожалуйста. Мистер Харрис – сын новой хозяйки Барони. Он пробовал рассказать мне, как там сейчас дела, но меня все время перехватывали. Почему вы не даете мне с ним немного поговорить?
– Гарден, теперь тебя с ним никто не оставит. Дело зашло слишком далеко. Боюсь, как бы не кончилось скандалом. Знаешь что, пойди попудри нос. А я потолкую с твоим приятелем янки, попробую объяснить, что к чему. Он может когда нибудь потом зайти к тебе в гости и все рассказать про Барони.
Гарден встала и направилась к двери. Скай последовал за ней, но дорогу ему преградил Мэн. Она услышала, как он представился – подчеркнуто вежливо, ледяным тоном. Гарден заставила себя идти как ни в чем не бывало, медленно и спокойно.
Бал давали в Саут Каролина холл, там же, где Гарден каждую неделю позорилась на уроках танцев. Она спустилась на один пролет и с широкой лестничной площадки вошла в раздевалку. Она вспомнила, сколько раз уходила сюда от огорчения, что никто не хочет с ней танцевать. А теперь ей приходится прятаться здесь, потому что кому то чересчур сильно этого захотелось. Она рассмеялась, задрожала от нехорошего нервного смеха, похожего на истерический плач.
– Гарден! – В раздевалку ворвалась Уэнтворт. – Что происходит? Я никогда ничего подобного не видела. Мэн что, намерен избить его хлыстом? А что он тебе говорил? Что нибудь грязное?
Гарден попробовала объяснить, но Уэнтворт ее не слушала.
– При чем тут плантация? У этого Ская бесчестные намерения. Ему нужно от тебя только одно, а Мэн тебя от него спасает. Может быть, они подерутся на дуэли. Как здорово! Мне никогда еще не было так интересно.
– Ой, Уэнтворт, не болтай глупостей. Все уляжется. Скай ко мне никогда не зайдет, и я не узнаю, как дела у Ребы, Метью и их детей.
– Гарден, вечно ты все портишь. Вставай, пошли обратно. Я теперь от тебя не отойду: я хочу услышать все, что они скажут.
Сжатые губы Мэна побелели. Только один или два раза в жизни он бывал так зол. Он был уверен, что Скай Харрис со своим дружком просто издевался – и не только над ним, Мэном, но и над всеми присутствующими. Но Мэн был официальным кавалером Гарден и единственным среди гостей мужчиной из ее родственников. Что бы ни происходило у него в душе, он должен был взять себя в руки и уберечь Гарден от скандала.
Гарден не удержалась: глядя поверх плеча Мэна, поискала глазами Ская.
– Они ушли, – сквозь зубы процедил Мэн.
– Вот как? Все понятно, – сказала Гарден. У Уэнтворт вырвался вздох разочарования.
– Нет, тебе не все понятно, – возразил Мэн. – Они согласились уйти, только когда я дал слово, что мы пойдем на компромисс. Мы проведем на балу еще с полчаса, чтобы пересуды стихли. А потом мы уедем. Я отвезу тебя в Барони.
– Что? Среди ночи?
– Ты все это сама начала, Гарден, все эти разговоры о том, что ты очень скучаешь по имению, хочешь знать, как там все сейчас выглядит и прочее. Он сказал, что, если я не соглашусь тебя туда отвезти, он сделает это сам. А это уже совсем никуда не годится. Там нет ни одной дамы средних лет, а без нее юной леди неприлично находиться в полузнакомом обществе. Его мать оттуда уже уехала. Нам лучше вместе отправиться туда сегодня, чем ждать, что он заявится к тебе завтра, или чем допустить, чтобы он остался на балу и наделал еще бед.
– Мэн, мне очень жаль.
Взгляд у Мэна стал мягче. В конце концов, она еще ребенок. Что она может знать о мужчинах вроде этого Харриса?
– Нужно найти даму, которая согласится нас сопровождать. Не хочешь позвонить своей матери?
– Я поеду. – Уэнтворт сделала шаг к Гарден. – Гарден – моя лучшая подруга.
Вид у Мэна стал очень терпеливый.
– Уэнтворт, ты приехала сюда не одна. Может быть, твоему кавалеру не захочется уезжать так рано?
– Перестань, Мэн. Я приехала с Билли Фишером, а он пьян как сапожник. Ты же его знаешь. Если вы возьмете меня с собой, то, может быть, спасете мне жизнь.
– Билли за рулем?
– Да, конечно. И мой труп будет расплющен о придорожное дерево. Гарден, скажи ты ему. Уговори Мэна взять меня с вами.
Гарден заглянула в умоляющие глаза подруги. «Пожалуйста, – говорили они, – пожалуйста, помоги мне поехать в машине Мэна, поехать с Мэном, побыть с Мэном. Может быть, это мой шанс».
– Мэн, Уэнтворт моя лучшая подруга.
Губы у Мэна опять побелели. Как это его угораздило повесить себе на шею целый детский сад?
– Хорошо, – сказал он. – Вы обе ведите себя как ни в чем не бывало. Когда будет пора уезжать, я поговорю с Биллом. – Мэн выразительно посмотрел на приятеля, указал ему глазами на Уэнтворт. Тот подошел и закружил ее в танце, уводя в сторону. Мэн предложил Гарден руку и, оказавшись среди танцующих, обнял за талию.
Гарден споткнулась. «О Боже, – подумал Мэн. – Я и забыл, что она не умеет танцевать. Это самый длинный вечер в моей жизни».

Марк и Скай на большой скорости ехали через мост в спортивной машине Ская.
– Ради Бога, зачем ты затеял эту чушь? – спросил Марк.
Скай швырнул сигарету в мутную воду Эшли.
– Мне просто не понравилось, что этот Роберт Э. Ли пытается мною командовать. Он передразнил Мэна, говорившего врастяжку, грассируя, с южным акцентом: «Сэ эр, здесь в Чарлстоне мы относимся к да а мам более почтительно». Мне захотелось, чтобы он поплясал под мою дудочку.
– Но с какой стати и вокруг чего ты поднял такой шум? Я согласен, твоя дебютанточка великолепно выглядит, но она похожа на кусок дорогого мыла. Богом клянусь, она была в корсете. В нем она как деревянная, да и без него, наверное, тоже.
Скай закинул голову и расхохотался:
– Ты еще не все знаешь, приятель. Она поет в церковном хоре.
Марк чуть не задохнулся от смеха.

45

Гарден, выпрямившись, с высоко поднятой головой, сидела в обтянутом гобеленом кресле. Она улыбалась Уэнтворт вымученной улыбкой.
– Моя сестра Пегги проводила в этой комнате чуть не целые дни, она перечитала все книги из этих шкафов. – Голос Гарден звучал ровно и невыразительно, но, к счастью, не срывался. На самом деле ей хотелось стонать, плакать – все, что угодно, только не разговаривать. Еще никогда она не чувствовала себя такой несчастной.
То, во что превратилось Барони, привело ее в ужас. Все здесь было фальшивым, ненастоящим. Электрические фонари на воротах с большим красно золотым гербом, нарядные белые дома на месте поселка, мощеная главная аллея и невероятно вычищенный и ухоженный, богато обставленный, ярко освещенный главный дом. Это было уже не Барони. Даже когда мать продала имение, Гарден продолжала считать, что дом ее здесь. В нем мог поселиться кто то другой, но Барони жило у нее в сердце. А теперь его не стало, у нее больше не было дома.
А вместо этого было вот что: она и Уэнтворт сидели в высоких креслах, а все остальные стояли у противоположной стены, возле бара. Они пили и смеялись. «Может быть, над нами, – подумала Гарден. – И Мэн вместе с ними. Мэна стало не узнать, как только он увидел девушек. Скай не сказал, что у него здесь подружка и у Марка тоже. Если они здесь с девушками, зачем они поехали на бал?» Почему они не взяли своих приятельниц на бал, было понятно. Девушки были накрашены, они курили, и Гарден показалось, что под платьями у них ничего нет, кроме лифчиков и трусов. Обе громкими голосами отпускали шутки, которых Гарден не понимала, и стреляли глазами во все стороны.
Мэн, напротив, отлично понимал их шутки. Сперва вид у него был смущенный, потом одна из девушек просто уселась к нему на колени и что то прошептала на ухо, и они так и остались сидеть и шептаться.
Гарден и Уэнтворт пытались ничего не замечать. Они, выпрямившись в креслах, вели беседу со Скаем, Марком и девушкой по имени Банни. Ту, что увивалась вокруг Мэна, звали Мицци. «Странные у них имена», – заметила Уэнтворт, когда они с Гарден, проговорив, как им показалось, целую вечность, пошли в дамскую комнату.
Когда они вернулись, остальные толпились возле бара.
– Что мы будем делать? – спросила Уэнтворт.
– Придется ждать, пока Мэн не отвезет нас домой. Будем сидеть и разговаривать друг с другом.
– Гарден, Уэнтворт, – окликнул Мэн, – идите сюда. Мы открываем шампанское.
Уэнтворт встала.
– Сядь на место, – сказала Гарден. – Мы не должны иметь с этим ничего общего.
Мицци и Банни обвились вокруг Мэна и Марка. Скай смеялся, открывая шампанское. Для благовоспитанных молодых леди это была воплощенная картина греха и разврата.
– Мэн позвал меня, Гарден. Может быть, это не из вежливости. Может быть, это мой шанс. – Уэнтворт тряхнула головой и с усилием улыбнулась. – Обожаю шампанское, – крикнула она и подбежала к бару.
«Я сейчас заплачу, – подумала Гарден, – я больше не могу сдерживаться. Я расплачусь, а если они это увидят, я умру от стыда». Она вскочила и опрометью бросилась вон из комнаты, вон из дома.
– Гарден! – Мэн оттолкнул Мицци и помчался по лестнице вслед за кузиной. Он сделал несколько шагов по аллее и остановился, вглядываясь в темноту.
Сзади подошел Скай.
– Не волнуйтесь, Уилсон. Она знает это место, как свои пять пальцев. Она, наверное, в саду или на той смоковнице, про которую столько говорила. Она скоро вернется.
«И чем скорее, тем лучше», – подумал он. Ему надоела его маленькая шутка, надоели эти чарлстонские недотроги и ох как надоела Гарден Трэдд. Это преступление – наделить таким лицом деревянную куклу. А она такая и есть. Чопорная, застывшая деревянная кукла. В ней нет жизни, нет огня. Чем скорее они все отсюда уйдут, тем лучше. И еще ему ничуть не нравилось, что Мицци так заходится от этого Роберта Э. Ли. Не для того он вез ее из Нью Йорка через всю Америку, чтобы какой то местный герой ее лапал.
– Пошли, Уилсон, – сказал Скай. – Шампанское выдохнется.

Гарден, не вглядываясь в темноту, бежала по знакомой дороге. Грунт у нее под ступнями был непривычно твердым, и было странно бежать по нему в бальных туфельках. В детстве она бегала здесь каждый день каждое лето, но тогда ее босые ноги топтали мягкую, изрытую колеями землю.
Когда она приблизилась к первому дому поселка, залаяли собаки. Гарден перешла на шаг. Если человек идет спокойно, собаки его не тронут. А потом она поняла, что не знает этих собак и они ее не знают. Она не была здесь четыре года. Она стала чужой. Гарден расплакалась.
Хижины снесли. На их месте построили четыре дома. Гарден стояла перед первым из них, и по щекам у нее текли слезы. Она не знала, ни что это за дома, ни кто в них живет. Может быть, все ее друзья уехали. Мэн предал ее, и Уэнтворт тоже. Если здесь нет ни Хлои, ни Метью, ни Терклиса, ни Джуно, то она осталась совсем одна, никому до нее нет дела, никто ей не поможет.
В одном из домов зажегся свет, открылось окно.
– Эй, кто там на дороге?
– Метью! Метью, это я, Гарден. Метью, как я рада, что ты здесь. Впусти меня. Открой дверь. Реба, Реба, это Гарден. Вы мне так нужны.

– Ну что, милочка, успокоилась?
Гарден кивнула. Она уже выплакалась, уже успела, икая и вздрагивая от рыданий, все рассказать. Реба выслушала ее, обнимая, поглаживая ей шею и плечи, сочувственно качая головой и приговаривая что то себе под нос. На душе у Гарден стало легче.
Реба постучала по ее запястью своим худым, узловатым пальцем.
– А теперь, дитятко, послушай Ребу. Убегать – это никому никогда не поможет. Люди обливают тебя грязью, а ты стой и смотри на них. И смейся им в лицо. Тогда они перестанут. А ты бежишь, они бегут за тобой и швыряют в тебя еще больше грязи. Ты всегда была у Ребы храбрая девочка. Раньше я ни разу не видела, как ты удираешь. И мне не верится, что ты изменилась. Ты слышишь, что я тебе говорю?
Гарден кивнула.
Реба стянула Гарден с места, поставила на ноги. Расправила на ней платье, удивляясь шелковистости роскошного бархата.
– Слишком хорошенькая, – певуче проговорила она. – Моя взрослая девочка стала слишком красивая.
Потом заохала при виде испачканного землей подола и разбитых бальных туфель.
– Мало я тебе говорила, что вещи надо беречь? – Она расстегнула на Гарден кушак и затянула его на бедрах, прикрыв сверху нависающими складками; платье теперь не доходило Гарден до щиколоток. – Вот, подымем чуть чуть, и подол у нас будет чистый. – Потом сильными руками обняла Гарден, на мгновение крепко к себе прижала. – Теперь иди, – сказала она, выпустив девушку из объятий, – а на этих ты не обращай никакого внимания. Разве это не твоя плантация? Эти янки, белая шваль, разве они знают, как надо вести себя хозяевам Эшли Барони? А тебе не пристало плакать. Рассердись, слышишь?
Гарден тряхнула головой, сжала зубы. Реба хлопнула в ладоши:
– Вот и все, теперь я узнаю свою девочку.
Поднимаясь по ступенькам главного дома, Гарден услышала музыку. «По утрам – по вечерам – весело там», – пела граммофонная пластинка. В пение врывались голоса Мицци и Банни:
– Давай, давай, Уэнтворт. Ты можешь куда лучше. Танцуй «Черные бедра», а не вальс.
Гарден вошла в библиотеку незамеченной. Марк, обхватив Уэнтворт за талию и прижав к себе, со смехом дергал ее из стороны в сторону. Уэнтворт пыталась двигаться в такт его движениям, у нее ничего не получалось. Она была очень бледна; на лице у нее застыла безнадежная, приклеенная улыбка.
– Прекратите, – громко сказала Гарден. Нет, мучить подругу она им не позволит. – Если вы намерены приезжать сюда и устраивать танцы, научитесь сперва танцевать так, как танцуют у нас в Чарлстоне.
Она широко раскинула руки, ноги ее в бешеном темпе стали выделывать дикарские, первобытные движения – так плясали негры в поселке. «Вот!» – выкрикнула она Ребе, маленькому Маузу, Саре, Кьюфи, мамаше Пэнси. Сердце Гарден забилось в такт музыке, она отдалась ее ритму и снова стала ребенком, раскованным, свободным и счастливым. Она встряхивала головой, мотала ею из стороны в сторону, бросая вызов и мисс Эллис с ее изысканными позами, и всем парикмахерским и косметическим ухищрениям мистера Анджело и своей матери. Ленты, гребни, цветы, шпильки летели на пол, она топтала их, не замечая, ее ноги взлетали вверх вниз, едва касаясь пола. Освобожденные волосы упали ей на плечи, потекли по спине золотым, с огненными прожилками, потоком, заметались вокруг головы. Гарден превратилась в дикарку, в язычницу, в вихрь движения и не скованной никакими запретами страсти. «Между делом – вместо дела…» Она плясала самозабвенно, кружилась, как дервиш, она превратилась в ритм и сплошное мелькание черных шелковых ног, белых рук и горящих мечущихся волос.
Пластинка кончилась, слышался только скрежет иглы. Гарден опустила руки и застыла, тяжело дыша. Потом обеими руками откинула волосы со лба, ее лицо выделялось бледным пятном на фоне пламенеющей гривы, на щеках горели два красных пятна, глаза вызывающе блестели.
– Боже мой, – выдохнул Мэн.
Скай Харрис подошел к Гарден, наступая, как на мусор, на гребни, ленты и смятые цветы. «Потрясающе», – произнес он. Он прижал Гарден к себе и сильно, до боли поцеловал в плотно стиснутые губы, пытаясь их раздвинуть.
Гарден изогнулась, вырвалась из его объятий. Отвела руку назад, изо всех сил размахнулась. Пощечина прозвучала как выстрел, Скай покачнулся, на щеке у него отпечатался красный след.
– Мэн, – скомандовала Гарден, – отвези нас домой.

0

17

46

– Пора вставать, Гарден, скоро одиннадцать. – Жизнерадостный голос Маргарет ворвался в ее крепкий, сладкий утренний сон. Так Гарден не спалось уже несколько месяцев. Она неохотно открыла глаза. – Вот, дорогая, надень. Это тебе подарок ко дню рождения. – Маргарет держала в руках великолепный тончайший хлопковый пеньюар с широкой каймой из тяжелого нитяного кружева по подолу и голубыми атласными лентами, завязывавшимися на талии. – А старый халат можешь выкинуть.
Маргарет было не узнать, от вчерашней кислой, недовольной мины не осталось и следа, Маргарет вся сияла.
– Давай скорей, – торопила она, – умой лицо и спускайся. Занзи уже накрывает на стол. В день рождения диета отменяется. Она приготовила креветки с мамалыгой и печенье.
Гарден поспешно вскочила с кровати. Расчесала волосы, стянула их сзади лентой, торопливо ополоснула лицо и почистила зубы. «Сейчас я опустошу всю масленку», – решила она. Было слышно, как мать внизу весело щебечет по телефону. Мать в хорошем настроении – это прекрасный подарок. И пеньюар тоже. Под кружевную кайму у ворота были присобраны бессчетные складки шелковистой материи. Когда Гарден надела пеньюар, он окутал ее как облако. «У меня слишком безобразные тапочки, чтобы надевать их с такой красотой, – подумала она. – К тому же сегодня день рождения». Она сбежала по лестнице босиком, пеньюар раздувался и реял у нее за спиной.
Маргарет поджидала ее в холле возле гостиной.
– Иди сюда. – И она потянула Гарден в залитую солнцем комнату. Цветы были повсюду, букеты роз всех оттенков стояли в вазах на всех столиках. В раскрытых коробках, обернутые зеленой бумагой из цветочного магазина, лежали еще букеты: фиалок, роз, камелий.
– Смотри, – сказала Маргарет, – это – от Мэна, это – от Томми, это – от Эшби, это… это… это… Всего их было девять, они были знаками собственнических чувств чарлстонских холостяков, напоминанием о том, что юной леди незачем засматриваться на приезжих. Но Гарден не стала задумываться о причинах. Букеты были здесь, и этого достаточно. Она в танце закружилась по комнате, останавливаясь у каждого стола, притрагиваясь к цветам неуверенными, легкими пальцами, вдыхая запах роз. Она впервые почувствовала опьянение от успеха, которое кружит головы всем первым красавицам.
– Ох, мама, как замечательно!
– Их еще много в библиотеке и в гостиной. Сплошные розы. Я думаю, в Южной Каролине ни одной несрезанной не осталось. Было шестнадцать полных коробок. Их прислал князь.
«Какой князь?» – хотела спросить Гарден. Потом поняла, кого мать имеет в виду. Воспоминание заставило ее непроизвольно поднести руку к губам. Ей стало холодно. Потом бросило в жар.
– Пошли, – сказала Маргарет. – Завтрак остынет. Подарки ждут тебя на столе.
Маргарет была чрезвычайно довольна своей дочерью.

Гарден с жадностью набросилась на большую тарелку белой дымящейся мамалыги с желтыми прожилками масла и на нежные розовые, чуть пожелтевшие от тушения в масле креветки. За едой она читала длинное письмо от Пегги, присланное вместе с ее подарком – книгой о роли женщин в колонизации Америки.
– Пегги пишет, что они с Бобом по выходным работают в резервации. Оба совершенно счастливы. – Гарден протянула матери письмо и щедро намазала маслом горку печенья, которое внесла Занзи. – Ну вот, – довольным голосом сказала Гарден, разглядывая лежащие перед ней на столе разноцветные коробки.
Первой открыли ту, что от Уэнтворт.
– Смотри, мама, какой красивый флакончик. Это туалетная вода.
Она отвернула крышку, понюхала и подала флакон матери, ожидая, что та похвалит запах. Тут во входную дверь постучали.
– Ручаюсь, снова цветы, – сказала Маргарет. Занзи, преувеличенно вздыхая, пошла открывать.
– Какая прелесть, – охнула Гарден. – Смотри, мама, это от тети Элизабет. Медальон. Как ты думаешь, внутри есть картинка? – Она провела ногтем по краю золотого овала, пытаясь нащупать замочек.
– Вам сюда нельзя, – услышали они голос Занзи. Скайлер Харрис ворвался в гостиную. У дверей он остановился, любуясь Гарден, чьи длинные языческие волосы падали на девственную белизну пеньюара.
Потом, не дав ни ей, ни Маргарет раскрыть рта, он подошел к ее стулу и опустился на колени.
– Мне кажется, они похожи на вас, – сказал он и разжал сведенные в чашу ладони – на колени Гарден упали три камелии.
Они были размером с блюдце, с белыми полупрозрачными лепестками, пронизанными малиновыми жилками. Цветы были хрупкими, совершенными и ослепительно дерзкими.
Гарден посмотрела на свои почти прикрытые цветами бедра. Сердце у нее сжалось.
– О, Скай, благодарю вас, – прошептала она.
– Молодой человек! – жестко сказала Маргарет. Скай встал с колен, поклонился.
– Пожалуйста, простите меня, миссис Трэдд. Я влюблен и поэтому действую так порывисто. Меня зовут Скайлер Харрис. – Он взял руку Маргарет, поклонился и церемонно поцеловал. – Ну что, я прощен? – И одарил Маргарет победоносной улыбкой.
– Ну, я не знаю… никогда ничего подобного не слышала… мы не готовы принимать гостей…
– Ну и прекрасно, – сказал Скай. – Могу я взять одно из этих печений? – Он выдвинул стул и сел справа от Гарден. – Благодарю вас, мой ангел. У вас найдется кофе?
– Вы можете выпить мое молоко.
– Молоко? Мне следовало догадаться. Нет, мое сокровище, я не любитель молока. Вы пейте, вам это идет.
Глядя на Гарден, он наслаждался контрастом между невинностью этой пьющей молоко девочки и неистовством танцующей менады, которую увидел в Барони прошлой ночью, между детскими кружевами и лентами и яркостью, вызывающей пестротой волос.
Она покраснела и отвернулась. Когда она потянулась за очередной коробкой с подарком, рука у нее дрожала.
– Что это? Разве можно смотреть рождественские подарки накануне праздника? Санта Клаус сделает против вашего имени черную пометку в своей книге.
Гарден скорчила торжествующую гримаску:
– А вот и не угадали! Сегодня мой день рождения. Возьмите еще печенье, пожалуйста.
Маргарет позвонила, вошла Занзи. Маргарет прекрасно понимала, что ей следовало бы просто выставить Скайлера Харриса, но с того момента, как он вошел в комнату, его самоуверенность выбила почву у нее из под ног. «Ничего другого не остается, – решила она, – как сделать вид, будто Гарден нормально одета, а Скай Харрис – нормальный гость».
– Еще печенья, Занзи, – сказала она. – И кофе, пожалуйста.
– Ваш день рождения? – воскликнул Скай. – Два праздника совпадают, для вас это не очень удачно. Но это удачно для меня. Я то принес вам рождественский подарок. Но теперь он стал подарком на день рождения, и вы развернете его при мне. – Он вынул из нагрудного кармана пиджака маленький прямоугольный сверток. – С днем рождения, Гарден.
Маргарет все поняла по упаковке. Это из ювелирного магазина, от Джеймса Аллена. Конечно, придется отказаться. Юная леди не может принимать таких дорогих подарков. Но если они посмотрят, что там внутри, вреда не будет.
Браслет так ослепил ее своим блеском, что на мгновение она онемела. Это была решеточка шириной в дюйм, вся усыпанная бриллиантами; там, где ее звенья перекрещивались, сияли сапфировые цветы.
– Позвольте, я сам надену его вам на руку, – сказал Скай.
Гарден беспомощно посмотрела на Маргарет.
– Мистер Харрис, принять такой подарок она, разумеется, не может.
– Но он идет Гарден, миссис Трэдд. Мне бы хотелось, чтобы он у нее был. Нам же необязательно всем рассказывать, откуда он взялся.
Гарден вложила свою руку в ладонь Ская.
– Скай, я в жизни своей не видела ничего красивее, но вы сами понимаете, что это я принять не могу. И все равно я вам очень благодарна. Так же, как если бы я приняла ваш подарок. – Она вся сияла.
Скай крепче сжал ей руку:
– А что, если я завтра через дымоход брошу его вам в камин?
Гарден, улыбаясь, покачала головой.
– Оставлю в корзинке у порога?
Гарден рассмеялась.
– Нет. – Она высвободила руку, резко отодвинулась от стола и встала. – Теперь мне пора идти.
– На спевку?
– Откуда вы знаете?
– Нетрудно догадаться. Когда вы будете петь?
– Сегодня, во время ночной службы.
– Я буду в церкви.

Он много лет не бывал в церкви, но сразу понял, что скамьи с высокими спинками не для него. На них имели право только члены здешних старинных семейств, никак не приезжие. К счастью, Эндрю Энсон заметил Ская и пригласил сесть рядом с собой. Фамильное место Энсонов было возле бокового придела; когда по звукам органной музыки Скай понял, что начинается крестный ход, он стал искать глазами Гарден.
Появились – в белых стихарях поверх простых черных платьев – девушки из хора. В их одеждах была суровая монастырская красота. Они шли парами, вереницей, Гарден – в середине ее, со стороны Ская. Она высоко вскинула голову, горло ее трепетало, лицо было озарено радостью пения и просветлено величественной музыкой гимна. Она казалась чистой и безмятежной, как монахиня. Поравнявшись со Скаем, она наконец увидела его и со счастливым удивлением улыбнулась. В ее улыбке не было ничего наигранного или кокетливого, это была безыскусная улыбка искренней радости. Сердце у Ская перевернулось.
«Помоги мне Бог, – подумал Скай. – Я, кажется, и вправду влюблен. В ее свежесть и непосредственность, не только в ее красоту. И в ее невинность – тоже. Я знаю, что под ней кроется: страсть и неистовство, я это видел, я знаю, а она не знает. Я никогда не встречал таких девушек. Второй такой нет».
В пении Гарден Скай тоже угадывал контрасты, присущие ее натуре. Ее голос взмывал под купол, звонкий и ликующий. Но его низкий бархатистый тембр и какой то особенный трепет заставляли Ская думать о секретах, которые шепчут на ухо ночью.
Скай окинул взглядом прихожан. Все они безмятежно наслаждались пленительным молодым голосом. «Они не знают, какая она на самом деле, – подумал Скай. – Только я это знаю».
Но он ошибался. Мэн Уилсон тоже видел, как преобразилась его маленькая кузина во время того незабываемого танца в Барони. И сидя между матерью и сестрой, тоже вслушивался в тайну, звучавшую в ее голосе. И она его волновала.

47

Рождество в Чарлстоне проводили в кругу семьи и друзей. Больших приемов не устраивали. Скай, с разрешения Маргарет, нанес визит Гарден после завтрака. Он принес подарок, который юная леди может принять, то есть конфеты – но было их двадцать фунтов. Гарден смеялась, Маргарет сделала невозмутимое лицо, а Занзи унесла конфеты на кухню и немедленно принялась есть.
Допустимое время визита давно истекло, но, пренебрегая правилами местного этикета, Скай не спешил откланяться. В три часа он, удобно устроившись в кресле, все еще непринужденно рассказывал о своих восхождениях на Альпы, Скалистые горы и Пиренеи.
– Мне бы хотелось попробовать свои силы в Гималаях, – говорил он, – но боюсь, они для меня тяжеловаты. И потом, туда так долго добираться, не то что в Европу.
Маргарет слышала, как Занзи в кухне демонстративно грохочет сковородками и кастрюлями. Ей ничего не оставалось, как пригласить Ская обедать.

Маргарет и Гарден восхищенно смотрели на Ская. Он резал индейку с мастерством хирурга. А Скай, не веря своим глазам, смотрел, как Гарден уплетала все, что было у нее на тарелке: индейку с соусом, рис с подливой, засахаренные бататы, луковицы в сметане, шпинат, клюквенное пюре и маринованный арбуз.
Маргарет говорила без умолку:
– Да, мы едим рис каждый день, в самых разных видах, с подливой, или с томатным соусом, или в виде плова, или пирожки с рисом, или рисовую запеканку с начинкой. Знаете, мистер Харрис, Чарлстон построен на рисе. Здесь выращивали лучший рис в мире. Поэтому во всех магазинах пишут, что у них каролинский рис. На самом деле он из Техаса или откуда нибудь еще. Эшли Барони была рисовой плантацией. Все эти болота вдоль реки – рисовыми полями. Судья, дедушка Гарден, любил рассказывать, как он мальчишкой открывал шлюзы на реке Эшли, чтобы пустить на поля воду. Это было в те времена, когда на плантации жила его тетя. Ее звали мисс Джулия Эшли. Эшли, разумеется, были в числе первых поселенцев.
А наша плантация, плантация Гарденов, граничила с Барони. Мой отец еще застал времена, когда там тоже был сплошной рис. Разумеется, это было до войны, когда у нас еще не отняли ни рабов, ни наших исконных прав. Мама рассказывала, что только за нашим садом присматривало двадцать рабов.
Сады были гордостью нашей семьи. У нас были огромные посадки гардений, мили, представляете себе, мили цветущих кустов. Это потому, что цветок был назван в честь нашей семьи.
Скай искусно делал вид, что все это ему очень интересно и знатность предков производит на него сильное впечатление. Маргарет решила, что молодой человек ей очень нравится, хотя он и янки.
После обеда Гарден объявила, что обещала навестить тетю Элизабет. Маргарет отказалась ее сопровождать. Скай согласился с обманчивой готовностью. Мысль, что ему придется завоевывать расположение еще одной обедневшей манерной южной дамы, ничуть не радовала Ская. Но, с другой стороны, Гарден нужно будет отвезти к тете, а на машине можно покататься и подольше. До Элизабет они дошли пешком.
– Это в двух шагах отсюда, за углом, – сказала Гарден.
Скай приготовился проскучать еще час.
Его опасения рассеялись, как только он увидел Элизабет Купер. От этой дамы можно было ждать чего угодно, только не скуки. Она была высокой для женщины, почти с него ростом, и она производила сильное впечатление. Дело было не в ее внешности. Она была худая, с резкими глубокими морщинами и волосами, похожими на ржавое гофрированное железо. В них проблескивала седина. Любая другая женщина с такой внешностью казалась бы отталкивающей. Но Элизабет Купер была безмерно привлекательна: в ее живых синих глазах читался ум, от нее исходило ощущение силы. Скай сразу понял, что Элизабет Купер всю жизнь не делала никаких скидок себе самой и что слабые люди едва ли могут рассчитывать на ее расположение. Взгляд у нее был дружелюбный, но настороженный. Чтобы она хорошо или хотя бы терпимо к нему отнеслась, придется доказывать ей, что он чего то стоит. Почему то ему казалось очень важным привлечь ее на свою сторону. Ее мнение – ее доброе мнение – может оказаться весьма полезным.
– Как поживаете, мистер Харрис? – спросила она. И Скай почувствовал себя так, словно ему нужно выложить все, что творится у него в душе, все, чем заняты его ум и сердце.
Гарден поцеловала тетушку и указала ей на старинный медальон у себя на шее.
– Чудесный подарок на день рождения, – сказала она. – Спасибо вам, тетя Элизабет.
Элизабет кивнула.
– Дорогая, я рада, что тебе нравится. Присаживайтесь, пожалуйста. – Она позвонила в колокольчик, потом села рядом с гостями. Скай заметил, что ее спина не касается спинки стула. – Ты открывала медальон, Гарден? Ну и прекрасно. Внутри портрет моего брата Пинкни. Ты на него похожа, поэтому я и сделала тебе такой подарок.
Появился Джошуа, толкая перед собой чайный столик. На нем было все для чаепития, а кроме того, большой графин, сифон и стаканы.
– Я заметила, – сказала Элизабет, – что на самом деле большинство мужчин нисколько не любят чая. Наливайте себе, мистер Харрис. Гарден, а тебя я попрошу похозяйничать.
Скай как завороженный следил за ритуалом, который совершала Гарден. Она налила кипяток из серебряного самовара в расписанный розами фарфоровый чайник для заварки. Держа его перед собой обеими руками, стала делать круговые движения, чтобы вода, плескаясь, прогрела стенки чайника, а сама в это время смотрела на тетю Элизабет и внимательно ее слушала. Элизабет рассказывала о своем брате Пинкни. «Что то слишком он похож на героя Вальтера Скотта», – скептически подумал Скай. Гарден подняла крышку самовара и вылила в него воду из фарфорового чайника. Открыла серебряную чайницу, всыпала три полные ложки чая в чайник для заварки, потом медленно налила в него воды из самовара.
Налила полчашки заварки тетушке через серебряную ложку с дырочками. Потом долила горячей воды из самовара.
– Два кусочка, пожалуйста, – сказала Элизабет, протягивая руку за своей чашкой.
– Вам, должно быть, скучно, мистер Харрис, выслушивать все эти семейные истории. Но на такую неприятность всегда нарываешься при посещении пожилых дам. Мы говорим о прошлом или о друзьях, которые недавно умерли. Вам, молодым, мы должны казаться… чудаковатыми. – Она поставила чашку на поднос.
– Гарден, кто из твоих знакомых был самым старым?
– Мамаша Пэнси из Барони. Она была такая старая, что чуть не полжизни провела в рабстве.
– Боже правый, я помню Пэнси. Она, должно быть, прожила лет сто.
– Если не больше. И очень этим гордилась. – И Гарден стала рассказывать про Пэнси, про плоский глаз, про свой ожог и про то, как она для Пэнси пела. Одновременно она ловко вытряхнула остатки заварки из чашек в специальный серебряный сосуд, ополоснула чашки кипятком, вылила его туда же и налила новую порцию чая для Элизабет, а для себя – молоко. Скай был заворожен ее грациозными движениями и, помимо воли, увлечен ее рассказами о чудесах, в которые ему было так трудно поверить. Только сейчас он понял, каким бесцеремонным чужаком оказался он в Эшли Барони и вообще на Юге. И на мгновение позавидовал этим чарлстонцам, у которых на протяжении многих поколений так сложно и причудливо переплетались жизни белых и негров.
– Спой нам песню о младенце Моисее, Гарден. Я всегда ее очень любила. – И Элизабет стала тихонько подпевать себе под нос.
Гарден пела на чистейшем гулахском диалекте. Скай не понял ни слова.
– Это было прекрасно, – сказала Элизабет. – Я надеюсь, вы останетесь с нами петь рождественские гимны. Сейчас сюда придут петь колядки моя дочь с мужем и внуки, а потом мы будем ужинать. Твой голос, Гарден, нам очень пригодится. Я боюсь, что мы все поем, как лягушки в пруду. Но я надеюсь, что Бог на нас не обидится. А вы поете, мистер Харрис?
– Не слишком хорошо, миссис Купер. Но думаю, Бог не обидится и на меня. – Элизабет рассмеялась. Скай почувствовал себя польщенным.
Вскоре появились Уилсоны. Скай был не в восторге, когда увидел Мэна. А когда заметил, как тот смотрит на Гарден, его недовольство превратилось во что то похожее на ненависть.
Когда с приветствиями и представлениями было покончено, Ребекка села за рояль, Гарден встала возле него, Мэн придвинулся к ней, и для Ская как то не осталось места. Элизабет откашлялась и, когда Скай поднял на нее глаза, знаком подозвала его к себе.
Рождественское пение звучало не слишком музыкально, зато достаточно громко. Его шум заглушил для посторонних слова Элизабет, обращенные к Скаю.
– Вы мне, пожалуй, нравитесь, Скайлер Харрис, – сказала она. – Но у меня нет оснований вам доверять. Мать Гарден – дурочка и не сможет ее защитить, так что эта ответственность лежит на мне. Может быть, когда нибудь у Гарден и разобьется сердце, но я не хочу, чтобы это случилось слишком рано. Какой бы красавицей она ни была и как бы она вас ни волновала, она еще совсем неоперившийся птенец. Если у вас нет, как выражаемся мы, викторианцы, серьезных намерений, я хочу, чтобы вы уехали, пока она не успела в вас влюбиться. Если вы этого не сделаете и будете намеренно играть ее чувствами просто так, для развлечения, я вырву сердце у вас из груди и скормлю его дворовым псам. Скай с восхищением посмотрел на нее.
– И голову даю, вы бы так и сделали. – Он наклонился и поцеловал Элизабет в щеку. – Не беспокойтесь, тетушка Элизабет. Мои намерения столь серьезны, что они пугают меня самого.
После знакомства с Элизабет Скай понял, что легко завоевать Гарден ему не удастся. Семья, традиции и южные представления о чести охраняют ее и поддерживают, помещают в мир, совершенно отличный от мира искушенных, независимых, свободомыслящих девушек, к обществу которых он привык.
Когда Мэн Уилсон дотронулся до руки Гарден, Скай понял, что не допустит, чтобы она принадлежала другому мужчине. Она должна была принадлежать только ему. Так сильно, как ее, он никого и никогда не желал. Он хотел научить ее пользоваться всеми радостями жизни, радостями любви. Он хотел на ней жениться.
Мэн что то сказал Гарден, она закинула голову и рассмеялась; он смотрел на нее взглядом, полным тоски и желания. Элизабет беззвучно хихикнула.
– Желаю удачи, мистер Харрис, – сказала она. – В наших краях браки между троюродными заключаются довольно часто.

На следующий день Элизабет позвонила Эндрю Энсону.
– Расскажите мне об этом молодом Харрисе, – приказала она.
Эндрю замялся:
– Ну, мисс Элизабет, вы же знаете, банкир не имеет права разглашать информацию частного характера о своем клиенте…
– Не говорите ерунды, Эндрю, – отрезала Элизабет. – Вы с Эдит протежируете этому молодому человеку, вводите его во все дома. Я хочу знать, кто приходит в мой дом. Не заставляйте меня вытягивать из вас слова клещами. Говорите.
И Эндрю Энсон выложил то, что знал. Скайлер Харрис, сказал он, сын княгини Монтекатини, она входит в совет директоров банка. Нет, он не сын князя. Его отец, первый муж княгини, происходил из хорошей нью йоркской семьи. Его тоже звали Скайлер Харрис, но он умер, и сына уже не зовут Скайлер Харрис младший. Скайлера воспитывала мать, он учился в лучших закрытых школах и в лучших университетах, никогда, по сведениям Эндрю, не был замешан ни в каких сомнительных историях и вполне может быть принят в приличном обществе.
Ответ не удовлетворил Элизабет.
– А что насчет его матери, Эндрю? Я слышала, она разведена.
Мистер Энсон откашлялся:
– Да, мисс Элизабет, это так. Но она из Нью Йорка. У них другие представления на этот счет. На Севере она занимает очень видное положение в свете.
– Эндрю, иногда вы бываете просто дураком. Какое мне дело до того, что принято на Севере? Но все равно, спасибо вам. Всего доброго.
Элизабет положила трубку и долго смотрела на телефон. То, что рассказал Эндрю, ей не понравилось.
Как можно доверять такого невинного младенца, как Гарден, мужчине из Нью Йорка? Если он не видит в разводе ничего особенного, ему никогда не понять норм, по которым живут в Чарлстоне.
А потом она сказала себе, что зря она беспокоится и сует свой нос в чужие дела. Этот Харрис недолго пробудет в городе и не успеет натворить бед. Янки – хозяева плантации – никогда здесь не задерживаются. А Гарден через неделю другую пойдет в школу. Так что тревожиться не о чем.

48

Следующая неделя показалась Гарден волшебным сном. Утром, в день ее рождения, все совершенно изменилось. Бессчетные букеты, браслет Ская, его камелии у нее на коленях. Она чувствовала себя желанной, взрослой, ей казалось, что она стала совершенно другим человеком, что стоило ей только дождаться семнадцатилетия, и все, что у нее в жизни не ладилось, исправилось само собой.
Она в это поверила, и это стало правдой. Ее неуклюжесть исчезла. Она не танцевала, а порхала как перышко. Ей стало легко поддерживать разговор – нет, мило болтать ни о чем и кокетничать она не научилась, но она больше не стеснялась беседовать, задавать вопросы, слушать, смеяться, выражать одобрение и восхищение.
Ею заинтересовался Мэн, и это подогрело интерес к ней у других мужчин. А целеустремленные ухаживания Ская довели его до точки кипения.
И внезапно Гарден стала царицей сезона. Ее гостиная была заставлена букетами, рассыльные приносили ей стихи в коробках шоколадных конфет, на танцах у нее не было отбоя от кавалеров, на приемах ее окружала толпа поклонников. Маргарет была на седьмом небе от счастья. А Гарден стала еще красивее.
Все это сводило Ская с ума. Он не мог сказать с Гарден двух слов, чтобы кто нибудь не вмешался. У нее был расписан каждый танец, у нее был официальный сопровождающий на каждом приеме, балу или званом завтраке, и каждая минута ее принадлежала сезону. Скай таскался на все приемы, танцевал с Гарден, если это ему удавалось, приносил ей пунш, если трое других поклонников его не опережали.
Скай умел покорять сердца, у него был по этой части немалый опыт, но тут ни один из его методов не годился. Он не мог пригласить Гарден ни в ресторан, ни в театр; он не мог преподнести ей драгоценное украшение, его букеты терялись в море цветов, которые она получала от других поклонников.
В полном отчаянье он пришел за советом к Эндрю Энсону.
– Мистер Энсон, я как рыба на суше. Мне нужна помощь.
Мистер Энсон оторвал от стола ладони, сложил кисти рук клинышком, сведя кончики прямых пальцев.
– Мистер Харрис, – веско сказал он, – эта юная леди – моя кузина.
– Она тут всем приходится кузиной, – взорвался Скай. – Вы тут все двоюродные или троюродные. И я, черт побери, не понимаю и половины из того, о чем у вас говорят. В том то все и дело. Я здесь чужак. И вы все все время даете мне это понять самым вежливым, а потому самым оскорбительным образом.
– Вы что же, хотите стать своим?
– Нет, мистер Энсон. Я все таки не совсем дурак. Я знаю, что своим мне здесь не быть, живи я у вас хоть сто лет. Нет, мне нужна только Гарден. Я хочу узнать ее поближе и хочу, чтобы она узнала меня. Я хочу, чтобы она меня полюбила.
– И?..
– Да, и вышла за меня замуж.
Эндрю Энсон с облегчением разжал пальцы, опустил руки на стол. Свой долг он исполнил. Но Скай бушевал, оттого что был в смятении, и Эндрю Энсон ему сочувствовал.
– Мистер Харрис, вот что я вам скажу, как чарлстонец. Я то считаю, что самое лучшее для Гарден – это выйти замуж за человека своего круга и жить общей с нами жизнью, по нашим традициям. Мы здесь считаем, что Чарлстон – ближайшее место к Эдему. А вы этому бросаете вызов.
Но в вашу пользу говорит то, что вы чужак и в наших краях – редкая птица. Вы, стало быть, запретный плод, а вы помните, что случилось с Адамом и Евой. А еще, если без обиняков, в вашу пользу говорит ваше богатство. У вас есть собственный капитал?
– Да, мой дед Харрис кое что мне оставил.
– Простите мне профессиональный вопрос, мистер Харрис. Сколько?
Скай ответил, и Эндрю Энсон присвистнул.
– Н да, мистер Харрис, этим вы выгодно отличаетесь от любого чарлстонца. Мы все говорим, что деньги – это не главное, и некоторые из нас в это даже верят. Но всем нам нужно что то подавать на стол и во что то обувать детей. Приятель, воспользуйтесь своими деньгами.
– А что в них толку? Сколько цветов и шоколада можно преподнести одной девушке?
Эндрю Энсон пожал плечами:
– Думайте, приятель, думайте. Ищите слабое звено. Кто пользуется самым большим влиянием на девушку? Ее мать. Она строит относительно Гарден честолюбивые планы, но они не простираются дальше Чарлстона, потому что ничего, кроме Чарлстона, она в жизни своей не видела. Постарайтесь ослепить ее блеском вашего богатства. Пообещайте, что вы оденете Гарден в мех горностая и осыплете ее бриллиантами.
– Думаете, это сработает?
– Я думаю, что попробовать стоит.
Скай вышел, а мистер Энсон долго глядел в окно ему вслед. «Надеюсь, я не поступил неправильно, – сказал себе Эндрю. – Маргарет Трэдд проглотит такую наживку не задумываясь».

Следующий день был кануном Нового года. Скаю пришло в голову, что, может быть, стоит взять ящик шампанского, отправиться к Маргарет и в разговоре с ней последовать совету мистера Энсона. Но Скай с отвращением отогнал эту мысль. Он слишком дорожил Гарден, чтобы покупать ее, да еще таким образом.
Этой ночью на балу в яхт клубе Скай внимательно следил за своими соперниками и за стрелками часов. И ровно без минуты двенадцать перехватил Гарден у ее партнера по танцам. Гарден улыбнулась и хотела положить руку ему на плечо. Но Скай сжал ее ладони.
– Мне нужно кое что сказать вам, Гарден. – Голос Ская звучал серьезно. – Всю свою жизнь я получал все, чего хотел. А сейчас я хочу заполучить вас, я никогда ничего не хотел так сильно. И я вас добьюсь.
Рожки хрипло, беспорядочно затрубили – наступил Новый год. Скай отпустил руки Гарден, взял ее лицо в свои. Он наклонился к ней и прошептал ей на ухо:
– Я люблю вас, Гарден Трэдд. Я хочу на вас жениться. Потом он медленно повернул голову и, когда их губы встретились, приник к ней в долгом и нежном поцелуе, который длился, пока девушку не охватила дрожь. Тогда он обнял ее, крепко прижал к себе и застыл с закрытыми глазами.

– Мама, я помолвлена. Я так счастлива.
– Но, Гарден, сезон еще не закончился. И две недели триумфа – это слишком мало. Не торопи события. Не спеши с выбором, у тебя еще много месяцев впереди. – Голос Маргарет звучал умоляюще.
– Мама, мне незачем выбирать. Мне все уже ясно. Я люблю Ская, и он сделал мне предложение.
– Этот янки? Нет, Гарден, он нам не подходит.
– Мама, я уже сказала «да». Я люблю его, и никто другой мне не нужен. Он завтра придет, чтобы с тобой поговорить.
– Я не дам согласия. Гарден хихикнула:
– Дашь, мама, вот увидишь. У Ская очень сильная воля, и он очень настойчивый.
Прежде чем нанести визит Маргарет, Скай отправился к Элизабет Купер.
– Мне нужно ваше одобрение, – сказал он ей прямо. – Я вас уважаю.
– Я вас благословляю, – ответила Элизабет. – А мое одобрение вам придется заслужить.
От дома Элизабет Скай поехал на Кинг стрит. Ювелиры были недовольны, что им звонят первого января, да еще рано утром, но когда они узнали, чего хотел Скай, то согласились с ним встретиться. Владелец цветочного магазина тоже не отказал.

– Рассыльный, – громко объявил Скай, и Занзи открыла дверь. – С Новым годом, Занзи. – Теперь его голос звучал тихо и вкрадчиво.
Он протянул ей коробку конфет, перевязанную лентой; в ее узле блестела золотая монета – пятьдесят долларов. Скай сделал знак цветочнику с сыном, и те вслед за ним поднялись в гостиную.
– Поставьте ее на стол, – распорядился Скай.
Он посмотрел на Гарден, вложив в этот взгляд всю свою любовь, но подошел не к ней, а к дивану, где сидела Маргарет.
– С Новым годом, мисс Маргарет.
– Благодарю вас, – ответила та ледяным тоном. Скай отступил, чтобы не загораживать от Маргарет стол в центре комнаты. На нем стоял огромный цветущий розовый куст. Это были те самые, цвета бледного румянца, дамасские розы, которые Скай уже не первый раз посылал Гарден; знакомый аромат наполнил комнату.
– Гарден, – улыбнулся Скай, – любовь моя, иди ка сюда. Я хочу, чтобы ты выбрала себе розу. Может быть, ты попросишь маму тебе помочь. Не бойся, все шипы у них срезаны.
Гарден подбежала к нему.
– Какой красивый букет. Мне жалко его трогать. Спасибо тебе. – Она встала на цыпочки и поцеловала Ская в щеку.
– Тебе спасибо, – ответил он. – Гарден, ты покраснела. Надеюсь, я первый мужчина, которого ты поцеловала в этом году?
– Скай! – И Гарден посмотрела на него с притворным негодованием.
Негодование Маргарет было вполне искренним. Скай подвел Гарден к столу:
– Я думаю, обручальное колечко девушка должна выбирать сама.
Гарден посмотрела на розы и ахнула. Потом обернулась к Маргарет:
– Мама, ты только посмотри. В каждой розе – драгоценный камень.
Маргарет тут же подскочила к столу. В чашечке каждого цветка, окруженные нежными, неяркими лепестками, сияли камни: круглые, квадратные, прямоугольные, голубые, красные, зеленые; все цвета радуги переливались в них, заключенные в блестящие грани.
На секунду Маргарет онемела от изумления.
– Ни в одном магазине Чарлстона столько драгоценностей не найти, – наконец недоумевающе проговорила она.
– Да, конечно, – согласился Скай. – Поэтому мне пришлось обойти их все.
Маргарет стала вынимать и рассматривать кольца. Гарден смотрела только на Ская.
– Ты никогда не поступаешь как все люди, – сказала она. – Наверное, ты самый умный человек на свете.
– Вероятно, раз у меня хватило ума тебя завоевать. Он вывел ее из гостиной, подальше от глаз Маргарет, чтобы поцеловать как следует. Маргарет заметила, что их не было, только когда они вернулись.
– Не могу выбрать: либо это, либо вот это, – сказала она.
На правой руке у нее блестело кольцо с большим бриллиантом круглой формы, на левой – с квадратным.
Свадьба была назначена на восемь часов вечера семнадцатого февраля.
– Я уже объяснила Гарден, – рассказывала Маргарет всем и каждому, – что приданое у нее готово. Столько всего нашили к ее дебюту, а если бы мы еще немного помедлили, то начался бы Великий пост. Чтобы разослать приглашения, времени у нас было предостаточно, а портниха была просто счастлива, что ей срочно заказали платье. Когда сезон балов кончается, бедняжке приходится месяцами сидеть без работы.
Элизабет Купер настояла, чтобы Гарден надела семейную фату Трэддов, а это значит, что платье должно быть простым. Княгиня прислала Гарден прелестную жемчужную диадемку, ее одевают поверх фаты. Княгиня была в Европе, когда Скайлер ее разыскал, – по международному проводу, заметьте. Она, естественно, взволнована. Будь она хоть сто раз княгиней, она все равно понимает, что значит для ее сына взять в жены девушку из старой чарлстонской семьи. В сущности, из двух семей – Гарденов и Трэддов. Эти две фамилии кое что значат даже в Европе.
Скайлер это тоже понимает. По его словам, он счастливейший человек в мире. Они будут часто наезжать в Чарлстон. Конечно, в их распоряжении Барони, но оно принадлежит его матери. Скайлер считает, что там они не смогут чувствовать себя как дома, в такое место им нужно. Поэтому он купил дом Гарденов, тот, что принадлежал моей семье, и сказал, что просит меня привести его в порядок и вполне на меня полагается. Они не будут здесь находиться постоянно и не смогут за всем следить, а я буду рада это для них сделать. Он купил дом на мое имя.
– Янки дорого заплатил за крошку Трэдд, – сказал какой то джентльмен в баре яхт клуба. Мэн Уилсон дал ему в челюсть, и те, кто был поблизости, на всякий случай схватились за свои бокалы. Даже в Чарлстоне, даже в яхт клубе бывали перебои с хорошим виски.
Принчипесса поручила Эндрю Энсону организовать предсвадебный обед и позаботиться о размещении многочисленных гостей, которые должны были приехать из Нью Йорка. В Барони могло остановиться только четырнадцать человек. Эндрю Энсон немедленно перепоручил всю работу по подготовке торжества своей жене.
– Эдит, и вы его не убили? Это же огромный труд!
– Нет, мне это нравится. Я всегда мечтала покупать все, что мне вздумается, и не спрашивать, сколько это стоит. Конечно, я бы предпочла, чтобы этот декоратор из Нью Йорка перестал бить себя кулаком по лбу и орать: «Боже, избавь меня от провинциалов», но в остальном я очень мило провожу время. И я позаботилась о том, чтобы все мои подруги сдали комнаты гостям и заломили такую цену, что волосы на голове встают дыбом. Нора Лесли сможет за эти деньги покрасить дом и перекрыть крышу.
– А где будет этот предсвадебный прием?
– Обед, дорогая, не прием, а обед. Янки же едят ночью. Я сняла всю виллу «Маргарита». Скайлер и его шафера остановятся там в комнатах для гостей, обед будет подан в парадных комнатах.
Вилла «Маргарита» была городской достопримечательностью. Она строилась как частный дом, причем в стиле, нетипичном ни для Чарлстона, ни для итальянских вилл, но ее очень украшали высокие коринфские колонны и террасы с балюстрадами, она всем нравилась, и к ней привыкли. В центре ее главного зала с белыми мраморными колоннами был бассейн, тоже мраморный, в котором все отражалось, как в зеркале. В зал выходили четыре огромные комнаты. Декоратор княгини сказал, что его это помещение устраивает.
В пятницу вечером вилла «Маргарита» превратилась в дворец из «Тысячи и одной ночи». Потолок зала с бассейном был затянут полосатым шелком. Полосы были алые, розовые, золотые, зеленые, темно синие, пурпурные. Драпри из того же шелка свисали с потолка до пола, подхваченные у дверей золотыми шнурами с кистями.
Небольшой шелковый навес, тоже полосатый, был натянут в одной из комнат над эстрадой, сооруженной для струнного оркестра.
Во всех комнатах, прилегавших к залу, были расставлены столы на шесть персон, разноцветные скатерти на них доходили до пола. Стулья были позолоченные, в стиле Людовика XV, с сиденьями, обтянутыми тем же полосатым шелком. На белых с золотыми ободками тарелках красовались салфетки, сложенные в виде цветков, – тоже пурпурные, золотистые, зеленые, синие. Из их сжатых льняных лепестков выглядывали карточки с золотым обрезом, на которых были указаны имена гостей. Бокалы были из золотистого хрусталя с радужным отливом. Прямоугольные столы для новобрачных, их родственников, шаферов и подружек невесты выглядели иначе. Покрытые изумрудно зелеными бархатными скатертями, они стояли по четырем сторонам квадратного бассейна. Тарелки и бокалы на этих столах были золотыми.
На всех столах стояли золотые канделябры с изумрудными ароматическими свечами. На поверхности бассейна плавали разноцветные свечи в форме кувшинок.
Когда Эдит Энсон рассказала мужу, что делает декоратор, Эндрю отказался идти на обед.
– Я точно знаю, что у меня будет сердечный приступ, – сказал он.
Когда они все же пришли, Эдит устроила мужу экскурсию по комнатам и в последнюю очередь провела в зал. Эндрю долго смотрел на сияющие ряды бокалов.
– Оказывается, излишества – это самое эффектное, – заметил он.
– К сожалению, да, – согласилась Эдит. – Но в начале весны не украсить зал ни единым живым цветком – кому у нас такое могло бы прийти в голову?
Принчипесса была в платье из золотой парчи, ее золотые волосы отливали металлическим блеском, а огромные изумруды в оправах, усыпанных бриллиантами, всех поразили. «Выстраиваться в ряд встречающих – это нудно», – сказала она, и этого не было. Пока гости съезжались, она стояла в углу главного зала, на фоне полосатого шелка, и беседовала с друзьями.
Скай ненадолго затесался в их компанию, по континентальной моде поцеловал мать в обе щеки.
– Вики, ты действительно принцесса, – сказал он. – Ты сделала все возможное и невозможное тоже.
Княгиня повела плечиком:
– Скай, дорогой мой, ты мне ясно дал понять, что для тебя эта женитьба – вопрос решенный. Что мне оставалось? Не могла же я тебя подвести.
– Нет, этого ты никогда не сделаешь. Пойду поищу Гарден. – И легко прошел сквозь окружавшую мать толпу.
Гарден приветствовала гостей, стоя у входа. Скай несколько минут следил, как меняется выражение ее лица. Он любил на нее смотреть. Когда вошла Элизабет Купер, он встал рядом с Гарден. Он восхищался ее теткой, хотя сильно подозревал, что Элизабет его недолюбливает. Когда Гарден привела к ней Ская, чтобы сообщить о помолвке, Элизабет не слишком обрадовалась. Тем не менее фамильную фату Трэддов она предложила. Может быть, он придает слишком много значения мелочам или ему просто показалось.
– Тетушка Элизабет, как я рад, что вы наконец пришли. – И Скай поцеловал в щеку сперва ее, а потом Гарден. – Вы когда нибудь видели такую красивую невесту?
– Никогда, – ответила та, и Гарден просто засияла от радости. – Желаю вам быть самой счастливой на свете парой.
– А мы такие и есть, тетя Элизабет. – И Гарден крепко обняла свою тетушку. – Это прекрасно, правда ведь?
– Конечно, дорогая. – Элизабет улыбнулась и, давая дорогу другим гостям, направилась в комнату.
Немного отойдя, она обернулась и снова посмотрела на Ская с невестой. На лице у него была написана такая любовь, что Элизабет успокоилась: кажется, она зря тревожилась из за этой свадьбы.
«Боже правый, – подумала она, – ну и вкус у этих янки, как они любят все кричащее. С ними никакого цирка не надо». Разглядывая убранство помещения и одежду гостей из Нью Йорка, Элизабет получила истинное удовольствие. Эдит Энсон пообещала им всем бесплатный спектакль и была права. Элизабет, здороваясь и отвечая на приветствия многочисленных знакомых, обошла парадные помещения, ее зоркие глаза подмечали каждую мелочь в нарядах и украшениях приезжих дам. «Да, по сравнению с ними мы одеты довольно убого», – жизнерадостно призналась она себе.
– Извините. – На нее чуть не налетела женщина, стремительно вышедшая из зала.
Чтобы та не потеряла равновесия, Элизабет пришлось поддержать ее за локоть.
– Это вы извините, – машинально ответила Элизабет. – Я напрасно стояла в проходе. – И вдруг крепче сжала ей руку. – Постойте. – И внимательно вгляделась в повернутое к ней в профиль лицо.
Женщина наконец подняла на нее глаза и сказала:
– Господи!
– Глазам своим не верю. Я не ошиблась? Вы – дочка Джо? Виктория Симмонс?
Было трудно поверить, что эта женщина, нарумяненная и вся сверкающая, была когда то той самой плачущей и совершенно потерянной девушкой, которая отчаянно цеплялась за Элизабет, когда та усаживала ее в поезд после похорон отца. Но подбородок, нос, уши были как у Виктории. Элизабет не могла не спросить.
– Элизабет, вы не ошиблись. Да, это я. Ничего, что я называю вас просто по имени? Мне слишком много лет, чтобы говорить вам «мисс Элизабет».
Элизабет улыбнулась:
– Дорогая, ты можешь звать меня как тебе вздумается. Я так рада тебя видеть. Скажи мне, как ты живешь? Ты выглядишь вполне благополучной. И прелестной.
– У меня все хорошо. А вы как поживаете? – В отличие от Элизабет, говорила она далеко не теплым тоном. Взгляд у нее был ледяной.
Элизабет заглянула ей в глаза и перестала улыбаться.
– Виктория, в то ужасное время после смерти твоего отца я очень часто писала тебе и твоим опекунам. Я очень беспокоилась, как ты, все ли с тобой в порядке. Я ни разу не получила ответа.
Виктория подняла выщипанные брови:
– Я полагаю, вы хотели разузнать о судьбе незаконнорожденного младенца Трэдда? С этим проблем не было. У меня случился выкидыш, и очень кстати. Доктора, не состоящие на государственной службе, делают просто чудеса.
Элизабет отшатнулась:
– Как это ужасно. Я вам сочувствую.
– Не смешите меня, Элизабет. – Теперь Виктория улыбалась. – В аборте нет ничего страшного. Спишь во время операции, и все. Я напрочь забыла эту историю, и только сейчас, из за вас, о ней вспомнила.
Элизабет с грустью посмотрела на Викторию. Да, судя по ее облику, эта могла забыть. Она выглядела такой хрупкой: высокий голос, тонкие черты накрашенного, похожего на маску лица, ломкие, неестественно яркие волосы, руки с блестящими, непомерно длинными ногтями. Она была тверже, чем сияющие на ней камни.
– Это очень великодушно с вашей стороны, Виктория. – Элизабет постаралась подделаться под бесстрастный тон собеседницы. – Так же, как и то, что вы приехали на свадьбу. – Элизабет решила, что Виктория одна из близких приятельниц княгини.
Виктория рассмеялась.
– Элизабет, дорогая, мне и в голову не могло прийти, что меня здесь не будет. Я – мать жениха. – Она улыбнулась, глаза у нее блестели. – Вы, конечно, сразу подумали о кровосмешении? Вот уж настоящая южанка. Нет, дорогая, не волнуйтесь. Аборт действительно был. Можете посмотреть в метрику Скайлера. Если бы он был Трэддом, я бы ходила беременной двадцать месяцев. Так что очаровательная малютка Гарден не выходит замуж за своего братика.
Шок был так велик, что Элизабет окаменела. Виктория высвободила руку из ее пальцев.
– Не стойте с открытым ртом, – сказала она. – Право, Элизабет, хорошо бы вы постарались быть чуточку менее провинциальной. Я в вас разочарована… Простите, я должна бежать. Меня ждут друзья.
Элизабет смотрела вслед Вики, пока ее золотое платье не затерялось в толпе. Тогда она стряхнула с себя оцепенение и, то пробиваясь через группы гостей, то лавируя между ними, стала быстрым шагом обходить комнаты, пока наконец не наткнулась на Маргарет Трэдд.
Элизабет крепко сжала ее запястье.
– Простите нас, – сказала она собеседнику Маргарет и торопливо увлекла ее на одну из дальних террас. – Вы должны отменить венчание, – едва владея собой, выдохнула Элизабет.
Маргарет попыталась попятиться:
– По моему, вы не в себе, миссис Купер. Что за вздор вы говорите?
Элизабет резко встряхнула ее за плечи:
– Маргарет, выслушайте меня. Нельзя допустить, чтобы эта свадьба состоялась. Вы знаете, кто мать этого парня? Виктория Симмонс, дочка Джо Симмонса. Маргарет, ради всего святого, как вы не понимаете? Ваш муж разбил ей жизнь. Она от него забеременела, он ее бросил и убил ее отца. А теперь ее сын женится на дочери Стюарта Трэдда. Как вы думаете, какие чувства она испытывает?
Маргарет обеими руками уперлась в грудь Элизабет, с силой ее оттолкнула:
– Как вы смеете так грубо меня хватать? И как вы можете вмешиваться в жизнь моей дочери? Про Вики и Стюарта я все знаю. Мы с ней вчера очень мило поговорили. Как мать с матерью. Она желает счастья сыну точно так же, как я желаю счастья Гарден. И мы решили, что детям об этой истории лучше ничего не знать.
И Боже мой, это же было сто лет назад! Зачем нам выкапывать старые скелеты? Единственное желание Вики – сделать вид, что этой истории не было, и я считаю, что она абсолютно права.
Больше всего Элизабет хотелось дать ей пощечину.
– Маргарет, не будьте дурой. Такое прошлое невозможно забыть, нельзя сделать вид, что его не было.
– Но именно так мы все и поступим. И вы, Элизабет, тоже. Вам никогда не нравился Скайлер, я это знаю. И вы просто ищете предлога, чтобы оправдать свои чувства. Но со мной это не пройдет. Он любит Гарден, и она от него без ума. Свадьба состоится завтра, и никто ее не отменит. Если даже у Вики хватило великодушия забыть о прошлом, какое вы имеете право устраивать нам всем неприятности?
Элизабет охватило отчаянье. Возможно, Маргарет и права. Она, Элизабет, с самого начала не доверяла Скаю, это правда. Как и то, что княгиня выглядит совершенно бессердечной, – она действительно может не испытывать никаких чувств, даже ненависти. Но Гарден такая ранимая, юная и беззащитная.
– Гарден моя дочь, Элизабет, а не ваша, – не унималась Маргарет. – Год назад вы даже не знали, жива она или нет. Нельзя пренебрегать девочкой, пока она не вырастет, а потом вмешиваться в ее жизнь.
Элизабет поняла, что потерпела поражение.
На следующий вечер церковь Святого Михаила была переполнена. Народ толпился даже на галерее. Полицейские стояли у ближайших к церкви поворотов, отправляя транспорт в объезд. Митинг стрит была запружена зеваками, репортерами и фотографами. В газетах всех столиц должен был появиться современный вариант сказки о Золушке – сообщение о свадьбе очаровательной аристократки дебютантки и одного из богатейших в Штатах молодых людей.
В церкви высокие тонкие белые свечи бросали теплые отсветы на лепестки бессчетных гардений, красовавшихся у алтаря и на широких, утопленных в стены подоконниках. На башне забили часы.
С последним их ударом собор заполнился звуками органной музыки. Все встали.
Со стороны бокового придела к алтарю чинно, в строгом порядке двинулись подружки невесты. Последними, на самом почетном месте в процессии, шли Уэнтворт Рэгг и Пегги Трэдд. Потом наступила пауза. Присутствующие обернулись ко входу. У всех одновременно вырвался вздох, свечи затрепетали.
Гарден, похожая на богиню, шла, опираясь на руку Мэна, мимо украшенных лентами старинных скамей. Ее золотые волосы блестели сквозь вуаль, мечтательные голубые глаза сияли. За ней тянулось по полу двенадцать ярдов тонкого, как паутинка, кружева, складки той самой бесценной фаты, которую уже в шести поколениях надевали в церковь невесты из семейства Трэдд.
А на фамильной скамье семейства Трэдд сидела Элизабет Купер, и по щекам у нее катились слезы. На свадьбах всегда плачут.

0

18

КНИГА ПЯТАЯ
1923–1931

49

После окончания свадебного торжества лимузин привез молодую чету к пристани в конце Ист Бэй стрит. Когда Гарден увидела, куда они едут, то от волнения ей стало трудно усидеть на месте.
– Скай, какой прекрасный сюрприз! Мне всегда хотелось сесть на корабль и отправиться в Нью Йорк. Когда у нас были открыты окна, я слушала пароходные свистки и гудки и все старалась себе представить, как это – путешествовать по морю.
Скай ответил ей поцелуем.
– Ты мой ангел, – выдохнул он.
Он помог ей подняться на палубу по сходням с веревочными перилами. Вахтенный протрубил в боцманскую дудку, а человек в морской форме слегка поклонился и встал по стойке смирно.
– Рад вас приветствовать на борту, сэр.
– Благодарю, капитан. Мы с миссис Харрис радуемся предстоящему путешествию.
Гарден так взволновали слова «миссис Харрис», что внутри у нее все затрепетало. Она стиснула ладонь Ская.
Он чуточку повернул ей кисть, выпрямил руку и сжал между своей рукой и бедром, словно обнимая Гарден незаметно для окружающих.
– Сюда, дорогая, – сказал он. И вдруг поднял ее на руки. – Что тот порог, что этот. – Он внес ее в громадную каюту и с размаха уселся в кресло, так что Гарден оказалась у него на коленях.
– Скай, нас могут увидеть.
– Пускай смотрят. Я хочу поцеловать свою молодую жену. На свадьбах это принято.
Гарден обняла его за шею и закрыла глаза.
А открыв, виновато оглянулась по сторонам. Они находились в комнате, похожей на гостиную, с диванами, стульями, пепельницами, с лампами и коробками для сигарет на столах, с занавесками на окнах и маленькими персидскими ковриками на полу. В комнате, кроме них, никого не было.
– Скай, а где остальные пассажиры?
– Здесь нет остальных пассажиров. Это не океанский лайнер, это яхта.
Гарден заметно удивилась:
– А выглядит как пароход.
– Не совсем, заинька. Но для двоих места тут более чем достаточно. И для команды, разумеется, тоже. Не хочешь ли сходить на экскурсию?
Гарден с энтузиазмом затрясла головой. А потом прикрыла глаза ладонью. Из окна в лицо ей ударил ослепительно яркий свет.
Скай вскочил так резко, что она чуть не упала.
– Мерзавец! – рявкнул он.
На палубе послышались крики и топот бегущих ног. Скай выскочил наружу.
Вернувшись, он закрыл дверь на задвижку и задернул занавески на всех окнах.
– Скай, что случилось?
– Фотограф, черт бы его побрал. Я думал, когда мы улизнули с черного хода, что нам удалось от них отвязаться. Но все в порядке. Аппарат мы ему разбили, и сейчас отплываем… Прости, дорогая. К тому времени, как мы окажемся в Нью Йорке, мы успеем им всем надоесть и они оставят нас в покое. Так как насчет того, чтобы осмотреть яхту?
Гарден поднялась. Она была рада, что никому не удалось сфотографировать, как она сидит на коленях у Ская, но сочувствовала фотографу, которому так не повезло с аппаратом. К тому же ей было немного жаль, что они так скоро наскучат газетчикам: толпы народу и взволнованная суета у церкви Святого Михаила ей очень даже понравились, она чувствовала себя почти кинозвездой.
На главной палубе находились гостиная, про которую Скай сказал, что она называется салоном, столовая, буфетная, две гостевые каюты с ванными комнатами и спальня для хозяев, с гардеробной и ванной. Спальня эта более всего походила на комнату во французском загородном доме. Стены здесь были обиты тонкой тканью с бело голубым рисунком, такими же бело голубыми были резные кресла, шторы на окнах и кровать с балдахином. Подобной кровати Гарден никогда в жизни не видела: четыре столбика резного дерева доходили до потолка, верх тоже был весь резной, обитый изнутри материей, и с него спускался полог из вуали. Постельное покрывало было аккуратно сложено на полочке, а уголки одеял столь же аккуратно отогнуты.
Скай обнял Гарден за талию.
– Хочешь чего нибудь поесть, перед тем как погасим свет? На приеме ты ничего не ела. – Голос его чуть дрожал.
Гарден подняла на него глаза:
– Нет. Я хочу, чтобы мы с тобой сейчас любили друг друга. Я уже давно этого хочу.
Скай несколько мгновений глядел на нее в полном недоумении, губы его начали подергиваться. Затем он крепко прижал ее к груди и, смеясь, зарылся лицом в ее волосы.
– Гарден, ты не перестаешь меня удивлять! Никогда заранее не угадаешь, что ты скажешь или сделаешь.
Гарден ждала, пока он не перестал смеяться.
– Я не хотела тебя смешить, – проговорила она и отступила, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я люблю тебя, Скай, и хочу любить тебя и душой, и телом, и… по всякому. Разве так не должно быть?
– Да, именно так и должно быть, – с той же глубокой серьезностью ответил Скай. Он подвел ее к креслу. – Я хотел бы, чтобы мы были вместе сейчас, сию же минуту, любимая моя, но мы пока подождем. Садись, а я открою шампанское, выпьем по бокалу и поговорим. Полагаю, мне следует тебе кое о чем рассказать.
Гарден смотрела, как он достал бутылку из серебряного ведерка со льдом и умелым движением развернул проволочку на крышке.
– Я знаю все то, что ты собираешься мне сказать, – ответила она. – Пегги мне уже рассказала. Она нарисовала картинки, и показала мне меня самое в зеркале, и сказала, что сначала это больно, но вообще то замечательно.
Пробка ударилась в стену, и шампанское струей полилось на ковер.
– Я не боюсь боли, если именно это тебя тревожит, Скай. Я не буду плакать.
Он обнял Гарден, покачивая, как ребенка, одновременно готовый расхохотаться над ее ребяческой гордостью по поводу полученных знаний и растроганный ее доверием и мужеством.
– Я вас обожаю, Гарден Харрис.
Она улыбнулась, уткнувшись лицом ему в грудь:
– Мне это нравится. Скажи ка еще раз – я впервые слышу свое новое имя.
– Гарден Харрис. Любимая молодая жена Скайлера Харриса, счастливейшего человека на земле. – Пол у них под ногами задрожал – яхта уже плыла. – Наше свадебное путешествие началось, миссис Харрис. – Он подхватил ее на руки и уложил на постель.
Он начал бережно раздевать Гарден и удивился при виде ее белья: оно было с оборками, вышивками и кружевом, как крестильная рубашка младенца. Сняв с нее все, он стал одну за другой вынимать шпильки слоновой кости у нее из волос так бережно, что золотистый узел на голове у Гарден оставался в порядке, пока он не вынул последнюю. И тут освобожденные волосы тяжелым потоком полились на подушку, вспыхнули до сих пор скрытые в них язычки пламени. Скай уже едва держал себя в руках, настолько она теперь была похожа на ту запредельно прекрасную язычницу, что плясала дикарский танец в Эшли Барони. Скай погладил ее волосы, почти удивляясь тому, что огненные пряди не жгут ему пальцы, затем осыпал ими ее белую шею, плечи и грудь. Гарден негромко застонала. Тело ее затрепетало, глаза потемнели от удивления.
Поцелуями он закрыл ей глаза и не отрывал от них губ, осторожно дотрагиваясь пальцами до ее прикрытой пушистыми волосами груди, лаская живот и плавный изгиб талии. Дыхание ее стало быстрым, на горле забилась жилка, и Скай, скидывая одежду, считал удары пульса, ощущая толчки кончиком языка.
Потом он обнял ее и долго лежал рядом, прижимая к себе ее трепещущее тело, привыкая к нему, давая ей привыкнуть к телу мужчины. Гарден коснулась сильных плеч и рук, провела ладонью по мускулам спины, погладила своими нежными, легче лебяжьего пуха, пальчиками лицо и шею.
– Сейчас, любимая? – шепнул он.
– Да, да.
Оба вскрикнули: она – от боли, он – от того, что причинил ей эту боль; затем они крепко сжали друг друга в объятиях, слившись в таинстве взаимного наслаждения.
Скай бережно отстранился и поцеловал ее в губы – они были солоны от слез; коснулся ее мокрых ресниц, и Гарден поймала его руку, поцеловала соленые пальцы.
– Я обещала не плакать, но я не могу. Я так счастлива. Я никогда не думала… откуда мне было знать…
– Ш ш… Я знаю, знаю, любовь моя, я чувствую то же самое. Видишь, я тоже плачу.

50

Скай проснулся, когда Гарден еще спала. Приподнявшись на локте, он долго смотрел на нее, ошеломленный силой собственной любви. Он знал многих женщин, наслаждался ими, некоторых из них недолго любил – и все же не был подготовлен к тому сложному наплыву чувств, который сейчас испытывал. Он хотел найти новое слово, какое еще никто никогда не произносил, чтобы выразить происходившее в его душе. Слово «любовь» для этого не годилось, однако другого он не нашел.
– Я люблю тебя, – сказал он, когда Гарден открыла глаза.
Она огорчилась, увидев на простынях кровь.
– Я застираю их и постелю обратно, – сказала она.
– Не надо, стюарды все равно меняют белье каждый день, – остановил ее Скай, а про себя подумал, что Вики, возможно, ожидает отчета от кого нибудь из команды.
Завтракать им пришлось в каюте – холодный ветер срывал с гребней волн белую пену и обрушивал брызги на палубу. Увидев, что низкие бортики стола не позволяют посуде соскользнуть во время качки, Гарден воскликнула:
– Какая хорошая мысль! Это ты сам придумал? Скай ответил, что, по его мнению, такие бортики существовали еще во времена викингов, если не раньше.
Гарден, придерживая тарелку левой рукой, дочиста съела весь завтрак – яичницу с ветчиной и тосты, Скай же ограничился чашкой кофе. Он хорошо переносил качку, однако до аппетита Гарден ему было далеко.
– Как все здорово, – сказала она. – Ты много плаваешь на своей яхте?
– Она не моя, а Вики. Я не люблю связывать себя, владея такими вещами.
– Всегда так странно слышать, что ты зовешь мать по имени. А князя ты тоже зовешь просто по имени?
– Князя? – не понял Скай, затем коротко рассмеялся: – А, его то! Нет, милейший Джорджио давным давно исчез со сцены. Вики с ним развелась много лет назад.
Гарден не подала виду, как поразили ее эти слова. Скай так легко говорит о разводе… Но она постаралась выбросить их из головы и сосредоточиться на самом существенном.
– Да, о твоей матери… Как мне к ней обращаться?
– Я полагаю, Вики.
– Это так неуважительно. Может быть, мне следует говорить «мисс Вики»?
– Нет, мой ангел, это звучит слишком по южному. Вики невысокого мнения о южанах.
Гарден кивнула:
– Я это почувствовала. Думаю, поэтому то я ей и не нравлюсь.
Скай накрыл ее руку своей:
– Ты ошибаешься, Гарден. Почему ты решила, будто ей не нравишься?
– Просто у меня было такое ощущение. Мне показалось, что на свадьбе у нее был не очень счастливый вид.
Скай усмехнулся:
– И только то? Просто ей страшно хотелось ехать дальше. Англичане нашли могилу фараона, и Вики не терпелось отправиться в Египет посмотреть.
– В Египет? Это же так далеко!
– Не для Вики. Ей нравится быть там, где что то происходит, неважно, где именно. Ее решимости и энергии хватило бы на десяток нормальных людей.
– Ты о ней очень высокого мнения, так ведь?
– О ней все высокого мнения. Она действительно необыкновенная.
Гарден решила, что ей глупо бояться матери Ская. Однако она боялась – пока его следующие слова все ей не объяснили.
– Не огорчайся, дорогая, если Вики покажется тебе резкой. Это потому, что она всегда спешит, и еще потому, что она не привыкла общаться с девушками. Я ее единственный ребенок, а я всегда был сам по себе и делал все по своему. Она сто раз мне говорила, что хотела бы иметь вместо меня дочку, тогда, дескать, она могла бы почувствовать себя матерью.
Две недели молодожены провели у побережья Флориды и шесть – у Багамских островов. Они держались вдали от оживленных портов, обычно становились на якорь у пустынных пляжей и добирались до них либо в шлюпке, либо вплавь – как правило, при лунном свете, чтобы Гарден не обгорела на солнце. Им было ничего не нужно – они были переполнены друг другом. Подлинная страстная натура Гарден, до сих пор неизвестная ей самой, постепенно раскрывалась, и наконец Гарден стала такой, какой ее увидел Скай во время того незабываемого танца. Отбросив все условности и ограничения, она научилась с языческой свободой дарить и принимать любовь. Однако в обращении с капитаном, стюардами и даже корабельной горничной она осталась сдержанной и застенчивой. Было словно две Гарден: одна – только для Ская, другая – для всего остального мира.
Они очень полюбили играть словами. У обоих голова шла кругом от счастья, и поэтому они казались себе чрезвычайно остроумными. В Нью Йорке их автомобиль остановился, пережидая парад. Скай и Гарден не знали, что за праздник в городе, и решили, что парад устроен в их честь. От этого им было легче дожидаться, когда же наконец их машина сможет пересечь Пятую авеню, и такое объяснение звучало вполне разумно: духовые оркестры и развевающиеся флаги вполне подходили, чтобы прославить чудо их любви.

51

– Шофер, прямо по Восемьдесят второй улице, – сказал Скай.
Гарден не знала, куда смотреть, она очень боялась пропустить что нибудь и вертела головой во все стороны. Когда яхта встала на якорь в устье Гудзона, Гарден поразили огромные здания на Риверсайд драйв. Скай сказал, что это многоквартирные дома и что в них – точь в точь как в универмаге Керрисона – есть лифты. Молодожены долго ехали вдоль мрачных коричневых домов, потом через Центральный парк, где им пришлось остановиться и переждать парад. Наконец они оказались на Пятой авеню и проехали по ней два квартала, причем Гарден показалось, что навстречу им попалось больше машин, чем было во всем Чарлстоне. Машины были разных марок. Черные «форды» модели «Т» почти не попадались.
Такси свернуло на полукруглую подъездную дорожку, и Гарден наклонила голову, чтобы лучше видеть все из окна машины. Дом, к которому они приблизились, был огромный, но все же не такой высокий, как здания на Риверсайд драйв. Гарден надеялась, что княгиня живет на верхнем этаже и в доме есть лифт.
Машина остановилась у ворот, к ней по широким ступеням спустился человек в униформе и открыл дверцу. Едва Гарден поставила ногу на землю, как из Центрального парка через улицу к их машине ринулись трое мужчин.
– Черт побери, – пробормотал Скай. Он схватил Гарден под руку и почти потащил ее вверх по ступеням. – Репортеры, – объяснил он. – Не оглядывайся, у них могут быть фотоаппараты.
Когда они достигли пятой – последней – ступени, громадные двойные двери открылись, они вбежали внутрь и оказались в обширном вестибюле. Пол его был выложен зеленым мрамором и почти полностью застлан золотым ковром с вытканными на нем зелеными драконами. В центре вестибюля стоял большой круглый стол, похожий на тот, что Пегги добыла в антикварном магазине, но у этого столешница покоилась не на одной ноге, а на четырех вырезанных из дерева драконах.
В дальнем конце вестибюля вверх уходила, изгибаясь полукругом, широкая лестница с очень изящными коваными перилами и белыми мраморными ступенями, покрытыми зеленым ковром. Гарден услышала плеск воды и, вытянув шею, увидела, что лестница огибает фонтан: под ней стоял дракон, который вместо пламени извергал из пасти воду. Все было очень красиво и изысканно, но Гарден пожалела, что здесь только эта лестница и нет лифта.
Скай взял со стола пакет с накопившейся корреспонденцией. Потом отломил ветку белых цветов от букета в центре стола.
– Вот, мой ангел, понюхай. И в самом деле весна. Аромат цветов наполнял вестибюль, но Гарден все равно понюхала – сладкий запах вблизи оказался таким крепким, что ей на мгновение стало нехорошо.
– Чудесные. Как они называются?
Скай обнял ее за плечи:
– Ты моя южная магнолия, а это сирень. Цветы янки. Ну, пошли. Хочешь поехать на лифте?
– Да! А где он? Я его не увидела.
– Надо знать, где смотреть. – Скай повернул ее влево, и она увидела человека в элегантном черном фраке, который придерживал открытую дверь. Интересно, подумала она, живет ли он здесь в одной из квартир, или это какой нибудь управляющий. Скай ей ничего не объяснил и ее не представил. Гарден слегка улыбнулась человеку во фраке, проходя мимо, в ответ он чуть наклонил голову.
Лифт был меньше, чем у Керрисона, и гораздо красивее. Внутри он был обит тисненой зеленой кожей, на одной стене красовались бронзовые лампы с плафонами из белого рифленого стекла, а между ними была закреплена хрустальная ваза с сиренью.
Лифт затрясся и остановился.
– Его должны были отрегулировать, – сказал Скай. – Ты не волнуйся – это совершенно безопасно.
Гарден не волновалась; ей было чуть грустно, что они не поднялись выше.
Скай открыл дверь, и Гарден шагнула из лифта в коридор. Ей на голову и плечи посыпался дождь рисовых зерен, ликующие голоса закричали:
– Сюрприз!
– Черт меня побери, – проговорил Скай. – Наклони голову, дорогая. – Он схватил ее за руку и потащил за собой, сквозь дождь белых зерен, в большую комнату, битком набитую какими то людьми.
Новобрачных окружили: женщины целовали Ская, мужчины хлопали его по спине, Гарден пожимали руку или на мгновение касались щекой ее щеки. Ей казалось, что присутствующие говорят очень громко и все хором, она улыбалась и каждому отвечала «спасибо», полагая, что их или поздравляют, или приветствуют, или то и другое. Она чувствовала себя совершенно ошарашенной и потерянной. Некоторые лица показались ей знакомыми; вероятно, она видела этих людей у себя на свадьбе, но тогда гостей Ская было человек двести и познакомиться с кем то из них покороче было невозможно. Скай же явно знал всех присутствующих и был, несомненно, рад их видеть; про Гарден он словно вообще позабыл.
Но нет. Когда закончилась сумятица приветствий, Скай жестом попросил гостей расступиться.
– Дайте вздохнуть, иначе праздник превратится в поминки по молодым супругам Харрис, умершим от удушья. – Он обнял Гарден. – Давай, милая, сними шляпу и посиди немного. Сейчас я найду тебе стул.
Он усадил ее в углу дивана, сам сел рядом, закинув руку за спинку и слегка касаясь ее плеча. Гарден положила сумочку на ближайший столик и сверху на нее – перчатки. Затем сняла шляпу и положила туда же.
– Ну вот! – раздался женский голос. – Я же вам говорила! Она наполовину рыжая. – Гарден узнала Мицци, гостью Ская в Барони. Она огляделась, нашла Марка, потом Банни, и от того, что она хоть кого то знает, ей стало легче. Но упоминание о волосах ее огорчило. Она знала, что ее рыжие пряди безобразны: мать твердила ей об этом годами. И они были отлично видны: горничная на яхте, куда менее умелая, чем мистер Анджело, утром просто заплела Гарден косы и уложила их короной вокруг головы.
Гарден неуверенно улыбнулась Мицци.
– Да, господа, у Гарден дикарские волосы, и она танцует необузданные дикарские танцы. Спляши нам по чарлстонски, Гарден. – Это заговорил Марк.
– Да, да, Гарден, давай. Я тоже хочу научиться, – добавила Банни.
– Нет, нет, что вы, я не могу.
– Еще как можешь. Давай, Гарден. Кто нибудь, поставьте музыку, – распорядился Марк. – Что нибудь зажигательное.
Присоединились и другие голоса, настаивая, упрашивая. Гарден посмотрела на Ская: они его друзья, пусть он их остановит.
Он улыбался, и в глазах его читались гордость и удовольствие.
– Станцуй, дорогая, поставь янки на место.
– Скай, я не могу. Я не знаю этих людей.
– Это все друзья, мой ангел, наши друзья. К тому же мне приятно похвастать своей молодой женой.
Гарден встала, у нее дрожали колени. Все зааплодировали, а она бросила отчаянный взгляд на Ская. Он кивнул, стараясь ее подбодрить:
– Ну, умница, девочка моя. Я буду тобой гордиться.
В углу взревел граммофон – джазовый оркестр наяривал «Скандал на Двадцатой улице». Гарден шевельнула одной ногой, другой, затем раскинула руки и начала танцевать. Но она не могла отдаться завораживающему ритму музыки, движения у нее оставались скованными: Гарден боялась, что выглядит глупо и над ней будут смеяться. Но с места встал какой то мужчина, затем девушка, затем еще один и еще – все они пытались ей подражать. Они не насмехались, а действительно пытались научиться. Им в самом деле нравится, подумала Гарден, улыбнулась гостям и начала утрировать движения ног и рук, чтобы их было легче воспроизвести.
– Здорово… отлично… шикарно… сногсшибательно… и я тоже… дайте ка и я попробую…
Вскоре безучастных почти не было, большинство людей в комнате пытались плясать, как Гарден.
Когда пластинка кончилась, раздались крики: «Поставьте ее снова!», «Скатайте этот чертов ковер!», «Научи меня», «Давай еще раз, Гарден!». «Я им нравлюсь», – подумала она, и вся ее нервозность исчезла. Все хорошо, она в центре внимания, Скай может ею гордиться. Гарден поискала его глазами. Оказывается, он тоже встал с места.
– Первый урок дается мне, – сказал он. – Я как никак муж учительницы.
Гарден танцевала, пока у нее не онемели ноги. Когда все освоили основной шаг на четыре счета, она показала, как делать повороты и вскидывать ноги. Пластинку заводили снова и снова, общее воодушевление и восхищение не утихало. Гарден расслабилась, ее опасливая, застенчивая сдержанность исчезла, и она вся отдалась музыке, танцу и радостному возбуждению, порожденному ритмичными движениями ее гибкого тела…
– Довольно! – крикнул Скай.
Гарден остановилась. Она почувствовала, как у нее колотится сердце. Она коснулась своих пламенеющих щек, влажных висков. Косы ее упали на плечи и начали расплетаться.
– Боже мой, – проговорила она задыхаясь, – в каком я виде!
– Нет, нет, станцуйте еще, – раздался рядом с ней голос какой то девушки, чьи туфельки по прежнему отбивали такт.
– Дайте Гарден перевести дух, – сказал Скай, причем в голосе его послышались почти гневные ноты. – Садись, дорогая, я принесу тебе что нибудь прохладительное. – Он подвел Гарден к дивану, она благодарно улыбнулась ему и с наслаждением утонула в мягких подушках. Только сейчас она почувствовала, как сильно устала.
– Спасибо, Скай.
– Вот, возьми. – Он подал ей носовой платок и горсть шпилек, которые подобрал с пола. – Что ты хочешь? Шампанского? Или молока?
– Молока, пожалуйста. Скай поцеловал ее в макушку.
– Сейчас будет.
Он сам сбежал вниз по лестнице, чтобы принести молоко для Гарден, ему хотелось уйти от шума и толчеи в гостиной. Когда Гарден танцевала, с ним произошло нечто странное. Он гордился ею, был доволен тем, какое впечатление она произвела на его друзей, был рад и счастлив, что все видят, на какой потрясающей девушке он женился.
Но только пока у нее не начали расплетаться косы. И тогда он почувствовал себя так, будто все присутствующие вторглись в самый интимный уголок его жизни, в его брак, в его любовь к Гарден. Ни один мужчина, кроме него, не должен был видеть ее распущенных, длинных, огненно золотых дикарских волос. Перед тем как заняться любовью, Гарден расплетала косы или распускала тяжелый узел на затылке, и от одного вида разноцветных прядей, стекающих по бледной, матовой, светящейся изнутри коже, у него перехватывало дыхание. Та потаенная Гарден принадлежала только ему одному, и он не желал не то что с кем то ее делить, даже кому то ее показывать.
Он прибежал обратно со стаканом молока, а толпа его друзей уже собралась вокруг нового центра притяжения: пока Скай бегал на кухню, успела появиться Вики.
– Дорогие мои, – говорила она, – Египет просто великолепен. Гостиницы кишат мрачными смуглыми бородатыми мужчинами в белых одеждах, они прячутся за пальмами в кадках и громким шепотом окликают вас оттуда. Все они уверяют, что у них есть похищенные из могил украшения и что они готовы продать их по смехотворно низкой цене, так как у каждого умирает бабушка. Или верблюд.
– Вы купили что нибудь, княгиня?
– Боже избави! Все это были кошмарные подделки. Нет, впервые в жизни я не поддалась искушению. По крайней мере, в вестибюле гостиницы. Я попросила посла представить меня надежному антиквару, разумеется, тот тоже оказался грабителем, но по крайней мере, вещи у него были подлинные.
Вики стала рыться в привезенной из поездки сумке – такие сумки приторачивают в Египте к седлу верблюда.
– А, вот они. Дорогие мои, это скарабеи. – Она развязала кожаный мешочек и высыпала на стол разноцветную кучку редких камней. – Навозные жуки. Ну разве не прелесть? На самом деле, конечно, они из кварца, фаянса и разных кабошонов. Но могу дать гарантию, что все они древние и священные. Думаю, из них выйдут чудесные летние украшения. – Она снова стала шарить в египетской сумке. – Мне попалась единственная действительно красивая вещь, вот она. Я купила ее для своей новой дочери. Скайлер, надень ка ее на Гарден.
Это было широкое и длинное ожерелье из золотых и лазуритовых бусин, нанизанных на тонкие золотые нити.
– Как красиво, – сказала Гарден. – Не знаю, как вас благодарить… Вики.
– Дорогая, брось, какие благодарности? Я была уверена, что твои глаза точь в точь цвета лазурита, и так оно и есть. Обожаю, когда оказываюсь права. Так приятно, что у меня наконец появилась дочка. Можешь представить себе Ская в таком ожерелье?
Скай под хохот и свист покорно его примерил.
Вики пригласила гостей остаться на коктейль и обед, и человек двадцать остались. Засиделись допоздна; Гарден присматривалась, прислушивалась и многое узнавала.
Дом этот, оказывается, целиком принадлежал Вики. И не только этот, еще и другие – в Лондоне, Париже, на Палм Бич и в Саутхемптоне. И разумеется, ей принадлежало Эшли Барони.
Скай приглашал своих друзей во все эти дома, все они были там своими людьми и, кажется, знали друг друга целую вечность. Гарден же все время мучилась вопросом, запомнит ли когда нибудь, кого здесь как зовут, кто состоит в браке, а кто нет и кто кому приходится мужем или женой.
Она устала, у нее разболелась голова. Однако все было хорошо; Скай был рядом, не оставлял ее одну ни на минуту и, разговаривая с друзьями, все время держал за руку.
– Не волнуйся, дорогая, – шепнул он мимоходом, – очень скоро ты освоишься и почувствуешь себя как дома.

52

Осваиваться Гарден начала с утра, вернее с потрясения, которое она испытала на следующее утро. Проснувшись, она не могла понять, где находится: она первый раз видела эту затемненную спальню, на ней была незнакомая ночная рубашка, она не узнавала ни тапочек на полу у постели, ни разложенного на стуле халата. И она была совсем одна.
Что случилось, почему она одна в этой чужой комнате, где Скай? Гарден надела халат, робко отворила дверь рядом с кроватью. И снова увидела незнакомую комнату, где было по восемь дверей в каждой стене. Все это напоминало кошмарный сон.
Гарден приоткрыла ближайшую из восьми дверей – за ней оказался пустой встроенный платяной шкаф, за второй, за третьей и за четвертой – тоже. Гарден подбежала к другой стене, распахнула еще несколько дверей, но опять обнаружила лишь пустые распялки и полки.
– Нет! – вскрикнула она и бросилась обратно в спальню.
Здесь была еще одна дверь, по другую сторону кровати. Гарден повернула ручку и отчаянно толкнула, но дверь не шелохнулась. У Гарден слезы брызнули из глаз; она отвернулась, пытаясь найти выход, и тут неподатливая дверь бесшумно отворилась. Вовнутрь.
Гарден вытерла щеки. «Какая ты глупая», – сказала она себе. Она выглянула из комнаты и увидела широкий коридор. Двери по обеим его сторонам тоже были закрыты.
– Скай? – позвала она едва слышно. – Скай?

Он стал целовать ее залитое слезами лицо и мокрые глаза.
– Ну и глупышка же ты, – проговорил он. – Нужно было позвонить горничной и послать за мной. Тут же никто не мог услышать, как ты меня зовешь. Тебе просто повезло, что мне надоело ждать и я пошел тебя будить, иначе ты бы до сих пор так и лежала, заливаясь слезами, как младенец.
– Я не знала, где я.
– Бедняжка.
– И где ты.
– Ну, теперь я здесь. Все хорошо.
Все объяснялось очень просто, сказал ей Скай.
– Ты так крепко уснула вчера вечером, что я просто перенес тебя в твою спальню и уложил в постель. Ночная рубашка была уже приготовлена, и я решил, что она из твоего багажа. Ты же помнишь, дорогая, на яхте я тебя в рубашке почему то ни разу не видал.
– Но зачем мне собственная спальня? Почему мы не можем иметь общую?
– Потому что у каждого должна быть своя спальня, радость моя. Мы можем ложиться спать в разное время, просыпаемся тоже всегда по разному. К тому же гораздо романтичнее, если я буду приходить к тебе со сладострастными намерениями, чем если мы привыкнем натыкаться друг на друга во сне. Ты, конечно, тоже можешь меня навещать. Моя спальня как раз напротив, через коридор. И я буду тебе очень рад.
Гарден решила, что он, наверное, прав. В конце концов, ее собственные родители не только спали в разных спальнях, но и жили в разных домах.
– Я не знаю, где моя одежда, ты не мог бы мне помочь? В этой гардеробной одни пустые шкафы. И я хотела бы умыться.
– Делай, как я. – Скай распахнул все шкафы и оставил дверцы открытыми. Одежда Гарден оказалась за тремя из них на вешалках и еще за одной на полочках, а за двумя дверцами обнаружился туалетный столик, где были разложены ее гребни и расчески, а также расставлены флакончики духов с пульверизаторами; еще там лежала стопка носовых платков.
Последняя дверь в ее спальне находилась прямо напротив входной и открывалась в ванную, отделанную блестящим розовым мрамором.
– Пока ты приводишь себя в порядок, я распоряжусь, чтобы нам принесли завтрак, – сказал Скай. – Хочешь поесть в постели или за столом?
– Все равно.
– Хорошо. Я буду ждать в твоей комнате.
Когда Гарден вернулась в спальню, шторы были раздвинуты и сквозь стекла лился яркий солнечный свет. Она тут же позабыла все свои страхи. Скай сидел у стола, придвинутого к большому французскому окну. Он поднялся, выдвинул стул и усадил Гарден напротив себя. Стол был накрыт розовой скатертью и уставлен посудой из тонкого фарфора, расписанного розовыми цветами. Перед Скаем стояли только чашка и блюдце.
Гарден села и посмотрела в окно, от любопытства расплющив о стекло нос.
– Смотри, Скай, там же балкон, и большой. Мы могли бы позавтракать там.
– Когда станет теплее, мы так и сделаем. Весна здесь еще по настоящему не наступила.
Гарден глядела сквозь решетку балкона вниз, на обнесенный стеной сад. Ей было странно видеть эти деревья в самом сердце города. Она то думала, что здесь, в Нью Йорке, кроме Центрального парка, нигде ни травинки не встретишь.
– Так хорошо, что тут есть сад, – сказала она.
– Хорошо, что есть сад – мой собственный. – Скай коснулся ее руки.
Гарден негромко засмеялась, посмотрела в окно.
– Ну, тогда хорошо, что есть… – она бросила взгляд на мужа, – мое собственное небо!
– Глупо.
– Сам начал.
Они держались за руки и смотрели друг на друга, обмениваясь невысказанными признаниями.
– Твой завтрак остынет, – мягко проговорил Скай.
– Я не хочу есть. Лучше я подержу тебя за руку. Скай отпустил ее ладошку:
– Через час, когда у тебя забурчит в животе, ты заговоришь иначе. Поешь, дорогая, у нас впереди напряженный день.
Гарден подняла с блюд крышки, под ними оказались омлет, жареная форель, печеные помидоры и поджаренные горячие хлебцы.
– Неплохо, – проговорила она. – А ты разве не будешь?
– Нет, спасибо, дорогая, я уже поел. Впрочем, можешь передать мне кофейник.
Гарден предпочла сама налить ему кофе. Ей было приятно ухаживать за мужем.
– Ты говоришь – напряженный день. А что мы будем сегодня делать?
– Поездим на машине, я покажу тебе город, затем ленч с Паттерсонами, коктейль у Марка, обед с кем то еще, не помню с кем, потом театр, а потом посмотрим, что нам подвернется.
Прежде чем Гарден успела спросить, кто такие Паттерсоны, в дверь негромко постучали.
– Войдите, – сказал Скай.
В комнату вошла полная, средних лет женщина, она сделала книксен и остановилась возле стола. У нее были седые волосы, стянутые в тугой узел на макушке, и некрасивое, суровое лицо, с большим носом и маленькими карими глазками. Ее белая блузка буквально хрустела от крахмала. На ней была простая черная юбка, черные чулки, туфли с пуговками на ремешках и крошечный фартучек из черной тафты.
– Доброе утро, – сказала она. – Я Коринна, горничная мадам.
– Доброе утро, – ответила Гарден. Она не знала, что еще сказать. Коринна стояла молча, сложив руки на фартучке.
– Доброе утро, Коринна, – сказал Скай. – Миссис Харрис позвонит, когда будет готова одеваться.
– Хорошо, сэр. Мадам. – Коринна вышла так же бесшумно, как и появилась.
Гарден непонимающе поглядела на Ская:
– У меня собственная горничная? Я не такая уж неряха. Занзи всегда говорила, что я гораздо аккуратнее, чем мама и Пегги.
– Это горничная для туалетов, дорогая, она не прибирает комнаты. По моему, она прекрасно знает свое дело; тебе не придется ее учить. Просто пусть занимается тем, что ей положено. Только не позволяй ей тебя причесывать. Она может соорудить у тебя на голове то же, что и у себя. Я спросил у Лори Паттерсон, какие парикмахеры лучшие в городе, и она обещала кого то прислать. Если он тебе не подойдет, найдем другого, того, кто тебя устроит.
В следующие полчаса Гарден познакомилась с мисс Трейджер, своим личным секретарем по светским контактам, и с месье Франсуа, парикмахером. Скай предупредил мисс Трейджер, чтобы та спрашивала у него, чьи приглашения принимать и на чьи письма отвечать, а на чьи нет.
– Это только на первых порах, дорогая, пока ты не знаешь, кого мы любим, а кого не очень то жалуем.
А месье Франсуа он объяснил, что миссис Харрис желает уложить волосы так, чтобы выглядеть просто блондинкой.
– Расскажи ему, Гарден, что делал твой парикмахер в Чарлстоне. – Уходя, он добавил уже с порога: – Мисс Трейджер мне сообщит, когда ты будешь готова. Я пришлю к тебе Коринну.
Гарден отдалась в руки знатоков. Все это не слишком отличалось от сезона балов и от подготовки к свадьбе, за исключением того, что роль ее матери взяла на себя горничная и секретарша, а месье Франсуа работал гораздо быстрее, чем мистер Анджело.
В одиннадцать часов она вышла к Скаю, он ждал в гостиной, смежной с ее спальней. На Гарден было ее лучшее платье из синего шелка.
– Ты самая красивая девушка в городе, – объявил Скай.
Коринна откашлялась:
– Мадам нужны синие туфли и чулки.
– Об этом мы позаботимся. – Скай взял у горничной пальто Гарден и ее шляпу. – Кстати, Коринна, вчера вечером кто то по ошибке выложил для миссис Харрис не те вещи. Уберите их. – Он помнил, откуда взялись атласная ночная рубашка и халат: однажды их оставила здесь Мицци.
– Хорошо, сэр, – бесстрастно отозвалась Коринна. Она бы в любом случае это сделала. Прежде чем Гарден снова увидит свою комнату, Коринна собиралась тщательно ее осмотреть: в подобных случаях всегда остаются шпильки, помада, духи, а то и более интимные предметы.
Скай сводил Гарден на короткую экскурсию по дому. Их собственные апартаменты состояли из большой гостиной, где Гарден вчера танцевала для гостей Ская, его спальни, кабинета, гардеробной, ванной и комнат Гарден: ей были отведены гостиная, спальня, гардеробная, ванная плюс спальня и ванная для горничной. Комнаты Вики, сказал Скай, находятся на том же этаже в другом крыле здания, и еще есть несколько комнат для гостей, которые сейчас смотреть не обязательно.
Но ей, возможно, было бы интересно взглянуть на бальный зал. Зал этот занимал центральную часть второго этажа. Скай открыл дверь, дотронулся до выключателя – и шесть хрустальных люстр вспыхнули ярким светом, заиграли разноцветными огоньками, отражаясь в зеркалах на всех четырех стенах.
– У Вики был версальский период, – объяснил Скай. Он погасил люстры, прошел через огромный зал и раздвинул золотые парчовые шторы на одном из окон. – Так то лучше. Подойди ко мне, отсюда видно, что в парке уже раскрываются почки.
– Еще один балкон. Какой чудесный дом, Скай! Он похож на замок.
Скай засмеялся.
– А где еще может жить принцесса? В детстве я наливал в воздушные шарики воду и бросал их с балкона прохожим на голову. – Он раскрыл стеклянные двери. – Ум м м м! Пахнет весной.
Гарден понюхала воздух. С ее точки зрения, пахло скорее бензином – на улицах было столько машин. Она вышла на балкон и поглядела вниз на оживленное движение.
– Гарден! Эй, Гарден! – Кто то звал ее с другой стороны улицы.
Она улыбнулась и помахала рукой.
Скай схватил ее за руку и рывком потянул обратно в зал.
– Там кто то, кто меня знает.
– Они все тебя знают. Какой нибудь репортер, будь они прокляты. Не поощряй их. – Он захлопнул двери и задернул шторы.
Гарден попыталась разглядеть в наступившем полумраке его лицо. Голос у него был сердитый.
– Прости, – сказала она. – Я думала, это кто то из твоих друзей.
– Ладно, ничего страшного. Просто впредь этого не делай.
Больше они нигде подолгу не задерживались. Гнев Ская, если он и был, утих. На первом этаже Гарден уже хихикала над его язвительными комментариями.
– Это залы для приемов. – Он распахнул широкие двери. – Также известны под названием «залы драконов».
Стены здесь были увешаны китайскими парадными кимоно всех цветов радуги и великолепными китайскими веерами с пейзажами и фигурами, на полу лежали красные ковры с золотыми драконами. Мебель из черного полированного дерева украшала фантастическая резьба – ничего подобного Гарден никогда не видела.
– Все это было сделано, когда Вики открыла маджонг, – объяснил Скай.
Гарден отрицательно покачала головой.
– Это такая игра, дорогая. Даже не верится, что она еще не дошла до Чарлстона. На ней весь свет помешался. Да я тебя очень скоро научу, мы все играем.
Он провел ее в комнату поменьше, тоже в китайском стиле, с четырьмя покрытыми сукном столами.
– Это комната для маджонга, а здесь костюмы для него. – Скай открыл платяной шкаф и показал вешалку с шелковыми, сплошь покрытыми вышивкой кимоно. – Каждый выбирает на свой вкус и для игры обязательно надевает. – Он взглянул на часы. – Пора нам, пожалуй, двигаться. Все остальное здесь довольно обычное. Столовую ты уже видела, есть еще малая столовая, библиотека, бильярдная, буфет, тоже китайский, и гардеробные для гостей. Запомнила?
– Запомню. Если драконы меня не съедят.
Скай рассмеялся:
– Понимаю, что ты хочешь сказать. Впрочем, через месяц их могут сменить сфинксы – Вики сейчас вся под впечатлением Египта. Она все время переделывает то один, то другой дом. Думаю, у нее в каждом цивилизованном городе есть парочка собственных художников по интерьеру.
– Моя спальня просто прелестна. И маленькая гостиная тоже.
– Их отделывали, когда Вики увлекалась Элси де Вольф. По моему, получилось шикарно, и я попросил Вики мою часть дома больше не трогать, оставить все, как есть.
Гарден чрезвычайно обрадовалась, когда услышала, что в этом доме Скай смог на чем то настоять. Уж очень ей не хотелось в один прекрасный день проснуться в саркофаге. Дворецкий подал ей пальто, она сунула руки в рукава.
– Спасибо, Дженнингс, – произнесла она с улыбкой. Скай ей говорил, что именно Дженнингс был главным начальником в доме. Он мог все сделать, все достать, от чего угодно избавиться – нужно только попросить. Гарден хотелось бы попросить, чтобы он помог ей не чувствовать себя так остро провинциалочкой, приехавшей в большой город. Но, пожалуй, тут даже Дженнингс не в силах был помочь.

0

19

53

Едва увидев Лори Паттерсон, Гарден сразу ее узнала. Лори была маленькая смуглая энергичная молодая женщина с коротко остриженными прилизанными волосами; самым привлекательным в ее лице был большой, ярко накрашенный рот. Это Лори, вспомнила Гарден, первая освоила ее чарлстонский танец и, казалось, веселилась больше всех. Гарден радостно улыбнулась, садясь за стол, где их уже ждали Паттерсоны.
– Милочка, – вскрикнула Лори ни на единую ноту не выше, чем нужно, – синий цвет с твоими глазами – ну совершенно сногсшибательно! Правда, Дэвид? Просто умираю от зависти. Я бы за такие глаза, как у тебя, правой руки не пожалела.
Неторопливый низкий голос Дэвида был прямой противоположностью голосу его жены, оживленному и резковатому.
– Ты вгоняешь Гарден в краску, Лори, – сказал он, отчего Гарден покраснела еще больше. – Но вынужден признать, что ты, как обычно, права. Правая рука – недорогая цена за глаза, как у Гарден. Старина Скай нашел себе бесподобную жену.
Молодые супруги упивались комплиментами, Гарден особенно нравилось слушать, как хвалят Ская, а ему – как хвалят ее. Дэвид налил Скаю мартини из кувшина, предназначенного хозяевами заведения для минеральной воды.
– Как тебе месье Франсуа, Гарден? – спросила Лори. – Антуан был в бешенстве: я буквально похитила у него его ближайшего помощника, но я сказала, что ему просто надо смириться.
– Он мне очень понравился.
– Если ты от него не в полном восторге, не надо больше к нему обращаться. В Нью Йорке полно парикмахеров.
Гарден поглядела на Ская:
– Тебе ведь нравится моя прическа?
– Очень, дорогая. Но Лори права: если этот человек тебя не вполне устраивает, найдется множество других. Я хочу, чтоб ты была всем довольна.
– Мне он нравится, правда.
Скай поднял бокал, обращаясь к Лори:
– Лори, ты гений, ты опять попала прямо в яблочко. Не знаю, как тебе все удается. Прими мое восхищение. – Он сделал большой глоток. – И ты, Дэвид, тоже прими: это лучшая минеральная вода на всем Манхэттене. Вы двое просто бесподобны.
– Я выпью за это, – сказала Лори, чокнулась со Скаем и пригубила свой мартини.
Гарден смотрела по сторонам, ей нравился гул множества негромких голосов и движения деловито снующих официантов. В Чарлстоне у приличных людей было не принято есть в общественных местах, и ей ни разу не доводилось бывать в ресторане, разве что поесть мороженого в аптеке на Кинг стрит рядом с кинотеатром, но это не в счет.
Скай подал ей меню, и при виде нескольких десятков названий она совершенно растерялась, выбрать что то было очень трудно.
– Заказать для тебя, дорогая?
– Нет, нет, я хочу сама. Я сейчас.
Скай велел официанту подойти снова через несколько минут. Дэвид опять наполнил бокалы.
– Как вы с Гарден провели ее первый день в Нью Йорке? – спросила Лори.
– Мы смотрели город. Проехали остров до конца и обратно, поглазели на самые высокие здания, какие я мог вспомнить. В Чарлстоне у самого высокого дома всего двенадцать этажей, и он один такой в городе. Гарден была должным образом поражена. А на ленч нам, конечно, нужно было поехать в «Плаза». Гарден мне сегодня сказала, что в Чарлстоне всего одна гостиница и она там никогда не была.
– Вы говорите про Чарлстон?
– Здравствуйте, миссис Харрис, с возвращением. Как хорошо, что вы опять с нами. – Скай взял ее руку в свою. – Я рассказывал, как мы смотрели город. Но не успел рассказать, что самое большое впечатление на тебя произвели универмаги.
– Они такие большие!
– Публичная библиотека тоже большая, любовь моя, но ты не попросила остановить машину, чтоб посмотреть на нее подольше.
Лори состроила Скаю гримасу:
– Не задирай ее, грубиян. Разве мужчины что нибудь понимают в вещах, столь важных, как универмаги «Лорд и Тейлор»?
– Виноват, виноват, – засмеялся Скай. – Я хотел тебя, Лори, попросить: не проедешь ли ты с Гарден по магазинам? Ты, как никто, знаешь, какие места действительно достойны внимания. Не возьмешься ли ты ей все показать, открыть счета, ну и все такое?
– С превеликой радостью. Обожаю ходить в магазины. Никогда не знаешь, какое нестерпимое искушение тебя там сегодня ждет. Гарден, мы с тобой получим море удовольствия.

Лори и Дэвид обрадованно толкнули друг друга коленками. Они были очень работящей четой, жизнь давалась им нелегко, и они только что добились большого успеха. Чета Паттерсонов не состояла в родстве с семьей мультимиллионера, носящего ту же фамилию. Они никогда этого не утверждали – но и не отрицали. Супругам Паттерсон было важно, чтобы их считали очень богатыми; им было необходимо вращаться в обществе богатых, а богачам бывает легко и комфортно только с себе подобными. На самом же деле Дэвид и Лори так глубоко погрязли в долгах, что им удавалось выжить только благодаря постоянным и мучительным хлопотам: они то подделывали векселя, то брали деньги в долг у одних, чтоб расплатиться с другими, то подолгу гостили у кого нибудь, если бакалейщик и мясник больше не желали отпускать им товар в кредит; а еще Дэвид занимался опасными бесчестными манипуляциями с капиталом своих клиентов. Он был биржевым маклером.
Лори приносила в семью не меньше денег, чем Дэвид. Она тоже занималась посредничеством, однако ее деятельность была подпольной. Лори наперечет знала всех, кто обслуживал богатых клиентов в Нью Йорке, и создала себе репутацию человека, который непременно поможет, если понадобится что нибудь труднодоступное или необычное. Лори всегда знала, где это можно найти; она договаривалась с портнихами, художниками по интерьеру, оркестрами, устроителями свадебных торжеств, и без ее комиссионных система выживания Паттерсонов работать не смогла бы.
Гарден, сама того не зная, должна была стать для них золотой жилой. Но главное, Паттерсоны рассчитывали, что благодарность жены со временем смягчит Ская. Дэвид ожидал подходящего момента, чтобы предложить Скаю забрать свой капитал у брокеров княгини и передать Дэвиду. Это обеспечило бы Паттерсонам доход, достаточный для их образа жизни, а кроме того, позволило бы оплатить все долги и залатать возникшие из за манипуляций Дэвида опасные дыры в счетах его клиентов. Супругам ничуть не нравилось быть нечистыми на руку или вероломными, и они не признавались в этих качествах даже самим себе; с их точки зрения, они делали только то, что было необходимо, чтобы обеспечить себе будущее.
Дэвид подписал счет за ленч. Он всегда держал открытым счет хотя бы в одном дорогом ресторане, чтобы приглашать туда клиентов. Почему то самым богатым в голову никогда не придет за что нибудь заплатить.
– Послушай, Дэвид, что, если мы отправим девушек нас разорять, а сами тем временем сыграем в сквош? Клуб всего в двух кварталах отсюда.
– Почему же нет? – Дэвид собирался сегодня написать несколько писем, однако письмам придется подождать. Он полагал, что любой из членов клуба «Ракетка» может со временем стать его клиентом.
– Отлично. – Скай посмотрел на часы. – Скажем, так: дамы заедут за нами в пять. Вам хватит времени?
Лори покачала головой:
– Разумеется, нет, но мы можем хотя бы начать. Она коснулась щекой щеки Дэвида, послала воздушный поцелуй Скаю, улыбнулась Мартину, шоферу Ская, и забралась в «даймлер».
Скай поднял за подбородок голову Гарден, чтоб увидеть ее лицо под опущенными широкими полями шляпы.
– Все хорошо, любимая?
– Конечно. – И она повторила вслед за Лори: – Мы получим море удовольствия.
Скай помог ей сесть в лимузин, Мартин закрыл дверцу, обошел автомобиль и сел за руль, а Гарден в это время провожала взглядом исчезнувших за углом Ская и Дэвида. «Бедняжка», – подумала Лори.
– Ну, куда мы поедем сначала? – спросила она жизнерадостно.
– Это так мило с вашей стороны, Лори. Мне ужасно неудобно доставлять вам столько хлопот.
– Чепуха, Гарден; я люблю делать покупки, просто обожаю, но есть предел тому, что можно купить для себя самой.
– Ну, мне, конечно, нужны какие нибудь синие туфли и чулки к этому платью.
– Великолепно. Я знаю мастера, который шьет прелестные туфельки; ты будешь от него без ума. – Лори взяла переговорную трубку: – Перекресток Мэдисон и Пятьдесят первой, Мартин. – Она открыла крышку на встроенной панели и взяла сигарету из малахитовой коробочки, лежавшей в углублении. – Надо будет отдать ее матери Ская, – заметила она, – Вики так любит зеленое.
Гарден вспомнила темно зеленые форменные платья горничных в доме Вики, такие же бриджи на прислуживавших за столом лакеях, зеленую форму Мартина, глубокий зеленый цвет автомобиля. Она впервые смогла все это мысленно соединить.
– Слава Богу, что обивка здесь серая, – сказала она. – Зеленый делает меня похожей на покойницу.
Лори покатилась со смеху:
– Ты душка, Гарден. – А про себя подумала: «Тебе лучше привыкнуть к зеленому, девочка. Это цвет денег».

Мастер в обувной мастерской снял мерку с ноги Гарден и обещал, что колодки вырежут к завтрашнему дню. Затем он принес образцы кожи самых разных цветов и текстуры, а также журнал с предлагаемыми фасонами.
– Но они нужны мне сейчас, – обратилась Гарден к Лори.
– Мы купим, – обещала та, – но они будут только на первое время. Готовые туфли никогда как следует не сидят; готовая на тебе обувь или сшитая на заказ, люди замечают, стоя в другом углу комнаты, а сама ты чувствуешь разницу при каждом шаге. Посмотри, Гарден, как у тебя покраснели пальцы. Это потому, что туфли не впору. Ты испортишь себе ноги к двадцати годам или раньше… Хочешь, я помогу тебе что нибудь подобрать?
– Правда? Ой, спасибо, Лори. Я совершенно не знаю, что носят в Нью Йорке.
– Дорогая, рада быть тебе полезной. – Лори быстро пролистала журнал и остановилась на четырех простых моделях. – Если эти устроят миссис Харрис, она подумает о дополнительных заказах, – сказала Лори. – А эти нужны нам как можно скорее. Посылайте их сразу же, как будут готовы.
– Простые туфли он шьет изумительно, – пояснила Лори, когда они вернулись в машину. – Когда у нас будет время, мы с тобой съездим в сказочное ателье, где один безумный гений создает совершенно невероятные вечерние туфельки. И естественно, тебе понадобятся английские туфли для прогулок. Мартин, отвезите нас, пожалуйста, в универмаг «Лорд и Тейлор».
Лори повесила переговорную трубку на крючок, повернулась на сиденье и пристально поглядела Гарден в лицо.
– Тебе страшно, так ведь? Можешь не отвечать, я сама понимаю, каково тебе сейчас. Нью Йорк – это особый мир со своими законами. Я хочу сказать тебе кое что, чисто между нами, Гарден, и надеюсь, ты не обидишься. Скай от тебя без ума; сейчас он полагает, что ты само совершенство. Но дело в том, что он не будет думать так вечно, если ты не приложишь усилий и слегка не изменишься. Он привык к определенному образу жизни и определенным людям, которые живут так же, как он. В один прекрасный день он заметит, что выглядишь ты иначе, чем его друзья, и ведешь себя не так, как они, и он уже не будет считать тебя совершенством. Ты станешь ему в тягость. Понимаешь, что я хочу сказать? Гарден стиснула руки:
– Да. Меня это тревожит с той самой минуты, как мы вчера сюда приехали. Я стараюсь, но меня пугает, что стольким вещам нужно научиться.
– Ты мне нравишься, Гарден; я бы хотела тебе помочь.
– Я тебе так благодарна, Лори.
– Не за что, детка. Вот, смотри, мы приехали. «Лорд и Тейлор». Иди за мной, я тут все знаю лучше, чем в собственной гостиной.
Лори усадила Гарден в удобное кресло в отделе обуви, сказала продавцу, что Гарден желает посмотреть все, что есть синего ее размера, затем прошептала ей на ухо:
– Мне нужно зайти в дамскую комнату, через минуту вернусь.
У ведущей в дамскую комнату двери Лори зашла в телефонную будку.
– Мисс Пиерс, говорит Лори Паттерсон. Могу ли я поговорить с принчипессой?.. Здравствуйте, княгиня. Да, я сейчас с ней… Да, это будет легко. Потребуется некоторое время, но в принципе нетрудно… Спасибо, принчипесса. До свидания.
Лори прижалась щекой к двери будки.
– Какого черта я так низко пала? – спросила она у молчавшего аппарата.

54

Подкрасившись в дамской комнате, Лори зашла в служебное помещение. Когда она вернулась в обувной отдел, ее сопровождал джентльмен в жемчужно сером сюртуке и полосатых брюках.
На лице у Гарден она прочла, что та растерялась так же сильно, как при виде меню в ресторане.
– Лори, – сказала Гарден, – я и подумать не могла, что бывает столько разных туфель. Я не знаю, какие мне больше нравятся.
Лори окинула происходящее цепким взглядом. Щеки у Гарден горели. Она была так свежа и так хороша собой, что даже сотрудники магазина не могли отвести от нее глаз. К продавцу обувного отдела подошли двое других. Вид у них был такой, словно все трое охотно легли бы на пол, чтобы Гарден прошлась по ним в любой паре из раскиданных вокруг туфель или во всех парах по очереди. Ее непосредственность, ее наивный восторг и растерянность покорили сердца этих видавших виды жителей Нью Йорка. Лори почувствовала, что и у нее к сердцу подкатила теплая волна. Как легко порадовать эту очаровательную девочку и как она за все благодарна!
– Послушай, Гарден, но ведь какие нибудь три четыре пары должны тебе нравиться больше всех, – сказала Лори. – Покажи мне их, пожалуйста. – Она обернулась к сопровождавшему ее джентльмену. – Пожалуйста, пошлите за чулками и сумочками, – негромко сказала она. Потом уселась возле Гарден. – Примерь их и отойди на середину ковра, чтобы я могла посмотреть.
Через час, когда Лори и Гарден уходили из магазина, их сопровождал мальчик с шестью связанными вместе коробками, а также джентльмен, открывший им счет. В главном зале, уже у самого выхода, Гарден резко остановилась.
– Прости меня, – сказала она налетевшей на нее Лори. – Я просто увидела то, что мне ужасно захотелось купить. – Гарден посмотрела на свой эскорт и застенчиво улыбнулась: – Простите, мистер Андерс, могу я попросить у вас еще одну вещь? Если хотите, я возьму ее взамен одной пары туфель.
Мистер Андерс уверил ее, что все в магазине к ее услугам. Гарден поблагодарила его очень пылко.
– Я имею в виду книгу, – объяснила она. – Вон ту книгу о Гималаях.
– Это для Ская? – спросила Лори. Гарден кивнула.
– Тогда она нам нужна в подарочной упаковке. Мистер Андерс, надеюсь, вы распорядитесь, чтобы ее отнесли в машину миссис Харрис? – И она легонько подтолкнула Гарден, чтобы та побыстрее шла через толпу любопытных из книжного отдела.
У выхода на Пятую авеню Лори схватила Гарден за руку.
– Улыбайся, – скомандовала Лори.
Гарден улыбнулась привратнику, который распахнул для них тяжелые входные двери. И тут ее ослепили магниевые вспышки.
– А теперь бегом, – резко сказала Лори, потащила Гарден за собой по тротуару, впихнула в «даймлер» и задернула внутри занавески.
«Я сделала доброе дело для „Лорда и Тейлора“, – подумала Лори. – Эта фотография завтра появится минимум в трех газетах. А мне здесь даже ничего не продают со скидкой». Но она подсчитала в уме, какое вознаграждение получит от всех трех газет, и поняла, что не так уж нуждается в скидке у «Лорда и Тейлора».
– В теннисный клуб, Мартин, – велела Лори, когда шофер включил зажигание.
– Какой чудесный магазин! – вздохнула Гарден. – И какие внимательные люди там работают. Мне бы хотелось туда еще вернуться и осмотреть все этажи.
– Дорогая, ты там непременно все осмотришь. И не только там. У нас впереди еще масса дел.

Скай, опустившись сперва на локти, потом на колени, залез в машину через заднюю дверцу.
– Лягни меня как следует, – завопил он, – я жуткий, недостойный тип.
Дэвид занес ногу для пинка.
– Да не ты, Паттерсон. Это я тебя должен лягнуть за твой последний удар ракеткой. Я не заметил мяча и чуть было не получил по голове. Нет, я говорю это своей прелестной молодой жене. Я забыл о нашей круглой дате. Вчера было ровно два месяца с тех пор, как мы поженились, а я для нее в этот день ничего не сделал. Не устроил фейерверка, не осыпал розами, не сделал даже скромных подарков – просто в знак внимания. Свинья я, и все тут. – И Скай, приняв вертикальное положение, оказался на откидном сиденье напротив Гарден. – Сможешь ли ты когда нибудь меня простить? – с пафосом произнес он, прижав руку к сердцу.
Дэвид сел рядом со Скаем, и Мартин захлопнул дверцу машины.
– Пожалуйста, прости его, Гарден, – попросил Дэвид. – Весь последний час он вот такое выделывает. Мне было просто стыдно находиться с ним на людях.
Гарден сняла перчатку. Она легонько погладила мужа по виску: после игры Скай принял душ, и кожа у него была еще чуть влажной. Было ясно, что Гарден готова простить ему все, вплоть до удара ножом в сердце. Скай накрыл ее руку своей, поднес к губам.
– Я совсем потерял голову из за этой леди, – сказал он, лаская губами ее пальцы.
Лори почувствовала, что ей больно на это смотреть. Она постаралась рассмеяться как можно естественнее:
– Было бы странно, если бы было иначе, мистер Харрис. И кстати, пока вы там играли в игры для мальчиков и думать не думали о вашем юбилее, Гарден обегала все этажи у «Лорда и Тейлора», выискивая вам подарок.
– Гарден! – Скай крепко обнял, вернее по медвежьи облапил, свою молодую жену.
– Скай, мы тут не одни. – Гарден попыталась, хотя и не очень всерьез, высвободиться из его объятий.
– Дэвид, – громко сказала Лори, – тебе иногда не кажется, что ты бываешь лишним? Мне, например, сейчас кажется, что я тут занимаю слишком много места.
В переговорном рожке засвистело, и искаженный помехами голос Мартина произнес:
– Извините, мистер Харрис. У меня в графике записан адрес мистера Марка Стивенсона и время – пять часов. Желаете ехать туда сейчас?
Скай выпустил Гарден из объятий.
– Боже правый! – воскликнул он. – Я совершенно забыл про Марка. Сейчас уже больше пяти. Дэвид, Лори, вы едете?
– Предполагалось, что едем, но я тоже забыл. Пока мы будем переодеваться, там уже все разойдутся.
– Черт! Марк – человек обидчивый. Мне надо там быть. Вот что я вам скажу. Мы вас забросим домой, рванем к себе, быстренько переоденемся и заедем за вами минут через сорок. А потом двинем к Марку с хорошей бутылкой и тысячей извинений… Мартин, вы меня слышите? Полный вперед, к дому мистера Паттерсона. Сегодня вечером я хочу сводить Гарден в театр, пообедать мы не успеем. Придется съесть всю закуску у Марка, а после театра поужинать. Вы не составите нам компанию? Дэвид покачал головой:
– Нет, Скай, никак не получится. Мне нужно сегодня вечером разобраться с кучей бумаг. Думаю, нам и Марка придется пропустить. Вас ему будет очень не хватать, вы там действительно нужны, а мы – не настолько. Давайте вместе сходим на Бродвей в другой раз.
– Будь по твоему. Ну что ж, меняем маршрут… Мартин, сейчас ты отвезешь домой нас, потом мистера Паттерсона. Потом вернешься за нами.
Огромная машина свернула на следующем перекрестке. У Гарден голова шла кругом от этого нагромождения планов, от их стремительной перемены, от дикой гонки по запруженным машинами улицам. Один раз, когда то давно, она была в цирке, и Нью Йорк был похож на цирк. Тоже столько всего происходит, что не знаешь, куда смотреть.
Вскоре Гарден поняла, что представление в этом цирке никогда не кончится. Каждый день и каждый вечер были заполнены настолько и столько всего надо было успеть, что они со Скаем повсюду опаздывали – так, во всяком случае, ей казалось. Все время нужно было куда то мчаться: то на коктейль, то на обед к кому то, то в отель «Плаза», где они с кем то сговаривались выпить чаю и потанцевать, то на стадион Мэдисон Сквер Гарден – посмотреть бокс, то в подпольный кабачок «Техас гвинан», где они с интересом наблюдали, как вытягивают деньги у пьяных в хлам посетителей.
И разумеется, в театр. В театр Гарден могла ходить до бесконечности. На большой круглый стол при входе им каждый день клали по четыре билета в партер: на все, что ставилось на Бродвее, на все концерты, в оперу и на все интересное, что происходило на сценических площадках Нью Йорка. Они видели Джейн Иглз в «Дожде», и Гарден была шокирована. Они видели Уилла Роджерса в «Безумствах Зигфельда», и все стали напевать «О, мистер Галлахер. Да, мистер Шин». И пели действительно все, потому что развлекались они все вместе. Скай и Гарден были частью компании, состоявшей из друзей Ская и друзей его друзей, и с этой компанией ходили на вечеринки или стремительно перемещались в пространстве, постоянно открывая для себя то новый ресторанчик, то новое место, где можно разжиться спиртным, то новый оркестр, то нового певца, то новую игру или развлечение. Они садились в вагон подземки или на паром, прихватив с собой где нибудь по пути джазовых музыкантов, и никуда не ездили без шампанского и бокалов. Они оказывались то в Гринвич Виллидж, то в Гарлеме, то на Бруклинском мосту, то у могилы Гранта. Они возвращались домой, когда звезды начинали меркнуть, и ложились спать, когда вставало солнце. И тогда наконец Гарден и Скай оказывались наедине, и для них в мире переставало существовать что либо, кроме их объятий. А потом Гарден сладко засыпала на груди у Ская, и сердца их согласно бились. Последнее, что она чувствовала во сне, был его поцелуй, когда он, подоткнув ей одеяло на ночь, уходил к себе спать.
И просыпалась Гарден всегда с улыбкой на губах. А потом тянулась за ночной рубашкой, приготовленной с вечера, и начинала смеяться. И, надев ее, нажимала на кнопку звонка на столике рядом с постелью, а потом, свернувшись калачиком в гнезде из нагретых ее телом подушек, под пуховым одеялом и на перине из гагачьего пуха, дремала до прихода горничной, приносившей ей завтрак.
Всех служанок Скай звал одним именем – Бриджет, а всех лакеев – Гарольдами. Он говорил, что их слишком много, чтобы запоминать имена. Гарден считала, что это оскорбительно, но когда Скай произносил «Бриджет» или «Гарольд», она так не думала. Все, что делал Скай, в первое мгновение казалось ей правильным. Но она выяснила, что ее горничную зовут Эстер.
Пока Гарден пила свой утренний сок, Эстер раздвигала шторы и говорила ей что нибудь про погоду.
И начинался новый день, такой же насыщенный, каким был вчерашний вечер и каким будет сегодняшний. Дневные часы посвящались учебе, Гарден училась быть именно такой, какой должна быть жена Скайлера Харриса. Гарден училась играть в маджонг и осваивала сложный ритуал куэ. Еще она училась танцевать танго и другие модные танцы, уясняла себе разницу между Ист Сайдом и Вест Сайдом, узнавала, где находятся все авеню, Бродвей, Чайна таун и Виллидж – она запомнила, что Гринвич Виллидж можно называть только так.
Она поняла, что временем нужно дорожить, потому что его всегда не хватает. Адресованные ей письма она получала вместе с завтраком. Письма горничная клала в специальный глубокий кармашек на одной стороне белого плетеного подноса, на другой его стороне в таком же кармашке всегда лежала «Нью Йорк геральд трибьюн». За едой Гарден проглядывала заголовки и светскую хронику. Ей было очень важно знать, о чем вечером будут говорить в ее компании.
Письма – если они были – Гарден читала, пока пила кофе. Мать писала ей часто, длинно и подробно, в основном о том, как обставляет для нее дом на Ист Бэттери. Письма от Уэнтворт доставляли Гарден особенное удовольствие: они состояли из новостей и сплетен об их общих знакомых в Чарлстоне. Пегги раз в две недели писала неразборчивые записки о том, что она слишком занята, чтобы писать.
Самое приятное Гарден оставляла напоследок. Под письмами всегда лежало послание от Ская. Иногда это была страница, испещренная крестиками – знаками бессчетных поцелуев, иногда на ней было нарисовано сердце, а в нем – их инициалы, иногда ее пересекала небрежно нацарапанная фраза: «Я люблю тебя. Конфиденциально – миссис Харрис». Порой записка служила оберткой для подарка. Однажды это оказался футлярчик от Картье, где лежал «подарок, который леди вполне может принять от мужчины», а именно одинокий мятный леденец. Но чаще в коробочках от Картье или Тиффани Гарден обнаруживала серьги, кольца, браслеты, брошки или колье. Скай любил пестроту и блеск драгоценных камней. Он любил, чтобы Гарден носила украшения, и любил их для нее выбирать. Вкус у него был прекрасный, но слишком тяготел к роскоши. А Гарден казалось, что она никогда не повзрослеет настолько, чтобы носить крупные драгоценные камни и не думать об этом. Она еще не успела привыкнуть к тому, что на левой руке у нее горит в обручальном кольце квадратный бриллиант. У себя в комнате она с удовольствием вертела кольцо на солнце, следя, как вспыхивают в камне искры – голубые, зеленые, золотистые, розовые. Окончив завтрак, она звонком вызывала Коринну и, пока та готовила ей ванну, сидела за туалетным столиком, смотрела на себя и убеждающим голосом повторяла: «С каждым днем я становлюсь все лучше и лучше во всех отношениях», – повторяла сосредоточенно, страстно желая в это поверить. Она очень, очень старалась. После ванны Гарден надевала нижнее белье, приготовленное горничной заранее, потом Коринна помогала ей одеться. Одевшись, Гарден опять садилась к туалетному столику, Коринна прикрывала ей плечи вышитой хлопчатобумажной накидкой, и тут в дверях появлялись месье Франсуа и следом за ним мисс Трейджер. Пока парикмахер укладывал Гарден волосы, она диктовала мисс Трейджер ответы на письма, а та сообщала Гарден, что у нее намечено на сегодня.
С каждым днем дел становилось все больше и больше. Два раза в неделю приходила маникюрша и, пока мистер Франсуа укладывал Гарден волосы, занималась ее руками. Один раз в неделю она посещала салон Элизабет Арден, где ей делали массаж лица и маску, а также педикюр, раз в две недели ей удаляли волосы на ногах и под мышками. Эту процедуру Гарден терпеть не могла. Женщина в розовом халате накладывала ей на ноги и на тело теплый полурастопленный воск, а когда он затвердевал, резкими движениями срывала эту восковую корку вместе с застывшими внутри нее волосками.
– Со временем тебе будет не так больно, – уверяла ее принчипесса, по совету которой Гарден терпела все эти мучения. – Да и боль чувствуется всего секунду.
Но, как это ни унизительно, Гарден каждый раз во время процедуры громко вскрикивала.
Однако на свекровь не сердилась. Она знала, что Вики терпеливо переносит то же самое. Гарден виделась с принчипессой два три раза в неделю и почти всегда урывками. Обе были очень заняты. Вики каждый раз спрашивала, всем ли Гарден довольна, хорошо ли ей, не нужно ли ей чем нибудь помочь. «Детка, Скайлер готов сделать для тебя абсолютно все, но он мужчина и многого не понимает. Если тебе нужно что то узнать, не надо во всем на него надеяться. Спрашивай у меня».
Именно Вики позаботилась о том, чтобы Гарден сходила к гинекологу и ей надели новый противозачаточный колпачок; и именно Вики первая сказала Гарден, что мужчинам не нравится, когда их жены плохо одеты.
– Милочка, послушай меня, отдай все, что на тебе есть, в Армию Спасения. Все, начиная с мелочей. Мне жаль тебя огорчать своими замечаниями, но меня то огорчает, что ты выглядишь провинциалкой, южанкой с головы до пят. Скай не должен тебя стесняться. Имей в виду, что десятки девушек будут просто счастливы его у тебя отбить.
И Гарден следовала советам свекрови, а Лори ей в этом помогала. Буквально каждый день Гарден садилась в «даймлер», заезжала за Лори, а потом отправлялась делать покупки, и Лори не переставала удивляться ее целеустремленности. Гарден посещала показы мод, изучала «Вог» и «Венити Фейр», ходила, как на работу, в универсальные магазины и маленькие дорогие магазинчики, к портным, шляпникам и модельерам обуви. Она перестала носить корсет и привыкла, невзирая на боль, прибинтовывать грудь, чтобы добиться модного силуэта. В ее стенных шкафах появились платья нового покроя: с укороченной до середины икры юбкой и заниженной, почти на бедрах, талией. Вечерние платья были без рукавов, экстравагантно расшитые бусинами и стеклярусом. Бальные туфельки Гарден были детищем фантазии того самого гения, о котором упомянула Лори в их первой беседе. Он называл их туфельками для чарльстона и не соглашался шить никому, кроме Гарден. И каждый вечер в компаниях, на танцах, в ночных клубах Гарден отплясывала чарльстон. Их друзья каждый раз ее об этом просили. Гарден дюжинами заказывала себе у «гения» изящные, невесомые, расшитые бисером шелковые туфли: одной пары ей хватало ровно на вечер.
Прислуга продавала эти порванные туфельки любителям сувениров и получала за них больше, чем Гарден отдавала за новые. Еще слуги продавали ее старые шелковые чулки, а также едва початые духи и тюбики с помадой, которая, по мнению Гарден, ей чем то не подходила.
Гарден оставалась любимицей репортеров. В моде было легкомыслие, причуды, экстравагантные выходки. История Золушки, превратившейся в ресторанную знаменитость, в яркую звезду на небосклоне нью йоркской богемы и прожигателей жизни, по прежнему занимала воображение девушек работниц и домохозяек, а они то и были основными читательницами сентиментальных газетенок, продаваемых в супермаркетах. Эти женщины верили в сказку со счастливым концом и в то, что счастье ее героев никогда не кончится.
И Гарден в это тоже верила. Ее жизнь казалась волшебной грезой не только миллионам читательниц, но и ей самой.
Все, с чем соприкасалось ее тело, было ласкающим и роскошным: ее шелковые простыни каждый день меняли, чтобы ни одна морщинка на ткани не раздражала ей кожу; ее шаги всегда поглощал глубокий, густой ворс ковров; вода у нее в ванне была ароматизированная, с питательными косметическими добавками; после купания Гарден всегда ждали нагретые пушистые полотенца; ее тело нежил и тонкий атлас белья, и легчайшая ткань пеньюара.
Где бы в доме она ни находилась, если ей хотелось пить или есть, достаточно было протянуть руку и нажать на кнопку звонка. В комнатах, всегда безупречно убранных и уставленных цветами, ее неизменно ждали вазы с фруктами и конфетами, коробки и коробочки с орехами и печеньем.
Она могла купить все, что ей вздумается, и ей не нужно было ни самой нести покупки к машине, ни распаковывать купленное, ни убирать на место.
Гарден окружали люди, которые твердили ей, что она прелестна, восхищались всеми ее достоинствами, достижениями и поступками и находили, что певучий акцент делает каждое ее высказывание необычайно милым. Она была любимицей своего кружка и кумиром широкой публики.
И ей было всего семнадцать лет.

55

Семнадцатого июня Скай и Гарден собрали у себя гостей, чтобы отпраздновать юбилей – четыре месяца семейной жизни. Лори помогла Гарден все спланировать, а остальное взяли на себя мисс Трейджер и Дженнингс.
Главной темой праздника была цифра «четыре». Бальная зала была оформлена как ночной клуб, со столами, накрытыми на четыре человека, с оркестром из четырех музыкантов. Предполагалось четыре перемены блюд из четырех видов продуктов каждая, четыре сорта вина, по четыре крошечные вазочки и четыре свечи на столе и у каждого прибора – по четыре запакованных сувенира, которые нужно разворачивать после каждой перемены.
В приглашении специально оговаривалось, что мужчина должен быть в галстуке, завязанном узлом, который называется «четверка», а дама должна иметь по четыре кольца и четыре браслета на каждой руке.
Кульминационный момент праздника наступил в четыре утра, когда Дженнингс распахнул дверь перед четырьмя трубачами, фанфарами объявившими о появлении лакеев с длинным столом, который они поставили в центре комнаты. На столе возвышался торт длиной в четыре фута, сделанный в форме самолета. Он был покрыт зеленой глазурью, на крыльях цифры четыре, выложенные из желтых леденцов. Гарден обняла Ская.
– С юбилеем, дорогой! – воскликнула она и поцеловала его четыре раза. Она была очень возбуждена. Наконец то она удивила его, сама сделала ему подарок. Торт был точной копией самолета, который она купила для него. Деньги она заработала, приняв участие в рекламе нового крема. К осени эта реклама появится во всех газетах.
– Вот! – Она радостно протянула ему ключи. Их было четыре, а брелок – четырехлистный клевер. – Ты сказал, что этим летом хочешь научиться летать. Самолет стоит в ангаре на Лонг Айленде.
Скай схватил ее на руки и закружил вокруг себя.
– Мы полетим на Луну! – крикнул он. Он радовался, как ребенок, получивший первую большую игрушку. Подарок Гарден – это совсем не то, что купить самолет самому. Он поставил ее на ноги и тоже поцеловал четыре раза. – Боюсь, мой ангел, у меня похуже с воображением, – сказал он, доставая из кармана четыре коробочки и ставя их на стол. Гарден открыла их под восхищенные возгласы присутствующих дам. В коробочках лежали четыре браслета – из бриллиантов, сапфиров, рубинов и изумрудов, каждый в виде ленты одинаковых камней по четыре карата, квадратной огранки.
– Интересно, что они будут дарить друг другу на годовщину свадьбы? – шепнул один из гостей жене.
– Разумеется, триста шестьдесят пять жемчужин, – ответила та. – Ну и повезло же этой малышке!
Вечеринка была юбилейной и одновременно прощальной. Скоро все разъедутся из города – в Европу, Ньюпорт, Кейп Код, Адирондакские горы или на Лонг Айленд. Соберутся они только к октябрю, когда, как уверяли Гарден, жизнь в Нью Йорке особенно оживленная.
Вики уже перебралась в свой дом в Саутхемптоне. Скай и Гарден должны были присоединиться к ней через два дня.
А до этого они провели еще один вечер в городе. На следующий день Марк устроил ужин для небольшой компании – всего двенадцать человек – и пригласил всех на премьеру нового спектакля Гершвина – «Скандалы Джорджа Уайта». Гарден читала о премьерах, но никогда на них не была. Скай любил знать заранее, что спектакль имеет успех.
Премьера превзошла все ожидания Гарден. Конная полиция сдерживала напор толпы, пока к подъезду подъезжали лимузины и из них выходили мужчины в цилиндрах и изысканно одетые женщины, которые скрывались в подъезде театра «Глобус». Гарден увидела Лона Чейни и Лилиан Гиш, и ей показалось, что неподалеку промелькнул Рудольфо Валентино. Везде крутились фотографы – на улице, у подъезда, даже в холле. Не понимая, что делает, Гарден без устали улыбалась и даже приоткрыла накидку, демонстрируя свое платье.
После спектакля всей компанией отправились ужинать в ресторан «Пивоварня». Эта «Пивоварня» ценилась в основном не как ресторан, а как место, где можно раздобыть выпивку, но было очень модно после театра есть здесь немецкие колбаски с жареным картофелем. В заведении царила атмосфера добрососедства, его постоянно посещали ютящиеся в крошечных квартирках художники из домов напротив. Загадочно поблескивали темные воды Ист Ривер, узкие переулки между домами выглядели заманчиво зловещими. Это была экзотика, так восхищавшая беспокойную, вечно ищущую нового молодежь Нью Йорка. Простая пища тоже казалась им экзотикой.
Когда они покинули «Пивоварню», был всего час ночи. Слишком рано, чтобы идти домой, особенно в последнюю ночь в городе. Они дружески спорили, что делать дальше. Кто то высунулся из окна, закричав, чтобы они немедленно заткнулись; в другом окне кто то насвистывал «Вниз до Нового Орлеана».
– Гарлем, – одновременно сказали Марк и Скай.
Они уже бывали в Гарлеме, и Гарден там не понравилось. Эти темнокожие отличались от тех, вместе с которыми она выросла в Барони; каким то непонятным образом они казались чернее, и она чувствовала себя посторонней, несмотря на их широкие улыбки и низкие поклоны.
Она ничего не сказала Скаю о своей неприязни. Чего хочет Скай, того хочет и она. Может быть, раньше она ошибалась. Она была в тот раз очень уставшей, и, наверно, ей просто показалось.
– Поехали в Коттон клуб, – предложил Марк. Он ехал в машине со Скаем и Гарден. Остальные следовали за ними еще в трех машинах.
– А мне «Маленький рай» нравится больше, чем Коттон клуб, – сказал Скай.
– Ладно. Твои колеса.
– Нет, это твоя вечеринка. Едем в Коттон клуб.
– Нет, нет, в «Рай».
– А может, и туда и сюда? Еще рано.
Гарден подавила вздох.
В «Маленький рай» они приехали в четвертом часу. К тому времени у Гарден разболелась голова. Ей казалось, что это место ничем не отличалось от Коттон клуба – те же белые в вечерних костюмах и те же черные официанты во фраках. Метрдотель подал знак, и дюжина официантов поспешно принялась сдвигать столы, делая один большой для их компании. Громко играла музыка, в воздухе стоял густой табачный дым.
Метрдотель с поклоном провел их между столиками. Вспыхнувший прожектор осветил занавес на сцене и стоящего возле сцены официанта. Гарден застыла на месте. Потом бросилась через весь зал, наталкиваясь на людей и бормоча извинения. На мгновение луч света осветил ее золотистую голову и заставил ярко вспыхнуть бриллианты. Потом он передвинулся на стоящую на сцене певицу.
– Куда это направилась Гарден? – крикнул Скай, перекрывая громкую музыку.
– Может быть, в дамскую комнату, – ответила Лори. – Дай ты ей хоть минутку побыть одной.
Через несколько минут Гарден уселась в пустое кресло рядом с мужем. Она придвинула губы к самому его уху, чтобы было слышно:
– Знаешь, кого я встретила? Джона Эшли, старшего сына Ребы. Ну, ты знаешь, из Барони. Он здесь официантом.
– Гарден, ты не должна болтать с прислугой. Его же уволят.
– Джон так и сказал. Ну я и ушла. Но я была так рада его увидеть. Это один из моих лучших друзей. Он учил меня плеваться.
Хохот Ская перекрыл музыку. Он обнял Гарден.
– Ты самая неверная девушка в мире, – сказал он. Когда певица кончила петь, зажегся свет и оркестр начал играть танцевальную музыку.
– Идем, мой ангел, – позвал Скай, – отложим плевки до другого раза. Покажи этим туристам, как танцуют чарльстон. – Он отвел ее на маленькую площадку перед сценой, отведенную для танцев.
Гарден поискала глазами Джона Эшли. Он был в дальнем конце зала, возле бара. Она улыбнулась, он улыбнулся в ответ. Потом она начала танцевать, вспоминая времена, когда они оба были детьми и танцевали между хижинами поселка. Ее тело двигалось с детской непринужденностью, отзываясь на музыку и радостную свободу танца. Ее драгоценности сверкали, тщательно уложенные волосы блестели, блестки на дорогом платье вспыхивали на свету. Но ярче всего сияла ее радость. Она снова была девочкой Ребы, танцующей просто ради удовольствия.
Один за другим танцоры отходили в сторону, чтобы понаблюдать за Гарден. Скай стоял тут же, довольный восхищением, которое она вызывала у окружающих. Гарден никого не замечала. Музыка жила в ней, и она забыла обо всем на свете.
Когда музыка кончилась, она удивленно огляделась вокруг. Ее лицо, шея, руки блестели от пота, но сама она даже не запыхалась. Она не чувствовала никакого напряжения. Ее несла музыка. Музыка и воспоминания.
Дирижер начал аплодировать. К нему присоединились музыканты, официанты и даже бармены. Джон Эшли кивал головой и улыбался, хлопая в ладоши вместе с остальными. Он то знал, что никогда в гарлемском ночном клубе так не аплодировали белой женщине или мужчине.

0

20

56

Жизнь в Саутхемптоне была совсем другой. Дом Вики был большой и запутанный, многочисленные владельцы неоднократно пристраивали к нему отдельные части.
– Дорогие мои, – воскликнула она, когда Скай и Гарден приехали, – что вы думаете о моей маленькой гробнице?
– Месть короля Тута, – пробормотал себе под нос Скай.
Гостиная была оформлена в египетском стиле, от фресок на стенах, изображающих охоту на гиппопотама, до низких диванов и столиков на золоченых лапах. Волосы Вики были угольно черные, с челкой на лбу и ровно остриженные на шее. Она была одета в свободный кафтан и босоножки из красных и черных ремешков.
– Дорогая принчипесса, – сказал Скай, – вы, как всегда, неподражаемы. – Он поцеловал ее в обе щеки и представил своих гостей, Марго и Рассела Хэмил.
– Мой дорогой, – сказала Вики, – я сто лет знакома с Хэмилами. – Она расцеловалась с Расселом, Марго и Гарден. – Идемте, вы наверняка устали после такого утомительного путешествия. Будем пить коктейли на веранде. – Она повела их сквозь лабиринт комнат.
Гарден вышла на веранду и вздохнула от удовольствия. Это напоминало дом на Флэт Рок, кресло качалки, шезлонги и долгие, ленивые сумерки. Мебель была плетеная, подушки покрыты изображениями сфинксов и иероглифов, но это не мешало ощущению летней жизни без часов и календарей.
– Мне очень нравится ваш дом, Вики, – сказала Гарден. До этого момента она не ощущала, до какой степени устала. Теперь она поняла, почему все их друзья утверждали, что на лето надо уезжать из города.
На веранде сидели несколько десятков людей, большинство из них Гарден не знала, многие – явно старые друзья Марго и Рассела. Гарден это не удивило. Марго и Рассел были по крайней мере на десять лет старше ее и Ская, он пригласил их потому, что Рассел должен был учить Ская управлять самолетом.
«Это хорошо, – подумала Гарден, – я смогу просто отдохнуть. Будет спокойно, как на Флэт Рок, да еще с морским ветерком».
Отдых оказался совсем не таким спокойным. С ними были Коринна и месье Франсуа, которому отвели апартаменты и поручили ответственность за прически всех присутствующих дам. Дважды в неделю по прежнему появлялись маникюрша и косметичка, и каждый вечер они отправлялись к кому то в гости или в клуб. И разумеется, каждый день переодевались к обеду, хотя подавали им служанки в ярко желтых платьях, а не лакеи в ливреях.
Все так же усердно искали развлечений. Пожалуй, даже еще усерднее. Потому что, ложась поздно вечером, Скай каждый день рано вставал. Они с Расселом каждый солнечный час старались использовать для полетов.
А пока его не было, Гарден занималась самообразованием. Она это так не называла, просто думала, что дружит с Марго. Но старшая подруга рассказывала ей о мире, в котором она живет. Марго любила посплетничать.
Она знала решительно все о друзьях Вики, которые то появлялись, то исчезали в самых невероятных сочетаниях. Марго рассказывала о браках, разводах, связях и сексуальных наклонностях каждого из них. Сначала Гарден ей не верила. Считала, что та просто шутит. Гарден никогда не слышала об адюльтере, гомосексуализме и случайных связях.
Но все это было вокруг нее, и понемногу она начала понимать, что Марго говорит правду. Она начала видеть то, чего не замечала раньше, и понимать шутки, смысл которых прежде ускользал от нее. Застольные беседы, брошенные невзначай взгляды – все было уроками светского опыта. Вики и ее друзья со злой насмешкой говорили о людях, от имен которых у Гарден широко раскрывались глаза. Герцоги и герцогини, Вандербильдты и Меллоны, даже принц Уэльский – всех они обсуждали. В гостях она смотрела на всех глазами приятелей Вики. Постепенно она перестала удивляться.
Пока Марго не подобралась совсем близко к ней самой.
– Вики стала менее разборчива, чем прежде, – однажды, как бы между прочим, бросила Марго. – Этот очередной декоратор выглядит совсем вялым.
Гарден не поняла, о чем идет речь. Марго объяснила, что такое жиголо.
– Я вам не верю, – выпалила Гарден. Марго рассмеялась:
– Право же, Гарден, ты такая зеленая, что вполне заслуживаешь своего имени. Все знают про Вики. Ее семья устроила брак с отцом Ская, а через пять лет она сбежала со студентом актером. Ей до смерти надоело быть добродетельной миссис Харрис, хозяйкой дома в Грамерси парк, и рожать наследников. Бедняга Харрис умер от сердечного приступа еще до окончания бракоразводного процесса, и она тут же вышла замуж за номера два. Никто не помнит, как его звали. Он был и никчемный актер, и никчемный муж. Так что она откупилась от него и получила развод.
После этого она купила себе титул. У принца было полуразрушенное палаццо и куча бедных родственников. Но о них Вики узнала только после медового месяца. Он обошелся ей в такую сумму, что можно было выплатить национальный долг Италии. А уж развод! Цена была астрономическая. После этого – никаких мужей. Теперь она покупает любовников, которых можно выставить, когда надоедят. И на всем белье вышиты княжеские гербы. А почему бы и нет? Она может себе это позволить. – Марго взглянула в наполненные слезами глаза Гарден. – Ну что ты, девочка, – ласково сказала она. – Пора становиться взрослой. Ты теперь живешь в большом мире.
– Это так грустно, Марго. Бедная Вики! Может быть, она встретит хорошего человека и… – Гарден остановил пронзительный хохот Марго.
Позже, когда они перед обедом пили коктейли на веранде, Гарден поймала себя на том, что украдкой рассматривает Тони, декоратора, который оформил дом в египетском стиле. Размышления о его взаимоотношениях с Вики расстроили ее.
«Я не должна слушать Марго, – подумала она. – Я такая же скверная, как она».
В ту ночь она заговорила об этом со Скаем. Она повторила все, что говорила Марго, кроме рассказа о Вики.
– Мне не хочется верить ей, но она говорит так уверенно. Неужели все это правда?
Скай поцеловал ее в макушку:
– Бедная крошка, ты шокирована, правда? Не думай об этом. Так уж устроен мир.
Гарден умоляюще посмотрела на него. Скай крепко обнял жену.
– Для всех других, – сказал он. – Так устроен мир для обычных людей. Но не для нас. Мы – особенные.
Всю следующую неделю Гарден избегала Марго. Она больше ничего не хотела узнавать об этой жизни. Она читала книги о самолетах. Она хотела знать о том, что делает Скай. Он говорил, что замечательно проводит время и что он самый счастливый человек на свете, раз его жене пришло в голову сделать такой подарок. Его жена, его брак, его счастье. Все особенное.

57

Книги были скучные, Марго – совсем наоборот. Гарден снова пила с ней лимонад и беседовала на веранде. Марго улыбалась и рассказывала забавные истории о миссис Кеппель и короле Эдуарде.
– Конечно, у бедного Эдуарда был чудовищный материнский комплекс, – говорила она, – но в то время об этом никто не знал. – Как и все в ее кружке, Марго свободно беседовала о Фрейде.
Гарден непонимающе глядела на нее. Марго возобновила свои обязанности наставницы. В основе всех болезней, объяснила она, лежат сексуальные запреты, умственные и физические. Правила, которые общество заставляет соблюдать, неестественны, им невозможно следовать без подавления основных инстинктов, которые и есть самая здоровая часть разума. Поэтому то у людей развивается комплекс неполноценности и мания убийства, поэтому они болеют астмой и кусают ногти.
Гарден слушала и училась. И каждую ночь, поудобнее устроившись в объятиях Ская, слушала его рассказы о полетах, радуясь, что они со Скаем другие – особенные.

К началу августа компания начала разъезжаться.
– Пляжная жизнь так скучна, – слышалось со всех сторон.
Вики объявила, что Саутхемптону необходимо казино.
– Во Франции везде есть казино. На курорте просто необходимо поиграть в баккара.
Она собрала веселую компанию, чтобы отправиться в Довиль. Марго и Рассела пригласили в Ирландию на ежегодные конные выступления и ярмарку. Скай выучился хорошо летать, сказал Рассел, так что он больше не нужен.
Скай жаловался, что дневные грозы не позволяют улетать далеко.
– Я, пожалуй, отправлюсь на равнины, – сказал он. У Гарден упало сердце. Она несколько раз поднималась в воздух со Скаем и всем рассказывала, как это интересно. На самом деле полеты ее пугали. Она чувствовала себя незащищенной и была уверена, что ее сорвет ветром и бросит на расстилающуюся внизу лоскутную землю.
– Как здорово, дорогой! – бодро произнесла она. – Когда мы отправляемся?
– Ты не сможешь поехать, Гарден. Там будут одни мужчины, пыльная земля, да и спать частенько придется прямо в ангаре.
Она почувствовала облегчение и не сразу поняла, что это означает разлуку со Скаем.
Она поехала провожать его до самого самолета, хотя Скай говорил, что в пять утра ей нелепо даже думать о том, чтобы встать. Он горел энтузиазмом и рвался на запад, не зная, что ждет его там. Гарден махала рукой и храбро улыбалась, пока зеленый самолетик, подпрыгивая, бежал по сухой траве взлетной полосы и наконец оторвался от земли. Скай сделал круг над полем и послал ей воздушный поцелуй. В кожаном шлеме и очках он совсем не был похож на себя.
Гарден проплакала всю дорогу домой. Смит смотрел прямо перед собой. Прежде чем войти в дом, она вытерла глаза и высморкалась: было уже половина восьмого, и ее мог кто нибудь увидеть.
Вики встретила ее в дверях с чашкой кофе.
– Бедняжка, – сказала она. – Я боялась, что ты загрустишь. Выпей, это тебя взбодрит.
Гарден сделала глоток. Ей стало тепло, в носу защипало.
– Я добавила туда капельку бренди, – объяснила Вики. – Тебе будет полезно.
Гарден хотела напомнить Вики, что никогда в жизни не пила ничего, кроме шампанского, когда провозгласили тост за новобрачных, но ей не хотелось выглядеть неблагодарной. Да и тепло было таким приятным. Она не знала, как сможет вынести чувство пустоты оттого, что рядом нет Ская.
Она рыдала, Вики гладила ее по плечу рукой, украшенной скарабеем.
– Почему бы тебе тоже не поехать в Довиль? Там очень весело. Я могу сейчас же заказать тебе билет.
– Спасибо, Вики, но я не могу. Я хочу быть здесь, когда Скай вернется. Когда бы он ни вернулся.
– Глупышка. Ты должна развлечься и завести поклонников. Немного ревности пойдет ему только на пользу. Какое нахальство – отправиться неизвестно куда за неделю до шестимесячного юбилея вашей свадьбы.
Гарден зарыдала сильнее. Она положила голову на колени принчипессе и отдалась своему горю. Она не видела довольной улыбки на лице Вики.
Через два дня Гарден осталась одна. Допив утренний кофе, она строго сказала своему отражению в зеркале:
– Нечего хандрить. У тебя уйма дел.
Она с деловым видом подошла к письменному столу и составила список: научиться водить машину. Читать. Писать письма. Она пыталась добавить к списку что то еще, когда стук в дверь избавил ее от этой необходимости.
– Доброе утро, миссис Харрис. Я миссис Хоффман, экономка. Принесла вам сегодняшнее меню.
Гарден недоуменно посмотрела на нее.
– Принцесса уехала, миссис Харрис.
– А! Да. Конечно. Ну что же, дайте посмотреть. – Она никогда не задавалась мыслью, как еда попадает на стол; просто оказывается там – и все. Она протянула руку к блокноту, который протягивала ей миссис Хоффман.
Среда, 8 августа 1923 года – стояло наверху страницы. Затем:

ЛЕНЧ
Суп из кресс салата
Тосты пальчики
Холодный лосось, соус «верт»
Винегрет и эндивием
Персиковый компот
Макароны

ОБЕД

Пате де фуа гра с трюфелями
Тосты треугольнички
Беф борделез
Картофельное суфле
Горошек
Зеленый салат
Сыры: грюйер, камамбер, эдам,
бель паэз, горгонзола
Хлебное ассорти
Клубника со сливками
Романэ Конти 1913 года

Гарден изучала страничку почти целую минуту.
– Знаете, чего бы мне хотелось? – сказала она. – Горячую сосиску с булочкой и сандей с карамелью.
– Что вы сказали, миссис Харрис?
– Нет, нет, ничего. Просто разговаривала сама с собой. Все прекрасно, миссис Хоффман.
– Благодарю вас, миссис Харрис. Принцесса всегда говорит мне, чтобы здесь обеды и ужины были легкими. Я знаю, в городе вы привыкли к лучшему. Подпишите, пожалуйста, меню.
Гарден аккуратно поставила в уголке «Г.Т.Х.» и вернула блокнот экономке. Когда миссис Хоффман ушла, она взяла свой список и дописала: «Вести хозяйство». Потом крепко промокнула страницу. Хорошо быть занятой.
Скай позвонил вечером, когда Гарден в одиночестве ужинала. Он добрался до самого Огайо.
– Я не знаю, как называется этот городишко, – кричал он сквозь треск в трубке. – Не знаю даже, город ли это. Мы тут познакомились с парнями, они показали мне, как вешать гамак из одеяла под крылом самолета. Как ты там, детка?
– Все просто отлично. Я сегодня играла в клубе в маджонг, а вечером поеду к Велфлитам. А завтра Смит собирается учить меня водить машину. Я очень занята.
– Вот и умница. А у меня завтра тоже начинаются уроки. Один из этих ребят потрясающий пилот.
– Скай! Не надо! Я умру от страха. Его смех смешался с треском на линии.
– Вот глупышка! Разве ты не знаешь, что я лучший наездник облаков в Америке? Нужно только, чтобы мне показали, как это делается. И вовсе не о чем беспокоиться.
– Но я все равно беспокоюсь.
– Вот и не надо. Лучше веселись.
– Хорошо.
– Вот и отлично. Пока, моя дорогая.
– Скай! Скай!
– Да?
– Милый, я так скучаю без тебя.
– Я тоже скучаю, мой ангел. Береги себя. Прежде чем положить трубку, Гарден долго держала ее в руках. «Он ни капельки не скучает, – сказала она себе. – Ну и пусть. Я тоже не буду страдать».
Она вернулась к столу и закончила ужин. Потом освежила макияж и Смит отвез ее на вечеринку.
Эллиот и Франсина Велфлит были друзьями Вики, но у них собралось несколько человек помоложе, ровесников Ская. Гарден легко нашла с ними общий язык, парировала шутки о том, что ее бросили ради фермерских дочек, и о сексуальной привлекательности самолета. «Так у меня может развиться комплекс неполноценности», – притворно надув губки, говорила она. «Ну что ж, мы все когда то мечтали летать».
Когда Эллиот Велфлит обнял ее за талию и спросил, не одиноко ли ей в таком большом доме, она смогла улыбнуться, несмотря на его фамильярность.
– Когда мне станет одиноко, – ответила она, – я расскажу тебе об этом первому, можешь поверить. – Она сняла его руку со своей талии и присоединилась к группе, обсуждавшей нового президента.
– Хардинг сделал именно такую глупость, которой от него можно было ожидать. Этот болван ничего не может сделать как следует. Может быть, Кулидж и бесчувственный тип, но, по крайней мере, он умеет делать дело. Помните забастовку полицейских?
Гарден отошла от спорящих. Политика ее не интересовала.
Через несколько дней она позвонила Уэнтворт Рэгг во Флэт Рок.
– Пожалуйста, приезжай ко мне, – попросила она. – Мне так хочется тебя увидеть. Здешняя веранда так похожа на ту, где мы когда то с тобой играли.
Поезд Уэнтворт прибывал на нью йоркский вокзал «Пенсильвания» в половине пятого. Гарден приехала утренним поездом из Саутхемптона. Ей хотелось самой встретить подругу.
– Гарден, ты такая элегантная.
– Уэнтворт, ты выглядишь просто чудесно.
В глубине души Гарден считала, что Уэнтворт выглядит довольно старомодно в длинной юбке и без всякой косметики. Уэнтворт же решила, что Гарден чересчур легкомысленна. На ней были чулки телесного цвета, чего настоящая леди никогда не наденет, и платье с короткими рукавами.
– В городе невозможно жарко. Завтра же утром мы уезжаем. – Гарден направилась к лестнице.
– Послушай, Гарден, а как же мой багаж? Нужно же взять носильщика?
– Этим займется Мартин.
Шофер взял багажную квитанцию и почтительно отсалютовал:
– Благодарю вас, мисс. Я обо всем позабочусь.
Уэнтворт поспешила к ожидающей ее Гарден. На платформе было много народу, кругом толкались, звали носильщиков, пересчитывали чемоданы. Все были взмокшие и раздраженные от жары.
– Вот это настоящий Нью Йорк, – весело объявила Уэнтворт.
– Вот это жизнь! – воскликнула она, оказавшись на заднем сиденье большого лимузина. – К такому я могу привыкнуть за полминуты.
Гарден хихикнула. Она даже не задумывалась, какой может показаться ее жизнь Уэнтворт. Для нее было обычным делом, когда ее вез Мартин.
– Подожди, увидишь все остальное. Это сказка наяву. Уэнтворт громко выражала свое восхищение. Иногда словами, иногда восклицаниями и поднятыми бровями. Ее радостное изумление длилось часами.
– Ох ты! Гарден, ты хочешь сказать, что все эти комнаты твои… мраморная ванна… все эти платья… туфли… шляпки… личный парикмахер… каждое утро завтрак в постель… настоящий дворецкий… горничная… вечеринки каждый день… и все эти драгоценности?
Мисс Трейджер сопровождала их в Саутхемптон. Частично потому, что теперь, когда секретарь принчипессы была в Довиле, некому было заниматься почтой, но главным образом потому, что Гарден нравилось демонстрировать Уэнтворт свой светский образ жизни. Если Уэнтворт оказывалась утром у нее в спальне, Гарден всегда делала какие то изменения в меню. В гостях она всех своих знакомых называла «дорогой», совсем как Вики. Она каждый вечер надевала бриллиантовые браслеты, независимо от того, шли они куда то или нет.
Но по большей части она была все той же Гарден, как летом во Флэт Рок. Смеялась, играла и ела запретные лакомства. Она велела купить велосипеды, чтобы они могли съездить в Саутхемптон полакомиться эскимосскими пирогами. Но они так и не собрались.
Когда они приехали со станции, на дорожке перед домом стоял ярко желтый автомобиль. Он был обвязан синей бархатной лентой в фут шириной, с большим бантом в центре капота.
– Что это, Смит? – воскликнула Гарден. Шофер Вики улыбнулся:
– Юбилейный подарок, миссис Харрис, шестицилиндровый «дузенберг». Мистер Харрис сказал, что я должен научить вас водить машину.
Гарден обняла Уэнтворт:
– И мисс Рэгг научите тоже, Смит.
Уроки вождения, а потом и само вождение занимали большую часть времени Гарден и Уэнтворт. Обе были согласны, что Гарден самая счастливая девушка в мире.
– Впрочем, я тоже не могу пожаловаться, – сказала Уэнтворт. – Прошлой весной мы часто встречались с Эшби Рэдклифом, он даже приехал в июле на неделю во Флэт Рок. Мне кажется, когда я вернусь, он сделает мне предложение.
– Ты любишь его, Уэнтворт?
– Пожалуй. Я скучаю, когда его нет. Но… поклянись, что никому не расскажешь?
Гарден поклялась и сказала, что пусть ее ударит молния, если она скажет хоть слово.
– Я без ума от Мэна Уилсона. Я даже не должна бы теперь быть твой подругой. Он давно и безнадежно влюблен в тебя.
– В меня? Но он же мой двоюродный брат.
– Только троюродный. Это уже не считается. Я бы согласилась ждать, если бы надеялась, что он посмотрит на меня. Но надо смотреть правде в глаза. Я просто вешалась на него – и все без толку. Он никогда не полюбит меня, а я буду любить его всегда. Так уж устроен мир.
– Ох, Уэнтворт, это так печально. Мне хочется плакать.
– Не надо. Я уже выплакала столько слез, что хватит на нас обеих, да еще на дюжину таких в придачу. Мне очень нравится Эшби, и мы будем счастливы. Ты ведь будешь у меня на свадьбе, правда?
– Я тебя просто убью, если не пригласишь.

– Скай возвращается, Скай возвращается! – Гарден положила трубку и с криком выбежала на веранду.
– Чудесно. Когда же? Я увижу его самолет?
– В воскресенье. Нет, не увидишь. Слава Богу, он отдал его какому то другу в Небраске. Я ненавидела эту штуку. Он возвращается на поезде. Теперь я могу больше не волноваться, что он разобьется.
– А мой поезд в субботу. Жаль, что я его не увижу.
– Нет, ты не можешь уехать. Мы устроим чудесный праздник. Я скажу мисс Трейджер, чтобы заказала духовой оркестр, и мы встретим Ская с музыкой.
– Но я не могу остаться. Я и так у тебя столько пробыла! Уже конец сентября.
– Ну вот, самое время перебираться в город. Все возвращаются, спектакли, развлечения. Октябрь – лучшее время в Нью Йорке.
– Если я останусь, это будет лучшее время для похорон. Мама уже теряет терпение.
В конце концов Гарден сдалась. «Может, так оно и лучше, – подумала она. – Здесь, на пляже, с Уэнтворт было весело, но для города она не очень подходит. Какой бы славной она ни была, все равно остается немного провинциальной».

58

Гарден чуть не откусила голову месье Франсуа.
– Вы пропустили вот тут. – Она швырнула зеркало на туалетный столик. – Сзади видна рыжая прядь. Мой муж терпеть не может, когда видны рыжие волосы. Месье Франсуа, я не могу сидеть здесь весь день. Мне надо встречать мужа.
Месье Франсуа показал ей, что это просто игра света. Со стороны все волосы казались одинакового золотистого цвета.
– Извините меня, – сказала Гарден. – Все идет как то не так, и я расстроена.
Все получается не так именно в тот момент, когда ей хочется, чтобы все было идеально. На следующий день после отъезда Уэнтворт Гарден отправилась покупать себе новое красивое платье для встречи Ская. Она заметила, что мода в этом году другая, совсем другая. У шляп почти не было полей, а юбки стали на целый дюйм короче. Ничто из того, что висело в шкафах, не подходило. Кое какие платья можно было бы подогнуть, но уж, разумеется, не вечерние. Это испортило бы линию. Придется все начинать сначала – магазины, примерки. Хуже всего то, что ей никак не удавалось найти достаточно красивое платье для встречи Ская. Она точно знала, что выглядит безвкусно.
«Боже, – подумал Скай, – я и забыл, какая она красивая. Как я мог забыть?» Он крепко обнял Гарден, и образ загорелой, одетой в брюки галифе девушки из Небраски растаял у него в памяти.
Она действовала на него возбуждающе. Эта девушка была не такой, как все. Она была летчицей. Ему чертовски не хотелось с ней расставаться; он подарил ей на память самолет и бриллиантовое ожерелье и поклялся, что никогда не забудет.
Но она была частью другого мира – мира фигур высшего пилотажа, контрабандного виски и полетов. А он устал от этого мира. Он был полностью поглощен этим, пока ему было интересно. Но вдруг ему сразу все наскучило. Так же как когда то альпинизм. И поло. И яхта. И теннис. Увлечения Ская были очень сильными, но быстро проходили.
– Мартин здесь?
– Да.
– Пусть займется моим багажом. Мы возьмем такси. Я так хочу тебя, что просто не могу ждать.
Он уже успел забыть, как это хорошо. Лучше, чем с той, как ее там, лучше, чем с кем либо другим. Скай обернул грудь Гарден ее волшебными волосами и снова притянул к себе.
Принчипесса вернулась из Парижа с любовником, единственным достоинством которого было его юношеское очарование. Она была недовольна – сын с невесткой устроили медовый месяц у нее в доме.
– Журнал выйдет на следующей неделе, – сообщила ей мисс Трейджер. – Я сама проверила.

– Гарден, что это, черт побери? – Скай швырнул ей на кровать ноябрьский номер «Вог».
– Скай, ты разлил мой кофе.
– Мне плевать на твой кофе. – Он поднял поднос с завтраком и бросил его на пол.
Испуганная его гневом, Гарден зарылась в подушки:
– Что с тобой, Скай? Что случилось?
– Не со мной, а с тобой! Твоя фотография в журнале. Ты продаешь косметику.
– А! Дай посмотреть. Я совсем забыла. – Гарден села и принялась листать страницы. – На эти деньги я купила тебе подарок. Самолет. Они заплатили пять тысяч долларов за мою фотографию. – Она радостно улыбнулась, уверенная, что теперь то он все поймет и одобрит.
Его лицо выражало отвращение.
– Да кем ты себя считаешь? Девочкой из «Зигфельд фоллиз»? Ты не должна продавать свое лицо за деньги. Это так же бесстыдно, как продавать свое тело. Разве я мало тебе даю? Тебе чего то не хватает? Господи, а я то думал, как здорово, что ты подарила мне этот чертов самолет! Заказала его. Доставила. Мне и в голову не приходило, что ты можешь оскорбить меня, заплатив за него сама. Да еще таким способом! Мне стыдно за тебя.
По щекам Гарден катились слезы.
– Я не подумала, – жалобно произнесла она. – Прости меня, Скай. Мне так жаль…
– Еще бы! – Он вышел, громко хлопнув дверью.
Мисс Трейджер тихо выскользнула из гостиной и отправилась докладывать о случившемся. Днем к Гарден зашла Лори Паттерсон.
– Сто лет тебя не видела. Я звонила, но твоя секретарша настоящий дракон. Она вечно отвечает, что ты занята.
– Да в общем то так оно и было.
– Ты можешь найти время для старой подруги? В витрине Генри Бенделя такие шляпки – мне просто необходимо их хорошенько рассмотреть. Давай завтра пообедаем в «Плаза», а потом немного развлечемся?
– Спасибо, Лори. С удовольствием.
– Значит, завтра в полпервого. Палм Корт.
Гарден, глядя по сторонам, прошла через огромный мраморный холл отеля. Попав сюда впервые, она была потрясена его великолепием. Потом каждый раз замедляла шаги, чтобы полюбоваться роскошью и элегантностью. Теперь это был для нее лишь проход в ресторан.
Метрдотель отстегнул бархатный шнур, натянутый поперек прохода, и поклонился:
– Добрый день, миссис Харрис.
С того дня, как в газетах появились ее свадебные фотографии, Гарден узнавали решительно везде.
– Я договорилась с миссис Паттерсон встретиться здесь, – произнесла она бесцветным голосом.
– Конечно. Позвольте… – Он провел ее к столику, где сидела Лори.
– Шампанское, – объявила Лори. – Отпразднуем нашу встречу. Милочка, что случилось? Ты выглядишь как на похоронах лучшего друга.
– Лори, я так несчастна. Мы со Скаем первый раз поссорились.
– Бедняжка. Выпей, это тебя взбодрит, ничего, что из кофейной чашки. Ты бы видела, как на меня посмотрел официант, когда я вытащила свою фляжку! Ну, давай, Гарден, пей! А потом расскажи мне обо всем.

– Как, и это все? Гарден, не валяй дурака. Об этом все позабудут, как только выйдет следующий номер.
– Фоторепортеры опять за мной охотятся. Они постоянно ждут, когда я выйду из дома.
– Дорогая моя, они все разойдутся. Через неделю найдется какая нибудь другая сенсация. К тому же на самом деле Скай рассердился не из за фотографии, а потому что ты сделала что то самостоятельно. Это оскорбило его дурацкую мужскую гордость. Ничего, он скоро успокоится.
– Лори, я не знаю, как тебе сказать…
– Ну что ты, дорогая. Говори, не стесняйся.
– Вчера ночью Скай не… Я не хочу сказать, я ждала, как всегда. Я думала, он придет, поцелует меня, и мы помиримся. Но он так и не пришел.
– Дорогая моя, такое часто случается. Супружеские пары не занимаются любовью каждую ночь. Это больше похоже на уик энд с любовником, а не на супружество.
– Да, но такое случилось первый раз. С тех пор как мы поженились. Кроме того времени, когда он был на западе. Первый раз.
– Послушай меня, Гарден. Может быть, это и первый раз, но наверняка не последний. Такое случается. Через некоторое время после свадьбы такое случается с каждым. Поверь мне, так гораздо удобнее. Это вовсе не значит, что вы не любите друг друга. Просто так уж устроена семейная жизнь. Давай ка закажем что нибудь поесть, а потом отправимся к Бенделю. Чтобы поднять настроение, нет ничего лучше новой шляпки. Вот увидишь. И ни в коем случае не ходи с мрачным видом. Как только у Ская пройдет злость, он снова станет искать свою хорошенькую, веселую женушку.

– Гарден, примерь вот эту. Синяя подкладка будет просто потрясающе смотреться с твоими глазами.
Гарден взяла шляпу из рук Лори:
– Она мала. Ни одна из них не влезает. Я уже перемерила десять штук, и все слишком маленькие.
Продавщица убрала шляпку.
– Мадам примеряет колокольчики. Они не рассчитаны на такие длинные волосы. У нас есть еще такой фасон, как раз для большой прически. И синее перо очень подойдет к вашим глазам.
Лори замахала руками.
– Ужасно, – сказала она, – совершенно ужасно. Это же старая шляпа. Гарден, дорогая, тебе просто необходимо постричься.
– Лори, я не могу.
– Еще как можешь. И непременно должна. Ты почувствуешь себя совершенно другим человеком. Неужели тебе не надоело все время зависеть от Франсуа? Со стрижкой тебе надо будет только махнуть щеткой, и – раз! – ты уже готова.
– Но ты не понимаешь. У меня же эти ужасные рыжие пряди. Месье Франсуа умеет их прятать.
– И только то? Дорогая моя, я знаю человека, который красит так, что сам Рафаэль умер бы от зависти. Я немедленно позвоню ему и скажу, чтобы он сейчас же тебя принял. Пусть завернут ту божественную шляпку с синей подкладкой. Ты сегодня же наденешь ее.

– Встряхните головой, мадам.
Гарден покрутила головой. Гладкая золотистая шапочка волос качнулась из стороны в сторону и снова упала на место. Челка доходила почти до бровей, тяжелые крылья волос прикрывали уши. Она взяла в руки зеркало и посмотрела на свой остриженный затылок. Он напоминал блестящую лесенку.
– Я чувствую себя так странно, – сказала она, – так легко.
– Ты выглядишь просто потрясающе, – заверила ее Лори. – Я же говорила, что Деметриос настоящий художник. Не знаю, почему люди рвутся к французам, хотя изобрели это искусство именно греки.
В ответ Деметриос склонил кудрявую голову:
– Не забудьте, миссис Харрис, вы должны очень внимательно следить за стрижкой, окраской и, главное, за тем, чтобы вовремя прореживать волосы. В жизни не видел таких густых волос.
– Ну теперь они не густые. И не полосатые. И не тяжелые. Мне очень нравится. Я буду появляться у вас каждую пятницу. Вы даже не представляете, как быстро они растут.
– Ну вот, Гарден, а теперь надевай свою шляпку.
– О, Лори, неужели это обязательно? Мне так нравится моя прическа. Скаю никогда не нравились эти рыжие пряди. Именно он настоял, чтобы взять месье Франсуа и прятать их. Вот он удивится! Лори протянула ей шляпку:
– Надень. Ты будешь просто обворожительна. Гарден выглядела не обворожительно. Она выглядела ошеломляюще. Как манекенщица. Или кинозвезда. Или самая красивая девушка из шоу Зигфельда.

– Принчипесса, это Иуда Искариот, – сказала Лори по телефону. – Пришлите мои сребреники. Теперь ваша невестка ничем не отличается от других очень богатых, ухоженных и хорошо одетых светских девушек Нью Йорка.

59

Двадцать девятого октября на Бродвее состоялась премьера нового шоу. Это было негритянское музыкальное ревю «Живущие свободными», которое сразу же стало пользоваться большой популярностью. Песня «Живущие свободными» стала невероятно модной вместе с другой песней из шоу и сопровождавшим ее танцем. Песня и танец назывались «Чарльстон».
Это был тот самый танец, который танцевала Гарден, – конечно, несколько приглаженный для бродвейской сцены, но все равно тот самый. Ее друзья чувствовали свое превосходство над всеми, кто осваивал его лишь сейчас. Они выучили его на несколько месяцев раньше, чем остальной Нью Йорк. Она была любимицей компании, их звездой. Они любили дождаться момента, когда весь ночной клуб уже танцевал чарльстон и начинали кричать:
– Гарден, Гарден, Гарден! Давай настоящий чарльстон!
И потому, что Скай смотрел на нее, потому, что он одобрительно кивал головой, Гарден танцевала. Она танцевала самозабвенно, отчаянно, полностью отдаваясь ритму музыки, позволявшему ей на время забыть обо всем.
И иногда это возбуждало Ская, и, вернувшись под утро домой, он шел за ней следом и занимался с ней любовью на розовых шелковых простынях.
В следующий раз Гарден танцевала еще более отчаянно, надеясь, что все будет как раньше, – Скай снова станет таким, как прежде.
Этого не случилось.
Не было больше ссор, криков, резких слов. Скай был мил, разговорчив, заботлив. Он проявлял к ней такое же внимание, как и ко всем знакомым женщинам. Точно такое же.
Гарден пробовала плакать, умолять. Даже писать записки и оставлять их мужу на подушке. «Скажи мне, что случилось, – просила она, – и я постараюсь все исправить».
А Скай отвечал, что ничего не случилось, он просто занят… или устал… Или вообще не отвечал.

Живущей свободно Гарден казалось, что безумная гонка, которая была прошлой весной, – всего лишь топтание на месте по сравнению с ее теперешней жизнью. Бесконечные вечеринки, шумное веселье, ночные клубы, выпивки, поиски развлечений, чего то нового, постоянные переезды с места на место. Она все время чувствовала себя уставшей.
И грустной. Но никому не могла этого показать, особенно Скаю. Она должна была вернуть его – улыбками, смехом, танцами.
– Дорогая, ты непременно должна быть веселой, – говорила ей Лори. – Выпей шампанского. Это придаст тебе живости.
– Ты должна быть шикарной, моя дорогая, – говорила принчипесса. – Очарование маленьких провинциальных девочек быстро приедается.
– Ты должна делать вид, что тебе все равно, – говорила Марго, – иначе станешь обузой.
Женщину звали Алекса Мак Гир. Это была худая рыжая калифорнийка. Алекса приехала в Нью Йорк после развода «отдохнуть от этого чертова солнца». Она чертыхалась, пила, бесконечно курила и ничего не делала, не посоветовавшись со своим астрологом.
– Скай, – сказала она, встретив его первый раз. – Потрясающе интересное имя. Какой ваш знак, Скай?
Скай ответил, что день рождения у него восемнадцатого ноября.
– Скорпион! Великолепно! Скорпионы так утонченно чувственны…
– А змеи так поразительно извилисты, – прошипела Марго за плечом Гарден. – Смотри, как у нее извивается хвост.

Скай не пришел домой в свой день рождения. Гарден надеялась пообедать с ним вдвоем перед камином в гостиной.
На следующий день она разыскала женщину астролога, которая взяла с нее тысячу долларов за гороскоп.
– У вас плохое положение звезд, – начала та, – вы несчастливы. Но через три недели Венера займет очень удачное положение в вашем знаке и все будет хорошо.
– Чушь! – фыркнула Лори, когда Гарден обо всем ей рассказала. И Гарден с ней согласилась. Прогнозы астролога звучали неубедительно. И все таки они давали ей хоть какую то надежду. А пока она делала массажи, маски, педикюр, красилась и примеряла платья, шляпы, пальто, меха.
Алекса всегда была одета во что то новое, блестящее, потрясающее – и меха. Меха, о которые она, полузакрыв глаза, терлась щекой, издавая хриплое мурлыканье. Меха, которые она сбрасывала с плеч на подставленные руки Ская. Меха, которые падали у нее с рук и скользили следом. Гарден покупала шарфы, палантины, жакеты, накидки и шубы из котика, норки, леопарда, лисы, каракуля, горностая, шиншиллы.
Три недели, предсказанные астрологом, кончались десятого декабря. Когда Гарден в пять часов вернулась из похода по магазинам, было уже темно.
Она была одета в русском стиле – в отделанном черным шнуром, облегающем красном пальто с широкой юбкой, широким воротником и манжетами из черного каракуля. На ногах у нее были черные замшевые ботинки с красными кисточками, а на голове – черная каракулевая шляпа. Щеки разрумянились, глаза блестели. Снег таял на пальто и мелкими капельками блестел на шляпе.
Скай сидел в гостиной возле камина. Гарден не видела его, пока не сняла пальто и шляпу.
– О Скай! – воскликнула она. – Знаешь, идет снег! Я никогда его не видела. Это так интересно! Он кругом в воздухе, и все становится белым. Я просто не могла усидеть в машине, пошла домой пешком и все старалась поймать снег руками. – Она поднесла руки поближе к огню.
Скай добродушно улыбнулся. Она была так очаровательна в своем энтузиазме, а ее порозовевший носик выглядел просто обворожительно.
– Садись, – сказал он. – Дай я сниму с тебя сапожки. Ты, наверное, совсем закоченела.
Продолжая оживленно разговаривать, Гарден уселась в глубокое кресло.
– Как ты думаешь, снег будет долго идти еще? Изгороди в парке сверху уже совсем белые. Все будет таким белым, сверкающим! На улицах уже поют рождественские гимны. Я прошла мимо оркестра Армии Спасения. Вокруг стояли люди и пели. Я остановилась и тоже стала петь «О, чудный город Вифлеем!». Было так чудесно!
Скай растирал ей ноги. Они были холодные как лед.
– Прими ка лучше горячую ванну, а то еще схватишь простуду. Сколько ты шла пешком?
– Даже не знаю. От Святого Патрика. У «Плаза» перешла улицу и прошла парком.
– Но Гарден, это же две мили!
– Мне все равно. Это было просто замечательно. Как ты думаешь, снег продержится до Рождества? Я могу поучиться кататься на коньках?
– Сможешь, но не в этом году. Мы уезжаем на юг Франции.
– О нет! Уехать от такого снега?
– Мы сможем съездить в Швейцарию. Ты увидишь столько снега, сколько и представить себе не можешь. Тебе понравится на юге Франции. Такого места, как Средиземноморье, нет больше нигде в мире. Вода невероятно синяя, разных оттенков. Она меняет цвет, как иногда твои глаза.
– Мои глаза?
– Да. Голубизна твоих глаз меняется. Иногда они темнее, иногда светлее. А когда ты в зеленом, они как раз цвета Средиземного моря. Тебе там придется часто носить зеленое.
Гарден было очень хорошо и уютно.
– Мадемуазель Бонгранд рассказывала нам о юге Франции. Это моя учительница французского из Эшли холл. Она называла его Лазурным берегом. Чудное имя, правда? Мне всегда так хотелось увидеть его! Это название звучало так прекрасно. Когда мы едем?
– На следующий день после Рождества. Полуприкрытые глаза Гарден широко распахнулись.
– Но мы же не можем! У Уэнтворт свадьба третьего января. Я подружка невесты. Скай, ты что, забыл?
– Не забыл. Ты мне ничего не говорила.
– Нет, говорила. Как раз когда ты вернулся из Небраски. Уэнтворт гостила у меня в Саутхемптоне и позвонила как раз через неделю после своего возвращения в Чарлстон.
– Ну, во всяком случае, я не помню. Да это и не имеет значения. Напиши ей, что не можешь приехать.
– Я не могу этого сделать. Я обещала. К тому же Уэнтворт моя лучшая подруга. Она была на нашей свадьбе, и я хочу быть на ее.
Скай опустил ноги Гарден на пол и передвинул свое кресло напротив.
– Ну хорошо, – сказал он. – Поезжай в Чарлстон. Можешь приехать в Монте Карло после свадьбы. – Он поднял с пола вечернюю газету и стал читать.
У Гарден озябли ноги. Она подобрала их под себя.
– Разве ты не собираешься в Чарлстон?
– Я же сказал. Я отплываю на следующий день после Рождества, – ответил он, не отрываясь от газеты.
– Но почему мы оба не можем поехать в январе? Это же всего на неделю позже.
– Потому что мой гороскоп говорит, что лучшее время для нового предприятия – первые дни Козерога.
– Господи, Скай! Неужели ты веришь в эти дурацкие гороскопы?
Скай отложил газету:
– Нет, Гарден, они вовсе не дурацкие. Это мнение невежд. Астрология – это наука, чистая математика. Это проверено веками. Несмотря на все усилия церкви, правительств и других всевозможных властей, она по прежнему существует. Ее нельзя уничтожить, потому что она настоящая. Нельзя уничтожить вселенную и то, что в ней происходит.
Гарден уже видела у него этот горящий взгляд – когда он заинтересовался самолетами. Ее охватило чувство беспомощности. Если это просто астрология, как раньше были просто полеты…
– Алекса тоже едет во Францию?
– Разумеется. Мы с ней будем партнерами.
– В чем?
– В нашем предприятии. Мы собираемся сорвать банк в Монте Карло. Это же вполне логично, разве ты не понимаешь? Колесо рулетки, кости, карты – это же все цифры. Математика. Астрология – это тоже цифры, измерения и расчеты. Остается только составить таблицы этих цифр, найти в них закономерность, и потом – раз! – мы можем заранее предсказать, какие выпадут номера. Это же наука.

0


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Возвращение в Чарлстон (Александра Риплей)