www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Роза и Рикардо

Сообщений 21 страница 32 из 32

21

ГЛАВА 11
Весь долгий перелет от Мехико до Парижа Дульсе прод¬ремала, забившись в угол кресла и не отвечая на расспросы попутчиков. Стюардесса убирала поставленные перед ней подносы с едой нетронутыми.
Делая вид, что спит, Дульсе со страхом думала, что бандиты могли узнать о ее отъезде, и мысленно перебирала в памяти лица пассажиров - а вдруг один из них приставлен бандитами следить за ней?                       
Какой-то парень, по виду мексиканец, занимающий кресло через проход от Дульсе, постоянно бросал на нее пристальные заинтересованные взгляды.
«Что ему надо?» — поеживаясь, думала Дульсе, ловя на себе очередной взгляд черных глаз, спрятанных под густыми бровями.
Этот парень выглядел очень подозрительно, и сердце Дульсе сжималось от леденящего страха. Пока она в самолете, ей ничто не угрожает. А потом? Ведь она будет совсем одна в незнакомом городе, да еще таком огромном, как Париж. Ей не к кому даже обратиться за помощью. Не бро¬саться же прямо с трапа самолета в объятия ближайшего полицейского. Во-первых, это просто смешно, а во-вторых, как она объяснит причину своего беспокойства?
Сквозь неплотно сомкнутые ресницы Дульсе заметила, что парень опять смотрит на нее, и демонстративно отвер¬нулась к окну.
И все черные мысли вдруг разом выскочили у нее из го¬ловы. Даже дыхание захватило, такая прекрасная картина предстала ее взору за стеклом иллюминатора.
Внизу под крылом самолета клубились облака, позоло¬ченные сверху лучами восходящего солнца. Ее взору пред¬стала вся гамма красок — от темно-серого до жемчужно-розового, от нежно-сиреневого до ослепительно-золотого. И все это неуловимо перетекало одно в другое, как будто кто-то смешивал кисточкой цвета на гигантской палитре.
Дульсе пожалела, что сдала этюдник в багаж. Сейчас бы зарисовать, схватить прекрасное мгновение, ведь потом, по памяти будет трудно воспроизвести все богатство и разно¬образие оттенков.
Дульсе посмотрела на часы. Еще совсем рано. Там, внизу, наверное, едва брезжит серенькое утро, а она, под¬нявшись выше облаков, первой встречает восход.
Радостное возбуждение охватило ее. Сегодня утром она будет уже в Париже, городе ее мечты. Она будет ходить по святым камням Монмартра, она увидит наяву сокровища Лувра, рассмотрит каждый мазок на картинах великих ма¬стеров. Репродукции в подаренном ей альбоме, безусловно, очень хороши, но все же они не могут передать очарования живых красок.
Первым делом она сразу же побежит в музей Лувра, нет, пожалуй, сначала посмотрит Нотр-Дам... Ой, а Елисейские поля? Дня не хватит, чтобы посетить все, что хочется пос-мотреть, и трудно выбрать, с чего начать. Дульсе улыбну¬лась своим мыслям: какая же она глупенькая, ведь у нее впереди не один день, и она растянет удовольствие от зна¬комства с Парижем, она узнает каждый закоулочек, чтобы почувствовать себя не провинциалкой, а настоящей парижанкой.
Она сама не заметила, как заснула, и очнулась, только когда бортпроводница мягко потрясла ее за плечо.
Лайнер коснулся колесами бетонной дорожки аэродро¬ма и теперь плавно замедлял свой бег, чуть подрагивая на ходу.
— Добро пожаловать в Париж, — сказала в микрофон стюардесса и ослепительно улыбнулась на прощание.
В аэропорту Дульсе едва могла дождаться, пока се¬ребристая гофрированная лента вынесет ей навстречу ее багаж, так ей хотелось побыстрее умчаться в город и полной грудью вдохнуть настоящий парижский воздух. Она нетер¬пеливо подхватила с транспортера вещи, перекинула через плечо ремень этюдника и взялась за дорожную сумку. Но вдруг почувствовала, что ее рука только скользит по ручке, а сумка сама собой поднимается вверх.
Дульсе в изумлении подняла глаза и встретилась в пронзительным взглядом из-под густых бровей. Тот самый подозрительный парень из самолета держал теперь ее сум¬ку, низко склонившись почти к самому лицу Дульсе.
— Разрешите вам помочь? — спросил он тоном челове¬ка, не привыкшего к отказу. — Вам куда? Я могу подвезти. Меня встречает машина.
Дульсе   почувствовала,   что   ее   тело   покрывается противным липким потом, а ноги предательски слабеют от страха.
— Нет... — пролепетала она и судорожно уцепилась за сумку. — Нет... Я сама...
Она быстро огляделась по сторонам. Вокруг было до¬вольно много народа. Вряд ли в таком людном месте он смо¬жет причинить ей вред. Это вселило уверенность, и Дульсе резко рванула сумку к себе, прошипев парню прямо в лицо:
— Отдайте сумку. А то закричу!
Парень слегка растерялся от ее неожиданного натиска.
— Я только хотел...
—  Пустите, я сказала! — уже в полный голос заявила Дульсе.
Стоящие рядом люди стали оглядываться на них.
«Пусть смотрят, так даже лучше, — решила Дульсе. — По крайней мере, запомнят меня и его».
Она выхватила сумку и, сгибаясь от тяжести, по¬спешила к выходу, стараясь смешаться с большой толпой экскурсантов, поджидающих у двери своего гида.
—  Простите... извините... пропустите... — бормотала она, протискиваясь как можно глубже в толпу.
Несколько женщин недовольно ойкнули — металличес¬кая ножка этюдника выскочила из застежки и теперь боль¬но царапала окружающих. Но Дульсе не могла оста¬новиться, чтобы поправить ее, — страх гнал ее все дальше и дальше.
На ее счастье, на стоянке такси оказалась свободная машина, и Дульсе плюхнулась на сиденье, тяжело дыша.
—  Позвольте я положу вещи в багажник? — спросил таксист. Но она прижала к себе сумку и отрицательно пока¬чала головой. — Как хотите. — Таксист пожал плечами и вырулил на автостраду.
Несколько минут Дульсе молча смотрела на проно¬сящиеся за окном рекламные щитки и указатели. И вдруг страшная мысль молнией мелькнула в ее мозгу и обожгла паническим ужасом: она ведь не назвала адрес! Куда же ее везут?
—  Остановите! — крикнула она в спину таксиста. — Остановите немедленно!
— Мадемуазель что-то забыла? — с улыбкой повернул¬ся к ней таксист. — Нам вернуться в аэропорт? — А сам про¬должал гнать машину с прежней скоростью.
— Что же вы не поворачиваете? — Дульсе ощутила себя в ловушке и лихорадочно думала, что предпринять.
— Разворот дальше, — ответил таксист и усмехнулся. — Мадемуазель впервые в Париже?
—  Да... впервые, — буркнула Дульсе, с досадой ощу¬щая, что ее французский не слишком хорош для такого бег¬лого общения.
— Тогда могу порекомендовать вам недорогой отель, — сказал водитель. — Правда, он почти на окраине, но непо¬далеку станция метро.
— Не люблю гостиницы, — сморщила носик Дульсе. — И потом, вы так мчитесь, даже не спросив, куда мне надо.
—  А здесь все равно только одна дорога, — хохотнул таксист. Он притормозил у указателя и спросил: — Пово¬рачивать?
— Куда?
— В аэропорт.
—  Не надо. — Дульсе стало неловко за свои глупые страхи. Но все равно надо быть начеку. Она украдкой огля¬нулась назад, чтобы запомнить мчавшиеся следом машины.
—   Так куда же мне вас доставить? — улыбнулся таксист. Его забавляла эта маленькая мексиканочка, похо¬жая на нахохлившегося воробушка.
—  Я бы хотела снять мансарду. В центре, — важно ответила Дульсе, памятуя о том, что все художники всегда жили в мансардах.
— Я вижу, вы много читали о Париже начала века, — с иронией сказал таксист. — Но сейчас в Париже трудно найти жилую мансарду, как у вас в Мексике поселиться в жилище ацтеков.
— Правда?.. — растерянно протянула Дульсе.
Она злилась на себя. Этот парижский таксист подкалы¬вает ее, как глупенькую провинциалку.
— Но я хочу жить в центре...
— Боюсь что цены на квартиры там слишком высоки.
— Цена меня не интересует, - с вызовом сказала Дуль¬се. - У вас в Париже, надеюсь, есть квартирное бюро или что-то в этом духе?
— Безусловно, - весело отозвался таксист. - В Париже есть все, что вашей душеньке угодно.

Он действительно высадил Дульсе у двери небольшого квартирного бюро, пользующегося, как он сказал, самыми хорошими рекомендациями.
В выборе жилья Дульсе была неприхотлива. Еще не хватало, чтоб она тратила драгоценное время на устройство быта! Нужна ли ей кухня? Все равно. Каких размеров? Да хоть самая крошечная, неужели она будет обременять себя стряпней? Спальня? С большим окном, чтобы солнце будило ее по утрам. И большая светлая комната для мастерской. Да, и желательно повыше, она мечтала сделать на¬броски парижских крыш, а кроме того, ей очень хотелось ощущать, глядя в окно, что этот гордый древний город лежит у ее ног. Скромное такое желание.
Служащая быстро подобрала по картотеке подходящую квартиру, Дульсе сверилась с планом города и убедилась, что место очень выигрышное. До всего рукой подать. Так что все достопримечательности она может осматривать, не обременяя себя общественным транспортом.
Дульсе заполнила контракт на аренду, получила ключи и в сопровождении худенького мальчика, приставленного тащить ее вещи, отправилась на свою новую квартиру.
Мальчик открыл дверь, бросил вещи в прихожей, пощелкал выключателями, повернул газ, откинул покры¬вало с кровати, продемонстрировав гостье свежее постель¬ное белье, и молча подставил ладошку. Получив на чай, он также молча удалился, оставив Дульсе одну.
«Как странно... — думала Дульсе, осматривая квартиру. — Я здесь совершенно одна. Я могу делать все, что захочу. Никто не будет заставлять меня спускаться к семейной тра-пезе и следить за тем, чтобы я съела завтрак. И никто не скажет, что неприлично девушке постоянно ходить в джинсах...»
И вдруг ей сделалось очень грустно. Дома она постоянно отстаивала свое право на независимость, замыкалась, ста¬ралась уйти от расспросов. А теперь ей вдруг захотелось, чтобы тетя Кандида снова повторила свои подробнейшие советы, как вести себя достойной одинокой девушке, чтобы Томаса поохала, что у девочки с утра маковой росинки не было во рту, чтобы Лус вбежала в комнату и сказала: «Фи! В какую же дыру ты забралась! Неужели в Париже нет че¬го-нибудь пошикарнее?»
Лус... Как она там? Слишком легко она ко всему относится, слишком беспечна, любит бывать на людях, в шумных компаниях... Она даже не отдает себе отчета, ка¬кая опасность ей угрожает.
Дульсе села на кровать и сжала голову ладонями. «Ну вот, не хватало еще разреветься, как маленькой, — подумала она. — Все. Надо взять себя в руки. Сегодня еще много дел впереди. Вместо того чтобы кукситься, давай-ка, дорогая, отправляйся в Школу изящных искусств. Ты всю жизнь мечтала в ней учиться. Или уже передумала?»
Она быстро вскочила, достала сумочку с документами, положила в планшет несколько своих самых удачных работ, которые привезла из Мехико, чтобы показать педа¬гогам. Мельком оглядела себя в большом тусклом зеркале: худышка в джинсах с огромными глазами и упомрачительной стрижкой.
Дульсе задорно подмигнула своему отражению.
— Вперед, малышка, — сказала она вслух. — Ты в Париже. Он тебя уже заждался!

Все складывалось как нельзя удачнее. Дульсе шла по скверику, ведущему от Школы изящных искусств, вдыхала полной грудью парижский воздух и улыбалась сама себе.
Работы ее понравились, она оплатила первый семестр и теперь ощущала себя настоящей студенткой. Через несколь¬ко дней начнутся занятия. И как кстати, что ее новая квартира неподалеку от школы, пешком минут двадцать. Дульсе уже представляла себе, как она будет спешить по ут¬рам в аудиторию. Кстати, не забыть бы купить будильник.
В животе вдруг предательски заурчало. Дульсе пожале¬ла, что отказалась в самолете от завтрака. Она осмотрелась и заметила поблизости небольшое открытое кафе. Молодые люди весело болтали, сидя за столиками.
Дульсе села за соседний стол и сказала подошедшему официанту, тщательно подбирая французские слова:
— Апельсиновый сок, пожалуйста. Только выдавите из спелых, я не люблю кислый.
— Выдавить что? — удивился официант.
— Сок...
— Выдавить из пакета? — спросил официант. — Может, налить?
Дульсе растерялась — наверное, она неправильно упот¬ребила глагол.
— Выдавить... из апельсина... Так... — Она сжала кула¬чок, как будто сдавливает упругую мякоть.
Сидящие за соседним столиком молодые люди весело расхохотались.
— Девушка думает, что ты сам будешь давить ей сок, — сказал официанту худой носатый парнишка. — У них там бананы прямо с ветки едят.
Официант засмеялся тоже, принес Дульсе пакетик с со¬ком и трубочку. Дульсе обиженно надулась и отвернулась от смешливой компании.
Но задиристый парень вдруг поднялся и пересел к ней за стол, весело заглядывая в глаза.
— Не дуйся, малышка. Трудно быть натуралистом в го¬роде,  испорченном цивилизацией.  Кстати,  меня зовут Анри. А тебя?
— Дульсе.
— О! Дульсинея! — воскликнул Анри. — А кто твой Дон Кихот? Ты привезла его с собой? Или он скоро появится сам, бряцая латами, и порешит твоего обидчика? — Анри огляделся с преувеличенным испугом.
Дульсе улыбнулась.
— К сожалению, у меня нет своего рыцаря.
— Это недоразумение, — сказал Анри. — Это надо сроч¬но исправить. Правда, я уже служу одной прекрасной даме, но думаю, что и вторая мне под силу. — И он шутливо поиграл тощеньким бицепсом.
— Значит, так, Анри? Ты меня бросаешь? — подала го¬лос сидящая в компании белокурая девушка.
—  Вовсе нет, Симона. Я же сказал, меня хватит на двоих. Иди сюда, — повернулся к ней Анри.
Симона подсела к ним, с улыбкой глядя на Анри. Видимо, она уже привыкла к его выходкам и находила их забавными, не больше.
— Смотри, Симона, у нее планшет. Спорим, что в нем рисунки. И судя по ее довольному виду, ее зачислили в Школу искусств. Угадал?
— Угадал, — усмехнулась Дульсе. — Но это было не¬трудно. Ведь Школа за углом.
—  Обижаешь! — вскричал Анри. — У меня вообще дар прорицателя. Моя бабушка, — он понизил голос, — нет, прапрабабушка... гадала самому императору Наполе¬ону.
— Твоя бабушка мадам Ленорман? — подколола Дульсе.
— Один — ноль! — поднял вверх руки Анри. - Смотри какая эрудированная. А рисунки можно посмотреть? — Он потянулся к планшету.
Дульсе вздохнула. Спорить было бесполезно, этот Анри искрился энергией, как фейерверк.
—   А ничего!..  — протянул он с одобрением,  рас¬сматривая акварельные и пастельные этюды. — Хорошие точки выбираешь. А море у вас совсем другое, у нас нет таких цветов. Я ездил на пленэр на побережье — свинец и ультрамарин... А у тебя...
— Ладно тебе, знаток, — оборвала его тираду Симона. — Не слушай его, мы тоже только что поступили. Ты на какой поток попала?
— На третий.
— Мы тоже, — обрадовалась Симона.
По этому поводу заказали несколько бутылок вина, и вся компания принялась дружно обмывать знакомство.
От вина у Дульсе слегка закружилась голова. Но пьянило не сколько оно, сколько обилие новых лиц и новых впечатлений.
Стихийно возникла идея показать мексиканочке Елисейские поля, и, прихватив с собой еще вина и бутерб¬родов, все дружно отправились туда. Дульсе оставалось только покориться общей воле.
Они расположились прямо на газоне живописной лу¬жайки. Но странно — никто не делал замечаний, а полицейский прошел мимо, даже не глянув в их сторону.
— А что ты удивляешься? — смеялся Анри. — Мы же все паризии, зачем нам ссориться?
— Парии? — переспросила Дульсе.
— Нет. Парии — это отверженные, а мы паризии. Было такое кельтское племя. Отсюда и название — Париж. А во¬обще-то при паризиях он назывался Лютеция.
— Красиво... — протянула Дульсе.
— Ты теперь тоже паризанка, — сказал ей Анри.
— Парижанка?
Все опять посмеялись над Дульситиным французским.
—  Я не могу так быстро, - оправдывалась она. - Да еще язык заплетается.
Ей было так легко и весело в компании своих новых дру¬зей. Казалось, что она знает их всю жизнь, и Дульсе с удивлением вспомнила, что только сегодня утром прилете¬ла в Париж.
Когда стало смеркаться, все дружной ватагой отправились провожать Дульсе, и тут выяснилось, что она позабыла название улицы, на которой была ее новая квартира. Пришлось возвращаться к Школе изящных искусств и вместе пытаться вспомнить, по каким улицам Дульсе шла сюда от дома.
С горем пополам, проблукав больше часа, они наконец добрались до ее двери.
— У тебя телефон есть? — спросил Анри.
—  Есть... только... — Дульсе вспомнила, что даже не поинтересовалась номером своего телефона. Она ведь не предполагала, что в чужом городе найдется кто-то, кто мо-жет ей позвонить.
— Ладно, я забегу, если мы куда-нибудь соберемся, — пообещал Анри.
Совершенно не чувствуя ног, Дульсе добралась до кро¬вати, с трудом разделась и сразу же провалилась в сон, глу¬бокий, без сновидений.

Утром, раскрыв глаза, она долго не могла понять, где на¬ходится. Чужая комната, огромное окно... Было еще совсем рано, но Дульсе чувствовала, что выспалась. Она привыкла подниматься до рассвета, ведь раннее утро и закатный ве¬чер — самое лучшее время для этюдов.
Она подошла к окну и глянула вниз.
Крыши нескольких домов сходились под ее окном, за¬крывая вид на переулок. И дальше, сколько хватало глаз, все виднелись крыши и окна. Справа — бульвар, там ров-ные ряды старых каштанов. Жало только, что небо подер¬нуто облаками, солнца не видно, значит, день будет пас¬мурный. Досадно... Она представила себе, как бы играли на жести и черепице солнечные блики, и вздохнула.
Рисовать сегодня не придется. Но у нее и так немало дел. Взбодрившись холодным душем, Дульсе разобрала вещи и остановилась в задумчивости: что надеть? По настоянию Лус она привезла с собой несколько ярких нарядных платьев, но здесь, в Париже, девушки не носят такие цвета. Она опыт¬ным взглядом художника уловила общую тенденцию одеж¬ды. Девушки из компании были, как и она, в джинсах или в коротких юбочках и майках. А в уличной толпе преобладали цвета бледные—сиренвый, лиловый, светло-песочный.
«Ладно, — решила Дульсе, — сегодня джинсы и блузка, а потом присмотрю что-нибудь в магазинах». Ей не хотелось выглядеть среди студентов экзотической птицей.
Тут она вспомнила, что Анри обещал зайти за ней и опять потащить куда-то с компанией. Но сегодня ей сов¬сем не хотелось шума и суеты. Надо сначала осмотреться, спокойно познакомиться с городом, не опасаясь, что попадешь впросак.
Все-таки она не Лус... Это ту хлебом не корми дай поблистать в обществе молодых людей. Она, пожалуй, за один только день успела бы отбить Анри у его белобрысой Симоны. Хотя... Анри не в ее вкусе. Разве сравнится он с красавцем Пабло? Да и Дульсе он тоже особо не приглянул¬ся, забавный, не больше...
«Пожалуй, надо уйти пораньше, пока он не пришел, — подумала Дульсе. — Проведу несколько дней на экс¬курсиях, не слушая насмешек этих всезнаек-парижан. Все равно увидимся на занятиях».
Она наскоро перекусила в ближайшем кафе и отправилась в Лувр. Несмотря на ранний час, множество экскурсий, толпы людей. В одной группе гид говорила по-английски, в другой — по-итальянски, в третьей - по-гре¬чески... по-испански... по-португальски... Великое сме¬шение народов и языков...
Услышав родную речь, Дульсе пристроилась к группе. - Музей Лувра открыт в 1793 году, - частила экскур¬совод. - Здесь собраны подлинные шедевры человеческого гения…
Быстрым шагом они переходили из зала в зал, ненадолго останавливаясь у каждой картины. Через час у Дульсе голова пошла кругом, а ведь она достаточно хорошо знала историю искусства. Досадно было, что нет времени всмотреться, что один художник сменяет другого, как в калейдоскопе.
«Ничего, — решила Дульсе, — сегодня — общее впечатление. Я запомню хорошенько, что где находится, а потом буду медленно обходить зал за залом».
Больше всего ее поразила знаменитая «Джоконда». Дульсе даже застонала от огорчения. Какая маленькая... и как далеко... Невозможно рассмотреть... Репродукция в аль¬боме была роднее и ближе. Конечно, шедевр Леонардо надо беречь и охранять, старым краскам нужен особый микроклимат... Но это толстое стекло... Ей стало обидно до слез, как будто кто-то нарочно спрятал от нее Мону Лизу. Де¬скать, нечего смотреть на технику мазка, все равно так не су¬меешь.
— В 1874 году на бульваре Капуцинов в Париже состоя¬лась выставка «отверженных», противопоставивших себя салонному искусству. В отличие от библейских сюжетов и исторических портретов, которыми занимались художники Салона, эта группа отражала в своем творчестве мимолет¬ные впечатления жизни. От этого и пошло их название — импрессионисты. «Импрессион» по-французски «впечат¬ление». Посмотрите направо — здесь картины Эдуарда Ма¬не, одного из основоположников импрессионизма... — та-раторила гид заученным усталым тоном.
«Все! Больше не могу... — подумала Дульсе. — Это просто издевательство».
В глазах у нее рябило, ноги гудели. Она села на скамью и с наслаждением вытянула их, прикрыв глаза.
—  Девушка, девушка, не отставайте! — всполошилась гид. Она, видимо, решила, что Дульсе из ее группы, и теперь опытным взглядом следила, чтобы никто не отбился и не потерялся.
Дульсе со вздохом поднялась, у нее уже не было сил спорить и объяснять, что она просто приблудилась.
«Потерплю до выхода, — решила она. — Все равно день уже испорчен».
Но на выходе гид продолжала цепко держать всех в поле зрения.
—   Автобус!   Автобус!   Быстро   в  автобус!   —   вдруг выкрикнула она.
И Дульсе помимо своей воле оказалась в автобусе. А гид схватила микрофон и зачастила с новым энтузиазмом:
— Мы направляемся на остров Сите, где находится зна¬менитый Собор Парижской Богоматери, Нотр-Дам де Пари. Он был построен в двенадцатом веке...
«Боже, как у нее язык не устал? — подумала Дульсе. — Помолчала бы хоть минутку». Она уже проклинала то мгно¬вение, когда пристроилась к этой группе. Хотела спокойно осмотреться... Осмотрелась... Спокойно... Смех, да и только.
Величественная громада собора взметнулась высоко вверх толстыми каменными стенами. Здесь все поражало воображение подлинной древностью и удивительной гар-монией.
Дульсе закинула голову вверх, и у нее даже дыхание перехватило. Массивные скульптурные изваяния на фасаде уже восемь веков омывались дождями и выдерживали порывы ветра. На их каменных лицах лежала печать суро¬вости и вечного молчания. Сколько поколений таких ма¬леньких людишек, как она, видели они внизу у своих ног, и сколько еще поколений им предстоит увидеть...
Дульсе вдруг подумала, как коротка человеческая жизнь по сравнению с неумолимым бегом времени. Эти истуканы были свидетелями кровавых костров инквизиции, пышных королевских празднеств, пожара Великой французской революции, расцвета серебряного века, они вынесли бом¬бежки и обстрелы второй мировой войны, а теперь сумрачно взирают в небеса, в необозримой дали которых стыкуются космические корабли. Вся история европейской цивилизации прошла перед их каменными глазами.
Притихнув и затаив дыхание, она поднялась вместе со всеми по истертым ступеням и вошла под гулкие высокие своды собора. Свет тускло сочился сквозь цветные старинные витражи, заполняя пространство собора зыбким переменчивым мерцанием. Здесь, внутри, запросто поместился бы современный десятиэтажный дом, разбитый, как улей, на многочисленные квартирки.
«Вот в чем беда современной архитектуры, — подумала Дульсе. — Мы все мельчим, экономим пространство. А здесь — величие и простота.»
Пять рядов огромных колонн поддерживали свод, образуя длинные широкие коридоры — нефы. Дульсе провела рукой по прохладной шершавой поверхности. Сколько ладоней, молящих о Всевышней милости, касались этих кам¬ней? Тысячи? Миллионы? Трудно даже представить себе... Она улучшила минутку и завернула за массивную ко¬лонну, скрывшись от дотошного взгляда гида. Наконец-то она одна...
Странное чувство охватило Дульсе. Она вдруг переста¬ла ощущать себя современной девушкой. Время словно за¬медлило свой бег и повернуло вспять. Дульсе словно во¬очию услышала колокольный набат и ангельские голоса певчих, доносящиеся с хоров.
Все гонимые и преследуемые во все века спешили ук¬рыться здесь, вручая себя под покровительство Святой Де¬вы, и ни один земной правитель не смел вершить свой суд до тех пор, пока его жертву защищали стены собора.
Человеческая власть признавала свое ничтожество по сравнению с властью Божьей. Так, может, и ей, скрываю¬щейся от преследователей, Пресвятая Дева окажет свое покровительство?
Дульсе зажмурилась. Тело ее стало удивительно легким, звенящим, как натянутая струна. Казалось, еще секунда, и она оторвется от пола и взлетит... туда... вверх... Но непонятно откуда взявшаяся глухая тревога раз¬рушила волшебное ощущение. Что такое? Что произошло? Дульсе физически, кожей между лопатками почувствова¬ла, что кто-то пристально смотрит на нее. И от этого взгля¬да по всей спине пробегали мурашки.
Она открыла глаза и осторожно огляделась, боясь резко повернуться навстречу сверлящему взгляду. Никого. Тогда Дульсе двинулась вокруг колонны, прижимаясь к ней всем телом, и осторожно выглянула с другой стороны.
Метрах в пяти от нее, почти скрытый глубокой нишей, стоял парень — мексиканец с густыми бровями... тот са¬мый, из самолета... Он выпустил ее из поля зрения и беспо¬койно осматривался.
Дульсе шарахнулась за колонну. Теперь она была пол¬ностью уверена, что этот парень приставлен к ней бандитами, и кто знает, какое гнусное задание они ему по¬ручили. Она затаила дыхание, лихорадочно соображая, как поступить.
И вдруг она услышала шаги. Они отчетливо отдавались в гулкой пустоте собора, словно усиленные великолепной акустикой. Шаг, еще один... тишина... Видимо, парень раз¬думывает, куда она могла деться. Еще шаг, уже значитель¬но ближе... Сейчас он выйдет в боковой неф и заметит ее.
Дульсе пожалела, что отделилась от группы. Экскур¬санты толпились вокруг гида в самой глубине собора, и никто из них даже при всем желании не мог бы прийти к ней на помощь.
«А если закричать?» — подумала Дульсе. Но было не¬ловко даже перед лицом опасности тревожить торжествен¬ную тишину храма. К тому же во рту разом пересохло, и Дульсе в ужасе ощутила, что не может вымолвить ни слова.
Тогда она оттолкнулась от колонны и что было сил понеслась к выходу. Сердце бешено колотилось у самого горла, а позади ей чудился нарастающий топот погони.
—  Мамочка! — заорала она в полном отчаянии, вы¬рвавшись из сумрака собора на слепящий простор.
И с разбега уткнулась на ступеньках во что-то огромное и упругое.
— О-ля-ля, — весело сказал над ней мужской голос. — Если падаешь в мои объятия, то кричи хотя бы: «Дяденька!»
И сильные руки сжали ее плечи, слегка приподняв над землей, и вновь поставили на место.
Дульсе медленно подняла глаза, с трудом унимая охватившую ее дрожь. Высокий голубоглазый мужчина лет двадцати пяти с темно-пепельными волосами, улыбаясь, смотрел на нее.
— Извините, — выдавила Дульсе.
— Ничего, растянуться на камнях было бы хуже. — И он сделал шаг, чтобы идти дальше.
Дульсе инстинктивно вцепилась в него, не думая о приличиях.
— Подождите! - взмолилась она, со страхом оглядываясь на дверь. — ¬ Не уходите. Давайте... давайте... поговорим.
Дульсе сама внутренне удивилась своему нахальству. Мало того, что она чуть не сбила  незнакомого мужчину с ног, так еще и пристает к нему, как уличная дешевка.

ГЛАВА 12
Незнакомец улыбнулся.
— Прежде чем разговаривать, хорошо бы представиться друг другу. Меня зовут Жан-Пьер, а вас?
— Дульсе. Только не надо шутить на тему Дульсинеи и Дон Кихота, мне это уже надоело,— заранее предостерегла его она.
—  Из ваших слов я делаю вывод, что слишком многие безуспешно мечтали стать вашими рыцарями,— засмеялся Жан-Пьер.
Дульсе покраснела.
— Вовсе нет. Просто...— Она опять оглянулась.
Ее преследователь появился на ступенях собора, и Дульсе опять ощутила на себе его ищущий взгляд.
Она схватила Жан-Пьера за руку и слегка приобняла, припав головой к его груди. Преувеличенно громко, чтобы парень мог слышать, и с нарочито радостным возбуждением в голосе она быстро начала нести полную чушь:
— Ах, Жан-Пьер, не поверишь, я почувствовала, что ты рядом, и понеслась к тебе со всех ног. Куда мы пойдем, милый? Я свободна до самого вечера. А потом ты проводишь меня домой, не правда ли? Я больше никогда, ни на одну минутку не разлучусь с тобой.
Парень сунул руки в карманы брюк и, посвистывая, прошел мимо них, изучающе смерив Жан-Пьера взглядом. Видимо, высокий рост и широкие плечи произвели на него впечатление, потому что он направился к стоянке такси, призывно жестикулируя.
Дульсе, прижавшись к Жан-Пьеру, следила за каждым его шагом. Убедившись, что опасность миновала, она облег¬ченно вздохнула и резко отпрянула от своего нового знако-мого.
— Ох, простите.— Она смущенно потупилась.
—  За что?— опять улыбнулся Жан-Пьер.— Все было очень мило. Значит, вы свободны до вечера?
Он откровенно забавлялся, наблюдая, как Дульсе сгора¬ет со стыда. А она абсолютно не представляла себе, как надо теперь поступить.
«Вот если бы Лус была на моем месте, она элегантно вы¬вернулась бы из любой ситуации. Этот французский кра¬савчик не посмел бы над ней насмехаться. Наоборот, он был бы счастлив предложить ей свои услуги и покровительство. Ну почему, почему у меня все выходит так нелепо, а у нее изящно? Почему вокруг нее поклонники и обожатели, а ме¬ня называют снисходительно малышкой? Ведь мы похожи как две капли воды»,— огорченно подумала Дульсе.
—  Вы не ответили, мадемуазель,— склонился к ней Жан-Пьер.
«Лучше говорить честно и ничего из себя не изобра¬жать,— решила Дульсе.— Все равно у меня не получится, как у Лус».
Она вздохнула и ответила, глядя Жан-Пьеру прямо в глаза:
— Я действительно свободна, потому что... потому что я только второй день в Париже.
— Так вы желаете, чтобы я стал вашим гидом?
—  Гидом? Нет, только не это! — в ужасе воскликнула Дульсе, вспомнив свои утренние мучения. И, заметив, как недоуменно вскинул брови Жан-Пьер, расхохоталась: — Просто одна здешняя гидша пасла меня все утро как овечку. «Посмотрите направо, посмотрите налево...» — забавно передразнила она.— Благодарю покорно.
После того как Дульсе решила вести себя естественно, она вдруг почувствовала, что ей очень легко общаться с этим красавчиком. Вот даже сумела заставить его расте¬ряться.
И тут Дульсе заметила, что у входа в собор пестрят на стенах многочисленные ленточки и листочки, как будто на доске объявлений.
—  Каждый ищет защиты у Святой Девы, — Жан-Пьер, проследив за ее взглядом. - Это издержки цивилизации. Люди так спешат, что даже молитвы возносят на бегу.  Черкнут заранее на листочке «мерси» и прилепят у входа, чтобы Дева не забыла выполнить их просьбу.
— Похоже на то, как популярным ведущим задают воп¬росы в студию по телефону, — засмеялась Дульсе. —  «Скажите, а правда, что вы такой-рассякой? Спасибо».
—  Точно. — Жан-Пьер хитро посмотрел на нее и до¬бавил: — А как зовут вашего бывшего возлюбленного?
— Какого? — растерялась Дулъсе.
— Которому   мы   демонстрировали   наши   пылкие объятия.
Дульсе разом помрачнела.
— Ох, это совсем не то, что вы думаете... Он... — Она за¬пнулась, не зная, можно ли доверять незнакомцу свою тай¬ну. Пожалуй что нет. — Просто он меня испугал, — ук-лончиво ответила она. Это было почти правдой.
— Тогда тем более вам нужен сопровождающий. У меня рядом машина. Приказывайте куда.
— Нет, это неудобно.
Но Жан-Пьер настаивал, и Дульсе в конце концов сог¬ласилась. Действительно, что плохого, если он немного покатает ее по городу?
Старенький «ситроен» стоял за углом. Жан-Пьер галан¬тно захлопнул за Дульсе дверцу, обогнул машину и сел рядом.
—   Предлагаю маршрут,  — сказал он. — Сначала окраины — Париж новый, а потом сужаем круги к центру. Так лучше видно разницу. Только... сначала заскочим в одно место.
— На работу?— спросила Дульсе.— А вас отпустят?
Жан-Пьер хохотнул.
— На сегодня я уже все закончил.
Они помчались от центра к окраине, и Жан-Пьер затор¬мозил у небольшого окраиного бара с огромными окнами, расписанными по стеклу рекламой «Играет группа «Фнетр».
— Подожди меня здесь. Я быстро.
Жан-Пьер скрылся за дверью. Колокольчик, подвешен¬ный над входом, звякнул.
Дульсе с интересом разглядывала внешнее оформление бара. Группа «Окно», и реклама на окне — забавно. Навер¬ное, какие-нибудь ребята с окраины, энтузиасты-мелома¬ны. У них в Мехико тоже часто подрабатывают в барах начинающие музыканты, только они в основном играют национальные мелодии. Ей вдруг захотелось посмотреть, а как там внутри. Пока Жан-Пьер решает свои дела, она вполне успеет глянуть хоть одним глазком. Вот только как быть с машиной? Оставить незапертой? Но улица была до¬вольно пустынной, и Дульсе рискнула.
Внутри еще не было посетителей, свет был приглашен, только над небольшой эстрадой мигали разноцветные лам¬почки, повторяя контуры огромного окна. Маленький зал разделен перегородками так, что каждый столик был изолирован от других, но все они повернуты к эстраде, на которой стояли усилители, музыкальные инструменты, ударная установка. Трое парней что-то тихо обсуждали, склонившись над синтезатором.
И вдруг тишину зала нарушил громкий визгливый го¬лос:
— Но ты же обещал! Ты сказал, что напишешь о нашей премьере! Ты что, не понимаешь, как это для меня важно?
—  Не кричи, Жанетт,— послышался голос Жан-Пье¬ра.— Я же объяснил, у меня возникло неотложное дело.
— Даже слышать об этом не хочу! Завтра в газете долж¬на быть статья и снимок. И потом, я что, должна быть одна на вечеринке? Что я скажу гостям? У тебя не может быть бо¬лее важного дела, чем это!
—  Но, Жанетт,— уговаривал Жан-Пьер,— пойми, у меня тоже работа. К вечеринке я постараюсь вернуться. А статью я и так напишу, я это столько раз слышал, и ты бу¬дешь, как всегда, очаровательна...
— А снимок? Я ведь специально сшила костюм!
—  Я думаю, лучше дать крупно лицо с микрофоном. Помнишь тот кадр, что я сделал на уик-энде в Сен-Дени. Он великолепен.
— Да... пожалуй.
Жанетт на секунду призадумалась, и Жан-Пьер тут же воспользовался паузой:
— Ну ладно, я побежал. Увидимся.
— Идем, я тебя провожу.
—  Не надо, — запротестовал Жан-Пьер. — Вам же еще репетировать.
Парочка поднялась из-за крайнего столика, прикрытого перегородкой, и двинулась к выходу.
«Боже, какой стыд,— подумала Дульсе.— Он врет о работе своей жене или подружке, кто она там ему? А сам хочет провести время со мной. Сейчас она меня увидит... Зачем я только сунулась сюда? Хотя, останься я в машине, пожалуй, было бы еще хуже».
Дульсе отступила на шаг к выходу и быстро приоткрыла дверь. Звякнул колокольчик.
В этот момент Жанетт и Жан-Пьер появились в прохо¬де. Жан-Пьер сделал квадратные глаза, а Жанетт безапел¬ляционно заявила:
— Вы читать не умеете, девушка? Бар еще закрыт.
—   Простите... Я не понимаю по-французски,— не¬ожиданно для себя выпалила Дульсе на ломаном языке.
—  Закрыто. Клоуз. Ферштейн?— на дикой смеси на¬речий визгливо объявила Жанетт и скрестила перед собой руки.
Она подхватила Жан-Пьера под руку и продефилирова¬ла мимо Дульсе, многозначительно распахнув перед ней дверь.
Дульсе послушно вышла, круто повернулась и быстро бросилась вниз по улочке подальше от злополучного бара.
—  Понаехало этих цветных!— брезгливо заявила Жа¬нетт.— Такие тупые, аж противно! Ну ладно, милый,— она чмокнула Жан-Пьера.— Побыстрей освобождайся, я жду.
Дульсе услышала, как за ее спиной взревел мотор «ситроена», и тут же машина промчалась мимо нее, скрывшись за поворотом.
«Ну и слава Богу,— облегченно подумала она.— Еще мне не хватало участвовать в семейных сценах».
Хотя в глубине души, настолько в глубине, что Дульсе сама предпочитала не закапываться в разборку своих ощу¬щений, ей было досадно, что у красавца француза оказа¬лась подружка, да еще такая настырная и требовательная.
«Как он ее терпит? Она же ему, наверное, жизни не да¬ет. Вот он и вынужден врать на каждом шагу. А сама-то! Как ощипанная курица. Ну почему мне так не везет? Стоит симпатичному мужчине обратить на меня внимание, как обнаруживается, что он связан какими-то обязательствами или сразу переключается на другую. Наверное, любовные отношения не мой удел. Как хорошо, что у меня есть отдушина, в которой я могу укрыться от этих невзгод. Ведь когда я рисую, все эти досадные волнения уходят на задний план. Значит, судьба дает одно только в обмен на другое. Настоящее искусство не терпит помех и соперничества».
Погруженная в невеселые раздумья, Дульсе чудом на¬брела на станцию метро и с большим трудом добралась на¬конец домой.
Не раздеваясь, она плюхнулась на кровать и уставилась в потолок. Объяснение Жан-Пьера с его подружкой оставило неприятный осадок. Но еще досаднее и обиднее было то, что он уехал, бросив ее на улице и даже не попы¬тавшись объясниться. В глубине души она надеялась, что вдруг рядом затормозит «ситроен» и Жан-Пьер с юмором прокомментирует то, чему она оказалась свидетелем.
«Наверное, эта дамочка имеет над ним большую власть, раз он так испугался», — думала Дульсе.
Она встала, подошла к зеркалу и долго придирчиво раз¬глядывала себя со всех сторон. Ведь объективно она гораздо красивее этой ободранной Жанетт. Чем же та удерживает такого красавца?

Дульсе ошибалась, думая, что Жан-Пьер уехал, бросив ее в незнакомом квартале. Он свернул в параллельный переулок, сделал круг и медленно ехал поодаль вслед за ней до станции метро. Потом оставил машину, сел в соседний вагон и проводил Дульсе на почтительном расстоянии до са¬мого ее дома. Он понял, как она ошарашена и расстроена, легкость, с которой он обычно все сводил к шутке, покинула его. Он шел за ней следом, как мальчишка, и сам недоуме¬вал, почему он делает это. Видимо, для того, чтобы найти потом подходящий момент и извиниться. Конечно, только для этого. Ведь он в глазах этой мексиканочки отвратительным лживым ловеласом А это совсем не так. Его Жанетт вела себя как склочная баба, да еще и обозвала Дульсе цветной. Девчонка, наверное, ревет от обиды — так гостеприимно встретил ее Париж. Жан-Пьер дал себе слово каждый день уделять Дульсе немного времени и повозить ее по всем интересным местам. Если она, конечно, сможет простить его.
Потом он вернулся обратно к машине и бесцельно кружил по городу до самой темноты. На душе было очень противно. Он пропустил и первое выступление группы, в которой Жанетт была солисткой, и званую вечеринку по этому поводу. Пусть злится, принимая гостей в одиночест¬ве. Последнее время ее выходки просто неприличны. Друзья не вмешиваются в их отношения, но Жан-Пьер все чаще ловит на себе их недоуменные взгляды. Особенно не¬терпеливой Жанетт стала после того, как перебралась к не¬му. Она почувствовала себя хозяйкой, и хотя Жан-Пьер ук¬лончиво отвечал на намеки по поводу официального оформления отношений, Жанетт расположилась основа¬тельно, всерьез и надолго и предъявляла все больше и боль¬ше требований. Жан-Пьер почувствовал себя спеленутьш по рукам и ногам и не знал, как вырваться из этого круга. Неужели он когда-то был без ума от Жанетт и ее экс¬центричных выходок? Неужели правду говорят, что все не¬весты ангелы и непонятно, откуда берутся жены-ведьмы?
В этой девушке, которая чуть не свалила его с ног, было то, что начисто отсутствовало в Жанетт,— простота и не¬посредственность. А в его подружке все отчетливее прос-матривались холодный расчет и кокетство. Она воображала себя неотразимой красоткой и считала, что мужчины обя¬заны исполнять каждую ее прихоть. Чего стоит ее тщеслав¬ное желание заявить о своем дебюте в вечерней газете, да не как-нибудь, а хвалебной рецензией типа «Взошла новая звезда». И Жан-Пьер вынужден был дать согласие и уже за¬ранее переговорил с редактором, зарезервировав в за¬втрашнем номере место для своей статьи. Интересно, что будет, если он не исполнит обещания?
Он открыл ключом дверь и возник на пороге, когда весь трудовой Париж уже мирно отошел ко сну. Жанетт, злая как фурия, стояла среди жуткого беспорядка. Бокалы, гряз-ные тарелки и пустые бутылки были разбросаны по всей гостиной.
—  Ну и как это называется?— подбоченившись, зло прищурилась она.— Как ты посмел не явиться? В какое положение ты меня поставил?
— А в какое?— холодно осведомился Жан-Пьер.— Раз¬ве я был обязан присутствовать на твоем торжестве?
—  Обязан! Хотя бы потому, что люди пришли в твою квартиру!
— Было много работы. Срочный материал в завтрашний номер,— с ехидством соврал Жан-Пьер.— С утра будем ло¬мать голову, куда его приткнуть. Боюсь, что придется что-нибудь выбросить.
Жанетт моментально прекратила нападки и ласковой кошечкой прильнула к Жан-Пьеру.
— Что выбросить, милый? Ты ведь не позволишь убрать заметку обо мне? Ты ведь знаешь, как это для меня важно.
— Не знаю, видно будет...— Жан-Пьер отстранил ее и недовольно оглядел комнату.— Неужели тебе было трудно убрать?
— Убрать?! Да у меня все из рук валится!— всхлипнула Жанетт.— Ты бы видел, какой это был ужас! Прямо пос¬реди песни микрофон начал свистеть и хрипеть. А эта окраинная шпана со своими девчонками покатывалась от хохота. Кончилось тем, что ребята играли им какой-то за¬бойный рок, а эти выродки плясали и топали, как буйволы. По дороге домой мне пришлось самой купить себе несколь¬ко букетов.
«Ничего, дорогая, тебе было полезно получить щелчок по носу,— подумал Жан-Пьер.— По крайней мере, откро¬венно рассказываешь о своем провале».
— Да, у нас был сегодня неудачный день,— сказал он вслух.
— Я нахожу силы только в твоей любви,— прижалась к нему Жанетт.— Мне так нужна твоя поддержка...

Среди ночи Дульсе вдруг открыла глаза. Только что увиденное во сне словно продолжалось наяву, и она тряхну¬ла головой, стараясь прийти в себя.                       
Ей снился Жан-Пьер. Она почему-то целовалась с ним и была счастлива, как никогда. И в самый упоительный момент откуда ни возьмись возникла Жанетт и вцепилась ей в волосы. У Дульсе до сих пор болела кожа.
«Как странно… — подумала она.— Я его совсем не знаю, а уже такое себе вообразила. Пабло мне очень нравился, но никогда не снился в таких ситуациях. Наверное, мое подсознание сдерживало то, что Лус моя сестра... А с этим Жан-Пьером было так приятно целоваться... Он, наверное, спит сейчас в объятиях своей мегеры... Что толку об этом думать? Все равно я его больше никогда не увижу».
Наутро к ней ввалились Анри, Симона и целая ком¬пания молодых людей.
— Ну, ты куда пропала?— тормошил заспанную Дульсе Анри.
— Мы вчера раз пять к тебе заходили,— сказала Симо¬на.
—   Давай облачайся,  и дуем в Версаль,— торопил Анри.— Можешь взять этюдник, порисуем.
— Ты порисуешь, если ручки не будут дрожать,— под¬колола его Симона.— Вчера перебрал да сегодня добавишь.
Когда они шумно вывалились из подъезда, Дульсе за¬метила стоящий на углу старенький «ситроен». Сердце екнуло, но она тут же отвернулась и одернула себя. Мало ли в Париже похожих машин.
А сидящий в машине Жан-Пьер, увидев ее в компании молодых людей, проглотил все заготовленные для встречи слова. Всего два дня в Париже? Девчонка пользуется неве-роятной популярностью. Это подстегнуло и раззадорило его. У многих ребят, да и у Дульсе тоже, были в руках этюдники. Значит, мексиканочка рисует. Тогда вычислить ее не составит труда. Можно больше не караулить у дома, это слишком нарочито. Он объедет несколько художествен¬ных школ и академий, и они встретятся снова ну просто чисто случайно. Он улыбнулся и весело выжал стартер. То-то она удивится...
Несколько дней, оставшихся до занятий, Анри, Симона и их приятели не давали Дульсе остаться одной. Они вместе ездили на этюды, осматривали окрестности, устраивали пикники, а вечерами набивались в крохотную квартирку Анри и Симоны пропустить стаканчик и послушать музыку.
Анри и Симона, не скрываясь, жили вместе и в то же время оставались добрыми приятелями, не ревнуя и не за¬катывая друг другу сцен.
Дульсе очень удивляло это, у них в Мексике в обществе придерживались старой морали, и такие отношения вызвали бы всеобщее осуждение. Но ребята объяснили ей, что это нормально, у них принято жить вместе, если хочется, это никого не шокирует.
—   К тому же,   если  нам нравится спать в одной постели,— со смехом заявил Анри,— гораздо дешевле снимать одну квартиру, а не две. К чему лишние траты?
—  Разве во Франции не заключают браки?— наивно осведомилась Дулъсе.
—  Браки заключаются на небесах, дорогая,— важно ответил Анри.— А мы с Симоной как раз ждем высочайшего благословения.
— И долго вы будете ждать?
— Пока мне не захочется вручить в ее белые ручки всю мою стипендию.
— Боюсь, это будет не скоро,— засмеялась Симона.
А Дульсе вдруг подумалось о Жан-Пьере. С чего она взяла, что эта фифочка его жена? Возможно, они просто со¬ставили парочку, как Анри с Симон. Она не может осуж¬дать его, если здесь такие отношения считаются нормой. Да к тому же эта Жанетт ведь запросто может оказаться его се¬строй... Да, конечно, сестрой... так было спокойнее думать. Она не могла понять, почему Жан-Пьер не выходит у нее из головы.
— Сестра,— вдруг сказала она вслух.
— Ну вот еще!— возмутился Анри.— Я предложил тебе тоже перебраться к нам, а ты! У меня к тебе совсем не братские чувства.
— Господи, Симона, как ты его терпишь!— воскликнула Дульсе.
— А кто его еще вытерпит?— улыбнулась Симона.
Дульсе сама себе удивлялась. Впервые в жизни она так долго вращалась в шумной компании и не испытывала ком¬плексов и зажатости. Наоборот, с каждым днем она чувст-вовала себя все свободнее и раскованнее и уже смеялась и шутила в ответ. Так естественно она могла вести себя толь¬ко с Лус. Похоже, эти ребята действительно становятся ее друзьями. Общие интересы, общие проблемы... К тому же Дульсе на пленэре сделала несколько неплохих акварелек и почувствовала, что ее зауважали. Это было необычно и безумно приятно.
Те самые дни, когда Дульсе наслаждалась обществом своих новых друзей, Жан-Пьер безуспешно объезжал шко¬лы искусств и художественные академии. Молодые парни и девчонки толпились во дворах, сидели в ближайших скве¬рах и кафе, но нигде он не сумел углядеть среди них знако¬мое личико. Это становилось похожим на охоту. Зачем он разыскивает ее? Она уже, верно, и думать забыла о мимо¬летной встрече, на нее свалилось столько впечатлений.
К тому же Жанетт была кротка и ласкова последние дни. Жан-Пьер оттянул выпуск обещанной статьи, желая ее позлить, но объясняя это редакционными заморочками. И она мило дула губки по вечерам, мурлыкала песенки из сво¬его репертуара и даже готовила ужин — его любимый бифштекс со спаржей. А вместо ставших привычными уп¬реков в оттягивании помолвки она горько вздыхала:
— Тебе совсем ни к чему жениться на мне, милый. Же¬ны-неудачницы мужчинам только в тягость.
Но она прекрасно знала, что это не так. Ее опыт подска¬зывал ей, что женщина, не преуспевшая в карьере, дает мужчине шанс чувствовать себя ее мудрым советчиком, утешителем, ее опорой и поддержкой.
И Жан-Пьер уже стал оттаивать, одурманивая себя этим льстивым ядом. Ему уже стало жаль Жанетт. Она так мечтала об успехе — вполне простительная мечта для начинающей певицы. Как говорится, плох тот солдат, кото¬рый не мечтает стать генералом. Теперь она, бедняжка, сидит дома, ждет, пока отладят аппаратуру, и всю себя пос¬вящает только ему. Пожалуй, сегодня он сдаст в набор обе¬щанную статью. Жанетт развернет вечернюю газету и... «проснется знаменитой».
Он заскочил в редакцию, сдал положенные репортажи и свою заметку о Жанетт с большой фотографией, на которой она вышла томной и удивительно одухотворенной. Никто никогда бы не подумал, что это фото сделано не на концер¬те, а в мотеле после бурной ночи, когда она с утра ду¬рачилась с футляром от его бритвы в руках, распевая сере¬нады и соблазняя его на новые подвиги.
Жан-Пьер вышел из редакции и решил немного пройтись, подышать воздухом, потолкаться в суетливой толпе — благо Монмартр был под боком. Мысленно он представлял себе сегодняшний вечер, Жанетт с газетой в руках и предвкушал, как она будет стараться его отблагодарить. Явно постарается быть еще соблазнительнее, чем на снимке...
Он неспешно разглядывал выставленные для продажи картины на мольбертах уличных художников. Вот преле¬стный пейзаж, как раз Сен-Дени, неподалеку от мотеля, где они с Жанетт провели тот восхитительный уик-энд. Жан-Пьер остановился у картины, и художник тут же за¬частил:
— Возьмите, месье, не пожалеете, очень недорого, прек¬расно подходит под обои кремовых тонов...
— Нет, благодарю.
Жан-Пьер отступил на шаг и задел плечом стоявшую чуть сбоку девушку.
— Простите...
Он повернулся к ней и остолбенел от неожиданности — перед ним стояла Дульсе.
Она вспыхнула, в глазах мелькнула радость, но она тут же взяла себя в руки. Все же общение с Анри ее кое-чему научило.
—  Ничего,— усмехнулась она.— Долг платежом кра¬сен. Сначала я пыталась сбить вас с ног, теперь вы меня. Квиты.
Жан-Пьер почувствовал, что не знает, что ответить, слова не приходят на ум, и бестолково принялся лепетать извинения, пытаясь объяснить свое исчезновение.
— Ах, о чем вы?— сказала Дульсе.— Я ведь слышала в баре, что вас срочно вызвали по делу.
И Жан-Пьер опять растерялся. Это было так на него не¬похоже.
—  А знаете, в каком кафе любили сидеть Пикассо и Аполлинер?— вдруг вовсе некстати спросил он, не зная, как продолжать разговор?
— В каком?                                                       
— Вот в том, на углу. Мне кажется, мы просто обязаны тоже выпить там кофе.
— Вы меня приглашаете?
— Ну конечно!
— Хорошо,— сказала Дульсе.— Только давайте снача¬ла досмотрим работы. Здесь есть очень интересные.
— У вас профессиональный интерес?
— А вы откуда знаете?— удивилась Дульсе.
— Я просто предполагаю,— смешался Жан-Пьер.— Та¬кая девушка, как вы, обязательно должна уметь рисовать и музицировать.
—  Не обязательно. Мне в детстве слон все уши оттоп¬тал,— фыркнула Дульсе.
Они прошли до конца Монмартра, вернулись к кафе и сели за свободный столик. Беседа, которую сначала оба с усилием пытались поддерживать, незаметно оживилась, и скоро оба уже увлеченно болтали, обсуждая различные те¬чения в живописи, архитектурные стили и посмеиваясь над первым неудачным знакомством Дульсе с Лувром.
Ей почему-то было не стыдно иронизировать теперь над своей наивностью.
— Давайте сходим вместе,— предложил Жан-Пьер.— Я в Лувре прекрасно ориентируюсь.
— Только после занятий, часа в четыре.
— Я подъеду к концу занятий,— пообещал Жан-Пьер.
Продолжая болтать, они заглянули в несколько лавчо¬нок, торгующих красками и кистями, Дульсе купила себе какой-то редкий тиондиго-розовый и радовалась, как ребе-нок новой игрушке. Жан-Пьер с удовольствием наблюдал за ней, находя ее симпатичной и забавной.
Они дошли до площади, на которой художники разрисо¬вали цветными мелками весь асфальт, и остановились, рас¬сматривая рисунки.
— Скажите, у вас есть сестра?— вдруг спросила Дуль¬се.
— Нет, а что?
— Ничего...
Она как-то сразу помрачнела. Низко согнулась, спрятав лицо, попросила у сидящего на корточках парня мелок и принялась что-то чертить на асфальте.
— А почему вы спросили?
Так... Просто у меня есть сестра. Мы с ней близнецы. Рядом поставить — не отличите.
— Это интересно...— пробормотал Жан-Пьер, так и не поняв, почему у Дульсе вдруг испортилось настроение.
«Наверное, скучает»,— решил он.
«Значит, я ошиблась,— думала Дульсе, с трудом сдерживая слезы.— Эта фифа его любовница. И зачем только мы с ним все время сталкиваемся, ведь Париж такой большой, что нам, тесно?»
Она вспомнила свое разочарование в Акапулько, когда Лус увела у нее Пабло. Как она переживала тогда! А сейчас даже не вспоминает его, этот француз помимо воли занима¬ет все мысли. Почему? Ведь Пабло, пожалуй, красивее. У него такие яркие глаза, и брови так изящно изогнуты, и гор¬деливый нос... Лус лопается от гордости, когда идет с ним рядом... А она, Дульсе, ведь тоже, если честно, чуть-чуть гордилась, когда шла с Жан-Пьером по Монмартру. Хотя на них и никто не смотрел, а на Пабло всегда оглядываются встречные девчонки...
— Это кто?— вдруг спросил Жан-Пьер.
— Кто?— Дульсе очнулась от своих мыслей и посмотре¬ла на асфальт.
Оказывается, она довольно точно нарисовала портрет Пабло, машинально следуя рукой вслед своим мыслям.
«Хорошо, что не Жан-Пьера»,— подумала она. И не¬ожиданно для себя сказала ему в пику:
— Это мой жених, Пабло. Он ждет меня в Мексике.

Дульсе сидела за мольбертом в просторном классе и тщательно срисовывала академическую постановку — кувшин, кусок драпировки и кисть винограда.
—  Признавайтесь, кто сожрал у натюрморта правый бок?— вдруг грозно спросил Анри.— Там было на три ягоды больше. Я до перерыва наметил.
Дульсе хмыкнула про себя - он же сам и слопал, с ней и Симоной. Еще один перерыв - и рисовать будет нечего.
Рядом тоскливо мучилась Симона. Она обожала графику, делала офорты и гравюры, а вот живопись дава¬лась ей с трудом.
Дульсе заглянула через плечо. Какой бледный, тусклый фон... Да, пожалуй, после взбалмошных выходок Анри на¬чнешь видеть все только в черно-белых тонах!
Он вчера поздно вечером явился к Дульсе, едва держась на ногах, заявил, что пьет с горя, и настойчиво выяснял, ку¬да она теперь исчезнет.
— Пойми, я ревную,— говорил он заплетающимся язы¬ком,— Не гони меня. Я лягу на коврике, как твоя собака...
Дульсе пришлось одеться и лично проводить его до дома, вручив Симоне из рук в руки.
А сегодня он ровен и насмешлив, как обычно, словно и не было ничего. Просто его любопытство не удовлетворено. Ему нравится, как петуху, собирать вокруг себя своих ку¬рочек, а одна курочка вдруг отбилась от стаи, и он затрепы¬хал крылышками и заорал: «Куда? Куд-куда?»
Дульсе рассмеялась. Настроение было прекрасное. Уже две недели подряд Жан-Пьер забирал ее после занятий, и они методично исследовали Лувр, зал за залом, не торо¬пясь, подолгу задерживаясь у каждой картины и делясь впечатлениями.
У Жан-Пьера были пробелы в знании истории искусств, и Дульсе с удовольствием их восполняла. А он иногда принимался спорить, доказывая явную чушь, входил в раж, размахивал руками. На них начинали оглядываться, и они, как нашкодившие школьники, смывались в соседний зал от грозных взглядов служительниц, но и там повторялось то же самое.
Зато потом он начинал измываться над ней, колеся по Парижу и подлавливая на незнании истории Франции. Сы¬пал датами, названиями и гордился, как павлин.
А вчера он подвез ее к дому и спросил, глядя в сторо¬ну:
— Ты не хочешь пригласить меня на кофе?
— У меня нет кофе,— растерялась Дульсе.— Я не готов¬лю дома.
Он почему-то хмыкнул, потрепал ее по волосам и на прощание чмокнул в щеку.
Дульсе до сих пор ощущала на скуле огненное пятно там, где прикоснулись его губы.
Непохоже, чтобы у Жан-Пьера кто-то был, раз он все свободное время уделяет ей. Насколько она знает мужчин... Ах, как глупо! На самом деле она мужчин сов¬сем не знает и не понимает... Но все равно надо выяснить наконец, что это за Жанетт, и вытащить из сердца колю¬чую занозу.

Дульсе еле дождалась конца занятий. Быстро побросала в ящик краски и глянула на часы.
— Тебя ждут?— прищурился Анри.
— Да!— счастливо улыбнулась Дульсе.
Она плюхнулась в «ситроен» и бросила планшет на за¬днее сиденье.
— Ну что, в Лувр?— спросил Жан-Пьер.
— Боюсь, что нас туда больше не пустят,— хихикнула Дульсе. Она покосилась на Жан-Пьера. Ну! Решила — так давай! — А ты не хочешь познакомить меня с Жанетт?
Жан-Пьер поперхнулся от неожиданности.
— А ты этого хочешь?— глухо спросил он.
— Да... — Дульсе напряглась.
— Зачем?
— Сама не знаю,— честно ответила она.
—  Ну что ж...— Он помолчал.— Они начинают через час. Ты хочешь послушать?
— Я же сказала, что хочу,— буркнула Дульсе.
—  Тебе же слон уши отдавил,— попытался пошутить Жан-Пьер.
—  У меня сестра певица,— обиженно надулась Дуль¬се.
Они молча вошли в знакомый бар.
— Познакомься, Жанетт,— преувеличенно весело ска¬зал Жан-Пьер.— Это моя знакомая из Мексики, Дульсе. Родители прислали ее учиться рисованию.
«Ловко,— отметила про себя Дульсе.— Из его слов получается, что он знаком с моими родителями».
Она боялась, что Жанетт узнает ее, но у той либо была плохая память на лица, либо она просто не замечала встречных людей, как не стоящих внимания. Она протянула Дульсе руку, а сама прижалась к Жан-Пьеру и поцело¬вала, сияя от радости.
—  Я так рада, что ты пришел! Послушай, у нас уже лучше получается.
Она усадила их за столик и привычно села Жан-Пьеру на колено, обвив шею рукой.
Жан-Пьер напряженно застыл, а Дульсе уткнулась но¬сом в меню, стараясь не смотреть на них.
«Сама напросилась,— с досадой думала она.— Вот и терпи».
—  Я исполняю традиционный шансон,— просвещала Жанетт Дульсе несколько свысока.— У вас в Мексике, на¬верное, не имеют о нем представления.
— Да-да, я люблю экзотику,— не поднимая глаз, парировала Дульсе.
Жан-Пьер едва заметно ухмыльнулся.
Жанетт удивленно вскинула бровки, опять чмокнула его и убежала за сцену переодеваться.
Зал постепенно заполнялся народом. Дульсе и Жан-Пьер сидели молча, не глядя друг на друга.
— А если я приеду в Мексику, ты познакомишь меня с Пабло?— вдруг спросил Жан-Пьер.
— Конечно,— рассеянно ответила Дульсе, глядя на эст¬раду.
— Это интересно!— почему-то засмеялся он. Жанетт выпорхнула на середину эстрадки и послала Жан-Пьеру воздушный поцелуй. На ней был блестящий костюм в обтяжку с длинной узкой юбкой и на плечах огромное боа из крашеных перьев.
Раздались жидкие аплодисменты. Грянула музыка, и Жанетт запела.
Боже! Она пыталась подражать Эдит Пиаф, нагоняя искусственную хрипотцу в свой высокий визгливый голос. Это было так натужно и неестественно, да к тому же в конце фразы она все равно срывалась на пронзительные тоны. И при этом бешено вертела бедрами и растягивала рот в улыб¬ке.
Жан-Пьер покорно внимал с ангельским терпением, а Дульсе просто давилась от хохота. Нет, Жан-Пьер в состоянии по достоинству оценить эту пародию. Он не может питать серьезных чувств к этой кривляке. У Дульсе и у него столько общего во вкусах и взглядах. Наверное, эта дамоч¬ка его просто безуспешно домогается, а он не может отшить ее от жалости.
Жан-Пьер с удивлением заметил, что у Дульсе в глазах заплясали веселые бесенята.
— Возьми мне вина, — сказала она. — Я поняла, почему она поет в баре.
И Жан-Пьер тоже затрясся от беззвучного хохота. Когда     выступление     подошло     к     концу,     они приканчивали вторую бутылку.
—  Налейте и мне! — подлетела к ним возбужденная Жанетт. — Ну как?
Она сияла от довольства собой. Сегодня она была в уда¬ре. Жан-Пьер и мексиканка с улыбками хлопали ей, и со¬седние столики тоже.
Дульсе незаметно подмигнула Жан-Пьеру и сказала с сильным акцентом, якобы тщательно подбирая слова:
—  Такой шансон не есть настоящий шансон. Я могу показать вам, как надо делать шансон.
Жанетт оторопела, словно ее из тазика облили.
— Ну что ж, покажите.— Она указала рукой на эстраду.
— Не здесь, не сейчас. Я берегу горло. Мой концерт может бывать только раз в месяц. Я покажу на видеомагнитофон.
—   Вы,  кажется,  учитесь рисованию?— недоуменно спросила сбитая с толку Жанетт.
— О да. Теперь — рисованию,— подчеркнула Дульсе.— Музыка я уже научилась. Все! Больше нечего осталось учить.
Жанетт захлопала глазами.
— А вы нам покажите свою кассету?
— Непременно,— заверила Дульсе.
—  Завтра, — уточнила Жанетт. Эта девчонка заинтересовала ее. — Милый, привези свою знакомую завтра к нам, — повернулась она к Жан-Пьеру. — Поужинать в семейном кругу. Я могу приготовить что-нибудь из мексиканской кухни. Это будет здорово под мексиканские песни.
«К нам? В семейном кругу?— Дульсе закусила губку.— Хватит себя обманывать. Он живет с этой Жанетт, как Анри с Симоной».
Она резко поднялась и прикрыла глаза рукой.
— О! Ваше вино крепче текилы. Мне надо себя немного проветрить. Я сейчас...
—  Туалет направо, дорогуша,— громко сказала Жа¬нетт.

Дульсе быстро шла к станции метро, бросив поджидавших ее Жанетт и Жан-Пьера. Она зашла слишком далеко, надо немедленно оставить его. Больше они не увидятся. Зачем? Пусть целуется с этой, раз ему так нравится. А к Дульсе он относится просто по-дружески и покровительственно, как к маленькой. Нельзя же воспринимать всерьез его чмоканье в щечку. Анри каждое утро дарит ей поцелуйчик при встрече, для него это как рукопожатие.
«А что это я все о поцелуях?— смятенно подумала Дуль¬се.— Мне что, хочется с ним целоваться? Мне с ним просто легко и интересно. Он близкий мне человек... Близкий... вот именно! Он как-то незаметно стал близким, а теперь хочется, чтобы был еще ближе... Господи! Да я, кажется, влюбилась! Еще не хватало!»
— Чужое брать нехорошо, — бормотала она себе под нос в такт быстрому цокоту каблучков.— Чужое брать нехоро¬шо. На чужом несчастье счастья не построишь. Кто посеет ветер, тот пожнет бурю.
И вдруг в памяти всплыли слова Лус:
«Тебе надо просто быть смелее, сестричка. Не надо бо¬яться бороться за свою любовь. За любовь стоит драться. А ты опускаешь руки и покорно отходишь в сторону. Вот счастье и не идет тебе в руки — боится, что не удержишь».
Так Лус пыталась объяснить Дульсе ее неудачу с Пабло и свое счастливое соперничество. А может, Лус права и у нее просто дырявые руки, из которых вываливается все, что само привалило? Да неужели она хуже этой пустой ко¬кетки? Неужели та достойнее Жан-Пьера, чем Дульсе? Вот уж фигушки! Дульсе сжала кулачок. Она в детстве, бывало, колотила мальчишек, а отец печально говорил, что она очень похожа на мать. А тетя Кандида рассказывала, как Роза в юности отделала какую-то финтифлюшку, когда та пыталась отбить у нее Рикардо. Дульсе фыркнула, пред¬ставив разнаряженную соперницу всю в соусе и с салатом в волосах. Молодец мамочка! А она чем хуже? Нет уж, она поборется за Жан-Пьера. Ну, готовься, Жанетт, битва бу¬дет беспощадной!

0

22

ГЛАВА 13
Лаура нервно перебирала заготовленные фотографии. Потом она уже в сотый раз перечитала план интервью, ко¬торое она сегодня собиралась брать. В последнюю неделю она находилась в каком-то лихорадочном состоянии и сама себе не могла объяснить причину.
Казалось бы, дела ее шли своим чередом без особых изменений. Как обычно, она занималась домом, давала указания служанке, которая им готовила, и няне Феликсито, иногда вывозила сына на прогулку в парк, где с удовольствием наблюдала, как он то бегает по дорожкам, пытаясь приблизиться к павлинам, которые разгуливали в одном из уголочков парка, то пускает в небольшом водоеме свой игрушечный кораблик и весело смеется. Во время этих прогулок с Феликсито Лаура чувствовала умиротворение, но в остальное время, когда она оставалась одна, она ощу¬щала смутную тревогу, которую не совсем понимала.
Появление племянника не доставило ей особых хлопот. Эдуардо взял напрокат машину и целые дни проводил вне дома, обычно появляясь дома к ужину, а после этого опять часто уходил. Днем он обычно, заручившись рекоменда¬тельными письмами отца и дяди, налаживал деловые зна¬комства в тех фирмах, которые, как он считал, могли ему в будущем пригодиться. Феликс был доволен племянником и высоко отзывался о его напористости и целеустремлен¬ности.
После того как Лаура познакомила Эдуардо с семьей Линаресов, он по дороге домой рассыпался в благодарностях и расточал комплименты сестрам. Видно было, что осо¬бое впечатление произвела на него Лус. Потом пару раз Эдуардо сообщал Лауре, что звонил Лус и встречался с ней. Глядя на него и припоминая похвалы, слышанные от мужа, Лаура начинала подумывать, что, возможно, Эдуардо бу¬дет подходящей партией для ее любимицы Лус.
Впрочем, она тут же говорила себе, что нечего витать в облаках, потому что времени прошло совсем немного, а Эдуардо был не из тех, кто охотно распространяется о своих делах. Тем более, насколько она знала, Лус всегда была окружена поклонниками, и добиться ее взаимности было не так-то просто.
Феликс вел себя так, как обычно. Целыми днями он про¬падал в конторе, а зачастую и вечером шел на деловые ужины. Иногда на официальные ужины приглашались же¬ны, и тогда Феликс не забывал напомнить Лауре, к какому часу она должна быть готова, заезжал за ней с букетом цве¬тов и на ужине бывал с ней внимателен и любезен. Но когда супруги возвращались домой, Феликс нежно целовал ей ручку и уходил в кабинет готовить очередной контракт.
— Феликс, неужели ты опять оставишь меня в одиноче¬стве? — говорила Лаура.
— Дорогая, ты сегодня была просто восхитительна. Все присутствующие не отрывали от тебя глаз. Если бы не этот проклятый контракт, неужели ты думаешь, я отпустил бы тебя сейчас в спальню одну? Иди к себе, а я приду, как толь¬ко закончу работу.
После таких слов Лауре ничего не оставалось кроме как идти в спальню. Часто она засыпала, так и не дождавшись мужа. Когда же он все-таки появлялся, все происходило как-то буднично и обыденно, и у Лауры оставалось ощу¬щение, что что-то не так.
В один из дней, когда маленький Феликсито спал после обеда и Лаура была одна в доме, не считая слуг, она вдруг достала записную книжку и набрала телефон дона Серхио Кастанеды. Когда она услышала выразительный низкий го¬лос, у нее по спине пробежал холодок.
Добрый вечер, сеньор Кастанеда. Вас беспокоит Лау¬ра Наварро.
—   Божественная донья Лаура!  - услышала она в ответ. — Как я счастлив слышать ваш голос. В этом мега¬полисе,    перенасыщенном    автомобилями    и    нашими ближними, мне не хватает именно таких созданий, как вы, несущих свет и тепло.
—  Благодарю вас, дон Серхио, вы любезны, как всег¬да, — засмеялась Лаура. — А ведь я к вам по делу.
— Я буду рад вас видеть и по делу и независимо от дел, — сказал дон Серхио.
— Нет, вы сначала послушайте. Я говорила с редакцией журнала «Искусство сегодня» и показала им фотографии ваших работ, сделанные в Акапулько. Их заинтересовал материал, и они хотят сделать фотоочерк вместе с вашим интервью. Я не знаю, насколько вас привлекает эта идея, — робко сказала Лаура.
—  Ну что же, если моя скромная персона интересна читателям журнала, я не имею ничего против.
—  Благодарю вас, дон Серхио. И еще одно. В журнале мне предложили, поскольку мы знакомы, чтобы я сама взя¬ла у вас интервью.
— Блестящая идея! — воскликнул дон Серхио. — Мне будет весьма приятно поделиться своими мыслями с такой чуткой собеседницей. Вы могли бы подъехать прямо сегод¬ня. Часа в четыре вас устроит?
— Да, спасибо. Значит, я буду у вас.
В назначенное время Лаура вышла у подъезда дома, где находилась квартира дона Серхио. Когда она поднималась на второй этаж, она почувствовала, что у нее против воли сильно забилось сердце. Дверь открыл сам дон Серхио. В этот раз он был одет в рубашку с распашным воротником и светлые брюки, и его пышная шевелюра не была скрыта шляпой. Он поцеловал Лауре руку и провел ее в гостиную. В здешней квартире было гораздо больше порядка, чем в мастерской в Акапулько, видно, кто-то из вышколенных слуг наводил здесь чистоту, но приметы увлечении хозяина присутствовали повсюду.
Усадив Лауру в кресло, дон Серхио удалился и через не¬сколько минут вкатил столик на колесиках, на котором был кофейник и бутылки с напитками.
— Вы мне позволите курить? — спросил он Лауру и, по¬лучив   разрешение,   закурил  гаванскую  сигару.  Лаура почувствовала какое-то необъяснимое волнение и, чтобы скрыть его, налила себе кофе и стала отхлебывать его ма¬ленькими глотками.
—  Мне очень приятно видеть вас у себя, — сказал дон Серхио. — Я вижу, что вы еще очаровательнее, чем мне помнилось. Вот посмотрите.
Он отошел куда-то в глубь комнаты и вернулся с не¬большой картиной. На листе картона, еще не вставлен¬ном в раму, Лаура с изумлением увидела свое изобра¬жение. Дону Серхио удалось передать присущие ей чувство юмора и стремление к независимости, хотя портрет, по мнению Лауры, отличался от того, что она привыкла видеть в зеркале.
— Я и не знала, что вы закончили эту работу, — сказала Лаура, слегка покраснев.
—  Бесценная донья Лаура, работа над этим портретом доставила мне величайшее удовольствие и помогла мне хоть сколько-то смягчить ту жестокую разлуку, на которую вы меня обрекли, — сказал дон Серхио, явно довольный произведенным эффектом. — Возможно, стоит дополнить репродукцией этой работы те фотографии, которые вы с таким искусством сняли в моей мастерской.
—  О, боюсь, что это может показаться нескромным с моей стороны, — поспешно сказала Лаура. — Хотя портрет мне очень нравится, я даже не ожидала... — Она совсем смутилась и, чтобы скрыть это, стала старательно рыться в своей сумочке, чтобы найти список заготовленных вопро¬сов.
Найдя его, она включила портативный магнитофон и приступила к интервью. Дон Серхио отвечал с явным удо¬вольствием человека, которому доставляет наслаждение слушать собственный голос. Он говорил плавно, теми ха¬рактерными цветистыми оборотами, которые отличали его речь. Лаура забыла о том, что она интервьюер, и слушала с неослабевающим вниманием, то с изумлением, то с улыб¬кой. Наконец, ответы на вопросы были закончены, и Лаура выключила магнитофон.
—  Благодарю вас, это было так интересно, — сказала она. — Во всяком случае ваши взгляды на жизнь и на искус¬ство поражают оригинальностью.
— Ну что ж, — сказал дон Серхио, явно польщенный, — ваш покорный слуга привык руководствоваться не рас¬хожими  представлениями  толпы,   а  той  божественной искрой, которую с юных лет я ощутил в своей груди.
Лаура не выдержала и рассмеялась.
— С вами разговаривать одно удовольствие, — сказала она и вдруг замолчала, потому что почувствовала на себе неотрывный взгляд дона Серхио. Она попыталась отвлечь¬ся тем, что стала убирать в сумку магнитофон и листы с записями, но он продолжал смотреть на нее, как будто пытаясь взглядом приковать ее к месту.
—  Я бы хотела сделать еще несколько ваших фотог¬рафий в этой квартире, — сказала Лаура, берясь за сумку с фотопринадлежностями.
—   Прошу вас,  подождите немного,  — сказал дон Серхио, медленно встал со своего места и подошел к креслу, где сидела Лаура. — Прекрасная Лаура, — произнес он как бы машинально и погладил ее плечи, — живописного порт¬рета недостаточно. Эти черты, это совершенное тело. Их можно передать только в скульптуре.
Лаура попыталась засмеяться.
— О, боюсь, что совершенство очень относительное.
Серхио продолжал гладить ее, проводя пальцами по шее, по щеке, потом по волосам.
— Ах, Лаура, вы сами не знаете, как вы прекрасны.
Лаура решительным движением встала и взялась за фотоаппарат. Она посмотрела на дона Серхио и увидела, что он глядит на нее пристально и в то же время с иронией.
— Ах, донья Лаура, чего же вы боитесь?
— Я не боюсь, — сказала Лаура не совсем твердым голо¬сом.
Серхио приблизился к ней и взял ее за руку.
—  Нет   вы боитесь. Боитесь зова собственной души, боитесь отойти хоть на шаг от канонов, навязанных вам извне. Вы прекрасны и должны чувствовать себя королевой своей судьбы. Для меня было бы большой честью, если б вы ответили  взаимностью  на  мое  чувство  восхищения  и искреннего благоговения, которое я испытываю.
—  Я весьма польщена, сеньор, — сказала Лаура, — отнимая руку, — но вы забываете о том, что я несвободна.
—  Я помню об этом, прелестная Лаура, — сказал Серхио. — Я сам неоднократно был связан узами брака. Но это не должно мешать союзу двух сердец, которые стучат в унисон.
Лаура решила, что это подходящий случай, чтобы удо-волетворить свое любопытство.
— Простите, вы, кажется, говорили, что у вас трое сыно¬вей?
—  Да, именно так. Я был женат трижды, и каждая из моих   супруг,   дай   Бог   им   здоровья,   одарила   меня мальчиком. Моего старшего сына Пабло вы видели в Ака-пулько.
— Да, я помню. А сколько лет другим детям?
— Моему второму сыну Антонио тринадцать, а младше¬му Констанцио девять. Со всеми тремя у меня самые прек¬расные отношения.
— И с бывшими женами тоже?
—  По-разному. Я предпочитаю общаться со своими мальчиками в доме моей матери. Она их всех обожает, и они часто у нее гостят. Разумеется, Пабло теперь взрослый и совсем самостоятельный.
— Как необычно, — задумчиво произнесла Лаура. — А можно спросить, по какой причине вы всякий раз раз¬водились?
— Причины разные, — ничуть не смущаясь, сказал дон Серхио. Разумеется, первый раз я женился совсем молодой, моложе, чем Пабло сейчас. В молодости так легко сделать ошибочный выбор. Моя первая супруга вполне обеспечена и замужем на человеком, который ей больше подходит по общности взглядов.
— А второй раз? — спросила Лаура уже с откровенным любопытством.
— О, с моей второй супругой я познакомился в Италии, волшебный край муз и красоты. Мы с ней были очень увле¬чены друг другом, кроме того, ей безумно хотелось посмот¬реть Мексику. А потом родился Антонио.
— Ну а третий брак?
— О, это запутанная и неожиданная история, забавное стечение обстоятельств... Я вам подробнее расскажу как-нибудь в другой раз. Но я не жалею: маленький Констанцио служит отрадой и мне, и своей матери.
— Так что же, дон Серхио, — спросила она, — вы теперь окончательно разочаровались в браке?
Серхио бросил на нее пламенный взгляд.
— О нет, прекрасная Лаура. Видно, Бог дал мне натуру вечного искателя, я никогда не могу разочароваться в женщинах. В них сосредоточена вся мудрость и сияние это¬го мира. Когда я вижу вас, Лаура... — Он шагнул к ней, положил ей руку на плечо и неожиданно поцеловал. Его поцелуй был мягким и чувственным, он как будто обво¬лакивал Лауру, и ей показалось, что еще чуть-чуть, и она не сможет сдвинуться с места.
—  Нет, дон Серхио, — сказала Лаура, отстраняя его и решительно берясь за сумку с фотоаппаратом. — Мне надо срочно сделать снимки, а после этого я должна идти. Я се-годня вечером должна подготовить материал в редакцию.
Серхио больше не приближался, но продолжал прямо смотреть ей в глаза.
— Я отпущу вас, Лаура, только при том условии, если вы назовете день, когда вы опять придете ко мне.
Лаура опустила глаза.
— Я вам позвоню, — шепнула она.
Когда Лус пыталась понять, с какого момента дела пошли   в   каком-то   нежелательном   направлении,   она решила, что это началось задолго до странного появления Вилмара Гонсалеса в ее жизни. Пожалуй, приближение неприятностей стало ощущаться еще тогда, когда Дульсе, вообразив   невесть   что,   вдруг   устроила   грандиозную истерику и отказалась выходить из дому. Конечно, у Лус своих забот хватало, но ведь недаром они были близнецами: когда у одной что-то было не в порядке, другая тоже чувствовала себя неуютно. Лус в то время даже сознание того, что Пабло в нее сильно влюбился, перестало радовать.
Как назло, Инес в те дни то и дело спрашивала при встрече или по телефону, не появился ли в городе отец Пабло Кастанеды. Поэтому, когда Пабло очередной раз поз-вонил, Лус решила убить двух зайцев одним ударом и спросила, может ли он выполнить свое обещание и пред¬ставить своему отцу ее подругу.
— Ну разумеется, — с готовностью отозвался Пабло. — Я уже говорил с отцом: он ждет нас завтра в шесть часов.
Когда девушки собирались на встречу, Инес вся сгорала от нетерпения, предвкушая знакомство с «творческой личностью», а Лус отнеслась к этому без особого энтузиаз¬ма. Конечно, отец Пабло — занятный тип, но она по опыту знала, что в присутствии Инес никто не может ее перего¬ворить, и, значит, самой Лус дон Серхио вряд ли сможет уделить внимание. Ее предчувствия оправдались. Инес прямо с порога стала выражать свое преклонение перед «выдающимся художником» и сыпать заумными комплиментами в его адрес. Дон Серхио сразу растаял и обратил все красноречие на новоприобретенную пок¬лонницу. Через несколько минут Лус стало скучно, и даже подмигивания Пабло, который делал ей знаки, предлагая оставить любителей искусства одних, а самим улизнуть, ее не радовали. Правда, через полчаса, увидев, что Инес гото¬ва разглагольствовать в том же духе неопределенное время, Лус поднялась с места.
—  Благодарю вас, дон Серхио, — произнесла она. — Мне было чрезвычайно интересно посмотреть ваши работы. Как жаль, что я должна уходить. У меня назначена встреча с моим преподавателем.
Пабло проворно поднялся, чтобы сопровождать ее. К до¬саде Лус, она обнаружила, что остальные двое, любезно с ними попрощавшись, еще до того, как за ними закрылась дверь, углубились в искусствоведческую беседу, грозив¬шую стать бесконечной. Лус была уязвлена и свое разоча¬рование выплеснула на бедного Пабло, которому пришлось терпеть ее колкости. Правда, расставаясь у дверей консер¬ватории, она смягчилась и дала ему обещание встретиться с ним через неделю, когда сдаст очередной зачет.
К сожалению, именно тогда Лус, не подумав, прого¬ворилась Пабло о том, что ее сестра отправляется в Париж. Надо же было найти хоть какую-то нейтральную тему для разговора. Пабло, который рад был всякому поводу пови¬даться с ней, поспешно выразил готовность прийти про¬водить Дульсе. И надо же было так случиться, что букваль¬но через несколько дней Лаура привела в дом Линаресов молодого Эдуарде Наварро.
Эдуардо с первой встречи произвел на Лус бла¬гоприятное впечатление. Будучи всего на два года старше Пабло, он казался гораздо взрослее его, потому что обладал уверенными манерами, высказывал свои мнения решительным и категоричным тоном и обладал более трез¬вым и холодным взглядом на жизнь. Лус инстинктивно почувствовала, что завоевать его внимание задача более трудная, а значит это более интересно, чем все, с чем она сталкивалась до сих пор.
Ей казалось, что она на пути к успеху, потому что во время той первой встречи он подолгу со значением смотрел ей в глаза и во время разговора постоянно обращался к ней. И как назло, после этого он столкнулся с Пабло в аэропорту во время проводов Дульсе. Правда, воспользовавшись про¬щальной суетой, Лус всего лишь холодно кивнула Пабло и быстро отошла, а Эдуардо большую часть времени стоял в окружении родственников. Тем не менее, по всей видимости, от Эдуардо не ускользнули трогательные взгля¬ды, которые Пабло издали бросал на Лус. Когда, проводив Дульсе, вся компания шла к машинам, Эдуардо оказался рядом и спросил:
- А кто этот меланхоличный тип, который смотрел на тебя с таким обожанием? Безутешный поклонник?
-   А,  ты  говоришь о Пабло,  - стараясь казаться непринужденной, ответила Лус. -Дульсе познакомилась с ним   в   Акапулько,   когда   мы   отдыхали.   Он   изучает медицину и бросился ей на помощь когда она упала. — Про себя Лус благодарила судьбу, что обстоятельства позволили ей объяснить появление Пабло таким образом.
-  В самом деле? - насмешливо бросил Эдуардо. — А мне показалось, что его больше интересуешь ты. — В этот момент они подошли к стоянке машин, и Эдуардо поднес ее руку к губам на прощание. — Лус, я думал о нашей встрече, — сказал он и снова пристально посмотрел ей в глаза. — Мы должны увидеться еще, как ты считаешь?
— Ну конечно, Эдуардо, — сказала Лус, стараясь не вы¬дать своего волнения.
— Итак, до встречи, — произнес Эдуардо, садясь за руль машины.
В тот момент Лус была уверена, что произвела впечат¬ление на Эдуардо и что тот не замедлит позвонить ей. Поэ¬тому, когда на следующий день Селия, подзывая ее к теле-фону, не удержалась и шепнула: «Приятный мужской голос, сеньорита», Лус не сомневалась, что это именно он.
— Лус у телефона, — прозвучал ее голосок.
—   Лус, дорогая, как ты себя чувствуешь? Не сог¬ласишься ли ты встретиться со мной? — услышала она сло¬ва, которые произносил не Эдуардо, а другой мужчина. Ра-зочарование было настолько острым, что Лус не сразу осознала, с кем именно она разговаривает и что должна отвечать. — Лус, дорогая, — уже обеспокоенно продолжал мужчина, — почему ты молчишь? Ты не узнала меня? Это Пабло.
— Ах, это ты, Пабло, рада слышать тебя, — машинально сказала Лус, потихоньку приходя в себя.
—  Дорогая, мы ведь собирались сегодня куда-нибудь пойти. Если ты не против, я сейчас заеду за тобой. Ты бу¬дешь дома?
Лус соображала непривычно медленно.
—  Да, я буду дома, — безо всяких эмоций сказала она, положила трубку и тут же ощутила досаду. Досадо¬вала она на все сразу: на то, что это оказался не Эдуардо, на то, что сам Эдуардо не спешит со звонком, на то, что если он все-таки позвонит, ее не окажется дома, так как этот несносный Пабло вытащит ее в какое-нибудь кафе или на дискотеку.
В это время Пабло, радостный в ожидании встречи, хотя и несколько смущенный странным тоном Лус, подъезжал к ее дому. Он еще не догадывался, что за эти несколько дней Эдуардо Наварро, еще не подозревая о его существовании и не прилагая к этому никаких усилий, превратил его в «это¬го несносного Пабло».
Лус за это время от скрытого раздражения перешла к явному протесту: «Почему я вообще должна с ним ехать? Неужели он не догадывается о том, что я им не дорожу? Где его гордость?» — разжигала она себя. Она могла бы ответить сама себе, что ее уклончивое поведение не давало Пабло особых надежд на быстрый успех, но поощряло его деликатную настойчивость. Он неукоснительно вел себя в тех рамках, которые очертила ему Лус. Его предпри¬имчивость простиралась только на поиски поводов для встреч да на прощальные поцелуи в автомобиле. Но даже в этих поцелуях упрекать его было трудно — любой мужчина не может легко отречься от радостей, уже однажды им полученных от дамы своего сердца, и «несносный Пабло» не был исключением.
Но если бы и нашелся кто-то храбрый, кто смог бы все это сказать Лус, вряд ли бы она сейчас его послушала. И уж тем более она не собиралась долго слушать вошедшего Паб-ло. Его робкий и вопрошающий взгляд настоящего влюб¬ленного, нерешительность в движениях, которая появилась после того, как он натолкнулся на ее ледяной взгляд, пока-зались ей недостойными настоящего мужчины (тем более, что теперь у нее появился эталон для сравнения).
— Добрый день, Лус. Куда мы поедем? — Пабло попы¬тался вести себя как ни в чем не бывало.
— Добрый день. Вопрос в другом — поедем ли мы вооб¬ще куда-нибудь?
— Лус, что случилось?
— А почему что-то должно было случиться?
— Такое внезапное изменение планов не может не тре¬вожить. Оно говорит либо о перемене обстоятельств, либо о перемене чувств, Лус.
—  О чувствах говорить просто смешно. Сначала мне приписываются какие-то чувства, о которых я ничего не знаю, а потом перемена этих самых чувств. Раз ты так хорошо за меня все сам додумываешь, значит, я сама в этих отношениях явно лишняя. Ведь тебя не волнует, что я на са¬мом деле чувствую.
—  Не знаю, что тебе и ответить. Ты просто ошеломила меня. В прошлый раз я расстался с одной девушкой, а сегодня говорю совсем с другой. — Он растерянно провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.
Недовольная, неприступная Лус стояла, вздернув под¬бородок, капризная, но, на беду Пабло, хорошенькая, как никогда. В эту минуту ее женского торжества, которое оба они хорошо осознавали, ни он, ни она не заметили прискор¬бного перехода. Лус сделала маленький, незаметный шаг превращения доброжелательной, сострадательной де¬вушки в самовластную и капризную женщину. Но Пабло было не до анализа ситуации и уж тем более не до осуж¬дения Лус. Он скорее чувствовал, чем понимал, что в этой ситуации есть что-то недостойное Лус, и поспешил за¬кончить сцену.
— Наверно, я действительно вел себя недостаточно чут¬ко. Прости мне мою навязчивость. Если тебе понадобится помощь, ты можешь всегда обратиться ко мне. А сейчас поз¬воль мне уйти.
Теперь Лус не узнавала его. Она взяла нешуточный раз¬гон, и такое неожиданное и достойное отступление противника поставило ее в глупое положение. Но, на ее счастье, в Пабло не было заметно никакого торжества, он даже осунулся. С поклоном он направился к выходу и, не оглянувшись, вышел.
Эта перемена, свершившаяся с ним на ее глазах, за¬ставила ее подбежать к окну и неотрывно глядеть, как изгнанный ею мужчина не заносчиво, но и отнюдь не с побитым видом направляется к автомобилю, садится в него и исчезает из пределов ее видимости. Из ее жизни.
«Вот и хорошо», — безо всякой убежденности подумала она. На секунду она оживилась, вспомнив об Эдуардо и подумав, что он никогда не столкнется в ее доме с Пабло. Что сказал бы Эдуардо, если бы слышал сегодняшний раз¬говор? Понял бы он, что Пабло принесен на алтарь ее вне¬запной любви к Эдуардо?
И вдруг она поняла, что больше всего хочет, чтобы не только Эдуардо, а вообще никто никогда не узнал бы об этой сцене. Она осознала, что настоящая дама сумела бы расстаться иначе, не поступившись мягкостью манер и деликатностью речи.
В то же время она знала, что об этом разговоре никто никогда не узнает, если не проболтается она сама. Женщина может достоверно оценить мужчину только тогда, когда разрыв с ним остался позади. Когда Лус сто¬яла, слегка отодвинув портьеру, она понимала, что от нее к своей машине идет по-настоящему благородный мужчина.

ГЛАВА 14
Проповедник Вилмар Гонсалес медленно ехал по тем¬ным улицам Мехико на своей темно-вишневой машине — аккуратной, в меру престижной и одновременно скромной, под стать святому человеку.
Он был доволен проповедью. Пусть на нее пришло не так много народу, это не самое главное. Все равно его труд¬ная миссионерская деятельность по «ловле душ» в тради-ционной католической Мексике сполна и достаточно щедро оплачивается его собственной церковью — одной из мно¬гочисленных протестантских сект, старающихся раскинуть сети по всему миру. Секта, к которой принадлежал сам Гон¬салес, вела миссионерскую деятельность очень широко — от островов Южного моря до России.
Это давало Гонсалесу и еще одну возможность — под видом скромного проповедника ездить по самым разным странам и выполнять поручения еще одной организации, цели которой были весьма далеки от божественных. Сейчас его присутствие требовалось здесь, в Мехико.
Для Гонсалеса — протестантского проповедника Мекси¬ка была крепким орешком. Воспитанных с детства в духе католицизма мексиканцев было не так-то просто сбить с толку и привести в лоно совершенно чуждой им раз¬новидности христианства. Но Вилмар Гонсалес не оставлял надежды. Пусть это будет сначала несколько десятков человек — но это уже результат, тем более если они начнут исправно посещать молитвенные собрания и уплачивать какую-то часть дохода.
Гонсалес был уверен в успехе - сейчас все люди в мире помешаны на здоровье, и пропаганда вреда курения и пьянства должна найти самый живой отклик у пожилых женщин, которые обычно составляли первые несколько де¬сятков прихожан. Но за ними придут и другие. Вот, например, эта девушка...
При воспоминании о Лус Гонсалес даже прищелкнул языком, благо его не видела сейчас его паства. «Хороша, чертовски хороша», — промелькнула у него в голове мысль, которую падре Игнасио скорее всего счел бы недостойной представителя любой церкви.
Но помимо Гонсалеса-проповедника существовал еще и Гонсалес — член некоей совершенно иной организации. И хотя этот второй Гонсалес также не злоупотреблял табаком и алкоголем, но мог выпить чашечку кофе, а уж по части женского пола был большой знаток и любитель.
Он заметил Лус еще тогда, когда приходил в консерва¬торию на выступление хора. Прекрасный голос, велико¬лепная осанка, правильные черты лица, а главное, какой-то внутренний магнетизм — эта девушка притягивала к себе взгляды. Именно поэтому Гонсалес ей-то и позвонил первой в надежде заполучить ее для своих проповедей. Она могла бы не только петь в хоре, но, скажем, сыграть роль ангела. Это обычно очень впечатляет зрителей — внезапно появляется девушка вся в белом с небольшими крылышками за спиной. Старушки в восторге. Гонсалес вздохнул.   Почему-то   всегда   так  получалось,   что  де¬вушки, которых он выбирал на роль ангела, в конце кон¬цов начинали «славить Господа в теле своем» вместе с ним,  другими словами,  становились его любовницами. Второй,   скрытый   Гонсалес   все-таки  воздействовал   на Гонсалеса-проповедника.   Эти   любовные   связи   всегда приходилось тщательно скрывать от тех, кто приходил на его  проповеди.   Но  поскольку  Гонсалес,   обличая  пот¬ребителей чая, кофе и кока-колы и восхваляя тех, кто занимается спортом и заботится о своем здоровье, никог¬да не бичевал прелюбодеяние, он, можно сказать, не пос¬тупал вразрез со своим собственным учением. В конце концов,   Господь  дал   нам  тело,   сказав,   как  известно, «плодитесь и размножайтесь». Значит, секс — это в неко¬тором смысле форма прославления Господа «в теле сво¬ем».
Гонсалес вздохнул. К сожалению, эту истину он не мог пропагандировать публично, да и убеждать в ней некото¬рых «прекрасных дев» оказывалось не так-то просто осо¬бенно теперь, когда он стал старше. И все же почему бы не прочесть небольшую проповедь этой Лусите Линарес? Она как будто не похожа на набожную святошу.
Доктор Гонсалес припарковал свою машину у дома, где сдавались роскошные квартиры, и медленно, с чувством собственного достоинства, стал подниматься наверх. Он проживал здесь с сеньорой Ренатой Гонсалес, которую представлял всем как свою жену. У Вилмара Гонсалеса действительно когда-то была жена, она и сейчас жила в ка-ком-то небольшом бразильском городке, откуда родом был и сам Гонсалес. Но с той женой он не виделся по крайней мере лет тридцать, хотя так никогда и не оформил с ней официального развода.
После этого у Гонсалеса было несколько «жен», с кото¬рыми на людях он всегда вел себя с подчеркнутым ува¬жением и даже почтением. Особенно это показное ува¬жение усилилось после того, как Гонсалес стал профессиональным проповедником. Его почитателям было невдомек, что зачастую, переезжая в другую страну, он появлялся там уже с новой женой, которую тем не менее всегда выдавал за первую и единственную женщину в своей жизни.
Ренату он встретил лет десять назад как раз в Мехико, он собирался перебираться с проповедями на пару лет в Перу, и его предыдущая «жена», капризная, хоть и очень привлекательная женщина, не захотела, как она выража¬лась, «хоронить себя в этой дыре». И тут Гонсалесу встретилась Рената, она была в меру хорошенькая и рабо¬тала в те времена в ночном кафе «Твой реванш». Она с радо¬стью согласилась оставить эту работу, чтобы в белом платье с крылышками выступать перед восхищенными индейцами Перу.                                                                       
Рената оказалась для Гонсалеса настоящим кладом. Она слушалась его, делала все, что он хотел, не влезала в его де¬ла и не обращала внимания на его новых «ангелочков». Она считала своего «мужа» святым человеком, почти полубо¬гом, для которого оскорбительны подобные подозрения. То, что когда-то он стал обращать внимание на нее и сделал ее своей любовницей и до сути гражданской женой, нисколько не нарушало ее веры в невероятную возвышенность этого человека. И в этом нет ничего удивительного, люди часто проявляют поразительную слепоту, когда не хотят видеть то, что им было бы неприятно.
При этом сам Гонсалес обращался с Ренатой немного свысока. Он твердо, но совершенно спокойно добивался от нее полного послушания. Разумеется, о том, чтобы он повысил на нее голос и тем более поднял руку, не могло быть и речи, в арсенале Вилмара Гонсалеса были другие, на самом деле куда более действенные методы. Он мог, например, уйти в себя и некоторое время не разговаривать и вести себя так, как будто Ренаты вообще нет в комнате, и продолжал вести себя так до тех пор, пока отчаявшаяся женщина, которая просто не могла этого выносить, не дела¬ла то, чего требовал муж.
К тому же она была хорошей хозяйкой, готовой день и ночь резать салаты, жарить морковные котлеты, давить соки и выдумывать все новые вегетарианские блюда.
С ролью ангела ей, разумеется, пришлось расстаться, для выступлений в Мехико Рената не подходила — здесь ее могли случайно узнать, да и возраст у нее был уже не ан-гельский. Но бросать ее Вилмар вовсе не собирался. Если какая-то женщина на свете и устраивала его в качестве же¬ны, то только покорная, боготворившая его Рената, удачно совмещавшая функции любовницы и служанки.
Вот и сейчас она ждала его: стол был красиво сервирован, были приготовлены его любимые веге¬тарианские блюда, стояла бутылка с минеральной водой, кувшин свежего апельсинового сока.
Тщательно помыв руки, Вилмар вытер их белоснежным полотенцем и сел за стол. Он не спеша заправил за во¬ротник крахмальную салфетку и прочел молитву. Затем неторопливо стал обедать.
— Ну как прошла проповедь? — спросила его Рената.
Неплохо, — кивнул головой Гонсалес. — Кстати, се¬годня пришла еще та девушка с красивым голосом, которую я хотел привлечь с самого начала. Очень талантливая певица, Лус Мария Линарес.
— Линарес? — переспросила Рената. — Она из Мехико?
— Да, — кивнул головой Вилмар. — А что? Тебе что-то говорит   это   имя?   —   Он   внимательно  посмотрел  на сожительницу.
— Не знаю, — замялась Рената.
Десять лет назад, даже больше, когда она была девуш¬кой из «Твоего реванша», у нее был постоянный клиент, ко¬торого звали Рикардо Линарес. Возможно, это его дочь? Но в Мехико много людей носит эту фамилию, так что это разумеется, совпадение. Ренате не хотелось липший раз на¬поминать Вилмару о тех временах, тем более что он сам был частенько не прочь напомнить ей о том, «откуда он ее вы¬тащил».
Гонсалес сразу понял, что жена увиливает, пытаясь о чем-то умолчать. Этого он не любил. Он требовал от людей полной откровенности.
—  Умолчание — это та же ложь или лжесвидетельст¬во, — торжественно произнес он, отрываясь от еды. — И значит, умалчивать — это нарушать одну из десяти запо¬ведей   Господа   нашего.   «Идущего   путем   правды   Он любит», а тех, кто лжет, «ввергнут в печь небесную: там будет плач и скрежет зубов».
Рената опешила. Вилмар пустил в ход тяжелую артиллерию. «И что ему за дело до этого Рикардо Линареса?» — подумала она но, зная по опыту, что от мужа так легко не отделаешься, решила сказать все, что знала:
—  Я была знакома с Рикардо Линаресом по «Твоему реваншу». В то время, если я не ошибаюсь, он был вдовцом. Его жена погибла за несколько лет до этого во время того ужасного землетрясения. У них остался ребенок, кажется, именно девочка. Сейчас ей должно быть лет восемнадцать — двадцать.
— А что за отношения были у тебя с этим Линаресом? — невозмутимо спросил Вилмар. 
— Ну… — замялась Рената.
Вилмар решил подбодрить ее:
— В «Послании к Римлянам» сказано: «Все согрешили и лишены славы Божьей».
— Он был одно время одним из моих постоянных… друзей, — призналась Рената.
— Кем был, где работал этот грешник? — спросил Гонсалес. — Возможно, ты помнишь даже, где он жил в то вре¬мя?
— Нет, адреса его я не знала, — ответила Рената, — это было как-то не принято. А работал он, погоди... в каком-то страховом агентстве, кажется. Это иногда бывало предме¬том шуток в кафе.
Гонсалес спокойно принялся доедать обед. Он ел нето¬ропливо, хорошо прожевывая каждый кусок. Недаром он так много внимания в своих проповедях уделял именно зу¬бам. У него самого зубы были в полном порядке — за большие деньги он лет в сорок пересадил себе зубные заро¬дыши, так что в свои пятьдесят три года обладал зубами двадцатилетнего. При этом этическая сторона этой опе¬рации его не очень волновала — откуда могли появиться здоровые молодые зародыши, иначе как быть взятыми у погибших в автомобильных катастрофах детей.

Лус думала о чем угодно, только не о проповеднике, у которого выступает Чата и который так странно смотрел на нее во время их непродолжительной встречи, когда вдруг зазвонил телефон. Лус поспешно взяла трубку, думая, что звонит Эдуардо. Велико же было ее разочарование, когда она услышала характерный бразильский акцент:
— Сеньорита Линарес?
«Господи, — подумала Лус, — и что ему от меня надо! Я же ему сказала, что работать с ним не буду ни за что, пусть хоть миллион предложит».
— Да, я вас слушаю, — сухо ответила она.
—  Я прошу огромного извинения, — продолжал гну¬савить доктор Гонсалес. Он говорил коряво и одновременно витиевато, что в сочетании с его акцентом создавало какой-то комический эффект. — Наша встреча была краткой и за¬кончилась вашим уходом, но все же я хочу задать вам один очень незначительный вопрос.
— Да, я слушаю, — уже с некоторым нетерпением пов¬торила Лус.
—  Имя вашего отца Рикардо Линарес, если я не делаю ошибки? — спросил проповедник.
—  Нет, вы не делаете ошибки, — передразнила его Лус. — Его зовут именно Рикардо Линарес.
—  Служил ли он десять лет назад в страховом агент¬стве? — задал следующий вопрос Вилмар Гонсалес.
— Он и сейчас там служит, — ответила Лус и в свою оче¬редь спросила: — А почему это вас, собственно, интересует, доктор Гонсалес? Мой отец как будто никогда не изъявлял желания вступить в вашу секту.
Лус сознательно употребила слово «секта», а не «цер¬ковь» — падре Игнасио объяснил ей, что по своей сути все эти новые «церкви» — не более чем довольно вредные сек¬ты, и некоторые из них весьма далеко отходят от учения Христа, хотя и выступают, как они слышали, от его имени.
—   Среди моих последовательниц есть одна святая женщина, которая когда-то знала вашего отца и, возможно, хотела бы возобновить знакомство.
— Я не уверена, что этого также захочет и мой отец! — отрезала Лус.
Разговор стал уже не просто утомлять, а раздражать ее. Что еще за святая женщина, которая хочет возобновить знакомство с ее отцом! Бред какой-то!
— Тогда поможете вы, - вдруг услышала она невероят¬но изумивший ее ответ.
— Я?! — повторила ошарашенная Лус. — С какой стати?
— Дело в том, что эта женщина, — сказал Гонсалес и вздохнул с деланным сожалением, — эта женщина в прош¬лом была блудницей. Но и Мария Магдалина когда-то была блудницей, а стала святой. Она встретилась мне, когда она была уже готова обратиться к Богу. И таковой сделало ее материнство. Ибо появление новой души...
— Я не понимаю, какое отношение все это может иметь к моему отцу и ко мне! — резко оборвала проповедника Лус, которую уже тошнило от его речей. Она уже была гото¬ва бросить трубку.
—  Ибо ребенка зачинает женщина лишь при помощи мужчины, — сказал проповедник, и Лус в его словах послы¬шалась насмешка. — И вряд ли это был еще один случай не¬порочного зачатия.
— Что вы хотите сказать? — Лус, кажется, уже догада¬лась, куда клонит этот мерзкий «динозавр».
—  Не стоит так волноваться, дорогая Лус, — ответил Гонсалес. — Все мы на этой грешной земле сестры и братья, и что удивительного в том, что у вас сыскался еще и единок¬ровный брат.
— Этого не может быть! — крикнула Лус. — Вы лжете!
Проповедник хотел еще что-то сказать, но девушка уже бросила трубку.
«Это ложь, — сказала себе Лус, когда, бросившись в кресло, попыталась осмыслить все сказанное. — Этот чело¬век подлец, и он от нас чего-то хочет. Вот зачем он приду¬мал этого ребенка. Этого не может быть!» Но чем больше Лус думала над словами проповедника, тем больше запуты¬валась. Сомнение, как ядовитая змея, вползало в ее соз-нание. «Ведь это было давно, когда мы с мамой еще жили в Гвадалахаре, а я и не знала, что отец и сестренка живы... Мало ли что тогда могло случиться...» Тем не менее Лус решила до поры до времени никому ничего не говорить.
—  С кем ты там разговаривал? — удивленно спросила Рената мужа, увидев, что он сжимает трубку, из которой доносятся частые гудки.
—  С дочерью этого грешника Рикардо Линареса, — ответил проповедник. — Она не захотела со мной разго¬варивать. Что ж, настанет день, и она сама придет ко мне.

Лус недолго мучилась, раздумывая над словами Вилмара Гонсалеса. Скоро события стали разворачиваться с такой быстротой, что она и думать забыла и о проповеднике, и о его намеках.
В тот же вечер Эдуардо Наварро пригласил ее покатать¬ся на машине. Это было прекрасно, как в сказке.
За окнами проплывал город — огни, яркие пятна рекла¬мы, светящиеся стрелы многоэтажных домов. Лус неотрыв¬но смотрела в окно, но почти ничего не видела. Эдуардо, отрывая руку от руля, властно и крепко сжимал ее колено. Лус знала, что надо сделать ему замечание, прервать эту игру, но как? Жесты Эдуардо были так уверенны, словно именно он вел себя по всем правилам этикета, а она была жеманной провинциалкой, не умеющей принимать вполне пристойное ухаживание благородного мужчины. Чтобы скрыть свое замешательство и смущение, Лус напряженно смотрела в окно. Она боялась его спокойного взгляда (он гладил ее колено — и был абсолютно спокоен), его снисходительного неодобрения, своей неопытности. В его присутствии ее юная стыдливость казалась чем-то старо¬модным. Не такой должна быть женщина, сидящая в рос¬кошной машине галантного Эдуардо, не стыдливой девоч¬кой, путающейся даже невинного прикосновения, а вполне достойной, уверенной в себе сеньоритой, за которой можно и нужно ухаживать, а она должна принимать знаки внимания снисходительно, но с удовольствием.
—  Лус, ты не хочешь выпить? — Голос Эдуардо почти напугал    ее,    так   она   успела   замкнуться   в   своих переживаниях.
— Выпить? Да, конечно, немножко аперитива... — Она не могла подобрать слова. Его спокойствие и уверенность порождали в ней беспокойство и неуверенность. Признан¬ная красавица, покорительница сердец превращалась в гад¬кого утенка. Господи, что происходит с Лус? Что с ней, почему дрожат ресницы, холодеют руки? Лус попыталась совладать с собой.
—  Очень хочется прохладительного, сегодня особенно жарко, — проговорила она сквозь натянутую улыбку.
—  Да, жарко, очень жарко. — Рука его скользнула по колену девушки, осмелилась на более решительный жест.
Лус невольно вздрогнула. Эдуардо обхватил руками руль, машина мягко затормозила.
Они вошли в прохладную темноту бара, неброско, но до¬рого обставленного. За стойкой их ждал сдержанный сеньор с вежливой, но не ослепительной улыбкой. Бармен словно бы наблюдал и оценивал, тот ли клиент пришел в это заве¬дение.
— Лус, дорогая, что бы ты хотела выпить?
— Кьянти, если можно.
Эдуардо сдержанно улыбнулся и галантно отвел ее к столику из темного дерева. Через минуту Лус медленно но с удовольствием потягивала холодное вино из запотевшего бокала. Она каким-то шестым чувством поняла, что Эдуардо здесь принят как свой, как достойный и почтенный клиент. Что в нем? Деньги? Нет, сорить деньгами он не любит, он их ценит и тратит, как тратят что-то невос¬полнимое, здоровье или счастье.
Лус не заметила, как бокалы были заменены на новые. Эдуардо поднял свой и пригубил его.
— За твою красоту, милая Лус.
Лус пригубила свой бокал. Божественный вкус. Она да¬же не знала, что это. Вкус незнакомый, но какой букет, ка¬кой тонкий, терпкий аромат. Девушка поймала взгляд бар-мена, как бы случайно скользнувший по ней. Лус поняла: она здесь своя, и не просто своя, она уважаемая, до¬сточтимая сеньорита. Пожалуй, впервые мужчина оценил не ее красоту, а что-то другое, что трудно было назвать. Сидя рядом с Эдуардо, она впервые прониклась ощущением собственной значительности, которого никогда раньше не испытывала.

В другой раз Эдуардо остановил мягкий бег своего рос¬кошного автомобиля недалеко от фонтанов. Именно тех, которые Лус особенно любила. Как он угадал? Перелива-ющиеся разноцветными огнями струи напоминали причудливые цветы. Они все время менялись, играли, рас¬сыпаясь бисером и наполняя воздух свежестью. Лус хотела подойти поближе, чтобы брызги живительной влаги освежили лицо. Она чувствовала, как горят ее щеки. Но рука Эдуардо властно обхватила плечи, он прижал ее к сво¬ему телу.
— Лус, тебе здесь нравится?
— Очень! Я люблю эти фонтаны. Они красивые, правда?
— Ты здесь часто бываешь?
— Иногда.
— Одна?
—  Бываю и одна. Фонтаны так хороши, что приятно просто смотреть на них, думать о своем, чтобы никто не ме¬шал...
Лус смутилась. Эдуардо засмеялся.
— А я тебе не мешаю?
Кажется, она совсем его не обидела. К Лус вернулась уверенность, а с нею желание подурачиться.
— Мешаешь! Немножко.
Она освободилась от его руки и подбежала совсем близко к воде. Тут же ее лицо, шея, руки покрылись прохладными капельками. Как хорошо! Какое блаженство! Жаль, что нельзя броситься в фонтан. Надо бы остудить шальную радость, которая ее переполняла. Что с ней, почему ей так легко? Еще десять минут назад Лус была неспокойна, зажа¬та, стеснялась каждого своего жеста. А сейчас она готова была прыгнуть в воду и под доносящуюся из соседнего кафе музыку станцевать — по колено в воде.
Невесть откуда появившийся загорелый мальчуган, блеснув озорной улыбкой, зачерпнул две горсти воды и окатил платье Лус с возгласом «Вива сеньорита!» и тут же исчез. В первый момент влага освежила девушку и она даже не поняла, что произошло. А потом с испугом заметила, что светлый шелк ее любимого платья потяжелел, облепил ноги. Где Эдуардо? Она не слышала его голоса, не чувство¬вала его присутствия. Ужасная догадка ударила ее, как хлыстом. Она смутила его! Она вела себя, как девчонка из нищего квартала, и теперь он не захочет к ней приблизиться.
Лус обернулась и увидела Эдуардо. Он стоял там, где она его покинула, не улыбался, но и не сердился. В ярких огнях прожекторов его глаза блестели странным блеском. Лус не знала, как освещает ее свет фонтанов, как прекрасно ее юное тело, просвечивающее сквозь мокрый шелк, она только видела, что Эдуардо смотрит на нее, не отрываясь.
Ей стало зябко.
Она приблизилась к Эдуардо, и он очнулся от за¬бытья.
— Извини, Эдуардо, - тихо сказала Лус, - мне надо переодеться.
— Нет, — отрывисто ответил Эдуардо, — никаких пере¬одеваний. — Голос его смягчился. - Девочка моя, я не от¬пущу тебя ни на минуту.
Лус почувствовала легкий озноб. Он никогда не творил с ней так мягко, вкрадчиво, с затаенной страстью. Или ей почудилось? Эдуардо вновь обхватил ее за плечи.
— Девочка моя, ты дрожишь. Идем в машину.
— Нет,   нет,   я   просто   немного   испугалась.   Этот мальчишка... Откуда он взялся?
Лус действительно испугалась, но не мальчишки. Она отстранилась. Близость Эдуардо беспокоила, тревожила, Лус не знала, что делать со своими чувствами. Ей опять бы¬ло нелегко, но уже не так, как прежде.
Эдуардо, словно почувствовав ее настроение, взял ее за руку и подвел к столику уличного кафе.
— Мы выпьем кофе, и ты сейчас согреешься. Официант, два кофе.
— Спасибо, Эдуардо, мне совсем не холодно.
— Но ведь чашка кофе не помешает?
— Не помешает, — улыбнулась Лус.
Ее платье высохло быстро, но уже смотрелось не очень нарядно. Лус надеялась избежать ужина, потому что счита¬ла, что она должна либо выглядеть очень элегантно, либо совсем не идти. Пока Лус искала повод для возвращения до¬мой, Эдуардо затормозил возле незнакомого ресторана.
— Эдуардо, я не могу в таком виде.
—  О чем ты, Лус, — перебил он, — ты со мной, и это главное.
Они вошли в ресторан, и Лус была поражена его мягким сумраком. Воистину, здесь недостатки ее платья были заву¬алированы. Приглушенный свет струился из боковых светильников, неназойливо скользил по панелям стен, тем¬ным драпировкам. Почувствовав облегчение, Лус затаила озорную усмешку и подумала, что здесь и в лохмотьях мож¬но выглядеть пристойно.
Из сумрака возник официант, и Лус сосредоточилась на меню, обсуждая его с Эдуардо. Чудесное французское шам¬панское повысило ей настроение.
— Прекрасное шампанское, Эдуардо. Очень освежает.
—  Освежает? Тебе это не обязательно, Лус. Ты еще не так стара. По крайней мере, у фонтана ты походила на школьницу.
Лус вспыхнула, ей захотелось дерзить.
А ты уже достаточно состарился,  чтобы водить школьниц в ресторан?
—  Насколько я состарился, мы обсудим в следующий раз, — улыбнулся Эдуардо. - А сегодня, милая школь¬ница, новых уроков не будет. Мы повторим пройденное
Он властно взял ее руку и крепко сжал. Его взгляд затуманился. Лус ждала прикосновения к коленям, но Эдуардо прекрасно понимал, где он находится. Лус поду-мала, что она воистину школьница. Только глупая дев¬чонка могла ждать подобной вольности в этом респекта¬бельном заведении. Она решила перейти на нейтральную тему.
— Эдуардо, как ты нашел этот изумительный ресторан?
— Я же бизнесмен, Лус.
«Ах, так», — подумала Лус и быстро ответила:
— А каким бизнесом ты занят в настоящую минуту?
— Подсчитываю доходы от знакомства с самой очарова¬тельной девушкой Мехико. Ты повысила мой престиж в глазах всех официантов.
— И какой доход тебе будет от официантов?
— Сейчас увидишь.
Эдуардо слегка повернул голову. Через мгновение им заменили приборы, появилось новое блюдо.
— Эдуардо, у тебя великолепный вкус.
— Это благодаря тебе, Лус. Рядом с тобой не место вто¬росортному.
— Ты имеешь в виду себя?
— Себя я оценить не могу. Но я ценю твой выбор. И бла¬годарю тебя.
Лус подарила ему еще одну улыбку. Эдуардо заслужил поощрение. От шампанского слегка кружилась голова, Лус чувствововала себя раскованно. Она не заметила, когда на-чала звучать музыка, медленная и протяжная. Лус уже ни о чем не думала, испытывая наслаждение, к которому примешивалась легкая тревога. Эдуардо был сдержан, лю¬безен но что-то в его взгляде ее настораживало. Это не был Пабло с его преданным обожанием. Эдуардо смотрел тая, как будто она принадлежала ему одному и никому другому. Когда он захотел танцевать, он просто взял ее за локоть, н она очутилась в центре зала.
— Ты прекрасно танцуешь, Лус.
__Потому что ты хороший партнер. А что это за музы¬ка?
— Блюз. Не знаю ничего лучше блюза.
— Ты совсем американец, Эдуардо.
— Это не так плохо, как тебе кажется. Американцы на¬стоящие мужчины, они владеют собой лучше, чем многие наши горячие головы. Но я совсем не американец, я только твой поклонник.
—  Ты хочешь сказать, что американец не может быть моим поклонником?
—  Может, но я бы не советовал. Возможны неприят¬ности.
— А у тебя горячая голова.
— У меня горячее сердце, Лус.
Рука Эдуардо скользнула по спине Лус.
— У тебя горячее тело, Лус.
— Но холодная голова. — Лус слегка отстранилась.
— А сердце?
Лус смутилась. Эдуардо пристально посмотрел на нее, а потом сдержанно улыбнулся. Пожалуй, он действительно неплохо владеет собой, подумала Лус. Они танцевали, и Эдуардо не давал ей поводов для беспокойства. Он был га¬лантен, но не более того.
По дороге домой Эдуардо ни разу не прикоснулся к Лус. Она даже забеспокоилась и бросала на него быстрые взгля¬ды, пытаясь скрыть любопытство. Но она видела только его профиль, нос с горбинкой, крутой лоб. Лоб делового челове¬ка, усмехнулась про себя Лус. У делового человека всему свое время.
Машина плавно затормозила. Лус ждала, пока Эдуардо выйдет и подаст ей руку. Она была разочарована: этот вечер не должен закончиться по-деловому. И тут она почувство-вала, что он берет ее за плечи, властно и уверенно. Поцелуй был недолгим, но страстным. Никто, никогда не целовал ее так и не вызывал в ней подобных ощущений. Что же это?
— Надеюсь, школьница не забудет уроки, — улыбнулся Эдуардо. — У нас впереди большая программа.
Он вновь прекрасно владел собой. Довел ее до входа, поцеловал руку и произнес: «Надеюсь на скорую встречу». Лус стремительно проскользнула в свою комнату. «Действительно, как школьница», — подумала она. В доме было тихо, и ей казалось, что сердце стучит, как набат. Она улыбалась и не могла понять, счастлива она или нет.

0

23

ГЛАВА 15
Жан-Пьер был хмур и насуплен. Дульсе откровенно потешалась над Жанетт, а потом и вовсе ушла, оставив их вдвоем. Дескать, каждый имеет то, что заслуживает. Ко¬нечно, судя по рисунку, ее мексиканский Пабло красив и интеллигентен. Они, видимо, так же перешучиваются, раз¬гуливая по выставкам и концертам, а потом, когда остаются одни... О-о... Она строго хранит ему верность, вон как гля¬нула, когда он посмел всего лишь чмокнуть ее, словно поз¬волил себе непристойную вольность. Видимо, этот Пабло очень  уж  хорош  в  постели,  они  очень горячие,  эти мексиканцы...
И Жан-Пьер всю ночь терзал Жанетт, доказывая себе, что он так же горяч, и злясь на Дульсе.
Жанетт теперь порхала по квартире умиротворенная и вслух обдумывала меню.
—  Как ты думаешь, любимый, если добавить в томат¬ный суп стручковый перец, будет похоже на их кухню?
— Что ты выдумываешь? — раздраженно сказал Жан-Пьер. — Возьми «Кухню народов мира» и выбери себе рецепт.
— Ох, какой ты у меня умница! Как я сама не догада¬лась! — Жанетт присела на ручку кресла и возбуждающе задышала ему на ухо: — Ты был сегодня такой страстный... Я тебя тоже очень-очень люблю...
Жан-Пьер поднялся и взял куртку.
— Только мне кажется, что ты зря стараешься. Дульсе вряд ли придет.
— Почему?
— У нее много занятий.
— А ты приведи! - капризно сказала Жанетт. —Почему ты не говорил мне, что у тебя есть знакомые в Мексике? Я так мечтаю съездить в Акапулько, посмотреть эти их... сьерры... и всякие древности...
— Возьми путевку и слетай, — ответил Жан-Пьер.
—  Нет, путевка — это слишком дорого. Там все отели пять звездочек. Мы же не миллионеры, — резонно рас¬судила Жанетт.
Жан-Пьер совсем не хотел заезжать за Дульсе. Он просто вернется вечером и скажет, что Дульсе отказалась от визита. И к Школе изящных искусств он не подъехал в привычный час, наворачивал по городу круги. И как-то не¬заметно оказался прямо перед Дульситиным домом.
«Ладно, поднимусь для очистки совести», — решил он.
Но, к его удивлению, Дульсе была уже готова. Она наде¬ла яркое платье и тщательно уложила разлохмаченную стрижку. На шее и запястье красовались одинаковые толстые плоские золотые цепочки, украшенные подвес¬ными рубинами, как капельки крови.
— Входи же, я сейчас, — встретила она его как ни в чем не бывало. — Вы меня вчера искали? Прости, я завернула в ка¬кую-то арку и нечаянно заблудилась. Было так темно... — Она обезоруживающе улыбнулась и достала из ящичка видеокассету. — Это записи моей сестры. Надеюсь, ты не проболтался, что у меня есть сестра?
— Пока нет.
— Умничка. Ты не против, если мы немного разыграем твою подружку? Наверное, у нее масса достоинств, но, ей-богу, моя сестра поет лучше. — И опять очаровательно улыбнулась.
Жан-Пьер смотрел на нее пораженный. Что за переме¬на? Забияка в джинсах превратилась в кокетливую девуш¬ку. Дульсе была похожа на яркий экзотический цветок. На орхидею... Точно! Дикая орхидея... Жан-Пьер кашлянул — что за чушь лезет ему в голову?
— Ладно. Поехали, — буркнул он.

Жанетт накрыла стол по всем правилам, с крахмаль¬ными салфетками, несколькими вилками и бокалами у каждого прибора.
Жан-Пьер с подозрением глянул на стол. В центре красовалось блюдо с какими-то блинчиками.
— Это тортильяс! - торжественно объявила Жанетт.
Дульсе поставила кассету в видеомагнитофон и уселась за стол.
—  А где рыба? Ведь эта вилка для рыбы, — с недоу¬мением сказала она.
Вот когда пригодились уроки тетушки Кандиды, пок¬лонницы всяких столовых церемоний.
—  Рыбы нет. А что, нужна была рыба? — растерялась Жанетт.
— Нет. Просто тогда не нужна вилка.
Жанетт закашлялась.
— Милый, плесни мне немного тоника.
—  Это бокал для шампанского, — ледяным тоном, похожим на тетушкин, сказала Дульсе. — Тоник положено сюда. Это тортильяс? — Она подняла бровки, продолжая свою экзекуцию.
— Все по рецепту, — торопливо сказала Жанетт, жалоб¬но глядя на Жан-Пьера.
Он был невозмутим внешне, но внутри у него нарастало изумление с каждой новой репликой Дульсе. Вот чертовка! Откуда такое отменное воспитание? Не девушка, а бездон¬ный колодец с сюрпризами.
—  Ну, в общем, отдаленно напоминает, — милостиво изрекла Дульсе, прожевав кусочек.
Она решила дать Жанетт передышку, ведь главный удар впереди.
— Ну что, будем смотреть? — спросила она. — Правда, запись не очень удачная. Так, черновая репетиция. Но вы, как профессионал, поймете.
Несколько песен в исполнении Лус заставили Жанетт раскрыть рот от удивления. Еще бы! Такой звонкий голосок один на всю Мексику.
На кассете были подобраны несколько народных песен,  современные шлягеры, а напоследок — коронный номер Лус. Песня из репертуара Эдит Пиаф. Только вместо знаменито¬го похрипывания с придыханием Лус забиралась на самые верхние регистры. Эту песню она исполняла по-французски.
—  Пари... Пари... Мон шер Сен-Дени... — серебристо вытягивала она.
И если оригинал поражал трогательностью объяснения в любви всему городу, то вариант Лус казался переливчатой трелью жаворонка, который порхает над крышами Парижа.
Дульсе особенно любила эту песню.
А Жан-Пьер не мог отделаться от наваждения, что это поет сама Дульсе, а никакая не сестра. Ведь это она на экра¬не! Такого сходства просто не бывает. Какой чудный голос, какая изящная манера держаться! А этот зовущий взгляд! Эта манящая полуулыбка! И в то же время какое до¬стоинство, ни грамма пошлости... Он обалдело переводил взгляд на Дульсе и обратно, словно у него двоилось в глазах.
— Мне, к сожалению, пора.
Дульсе поднялась, едва отзвучала последняя нота. По¬ложила кассету в сумочку.
— Я провожу! Я отвезу! — вскочил Жан-Пьер. Жанетт только кивнула согласно, хотя ее никто не спрашивал. Она была абсолютно подавлена.
Потрясенный Жан-Пьер молчал всю дорогу, погляды¬вая на Дульсе. Она тоже хранила молчание, высоко задирая надменный носик.
— Дульсе, я... я не подозревал... — запинаясь, сказал он у самого ее дома. — Я просто очарован тобой. Не пойму, что со мной происходит...
— Тебя пленила моя сестра, а вовсе не я, — грустно ска¬зала Дульсе. — Так всегда бывает. Наверное, это было не совсем честно. Прощай.
И она выбежала из машины.

Ну вот, опять Лус обставила ее. Даже на расстоянии, из Мексики, она очаровала красавца парижанина. И зачем только Дульсе показала ему эту дурацкую кассету? А впро¬чем, лучше сразу расставить точки над «и». Если их отно¬шения станут серьезными, он рано или поздно позна¬комится с Лус, и тогда... Так что все правильно. Если Дульсе доверится ему, она не переживет такого предатель¬ства.
И много дней подряд Дульсе старательно избегала встреч с Жан-Пьером. Не подходила к телефону, не откры¬вала дверь, слушая бесконечные длинные звонки, а из Школы изящных искусств уходила только в компании своих однокурсников.
Анри был просто счастлив. Кажется, у Дульсе раз¬ладилось с этим репортером. Он каждый день видел у школы его «ситроен», но Дульсе даже не смотрела в ту сторону. Значит, не он ее бросил, а она его. Это обна¬деживает.
Анри был вполне счастлив с Симоной, но не мог сдерживать своего влечения к Дульсе. Та терпеливо смотрела сквозь пальцы на его ухаживания, зная необуз¬данную натуру Анри. Ему слишком быстро все на¬скучивало, он менял хобби и занятия, каждую неделю объявлял Симоне о своей очередной влюбленности и к уик-энду уже забывал об объекте этой страсти. И очень удивлялся, когда Симона спрашивала, куда это подева¬лась Мари или Бабетта.
— Какая Бабетта? Я люблю только тебя, цыпленочек. — И был совершенно искренен.
А теперь у них сформировалась устойчивая троица — Анри, Симона и Дульсе. Они были практически неразлуч¬ны. Дульсе искала в этой дружбе забвения своих грустных мыслей о Жан-Пьере.
Ребята шутили:
— У вас теперь не французская семья, а шведская.
Но часто бывало, что, отправившись на прогулку, Дульсе жалела, что их не четверо. Ей не хватало Жан-Пьера. А рядом с Симоной и Анри она ощущала себя третьей лишней.
Дульсе долго задумчиво глядела куда-то в одну точку, а потом вдруг накладывала зеленые мазки вместо «земли» на «небо» и безнадежно портила хороший этюд.
Пока она была самой собой, Жан-Пьер не проявлял осо¬бой заинтересованности. Этот взгляд, полный обожания появился, когда она попробовала сыграть Лус и подменила ею себя, пусть только на кассете. Но больше она никогда ни перед кем не будет играть. Она не умеет кокетничать и обольщать, и не надо. Вот Анри она нравится такой, какая есть.

А Жан-Пьер метался, пытаясь встретиться с Дульсе. Что за чушь? Она приревновала его к сестре. Но это же ерунда! Он просто вдруг увидел ее потаенную суть, и потом, когда девушка немного кокетничает, мужчине легче перейти к объяснениям, как Дульсе не может этого понять? Он не знал, как вырулить из устоявшегося «приятельства». Если обсуждаешь тонкости техники великого Леонардо, как-то не полу сается так сразу перейти к поцелуям. В сложившейся а туации был только один положительный момент. Если Дульсе приревновала, то, может, этот Пабло не так уж ей дорог? Или расстояние постепенно охлаждает чувство? По крайней мере, у Жан-Пьера есть шанс. Пабло далеко, а он рядом.
Жанетт теперь безмерно раздражала его, он старался вернуться домой как можно позже и раздраженно бурчал на ее расспросы.
Как бы сделать так, чтобы Жанетт съехала обратно на свою квартиру? Но сказать об этом прямо у него язык не поворачивался.
А Жанетт, чувствуя нарастающее отчуждение, бесилась от мысли, что Жан-Пьер уплывает из рук. Похоже, эта мексиканская гостья завладела его воображением. Жанетт скрипела зубами от злости, вспоминая пережитое унижение. Эта девчонка обставила ее по всем статьям. Откуда она свалилась на ее голову?
Жанетт аккуратно навела справки у старых приятелей Жан-Пьера и выяснила, что у него никогда не было знако¬мых в Мексике. Значит, соврал! А соврал — значит, есть что скрывать. Ну ничего, она так просто своего не упустит. Она не покажет вида, что ее это задевает, и не даст Жан-Пьеру повода для расставания. Ну держись, мексиканская завое-вательница! Ты еше плохо знаешь Жанетт! Око за око, зуб за зуб. Она тоже умеет унижать. Теперь ее очередь посме¬яться. Но сначала надо убедиться в том, что он встречается с этой соплячкой, выяснить, где она живет, а уж потом той ма¬ло места покажется.
Она учится рисовать? Прекрасно! У Жанетт в голове тоже мозги, а не солома. И Жанетт объехала на такси все художественные учебные заведения. И наткнулась-таки на знакомый «ситроен». Прекрасно! Отныне здесь ее наблюдательный пункт.

В тот день Анри не пришел на занятия. Накануне он решил повыступать перед девочками и искупался в заго¬родном прудике.
Теперь он лежал дома с компрессом на горле, тоскливо повесив свой длинный нос.
Дульсе и Симона вместе шли по улице после занятий. Жан-Пьер медленно ехал следом.
— От простуды очень помогает кактусовая водка с пер¬цем, — говорила Дульсе.
— Где же мне взять кактусы? — улыбнулась Симона. — Я, пожалуй, куплю ему молока и вскипячу. Ты забежишь вечером?
Дульсе согласно кивнула, и Симона скрылась за дверью супермаркета, махнув на прощание рукой.
Ну наконец-то! Жан-Пьер поравнялся с Дульсе и рас¬пахнул перед ней дверцу.
— Может, объяснишь, что я такого сделал?
Она отвернулась и гордо пошла дальше.
— Послушай, разве восхищением можно обидеть?
— Можно, — на секунду притормозила Дульсе. — Когда оно адресовано не тебе.
— Ну садись, поговорим.
— Это теперь ни к чему.
Дульсе повернулась и отошла к магазину, делая вид, что рассматривает витрину. Жан-Пьер ждал у тротуара с рас¬пахнутой дверцей. Она видела в стекле отражение стояще¬го «ситроена».
«Ну поезжай, не мучай меня», - мысленно молилась Дульсе. Ей и так трудно удержаться, чтобы не броситься к нему.
Дульсе попыталась сосредоточиться на выставленных в витрине товарах - флакончики и шелковые шарфики были разбросаны на золотистых стеллажах с нарочитой небрежностью, имитируя легкий беспорядок в будуаре.
Какой-то парень остановился рядом и тоже принялся разглядывать витрину. Наверное, ищет подарок для своей девушки.
Дульсе повернула голову и едва не закричала от ужаса. Рядом с ней стоял тот самый мексиканец с густыми бро¬вями. Господи, как хорошо, что Жан-Пьер не уехал! Она стремглав бросилась к машине и захлопнула за собой дверцу.
—  Скорее! Умоляю! — задыхаясь, велела она Жан-Пьеру.
Он внимательно посмотрел на ее перепуганное личико и перевел взгляд на стоящего у витрины парня.
—  Постой, это не ему мы обязаны нашей встречей? — спросил он.
— Да... — едва не плакала Дульсе. — Поехали, я боюсь! Он... Он убьет меня!
— Полагаю, что нам с ним надо выяснить отношения, — решительно сказал Жан-Пьер.
Дульсе не успела еще возразить, как он уже вылез из кабины и направился к парню.
—  Что вам надо от моей девушки? — грозно спросил он. — Почему вы преследуете нас? Я запомнил вас у со¬бора.
«Только бы не началась драка, — испугалась Дульсе. — Вдруг у этого бандита револьвер?»
—  Вашей девушки? — Парень, казалось, слегка расте¬рялся.
— Имейте в виду, я сумею ее защитить. И еще одно ваше появление на нашем пути кончится полицейским участ¬ком.
— Мне нравится ваша девушка, — сказал парень. — Но за это не забирают в полицию.
— Кто вы такой? У вас есть документы?
— Я нахожусь во Франции на законных основаниях. Я студент. Я изучаю право с Сорбонне. Мой отец в Мексике тоже адвокат. — Парень открыл свою сумку и извлек из нее «Свод законов римского права».
Дульсе со страхом наблюдала через закрытое стекло не¬мую сцену их объяснения.
—  Что ты ему сказал? Почему ты его отпустил? - набросилась она с расспросами на Жан-Пьера, когда тот сел обратно в машину, а парень, оглядываясь, побрел по троту¬ару.                                                                             
—   Видишь ли, дорогая, — с улыбкой сказал Жан-Пьер, — бандитам римское право как-то ни к чему. — И посерьезнел. — А почему ты так его боишься? Кто это собирается тебя убить?
— Никто, — торопливо ответила Дульсе.
— Если ты собираешься и дальше скрывать свои тайны и шарахаться от каждого угла, то имей в виду, что однажды меня может не оказаться рядом, — серьезно сказал Жан-Пьер.
«Он прав, — подумала Дульсе. — Нельзя жить в посто¬янном страхе. Я совсем запуталась. Вот уже вынуждена скрываться за границей, и даже здесь мне нет покоя».
А она ведь с самого начала хотела рассказать все родите¬лям. Если бы Лус не отговорила ее... Но если бы Лус не отго¬ворила, Дульсе не оказалась бы в Париже и не встретила Жан-Пьера. Как он бросился на ее защиту! Как лев!
— Я расскажу... — она запнулась. — Потом.
Жан-Пьер пристально посмотрел ей в глаза.
— Нет, малышка, — сказал он. — Сегодня. Сейчас.
И странно, слово «малышка» совсем не обидело Дульсе. Она правда почувствовала себя маленькой девочкой, за ко¬торую кто-то большой и сильный может решить все пробле¬мы. И это ощущение было очень приятным.
Они заехали в ближайший ресторанчик. Нервное потря¬сение, пережитое Дульсе, заставило разом позабыть все обиды и сомнения. Ей так было нужно на кого-то опереться.
Торопливо поглощая обед, Дульсе, запинаясь, поведала Жан-Пьеру о своем злополучном приключении в Акапуль¬ко. И о том, как они испугались с Лус, и о том, что ей пришлось сбежать из Мексики в Париж.
— Я трусиха, да? — шепотом спросила она у Жан-Пье¬ра. - Но если бы ты спрятался в этот колючий куст и слы¬шал рядом их шаги, ты бы рискнул пойти в полицию.
Жан-Пьер погладил ее по руке.
— Бедняжка. Представляю, сколько ты натерпелась.
—  Ой, нет, не представляешь, — вздохнула Дульсе и потрясла головой, словно отгоняя наваждение. — Они до сих пор стоят у меня перед глазами.
Она достала из сумки блокнот и быстро набросала пор¬треты преступников.
— Один такой здоровый, профиль как у индейца. А этот хлюпик.
Жан-Пьер подвинул к себе блокнот и внимательно всмотрелся в рисунок.
—  Да, неприятные личности. Знаешь что, — он вдруг вырвал листки из блокнота и сунул к себе в карман, — пусть они будут у меня. На всякий случай.
— Ты думаешь... ты их можешь встретить? — со страхом спросила Дульсе.
— Но ведь ты боишься преследования? Дульсе кивнула.
— Тогда лучше, если я тоже буду начеку. Хотя мне ка¬жется, что твои страхи напрасны. Легче найти иголку в сто¬ге сена, чем одинокую девушку в Париже.
— А тот мексиканец? — спросила Дульсе. — Я ведь не случайно с ним сталкивалась.
—  Просто ты ему понравилась и он искал встречи, — улыбнулся Жан-Пьер. — Я ведь тоже нашел тебя, прав¬да?
—  Вот видишь, — вздохнула Дульсе. — Значит, мои страхи не такие уж глупые. Кто хочет найти, тот на¬ходит.
— Но у нас есть преимущество, — сказал Жан-Пьер. — Мы их знаем и будем начеку. И не смей никуда отправлять¬ся без меня, отныне я твой паж.
—  Боюсь, что Жанетт это не понравится, — не смогла удержаться от колкости Дульсе.
Но Жан-Пьер вдруг засмеялся.
— Знаешь, она решила сменить репертуар. Видишь, как ее уела твоя кассета.
— Значит, урок все же не прошел даром, — улыбнулась Дульсе. Странно но сейчас она совсем не ревновала его к Жанетт.
Урок не прошел даром. Жанетт извела кучу денег на такси, пересаживаясь из машины в машину, чтобы не вы¬звать подозрений. И она добилась своего. Теперь она твердо знала, что Жан-Пьер встречается с мексиканкой. Он встре¬чает ее после занятий, они гуляют, обедают, а поздно вече¬ром он подвозит Дульсе к дому. Жанетт внимательно следила, но ни разу не заметила, чтобы он поднялся к ней. Отношения оставались вполне целомудренными, и это не¬много успокаивало Жанетт. Она, как опытная женщина, всегда сумеет вернуть лаской своего возлюбленного. Ведь ссорятся на кухне, а мирятся в постели.
Но Жан-Пьер с некоторых пор всячески уклонялся от интимных отношений. То жаловался, что очень устал, то говорил, что много работы, и на всю ночь запирался в кабинете. Жанетт старалась казаться еще соблазнитель¬нее, даже купила новый пеньюарчик, коротенький и проз¬рачный. Она вышла в нем к завтраку, но Жан-Пьер на-супился.
— Ну что у тебя за вкус? — раздраженно спросил он. — Такую пошлость впору носить в борделе.
В другое время Жанетт закатила бы сцену, но сейчас она даже слова не сказала. Пошла и молча переоделась в ха¬латик. Не время, дорогой, еще не время.
Она теперь часто возвращалась домой позже Жан-Пье¬ра. Еще бы, ведь он уезжал от дома Дульсе, а ей еще надо было поймать такси.
—  Ах, ты уже дома? — делала она удивленные глаза, входя в дверь. — Неужели уже так поздно? — и прятала их. надеясь вызвать у него ревность. И добавляла: — Ты ля¬жешь в кабинете, дорогой? А то я очень устала...
А про себя думала:
«Немного сексуального голода тебе не повредит. В конце концов ты сам вернешься в мою спальню, милый. Ты же здоровый мужчина, долго не выдержишь».

Дульсе была счастлива. Весь день Жан-Пьер принадлежал только ей. Благодаря ему она успела узнать и полюбить Париж еще больше. С каждым музеем, с каждой улицей были связаны воспоминания. Ведь здесь они бывали с ним.
С Анри и Симоной Дульсе теперь могла повидаться только на занятиях.
—  Твой репортер совсем вскружил тебе голову, — бур¬чал Анри. — Нехорошо отрываться от коллектива.
А Дульсе на всех этюдах набрасывала фигурку широкоплечего мужчины с темно-пепельными волосами. Жан-Пьер... Жан-Пьер... Будь ее воля, она бы и на классическом натюрморте пририсовала сбоку его портрет.
Она теперь совсем не думала о Жанетт. Ведь Жан-Пьер дарил ей такие нежные поцелуи... Они, как школьники, прятались за стволами деревьев в Булонском лесу, а она со смехом отворачивала лицо, сопротивляясь, но с нетер¬пением ожидая, когда его губы наконец сольются с ее. Дульсе и не подозревала раньше, что поцелуи такое увле¬кательное занятие...
Дульсе вспомнила, как он впервые набрался смелости ее поцеловать. Они стояли тогда на набережной Сены. С реки дул прохладный ветер, и Жан-Пьер укрыл ее плечи своим пиджаком. А потом вдруг повернул к себе и спросил, обжигая своим небесным взглядом:
— Скажи честно, я нравлюсь тебе?
— Да... — поневоле шепнула Дульсе.
— Больше всех на свете?
— Больше всех...
И тогда он склонился к ней, и не изведанное доселе ощу¬щение охватило Дульсе. Ей показалось, что она оторвалась от земли и полетела. А сердце готово было выпрыгнуть из груди от счастья.
Но она по-прежнему выскакивала из машины, едва они подъезжали к подъезду. Дульсе почему-то боялась остаться с Жан-Пьером наедине. Она не знала, как вести себя, не хо-тела показаться зажатой и неловкой. А он с улыбкой полу¬вопросительно говорил ей, останавливая машину:
— Пока?
— До завтра, — торопливо бросала Дулъсе.
А завтра был новый день, такой же прекрасный, как вчера.

В воскресенье Дульсе по привычке проснулась на рас¬свете. Сонно потянулась, заново прокручивая в мозгу вчерашний вечер. Как славно они провели его! Жан-Пьер водил ее на концерт в зал «Олимпия». Правда, Дульсе отправилась, как обычно, в джинсах и немного стеснялась, заметив в зале наряженных женщин. Но Жан-Пьер успо¬коил ее, сказал, что в Париже каждый носит, что хочет. Мо¬да «от кутюр» только для торжественных приемов и опреде¬ленных случаев.
Она перевела взгляд за окно и ахнула от изумления. По¬года прямо под стать ее настроению. Первые лучи солнца золотили крыши, блестящие после ночного дождя.
И все утро Дульсе провела у окна с этюдником. Именно о такой картине она мечтала. Дульсе так увлеклась, что едва не пропустила условленную с Жан-Пьером встречу. Она безумно опаздывает, а ведь он уже ждет ее в специаль¬ном «морском» ресторане, загадочно пообещав, что она отведает нечто необычное.
Только идти в джинсах, видимо, неприлично. Все же ресторан. Дульсе перерыла весь шкаф, пока остановила свой выбор на короткой юбочке и блузке. Только вот беда, они ужасно мятые. Она торопливо гладила, поминутно пог¬лядывая на часы. Время неумолимо неслось вперед.

Жан-Пьер заказал столик и с нетерпением поглядывал на дверь ресторана, поджидая появления Дульсе.
Но вдруг дверь распахнулась, и в зал вошла Жанетт собственной персоной. Она, прищурившись, оглядела столики и заметила Жан-Пьера.
— Какая приятная неожиданность! — Она нежно чмок¬нула его в щеку и уселась рядом.
Но это вовсе не было неожиданностью. Жанетт уже мог¬ла бы соперничать с самим комиссаром Мегрэ по вы¬слеживанию и высчитыванию маршрутов Жан-Пьера. Правда, она рассчитывала, что застанет их вдвоем, но так даже лучше. Пусть эта Дульсе явится и увидит их. Кто не успел — тот опоздал.
— Закажи мне устриц, — она нежно тронула Жан-Пье¬ра за руку. — Представляешь, проснулась утром, тебя нет дома, а мне вдруг так захотелось устриц... Тебе тоже? Какие мы с тобой все-таки одинаковые!
Жан-Пьер был похож на ошпаренного кота.
— Да-да... — пробормотал он, в смятении поглядывая на дверь.
— Как давно мы с тобой нигде не бывали, — продолжала щебетать Жанетт. — Знаешь, завтра в «Фоли-Бержер» но¬вая программа. Ребята очень советуют посмотреть. Совер-шенно новый музыкальный стиль.
— Ну и сходи, я очень занят, — попытался уклониться Жан-Пьер.
—  Одна? Но это неудобно, милый. В такие места не принято ходить одной. Я тебя очень прошу... — И она опять нежно погладила его по руке.
В этот момент Дульсе влетела в ресторан и сразу же на¬ткнулась на них взглядом. Ничего себе! Но уходить было неудобно, Жанетт уже увидела ее и приветливо махнула рукой, приглашая подойти.
«Ну и подойду! — упрямо решила Дульсе. — Ведь он ме¬ня ждал, откуда эта фифочка взялась?»
—   Садитесь с нами,  Дульсе.  — Жанетт была само радушие. — Я как раз уговариваю Жан-Пьера сходить в «Фоли-Бержер». Вы там еще не были? Да вы что! Помните, его еще нарисовал Ренуар, такая замечательная картина!
— Эдуард Мане, — машинально поправила ее Дульсе вопросительно глядя на Жан-Пьера.
Он едва заметно пожал плечами.
— Что? — переспросила Жанетт.
— Я говорю, это картина Мане.
— Да-да! Вот я и подумала, а что если нам сходить всем вместе? Жан-Пьер, приглашай Дульсе, она ведь, наверное, нигде не бывает. Ну, приглашай, приглашай!
И Жан-Пьеру ничего не оставалось, как дать согласие на этот идиотский культпоход втроем. А Жанетт трещала без умолку, расписывая Дульсе, в какое замечательное ме¬сто она их зовет.
Жан-Пьер за ее спиной корчил Дульсе страдальческие мины и показывал, что ничего не в силах сделать, призывая ее потерпеть.
Когда они наконец покинули ресторан, Жанетт кате¬горически отказалась садиться в машину.
— Нет-нет, поезжай один, милый, у тебя так много дел. А мы с Дульсе немного пройдемся. Я хочу посоветоваться с ней по поводу нового репертуара.
«Не хватало еще, чтобы она навязалась мне в приятельницы. Вот еще радость», - тоскливо думала Дульсе, шагая рядом с Жанетт и не зная, как от нее отде¬латься.
—  А какого цвета ваше вечернее платье, Дульсе? — вдруг спросила Жанетт. — Не хочу, чтоб мы завтра были одинаковыми. У меня черное, до самого пола и со шлейфом. А спина и плечи открыты.
Вечернее платье! Наверное, этот бар «тот самый слу¬чай» для «от кутюр». Хорошо, что Жанетт проболталась. Хороша была бы Дульсе в джинсах! Один раз уже наколо¬лась.
Она резко остановилась.
— Совсем забыла! Мне же завтра сдавать композицию! До встречи, Жанетт.

Весь следующий день Дульсе провела в бегах по ма¬газинам в поисках достойного наряда. Не было времени да¬же позвонить Жан-Пьеру. Уже ближе к вечеру она все же купила за баснословную сумму белое шелковое платье с отрытой спиной и плечами, с немыслимого покроя юбкой с многочисленными складками, лежащими в разных направ-лениях, и с супермодной пелериной в дополнение. Такое уж точно во всем Париже было только одно.
Продавец уважительно смотрел на Дульсе.
—  Прекрасный выбор, девушка. Это авторская модель. Желаю счастья.
«Как здорово, что Лус заставила меня взять драгоцен¬ности. Мое изящное колье с бриллиантами сюда прекрасно подходит».
Дульсе вертелась перед зеркалом, довольно оглядывая себя. Как принцесса! Эх, жаль, что она сделала стрижку, сюда пошли бы ее длинные локоны. Ну да ладно.
Из-за этих хлопот она опять опоздала, и Жан-Пьеру пришлось встречать ее у входа.
Он раскрыл дверцу такси, чтобы рассчитаться за Дуль¬се, и остолбенел. Дульсе, довольно улыбаясь, предстала перед ним в подвенечном наряде.
—   Так нормально?  —  сияя,  спросила она.  Теперь Жанетт со своим черным  шлейфом просто лопнет от зависти.
И Жан-Пьер не смог ей ничего сказать. Ведь она так светилась оттого, что прекрасна и нарядна.
— Пойдем, — сказал он. — Ты просто великолепна.
Но, шагнув в зал, Дульсе остановилась пораженная.
Боже! Вся публика в самой повседневной одежде. Одна она нарядилась как дура, и теперь все взгляды уст¬ремились на нее. Дульсе видела, как женщины удивленно перешептываются.
А им навстречу уже спешила Жанетт в лайковых штанишках и просторной маечке.
—  Вы прямо из-под венца, дорогая? — громко, на весь зальчик спросила она. — Почему же вы нас не предуп¬редили? А где же ваш супруг?
За столиками послышалось хихиканье. Дульсе покраснела до слез, круто повернулась и стремг¬лав вылетела на улицу. Жан-Пьер бросился за ней.
— Дульсе! Постой!
А за ним растерянно спешила Жанетт.
— Жан-Пьер! Ты куда? Вернись!
Он догнал Дульсе и схватил за руку. Она выдернула ее.
— Вы хотели посмеяться надо мной? — выкрикнула она со слезами. — Она сказала, что нужно одеться именно так! А ты... ты!
— Это твои штучки? — грозно повернулся Жан-Пьер к подбежавшей Жанетт.
— Но ведь ей очень идет... — пролепетала она.
Жанетт думала, что Жан-Пьер тоже посмеется над не¬задачливой провинциалкой, и совсем не ожидала такой реакции.
— Идиотка! — злобно процедил Жан-Пьер.
Крепко держа вырывающуюся Дульсе за руку, он оста¬новил такси и запихнул ее туда. И сел рядом, оставив расте¬рянную Жанетт на тротуаре.
Дульсе обиженно хныкала и отворачивалась, но Жан-Пьер довел ее до самой квартиры и решительно вошел сле¬дом. Это было впервые за все время их знакомства.
—  Ну вот что, хватит хныкать, — строго сказал он. — Лучше приготовь поесть. Мы ведь остались без ужина.
— А у меня нет ничего, — захлопала глазами Дульсе. — Я... Я вообще не умею готовить...
Она виновато посмотрела на Жан-Пьера. Они как-то сразу поменялись ролями.
Он скорчил недовольную мину, открыл холодильник и внимательно изучил его девственную пустоту.
— М-да... — многозначительно протянул он. — Приде¬тся умирать с голоду.
— Подожди, я переоденусь, и мы сходим куда-нибудь, — метнулась к шкафу Дульсе.
— Не надо, не снимай, — остановил ее Жан-Пьер.
Он сжал Дульсе в объятиях так крепко, что, кажется, косточки хрустнули, и поцеловал в обнаженную шею.
Сладкий ток пробежал по всему ее телу, и Дульсе испу¬ганно замерла, пытаясь отстранить его.
— Я люблю тебя, — шепнул он ей прямо в ухо. — Ты се¬годня настоящая невеста. Моя невеста...
Он почувствовал, как напряглось ее тело, и разжал руки.
—  Чего ты боишься? Прекрасная дама в безопасности.
Жан-Пьер прошелся по квартирке. В ней стоял устойчивый запах масляной краски и ацетона. Жан-Пьер распахнул окно спальни, посмотрел на открывшийся вид. Рядом с окном на этюднике сох вчерашний написанный маслом этюд.
— Тебе нравится? — спросила Дульсе.
Она боялась, что Жан-Пьер обиделся за ее отказ.
— Мне все в тебе нравится.
Он посмотрел на нее и засмеялся. В этом белом платье Дульсе была такой беззащитно-невинной.
— Почему ты смеешься?
— Потому что люблю тебя.
— Разве это смешно?                 
— Это по-разному. И смешно, и грустно, и радостно… — Он облокотился о подоконник и,  глядя на нее, продекламировал:
Эта любовь
Такая неистовая,
Такая хрупкая,
Такая печальная
И такая нежная...
Эта любовь
Такая хорошая
И безнадежная,
Как небосвод голубой,
И такая плохая,
Словно погода,
Когда погода бывает плохой...
Эта любовь
Такая верная,
Радостная
И прекрасная...
Эта любовь
Такая несчастная,
Словно ребенок, заблудившийся ночью в глуши,
И такая спокойная,
Словно мужчина, которого ночь не страшит...
—  Как красиво... — зачарованно сказала Дульсе. — И как точно...
— Это Жак Превер, — сказал Жан-Пьер. — Но мне бы очень хотелось, чтобы ты думала, что это мои стихи.
Он сел на кровать радом с Дулъсе и ласково обнял ее за плечи.
— А вот это про тебя. Хочешь послушать?
Малышка-девчушка впервые в Париже.
И грохот, как ливень, клокочет и брызжет.
— Это Поль Элюар, — улыбнулась Дульсе. — Мы его в школе проходили.
Она доверчиво прижалась к нему, слушая его тихий, размеренный голос. А Жан-Пьер словно завораживал ее волшебными строками Аполлинера, Поля Валери, Луи Арагона. И в каждом стихотворении были новые оттенки и грани огромного целого, которое называется любовью.
Жан-Пьер был сейчас такой красивый, такой одухотво¬ренный, что Дульсе ужасно захотелось поцеловать его. И она подняла лицо навстречу его губам, прикрыв глаза и полуоткрыв рот.
И бешеный шквал его страсти обрушился на нее вызывая  ответную страсть.  Все то,  что они оба так долго сдерживали, вдруг вырвалось из-под контроля и Дульсе сама удивилась, как много она может позволить ему. Собственно, почему «позволить»? Ведь она тоже хочет этого.
«Как странно, что я в подвенечном платье, - подумала она, чувствуя, как оно сминается под его руками. — Как будто у нас первая брачная ночь».
И скоро белое платье полетело на пол, и настала ночь, первая в ее жизни...
Жан-Пьер был удивлен и тронут, когда понял, что стал для Дульсе первым мужчиной.
«Какой я идиот! — корил он себя. — Воображал черт знает что, а она держала меня на расстоянии из чистого це¬ломудрия».
И он был нежен и ласков, и часы пролетали незаметно. Разве можно заметить бег времени, когда над твоим ложем властвует любовь? Дульсе устало откинулась на подушку, и Жан-Пьер склонился над ее лицом и сказал тихо-тихо, еле слышно:
— Я еще никого не любил так, как тебя.
—  Я тоже, — шепнула в ответ Дульсе. — Ты мой единственный.
— Ты тоже моя единственная, — сказал он. — Слушай:
Три спички, зажженные ночью одна за другой:
Первая — чтобы увидеть лицо твое все целиком,
Вторая — чтобы твои увидеть глаза,
Последняя — чтобы увидеть губы твои.
И чтобы помнить все это, тебя обнимая потом,
Непроглядная темень кругом.
И под этот его шепот Дульсе заснула, счастливо улыбаясь и обнимая возлюбленного.

ГЛАВА 16
А Жанетт всю ночь не сомкнула глаз. Она нервно курила, поджидая Жан-Пьера до самого рассвета. Он уехал с Дульсе, и Жанетт решила закатить ему бурную сцену, когда он вернется, за то, что бросил ее одну у бара. Но он не вернулся.
«Ну погодите! Ну погодите же... — металась по ком¬нате Жанетт, представляя их вместе. — Вы у меня поп¬рыгаете!»
Она была относительно спокойна, пока этот романчик был чисто платоническим. Но теперь над ее отношениями с Жан-Пьером нависла серьезная угроза. Уже два месяца Жанетт ни под каким предлогом не удавалось затащить его в постель, хотя они и жили под одной крышей. И если эта мексиканка его соблазнила, то Жан-Пьер вряд ли будет терпеть рядом еще и Жанетт. Ведь она ему не жена. Он просто скажет, что не видит смысла в дальнейшем совмест¬ном проживании.
«Мы оба свободны, дорогая...» — такую фразу не раз го¬ворили Жанетт предшествующие мужчины... А ведь с каж¬дым разом все труднее начинать все сначала. Обольщать и завлекать, подстраиваться под чужие вкусы и привычки... К тому же Жанетт по-своему любила Жан-Пьера. Она испытывала к нему самое сильное чувство, на какое только была способна ее меркантильная душа.
Едва рассвело, Жанетт выскочила из дома и помчалась к Дульсе. Как хорошо, что она выведала адрес, она застанет их тепленькими спросонок и по меньшей мере испортит им упоительные минуты. Грубый скандал оставит в их душах неприятный осадок и, как бацилла, начнет отравлять их роман.
Жанетт прекрасно помнила, в каком окне зажигался свет после возвращения Дульсе, и вычислить располо¬жение   квартиры   ей   не   составляло   труда.   Она   остановилась  перед дверью, перевела дыхание,  как перед прыжком в воду, и...

Дульсе проснулась, словно от толчка. Какое-то непо¬нятное беспокойство сжимало сердце. Какой странный ей снился сон...
Она повернула голову и увидела мирно сопевшего рядом Жан-Пьера. Горячая волна радости захлестнула ее. Нет, это не сон! Все было наяву. Он любит ее, они любят друг друга. Это невозможно и волшебно, как в сказке со счастливым концом. Ей раньше казалось, что с ней никогда не произойдет ничего подобного.
«Я теперь совсем взрослая женщина, — гордо подума¬ла она. — И я его невеста. Он сам так сказал вчера».
Она наклонилась и нежно поцеловала Жан-Пьера. Он сразу проснулся и привлек ее к себе.
Длинный требовательный звонок в дверь заставил их вздрогнуть.
—  Ох! Это, наверное, Анри и Симона, — испугалась Дульсе. — Я не буду открывать.
— Нас нет дома, — громко сказал Жан-Пьер в сторону прихожей.
— Что ты! Тише! — Дульсе прижала ладошку к его гу¬бам. И он нежно куснул ее палец.
Бесконечный трезвон продолжался, гулко разносясь по всей квартире.
—   Нет, этот Анри просто невыносим, — вздохнула Дульсе.
— Придется открыть.
Она в смятении глянула на Жан-Пьера и залилась румянцем.                                           
— Ты что! Они же увидят нас! Какой стыд!
—  Что в этом стыдного? — улыбнулся Жан-Пьер. — Мы влюблены и счастливы. Твои друзья должны порадо¬ваться за нас. Открывай, раз им так не терпится нас поз¬дравить.
Они быстро накинули одежду, и Дульсе поспешила к двери.
— Вы немножко не вовремя, — смущенно сказала она, распахивая дверь, и тут же испуганно отступила на шаг. — Ой!
В комнату бешеной фурией ворвалась Жанетт и, подбо¬ченившись, уставилась на Жан-Пьера.
—  Так! Значит, вот где ты проводишь ночи! С этой шлюшкой!
—  Как ты посмела явиться сюда?! — взорвался Жан-Пьер. — Ты разве не поняла, что наши отношения давно за¬кончены? Я свободен!
— Ошибаешься, дорогой! — орала Жанетт. — Тебе не удастся бросить меня! И ты немедленно расстанешься с этой тварью и женишься на мне. Я беременна!
Ее заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Дульсе тихонько охнула, опустилась на корточки у дверей и закрыла лицо руками. А Жан-Пьер, бросившийся было к Жанетт, чтобы вытолкать ее из квартиры, остановился на полпути.
—  С чего ты взяла, что это мой ребенок? — с гораздо меньшей агрессией спросил он.
Жанетт усмехнулась.
—  Не надейся! Не отвертишься! Срок уже три месяца, поздно избавляться. Думаю, мы сделали его в Сен-Дени, дорогой.
И она торжествующе глянула на Дульсе. Та только крепче прижала ладони к лицу.
«Это невозможно. Не может быть... — вертелось у нее в мозгу. — Это кошмарный сон. Я сейчас проснусь...»
Дульсе хотелось превратиться в точку, исчезнуть, лучше всего умереть, чтобы не видеть и не слышать происходящего.
— Ты врешь! — крикнул Жан-Пьер.
— Ха! Ты скоро убедишься, что нет!
—  Я никогда не женюсь на тебе! Никогда! Делай, что хочешь!
—  А я хочу родить тебе сына, любимый! — заявила Жанетт. — И у него будет отец. Будет! — она топнула ногой и, повернувшись к Дульсе, процедила: — Запомни это, змея! — И покинула квартиру, как победитель поле боя, громко хлопнув дверью на прощание.
Тягостная тишина повисла в комнате. Дульсе беззвучно всхлипывала, сидя на корточках. Жан-Пьер молча мерил комнату шагами, взволнованно взъерошивая пепельную шевелюру.
Он подошел к Дульсе и опустился рядом, пытаясь отодвинуть ее ладошки от заплаканного лица.
— Дульсе, любимая... Это все чепуха. Ничего не изменится. Все будет по-прежнему... Я люблю только тебя…
—   Нет, — всхлипывая, трясла головой Дульсе. — Нет... - Она подняла лицо и горько посмотрела Жан-Пьеру в глаза. - Уходи... Ты не можешь бросить ее… Если ты это сделаешь, я... я не смогу быть с тобой.
- Но, Дульсе... Не надо жалеть ее. Жанетт выпутается из любого положения. Она нарочно это подстроила, чтобы прибрать меня к рукам.
Дульсе помотала головой.
- Уходи... Я так не могу...

Жанетт была безумно довольна собой. Какая прекрас¬ная у нее получилась импровизация! Какие у них были лица! Эту девчонку действительно потрясло ее сообщение. И Жан-Пьер был растерян, хоть чуть и не набросился на Жанетт с кулаками. Вот только насчет срока она загнула. Но что делать, если Жан-Пьер так давно уже не спит с ней. Да, но через месяц беременность должна стать заметной... Жанетт глянула на свой плоский втянутый живот. Будем надеяться, что они расстанутся раньше...
Она знала, что для Жан-Пьера при всей его легкомыс¬ленности отношений с женщинами брак и дети были свя¬щенными понятиями. За этот месяц он привыкнет к мысли, что у них будет ребенок, а потом, когда все выяснится, ему уже трудно будет расстаться с этой мечтой. Тогда он будет умолять Жанетт действительно подарить ему малыша.
Но все равно она ждала возвращения Жан-Пьера с не¬вольным страхом. Жанетт представляла, как он зол и разо¬чарован. Первое время жизнь будет для нее сплошным адом. Надо как-то обезопасить себя, не дать ему выкинуть ее из дома. Наоборот, надо заставить его заботиться о ней и потакать ее капризам, как и положено относиться к бере-менной женщине. Сейчас он просто ненавидят Жанетт. Еще бы!.. А надо... надо, чтобы он ее пожалел.
Жанетт разделась и быстро юркнула в постель, положив на живот пластиковую грелку, а на лоб холодный компресс. Вот так она и встретит его. Попробуй выкинуть из дома больную женщину, милый!
Через некоторое время Жан-Пьер вне себя ворвался в квартиру.
— Ты еще здесь? — заорал он с порога. — У тебя хватает наглости здесь валяться после всего, что ты устроила?! Я ни минуты не желаю тебя видеть! Слышишь? Ни минуты!
Жанетт страдальчески застонала и, скорчившись, прижала грелку к животу. — Не кричи... — едва слышно вымолвила она. — Я слишком переволновалась... Ох... Бо¬юсь, я могу потерять нашего маленького.
Жан-Пьер едва не задохнулся от бешенства и бессилия. Круто повернулся и захлопнул за собой дверь кабинета.
Первый раунд закончился в пользу Жанетт.
Она провалялась так весь день, периодически постаны¬вая, чтобы он слышал, как ей плохо. И добилась того, что вечером он возник на пороге спальни и глухо спросил, глядя в сторону:
— Может, надо вызвать врача?
— Не стоит... милый... Сейчас уже немного лучше... Мо¬жет, к утру пройдет... — И Жанетт будто бы усилием подавила стон.
— Если будет плохо — позвони, — буркнул Жан-Пьер и опять скрылся в кабинете.

Дульсе никак не могла опомниться от потрясения. Жан-Пьер ушел, так и не сумев добиться от нее хоть какой-то реакции.
А она после его ухода упала ничком на разобранную по¬стель, которая, казалось, еще хранила тепло его тела, и раз¬рыдалась. Ну почему, почему с ней всегда приключаются отвратительные истории? Какое верное у нее было пред¬чувствие в момент, казалось бы, полного счастья: так хорошо быть не может, так не бывает. Зачем только она встретила Жан-Пьера? Зачем позволила себе полюбить его? Она ведь так долго сопротивлялась этому чувству...
«Бог наказал меня за то, что я отбила его у Жанетт, — думала она. — Я стала жить сказочной мечтой, а меня вер¬нули в реальную действительность. Как я буду теперь жить? Для чего мне жить дальше?»
Тут взгляд ее наткнулся на брошенное у кровати бело¬снежное платье, которое вчера с трепетом снял с нее Жан-Пьер и в котором она чувствовала себя его прекрасной феей. Дульсе вскочила, подхватила платье, скомкала и с силой поводила им по палитре с масляными красками не сознавая, для чего она так поступает. Просто этот белый цвет был ей невыносим. У нее внутри изгажено и испачка¬но, и Дульсе испытывала странное удовлетворение, глядя как по белоснежной поверхности платья расплываются, смешиваясь, серо-буро-малиновые масляные пятна.
И, сотворив со своим нарядом это варварство, Дульсе почувствовала, что силы оставили ее. Наступила полная апатия. Не хотелось ни думать, ни чувствовать. Все валилось из рук, даже рисовать не было желания. Телефон трезвонил весь день как оглашенный, но Дульсе не могла заставить себя поднять трубку.
Потом кто-то, видимо Анри, а может, Жан-Пьер, долго звонил в дверь. Затем принялся колотить ногами — значит, Анри.
Дульсе заткнула уши и накрыла голову подушкой. Не надо ей больше никого и ничего...
Три дня она пряталась от всех, до изнеможения изводя се¬бя мыслями и не реагируя на стук и звонки. В доме не было ни крошки, но есть совсем не хотелось. В теле появилась странная легкость. А мозг периодически начинал бредить наяву. Дульсе казалось, что Жан-Пьер страстно целует ее и она вновь раскрывает ему объятия, но вдруг острая боль  низ   живота,   и она кричит, с ненавистью отталкивая его. Потом возникла новая картинка: Дульсе неспешно, словно исследуя, целовала его глаза, брови, гу¬бы, каждую ресничку, каждую родинку. С трепетом обнимала порывисто и... ощущала в руках пустоту.
Она засыпала тревожным сном и видела яркое, умытое дождем небо и красочную радугу, которая вдруг скручива¬лась от порывов ветра, цвета смешивались... и радуга ста-новилась абсолютно черной. Небывалый ужас охватил Дульсе, было ощущение, что настал конец света.
Она проснулась от громких голосов за ее дверью. Анри убеждал привратника, что с Дульсе случилось несчастье и что им необходимо открыть дверь.
Дульсе пригладила руками всклокоченные волосы и, пошатываясь, побрела в прихожую, как раз когда в замке повернулся ключ и ей навстречу кинулись встревоженные Анри и Симона.
— Я же говорил, что она болеет! — воскликнул Анри.
—  Мы так волновались! Славу Богу, ты жива, — до¬бавила Симона.
— Твой репортер уже весь извелся, — сообщил Анри. — Торчит под окнами  целыми днями.  Совсем  измучила мужика.
Дульсе   отвернулась,   и   из   глаз   ее   помимо   воли покатились слезы.
— Что с тобой? — кинулась к ней Симона. — У вас что-нибудь произошло?
Дульсе страшным усилием воли взяла себя в руки. За¬чем демонстрировать свою боль всем подряд?
— Ничего... — выдавила она. — Как у всех...
Симона быстро, не слушая Дульситиных возражений, навела в квартире порядок, отправила Анри в магазин за продуктами. Потом она сварила крепкий бульон, почти насильно влив его в Дульсе. А Анри притащил еще бутылку коньяка и в свою очередь настоял, чтобы Дульсе выпила хоть рюмку.
Щеки у нее порозовели, голова закружилась.
—  Я хочу спать, — заплетающимся языком сказала она. — Я так устала...

Новое утро занялось над Парижем.
Дульсе чувствовала себя отдохнувшей, силы воз¬вратились, как после тяжелого кризиса наступает перелом в болезни. Ей предстоит начинать новую жизнь, в которой Жан-Пьеру больше не будет места.
Она сложила краски и взяла планшет. У нее есть за¬нятие, в которое она может уйти с головой. Надо быть стой¬кой. Она приняла правильное решение. Она не сможет любить и уважать мужчину, отказавшегося от своего ребенка, пусть даже это дитя носит под сердцем взбалмош¬ная идиотка.
Жан-Пьер уже который день караулил ее у дома. Взволнованный он бросился к Дульсе, едва она вышла яз подъезда.
- Ну наконец-то! Дульсе, милая, я так волновался!
Но Дульсе отстранилась, как каменная.
- Со мной все в порядке, - сухо сказала она. - Не ходи за мной, твое место рядом с Жанетт.
— Дульсе, ты неправильно все понимаешь!
У Жан-Пьера были глаза затравленного зверя, и сердце Дульсе сжалось от жалости. Бедный... Как ему трудно… А разве ей легко? Но она уже все решила. А он мечется. Она должна помочь ему.
— Не придавай значения нашей связи, — с усилием ска¬зала она. — Мы прекрасно провели время, не более...
И, независимо вскинув голову, торопливо застучала каблучками.

Жанетт, страдальчески охая, старалась не вставать с постели в присутствии Жана-Пьера. Она демонстративно меняла на лбу компрессы и, морщась, глотала какие-то таб-летьи. Если Жан-Пьер закуривал сигарету, Жанетт, ни слова не говоря, пошатываясь, сползала с кровати и, зажав рот рукой, скрывалась в туалете. После нескольких таких спектаклей она с удовлетворением отметила, что Жан-Пьер стал выходить покурить на площадку.
Они не разговаривали и старались не сталкиваться взглядами. Жан-Пьер оккупировал кабинет, а Жанетт спальню. Он приезжал домой только переночевать, а Жа¬нетт, бесцельно бродя днем по квартире, с большим трудом сдерживала себя, чтобы не отправиться на прогулку. Ей так надоело сидеть взаперти. К тому же она почти не ела, боясь, что Жан-Пьер может почувствовать запах приготовленной пищи. Ее старая подруга Катрин забегала тогда днем в отсутствие Жан-Пьера, принося немного ветчины или сыра. Катрин не догадывалась, что Жанетт разыгрывает ко¬медию, и искренне сопереживала подруге, уговаривая съесть хоть кусочек. Она садилась на край кровати и часами обсуждала с Жанетт, какие подлецы эти мужчины и какой черствый Жан-Пьер. Не может понять, как мучительно переносит беременность Жанетт.
- Только ты не волнуйся, дорогая, - непременно го¬ворила Катрин на прощание. - Это вредно для малыша.
«Ничего, — думала Жанетт. — Мои мучения не напрас¬ны. Еще немного терпения, и Жан-1Тьер окончательно ста¬нет моим. Никуда не денется».

А Жан-Пьер с усилием заставлял себя прожить каждый следующий день. Без Дульсе ничего не имело смысла. Его выматывали постоянные стоны Жанетт. К тому же он мета-лся в сомнениях, почему Дульсе оставила его. Он верил, что она искренне его полюбила, так неужели же ей легче дается разлука, чем ему? Впрочем, в Мексике у нее красавец жених. И как объяснить ее последнюю фразу? Она имела в виду, что не относилась к их роману серьезно? «Парижский роман», страстное увлечение, не больше? Но Жан-Пьер помнил ее страдальческий взгляд, когда она просила его вернуться к Жанетт. Она была искренна... Да и если бы Пабло значил для нее больше, чем Жан-Пьер, разве не сбе¬регла бы она себя до свадьбы? Что ему делать? Добиваться встреч и объяснений, стараясь вернуть Дульсе? Или прек¬ратить унижаться, раз ему ясно сказано, что с ним просто развлекались?
Жан-Пьер старался не пользоваться теми маршрутами, где мог бы столкнуться с Дульсе. Но иногда, забывшись, бро¬сал взгляд на часы, боясь, что опоздает встретить ее после за¬нятий. Эта раздвоенность превратила его жизнь в сущий ад.

Дульсе тоже жила как по инерции. Ходила на лекции, словно автомат, рисовала, не чувствуя вдохновения от работы, заставляла себя есть и спать, запрещая думать о Жан-Пьере.
Она опять замкнулась и отгородилась от однокурсников, превратившись в прежнюю, с трудом идущую на контакт Дульсе.
Симона и Анри никак не могли расшевелить ее. Она отказывалась от вечеринок, уходила из компаний, а если они приходили к ней, вежливо терпела, отвечая однослож¬но и нехотя.
Все чаще и чаще педагоги делали ей замечания за рассе¬янность, а преподаватель живописи, раньше постоянно расхваливавший ее рисунки, теперь поджимал губы, строго смотрел и отходил, не сказав Дульсе ни слова.
Серая тоскливая осень опустилась на Париж. За¬частили дожди, низкое небо тяжелым свинцом нависло над городом. Каштаны на бульварах скинули пожел¬тевшие листья.
— Жареные каштаны! Покупайте! — горланили на улицах негры-разносчики, и сладковатый, смешанный с дымом запах заполнял собой все пространство.
Дульсе всегда мечтала отведать настоящих парижских каштанов, но сейчас проходила мимо, не испытывая ни ма¬лейшего желания.
Город потерял для нее свою прелесть. Парижские буль¬вары казались тоскливыми и унылыми, дома — серыми и невыразительными. Яркий мир красок померк для Дульсе, и она все чаще вспоминала увиденную во сне черную раду¬гу.
Она больше не любила Париж. Он стал чужим и пустым без Жан-Пьера.
Ее состояние вызывало нешуточную тревогу у друзей. Дульсе ничего не рассказывала, но они и так догадывались, в чем дело.
Анри старался незаметно сопровождать Дульсе, боясь, как бы она не выкинула чего-нибудь.
— Знаешь, — говорил он Симоне, — все самоубийства совершаются от несчастной любви. Когда ты на меня ду¬ешься, я тоже подумываю, не броситься ли мне с Эйфелевой башни.

Надвинув капюшончик от занудливого дождя, Дульсе брела по улицам, по которым они так любили гулять с Жан-Пьером. Она вышла к мосту Мирабо и остановилась, обло-котившись о парапет набережной, глядя на мутную серую воду.
Под мостом Мирабо тихо катится Сена
И уносит любовь...
Лишь одно неизменно:
Вслед за горем веселье идет непременно.
Пробил час, наступает ночь.
Я стою, дни уходят прочь.
Эти стихи Аполлинера читал ей Жан-Пьер в ту памят¬ную, единственную ночь.
«Как точно, — подумала она, слушая тихое шуршание дождя. —
Уплывает любовь, как текучие воды.
Уплывает любовь.
Как медлительны годы,
Как пылает надежда в минуту невзгоды.

Пробил час, наступает ночь.
Я стою, дни уходят прочь».
Вдруг кто-то резко схватил ее за плечи. Дульсе вздрог¬нула и обернулась.
— Ты что? — испуганно спросил Анри.
Она слишком низко склонилась над парапетом, безот¬рывно глядя на реку, и ему показалось, что еще секунда, и Дульсе исчезнет, скрытая мутным потоком.
Она, словно не узнавая, посмотрела на Анри и сказала:
Вновь часов и недель повторяется смена.
Не вернется любовь,
Лишь одно неизменно —
Под мостом Мирабо тихо катится Сена...
Анри сильно встряхнул ее, приводя в чувство.
— Вот что, — сказал он. — Ты можешь до изнеможения страдать и декламировать классиков, но я хочу, чтобы ты мне немедленно объяснила, что случилось с твоим репорте¬ром. Или я тебе не друг и ты мне не доверяешь?
— Друг... — тоскливо вздохнула Дульсе.
— Ну! — продолжал допытываться Анри.
— Жанетт ждет ребенка, — наконец призналась она.
— Какая еще Жанетт? — не понял Анри.
— Его бывшая подружка.
— Ну и что? При чем здесь вы?
— Так ведь от него, Анри, понимаешь? — жалобно ска¬зала Дульсе.
—   Не понимаю,  — по-мужски грубовато рассудил Анри.   —  Эта  проблема  решается  элементарно.  Не в средние века живем. Сейчас медицина на уровне.
Дульсе отрицательно покачала головой.
—  Так нельзя говорить, Анри. Это грех. Разве можно убить его ребенка?
Она отвернулась и снова молча вглядывалась в течение реки.
—  Нельзя дважды войти в одну и ту же воду, — вдруг сказала она. — Я только сейчас поняла. Она все время уте¬кает... Мне надо уехать, Анри. Что ушло, то уже не вернет¬ся.
— Куда уехать?
— Домой, — пожала плечами Дульсе. — В Мексику.
— А как же занятия? — воскликнул он. — Ты же была одной из лучших! У тебя же талант! Ты обязана учиться!
— Но мне уже совсем ни к чему торчать в Париже. Что, на вашем Париже свет клином сошелся? В жизни не видела более отвратительного города. И потом... мне здесь холод-но...
— Давай согрею... — Анри взял ее ладошки в свои руки и аккуратно подышал на них.
— У нас сейчас сады цветут... — тоскливо сказала Дуль¬се.
Они долго бродили под дождем, и Анри пытался отго¬ворить ее от отъезда.
— Ты, наверное, просто соскучилась. Это пройдет.
Но Дульсе только упорно твердила:
— Я уже ненавижу Париж. Он на меня давит. Понима¬ешь, он меня нарочно выталкивает...
Но они оба знали истинную причину этой внезапной не¬нависти к ни в чем не повинному городу — Жан-Пьер. Дульсе просто не может ходить с ним по одним улицам и дышать одним воздухом. Она до смерти боится столкнуться с ним случайно и опять задохнуться от острой боли в сердце. А еще больше она боится увидеть Жанетт с горделиво округлившимся животом и бережно поддерживающего ее под руку Жан-Пьера. Нет такой встречи она просто не перенесет.
Опасность, подстерегающая Дульсе в Мексике, каза¬лась совершенно безобидной по сравнению с такой картинкой.
И в то же время Дульсе испытала безумное искушение хоть краешком глаза увидеть Жан-Пьера. Издалека, неза¬метно. Ведь он чудился ей в каждом встречном мужчине, и она испытывала странное разочарование, когда понимала, что обозналась. В Мексике, по крайней мере, он не будет ей мерещиться.
Анри затащил ее в попавшийся по пути барчик.
— Тебе надо выпить, а то простудишься.
— Тебе бы только выпить, — слабо улыбнулась Дульсе.
—  Я жертвую своим здоровьем ради тебя, прекрасная Дулъсинея, — важно сказал Анри, с удовольствием осушая стакан с джином.
После первого глотка у Дульсе потеплело в груди. А Анри все подливал и подливал ей в бокал, пока они вдвоем не прикончили всю бутылку.
— В жизни столько не пила...
—  Я тоже... обычно пью больше, — серьезно сказал Анри. — Надо взять еще.
Дулъсе с трудом выволокла его из бара на темную мок¬рую улицу.
Они были совсем недалеко от дома Жан-Пьера. Из¬рядная порция джина придавала Дульсе какую-то отча¬янную храбрость. Почему бы ей не глянуть на Жан-Пье¬ра на прощание? Она же решила уехать. Посмотрит на него последний разок — и все. Он может сейчас как раз вернуться домой. Запрет дверцу машины и войдет в подъ¬езд.
Сколько это займет времени? Минут пять? Целая веч¬ность!
И Дульсе решительно потащила Анри в подворотню. Знакомый   «ситроен»   мок   на   стоянке   около   дома. Значит, Жан-Пьер уже вернулся... Дульсе подняла взгляд на его окна.
Невыносимо думать, что он там, с Жанетт...
Она повернулась к Анри и требовательно спросила:
— Скажи, я тебе нравлюсь?
— Конечно. — Анри покачнулся и обнял ее. — Ты клас¬сная девчонка. Ну его к черту, этого репортера. Нам с тобой здорово вместе.
Он наклонился к ее лицу и осторожно поцеловал в губы.
Дульсе не сопротивлялась. Она прикрыла глаза и прислушалась к своему ощущению. Ее вновь целует мужчина. Но это совсем не то... Не так, как с Жан-Пье¬ром... Его губы обжигали, а сейчас она ничего не чувству¬ет... Это всего лишь Анри...
Дульсе отстранилась и вытерла рот тыльной стороной ладони.
— Тебе противно? — насупился Анри.
— У тебя есть Симона, — строго сказала Дульсе.
— Ну да, — он усмехнулся, — у меня есть Симона... — Он опять напустил на себя ернический вид и заявил: — Хо¬тел стать твоим рыцарем, а превратился в Санчо Пансу. Кстати, ты помнишь, что Дульсинея здорово динамила Дон Кихота?
— Анри, ты сам сказал, что ты мне друг.
— Сказал, — буркнул Анри. — На свою голову…

—  Мне душно... — сказала Жанетт. — Открой пожа¬луйста, фрамугу...
Жан-Пьер сидел в кресле с газетой и делал вид, что не слышит. Жанетт, постанывая, по алелась к окну, взялась за Ручку фрамуги и чуть не упала от радости. Какой случай! Прямо под их окнами эта мексиканка целуется с каким-то парнем. Она хочет что-то доказать Жан-Пьеру? Прекрас¬но! Жанетт ей с удовольствием поможет.
—   Твоя   потаскушка   уже  нашла  себе  нового  лю¬бовника,   —  ядовито сказала она.  — Полюбуйся.  Это представление для тебя.
Жан-Пьер подскочил как ошпаренный и бросился к окну.
Дульсе целовалась с Анри!
У него в глазах потемнело. Она специально пришла сюда, чтобы он увидел это. Зачем? Показать, что ей не стоило труда завести себе нового поклонника?
—  Молодежь так непостоянна, — притворно вздохнула Жанетт.
— Заткнись! — зло бросил Жан-Пьер. Он схватил куртку и бросился к двери.
Сейчас он расквасит морду этому молокососу! Как он смеет прикасаться к ней! К его Дульсе!
Жан-Пьер выскочил из подъезда. Но на том месте, где он только что видел целующуюся парочку, никого не было. Только дождь уныло поливал пустой двор.

0

24

ГЛАВА 17
Лус забыла о докторе Гонсалесе, но тот, к сожалению, не забыл о Лус. Прождав несколько дней ее звонка, он решил действовать сам. Прежде всего следовало подготовить Ре¬нату, чтобы она совершенно искренне, без всякой задней мысли стала говорить то, что было нужно.
— Ты не знала девушки по имени Сония? Сония Кла-вель,  — спросил Гонсалес свою сожительницу,  когда, окончив ужин и помолившись Господу за то, что тот послал им пропитание, он удобно расположился в кресле с книгой «Четыре духовных закона» на коленях. Внезапно он отор¬вался от чтения и задал жене этот неожиданный вопрос. — Эта девушка жила в Мехико и была... блудницей,  — пояснил Вилмар. — И она хорошо знала Рикардо Линареса. Рената задумалась. В бытность свою официанткой в «Твоем реванше» она была знакома со многими девушками легкого поведения — и теми, кто работал в этом кафе, и с другими, которые искали клиентов поблизости на улице. Но никакой Сонии Клавель среди них как будто не было.
— Нет, — покачала она головой, — я такой что-то не припомню. Он мог встречаться с ней в другом месте, а не у нас. Но зачем тебе эта девушка?
Проповедник помолчал, чтобы придать своим словам особую силу, а затем сказал:
— Будет прощен тот, кто раскаялся в грехе, а тот, кто упорствует в нем, — да погибнет.
— Это ты о ней, об этой Сонии? — спросила Рената.
— Нет, Сония перенесла множество мучений и покая¬лась. Сейчас ее душа с миром пребывает в раю. Но виновники ее несчастий по-прежнему живы. Я говорю о тех мужчинах, которые толкали ее на скользкий путь, которые пользовались ею, но из всех них самый виновный — это грешник из грешников Рикардо Линарес!
Рената попыталась припомнить этого Рикардо — обыч¬ный приятный мужчина, куда приятнее многих других за¬всегдатаев ночного кафе. Симпатичное улыбчивое лицо, интеллигентные манеры... Неужели в действительности он был вовсе не таким, каким казался, а скрытым мерзавцем? «Кто бы мог подумать!» — удивлялась Рената, но ни на миг не подвергла сомнению слова Гонсалеса.
—  Но наше дело — спасать самых закоренелых, — проникновенно продолжал проповедник. — В наш хор хо¬тела войти дочь Линареса, юная дева с красивым лицом, имеющая приятный голос. Но я не мог принять ее, потому что сразу увидел, что в ее еще не искушенном сердце уко¬ренилась гордыня. Я предложил взять ее с испытательным сроком, но она проявила нетерпеливость, забыв о том, что «истинная любовь долго терпит», и покинула нас.
— Какая негодница! — всплеснула руками Рената.
— Я позвонил ей, но она не хотела со мной говорить.
— Помню! — воскликнула жена. — Ты был сам не свой после этого разговора.
— Я никогда не мнил о себе многого, — покачал головой Вилмар Гонсалес, — но все же не привык, чтобы люди во время разговора со мной вешали трубку. Ты веришь, я не говорил ей ничего того, что...
— Нахалка! — воскликнула Рената. — Теперь ни за что не принимай ее, даже если она будет тебя на коленях умо¬лять! Видали таких — что она о себе вообразила!
—   Девушка не виновна,  — мягко возразил пропо¬ведник,    всем    своим    видом    пытавшийся    напомнить женщине,   что  «Бог есть  любовь».  —  Вспомни,  что ее взрастил грешник из грешников Рикардо Линарес! Чело¬век, убивший Сонию!
— Убивший! — воскликнула Рената, в первый момент решившая, что она ослышалась.
— Нет, он убил ее не своими руками, — покачал головой проповедник. — Это одно из тех преступлений, за которые не сажают в тюрьму.
И не спеша, густо пересыпая свой рассказ цитатами из Священного писания, Вилмар Гонсалес рассказал Ренате печальную историю девушки по имени Сония Клавель.
Она родилась в трущобах. Ее отец был известным всей округе пьяницей, мать день и ночь работала, не имея вре¬мени заниматься дочерью. Девочка росла, не зная ни де¬сяти заповедей Господа, ни даже молитвы «Отче наш». Ско¬ро алкоголь доконал ее отца, и дьявол забрал его. Затем от непосильной работы и неправильного питания за ним пос-ледовала ее мать. Девушка была полностью предоставлена себе, и не случилось рядом живой души, которая открыла бы ей путь к Иисусу. Напротив, мужчины стали склонять ее расстаться с невинностью, тем самым ценным, что есть у каждой девушки. Так она пала и стала блудницей.
Проповедник заметил, что на глаза Ренаты навернулись слезы. Он умел выжать у слушателей слезу.
— У Сонии было много мужчин, она давно потеряла им счет, но тут в ее жизни появился красавец, богач, светский лев Рикардо Линарес. Он давал бедной Сонии дорогие подарки,   он   говорил   ей   ласковые   слова,   и   девушка полюбила его всей душой. Она верила ему. И вот, когда она узнала, что ждет ребенка, она обрадовалась, ибо для каж¬дой женщины радостно материнство. Окрыленная ново¬стью, спешит она к роскошному особняку Линареса, и что же? Он не дал ей раскрыть рта, обругал ее за то, что она, падшая, смела прийти к нему в чистый дом.
— Подумать только, какой мерзавец! — воскликнула Рената, которую, впрочем, немного удивила харак¬теристика Рикардо как светского льва. Дома Линаресов она не видела, но подозревала, что это все-таки не «роскошный особняк». Впрочем, она давно привыкла к тому, что пропо¬ведник, увлекшись собственной проповедью, любит немно¬го преувеличить.
Ей и в голову не могло прийти, что никакой Сонии Кла¬вель никогда не существовало на свете.
Тем не менее, по словам доктора Гонсалеса, он не только хорошо знал женщину с таким именем, но даже сумел обратить ее к Богу, так что она раскаялась в грехах своей прошлой жизни и стала одной из самых благочестивых пос¬ледовательниц церкви, которую представлял Вилмар Гон¬салес.
—  К сожалению, ей была отпущена не такая долгая жизнь, — заключил свой рассказ Вилмар. — Это случилось в то время, когда я уже проповедовал в Перу. С твоей помощью, моя дорогая, — он бросил нежный взгляд на свою подругу. — Бедняжка Сония скончалась на руках одной пожилой женщины, настоящей святой, которая до сих пор растит ребенка Сонии. Это мальчик, теперь ему, наверно, уже больше десяти... Он ни в чем не нуждается, но все же я не понимаю, почему вполне обеспеченный, я бы даже ска-зал, богатый отец не может отстегнуть от своих щедрот... — Он не договорил, а сделал широкий жест рукой, который, по-видимому, должен был символизировать степень богат¬ства грешника Рикардо Линареса.
— И что же ты хочешь предпринять? — спросила Рена¬та.
—   Я хочу заставить его осознать свою вину перед женщиной и ее ребенком.
— Но ее уже нет в живых...
—  Я думал об этом. — Вилмар помолчал, собираясь переходить к самому главному. — Ты должна занять место несчастной Сонии.
— Я?! — изумилась Рената. — Но каким образом? Что ты имеешь в виду?
— Ты должна позвонить этому грешнику и напомнить ему о себе, — твердо сказал Гонсалес. — Он ведь, наверно, уже забыл о своих проступках. По его мнению, они в прош¬лом, значит, не существуют. Но грехи, в которых он не рас¬каялся, никуда не делись, они по-прежнему камнем лежат на его совести. Будь же этим голосом из прошлого, который потрясет его.
— Но... — неуверенно начала Рената.
— Никаких «но». Вспомни, как он унижал тебя, исполь¬зуя твое тело, как будто оно принадлежит не тебе, а ему, потому что он заплатил за него деньги!
— Хорошо, — все еще немного неуверенно согласилась женщина. — Но что я скажу ему?
— Что после того, как он видел тебя в последний раз, у тебя родился сын, мальчик, точная копия отца — то есть его, Рикардо Линареса. Что ты одна воспитывала ребенка, пока его не взял на попечение другой человек, преданный делу церкви.
— Но это же... — Рената не знала, как выразить то, что она хотела сказать. — Это же обман, Вилмар! Разве может лгать истинный христианин?
— Да, я не буду отрицать этого, — с жаром поддержал ее Гонсалес, как будто только и ждал этих слов. — Но это ложь во спасение! Этот небольшой грех будет отпущен нам, если мы таким образом наставим на путь истинный грешную, за¬блудшую душу. Кроме того, иначе он может не поверить в существование этого ребенка. А какой это прекрасный мальчуган!
— Как его зовут? — спросила Рената.
—   Ты  не поверишь,   моя дорогая,   —  патетически воскликнул Гонсалес, — но несчастная девушка назвала его Рикардо — в честь отца. Только фамилию она дала ему свою, ведь они не сочетались браком. Мальчика зовут Рикардо Клавель.
—  Как красиво! — воскликнула Рената. Она сама не имела детей, хотя и страстно желала этого. И мысль о том, что где-то у нее есть ребенок, вдруг показалась ей очень привлекательной. — И это мой сынок — Рикардо Клавель.

Шеф Манкони был вне себя от ярости. Он разложил на столе донесения, полученные из самых разных уголков Мексики. Одни были лучше, другие хуже, но в целом картина складывалась неутешительная. Полиции удалось перехватить несколько достаточно крупных партий нарко¬тиков, которые люди Манкони переправляли в Соединен¬ные Штаты. Даже в самом Акапулько были беспрецедент¬ные   случаи   уклонения   от   уплаты   обычной   дани   — некоторые крупные отели и магазины набрали свою собст-венную охрану из полицейских и стали давать рэкетирам отпор. В результате денежные поступления Манкони резко сократились,   но   его   люди   по-прежнему   хотели   жить красиво и ни в чем не нуждаться.
Манкони хрипло выругался. И еще эти ублюдки в Мехико. «Пьяные они там целые дни, что ли? — мрачно ду¬мал шеф. — Конечно, хорошо пьянствовать на чужие де¬нежки».
Дело в том, что отчеты, которые посылали о своей де¬ятельности Кике и Чучо, были просто фантастическими. Если   кратко    изложить   последовательность   событий, складывалась примерно следующая картина: им удалось найти дом, где живет эта Лус Мария Линарес, они прос¬ледили ее путь до Академии художеств и обратно. Стали готовить «несчастный случай», но противная девчонка никак не хотела появляться одна — то гуляет с одним парнем, то с другим, а то и с подругами. Затем последо¬вало   крайне   обеспокоившее  Манкони  сообщение,   что девчонка Линарес улетела в Париж. Ее якобы видели в аэропорту с кучей родственников и друзей. Манкони уже думал связаться со знакомыми в Париже и попросить их сделать для него это небольшое одолжение — сам он не раз выполнял подобные поручения коллег,  просивших устранить неудобных им людей, которые приезжали в Мексику, чтобы «лечь на дно». Однако тут пришло новое донесение от Чучо, что произошла ошибка и Лус по-прежнему в Мехико. Только теперь, к его невероятному изумлению, оказалось, что она учится вовсе не в Ака¬демии художеств, а в консерватории, что у нее звучный голос и что ни Чучо, ни Кике в лицо она не помнит. Если сначала они боялись подходить к ней близко, пото¬му что им показалось, что девчонка узнала их, то теперь Чучо и Кике могли хоть час торчать прямо у нее перед носом, и она не выказывала ни малейших признаков бес¬покойства.
— Идиоты! — стукнул Манкони кулаком по столу. — Ясно как день - они ее упустили, а теперь охотятся за со¬вершенно другой. Им нужно было убрать художницу, а они гоняются за певицей. Конечно, этим дуракам один черт, что поет, что рисует! Но в любом случае это дело будет их последним.
Шеф вздохнул. Придется связаться с тайным агентом, которого он использовал только для самых тонких деликатных поручений.
«Да, а как же быть с этой, певицей? — вспомнил Манкони и, не задумываясь, принял решение: — На всякий случай — убрать».

Лус выходила из консерватории, когда кто-то окликнул ее по имени: «Лус Мария». Девушка оглянулась — не так часто ее называли полным именем. Она ожидала увидеть кого угодно, но только не его — этого человека с несораз¬мерно маленькой головой и водянистыми глазами пресмы¬кающегося. Он стоял и улыбался ей, чем-то напоминая Лус удава перед кроликом, который радуется, заранее предвку¬шая сытный ужин.
Несмотря на жару, Вилмар Гонсалес был по-прежнему в сером костюме и галстуке. «Динозаврам, наверно, не быва¬ет жарко», — подумала Лус.
Она холодно поздоровалась с проповедником, надеясь, что он пришел сюда вылавливать новых жертв для выступ¬ления во время проповеди и ей удастся быстро от него отде¬латься.
—  Я очень рад вас видеть, сеньорита Лус, — пропо¬ведник улыбнулся еще шире и стал еще больше похож на удава. — Не хотите ли зайти куда-нибудь выпить со мной сока? Такая жара.
— Нет, спасибо, — сухо ответила Лус. — Вы, наверно, заняты. Не могу отвлекать вас от срочных дел.
—  Напротив, я совершенно свободен, — продолжал улыбаться доктор Гонсалес. — И я пришел сюда специально для того,  чтобы встретиться с вами.  Видите, — сделал широкий   жест   рукой,   —   жду   вас   под   немилосердно палящим солнцем. Но долготерпение бывает вознагражде¬но — и вот я встретил вас.
Все это начало порядочно раздражать Лус. У нее в последнее время было и так много проблем, а тут еще этот... У нее не было ни времени, ни желания общаться с этим противным субъектом, и потом этот звонок по теле¬фону...
— Мы, кажется, не договорили в прошлый раз, — вкрадчиво сказал Гонсалес. — Помните, мы разговаривали не телефону   относительно  одного  весьма  щекотливого обстоятельства. - Он внимательно посмотрел на Лус, следя за изменением выражения ее лица. - Вы не можете не помнить. Вы были так потрясены тем, что услышали, что телефонная трубка выпала из ваших нежных пальчиков.
Лус резко махнула рукой, чтобы прекратить это словес¬ное извержение:
— Что вам от меня надо?!
Проповедник вздохнул:
—  Что мне надо от любого из смертных? «Итак, покай¬тесь и обратитесь, чтобы загладились грехи ваши». Я хочу, чтобы вы выслушали меня, дорогая Лус Мария. Вспомните, что значит ваше имя — «Свет Мария», то есть «Мария Пресветлая». Но что же мы стоим на солнцепеке? Пойдемте в кафе, поговорим.
Лус вспомнила тот странный и неприятный разговор, который почти забыла после всех событий последних дней, и молча последовала за проповедником.
Взяв бутылку минеральной воды, доктор Гонсалес на¬полнил свой стакан и стакан Лус и, улыбаясь какой-то крайне неприятной улыбкой, сказал:
— По телефону мы с вами, кажется, говорили о братьях. Будем же и мы с вами братом и сестрой.
С этими словами он легко, но властно положил руку на маленькую ладонь Лус. От этого прикосновения ее передер¬нуло — ладонь проповедника оказалась сухой и шершавой, как змеиная кожа. Гонсалес снова улыбнулся ей. Лус попы¬талась тихонько убрать руку со стола, но ладонь Вилмара Гонсалеса силой удерживала ее на месте.
—   Когда   мы   познакомимся  поближе,  дорогая Лус Мария, — вкрадчивым голосом заговорил проповедник, — вы поймете, что я буду вам лучшим старшим братом, на-ставником во всех делах, как в небесных, так и в земных.
Его голос стал каким-то вязким, масляным, и Лус сдела¬лось противно, как будто она взяла в руки неприятное склизкое животное. Она выдернула руку и положила ее се¬бе на колени. Затем сухо сказала:
— Доктор Гонсалес, мне кажется, вы хотели что-то сказать о якобы существующем моем единокровном брате. На¬деюсь, вы не станете утверждать, что это вы сами.
Проповедник рассмеялся:
— Часто считается, что мы, люди, посвятившие себя служению Господу, враги юмора. Это не так. Я люблю острое словцо. Право, Лус Мария, вы просто прелесть.
Лус не успела опомниться, а он уже подносил ее пальцы к губам. Она почувствовала влажный поцелуй. Доктор Гонсалес не торопился, и Лус пришлось опять почти силой вы-рвать у него из рук свою ладонь.
— Хорошо, — улыбнулся Гонсалес, — вернемся к ваше¬му единокровному брату. Это прелестный мальчишка, ему скоро будет одиннадцать. Смышленый, развитой, прекрас¬но учится. Его зовут, естественно, Рикардо. Несчастная мать назвала дитя именем его отца   которого уже и не ожидала увидеть.
— Вы это серьезно? — спросила Лус. — Но кто она? И откуда вы узнали об этом?
— Это одна святая женщина, — ответил Вилмар. — Я познакомился с ней в тот тяжелый для нее период, когда она работала посудомойкой в кафе, чтобы заработать на жизнь себе и своему малышу.
—  Но что вы хотите от меня? — недоуменно спросила Лус.
— Я хотел посоветоваться с вами, — серьезно сказал док¬тор Гонсалес, но Лус послышалась усмешка в его голосе. — Возможно, стоит сообщить об этом вашему отцу... и матери. У них ведь нет сыновей.
Лус на миг представила себе, что начнется в доме Лина-ресов, если там станет известно, что у Рикардо есть побоч¬ный сын, которого он прижил с девушкой из ночного кафе. И прежде всего Лус, конечно, подумала о матери. Ведь все детство она прожила с ней, даже не зная о том, что отец жив. Она не знала, как Роза отнесется к такой новости, но одно ей было ясно — для Розы это будет ударом. Конечно, можно найти отцу множество оправданий — в то время он считал   себя   вдовцом,   человеком   свободным,   что   же удивительного, что у него родился сын. И все же матери это будет очень неприятно. Лус попробовала поставить себя на ее место — если бы она сама вдруг узнала, что у Эдуардо есть побочный сын, который родился, когда они еще даже не были знакомы, как бы она, Лус, отнеслась к этой но¬вости? Сомнений не было — для нее это была бы очень большая   неприятность,   и   скорее   всего   это   значительно ухудшило бы ее отношения с Эдуардо.
«Нет, — сказала себе Лус, — они ничего не должны знать».
— Мне кажется, — проговорила Лус, — что пока им со¬общать об этом преждевременно.
—  Раз вы так считаете... — Проповедник снова протя¬нул руку к ладони Лус, но на этот раз девушка успела уб¬рать пальцы раньше, чем он схватил их. — Раз вы настаива¬ете, — повторил Гонсалес, — мы не будем торопиться. Но все будет зависеть от вас.
— То есть? — не поняла Лус.
—  Я надеюсь видеть вас на своей проповеди, а еще лучше, — проповедник расплылся в улыбке, — я готов про¬поведовать перед вами одной. Вы будете моей любимой ученицей. Восславим Господа в телах своих.
— Ну уж это слишком, — сказала Лус, и только теперь смысл слов Гонсалеса дошел до нее: «Все будет зависеть от вас». «Так ведь это шантаж!» — пронеслось у нее голове.
Лус была настолько потрясена, что не знала, что ска¬зать. Впервые в жизни она лицом к лицу видела такого мер¬завца. Но что было делать? Если оскорбить его, назвать подлецом, он ведь действительно пойдет прямиком в дом Линаресов. Поэтому Лус решила притвориться, что ничего не понимает.
—  Это слишком для меня одной, — добавила она, — я приглашу девочек из группы, подруг. Большое спасибо за ваше предложение, а сейчас мне надо спешить.
—  Все романы на уме, — сказал проповедник, и его улыбка стала какой-то хищной. — Смотрите не увлекай¬тесь, это может привести к падению. Смотрите не лишитесь того самого ценного, что есть у девушки.
Это   было   уже   слишком.   Лус   встала   и,   коротко простившись с проповедником, выбежала из кафе.

Счастье Лус заключалось в том, что она была так занята совершенно другим,   что очень скоро забыла мерзкого «динозавра» с его плотоядной ухмылочкой.
На следующее утро она выпорхнула из дома и своей тан¬цующей походкой направилась к воротам. После кружев¬ной тени, которую отбрасывали на дорожки двора раскидистые деревья, улица показалась ей слепяще-белой, только слева мелькнуло и исчезло насыщенное коричнево-красное пятно, наверно, промчалась какая-то машина. Улица снова приобрела сияющую однотонность.
Каблучки Лус постукивали в такт ее сердцу, ее мыслям. Она осознавала полноту жизни, как никогда. Она радова¬лась тому, что живет на свете, что молода, талантлива, любима, и в то же время понимала, что за признание ее та¬ланта и за любовь Эдуардо, возможно, придется побороть¬ся. О том, что за молодость тоже рано или поздно придется бороться, Лус еще не думала.
Вдруг ход ее мыслей был прерван самым грубым обра¬зом. Ее схватили, сильно дернули за руку, так что она чуть не упала, да еще сбоку в это время пронеслась, сверкнув вишневым лакированным боком, машина. Обезумевшая Лус показала всю силу своего темперамента, выдираясь из рук напавшего. «Главное, не дать им затолкать себя в машину, на улице убить побоятся», — билась в ее голове одна мысль. Она даже забыла о том, что надо шуметь и звать на помощь.
Руки, державшие ее, разжались, но злоумышленник и не думал убегать. Да и машина с сообщниками куда-то де¬лась.
— Лус! — вдруг радостно заулыбался незнакомый моло¬дой человек, которого она принимала за бандита. — Да это же Лус! Вот кого я спас! Ну и ну!
— Как это спасли? От кого?
—  Лус, да я ведь буквально выдернул тебя из-под машины.
—  Постойте, — начала Лус, пытаясь собраться с мыс¬лями. — Я ничего не понимаю. И откуда вы знаете, как ме¬ня зовут? Ведь мы незнакомы.
—  Вот тебе раз! А-а-а, ты, наверно, переволновалась, вот и не узнаешь старых знакомых. Разве ты не помнишь нашу экскурсию по гостинице «Ореаль» в Акапулько? Да¬вай лучше обопрись на меня, и добредем до ближайшего ка¬фе, еде ты сможешь отдохнуть в успокоиться.
Лус действительно начала успокаиваться. Этот незна¬комый парень больше не пугал ее, а при упоминании гостиницы «Ореаль» у нее в голове появилась смутная до¬гадка.
— Постой, ты говоришь, что мы встречались в Акапуль¬ко? А когда ты там был? И раз уж ты знаешь, как меня зо¬вут, не скажешь ли ты мне свое имя?
Удивленный молодой человек сказал, что его имя Антонио Суарес, и назвал совершенно точную дату, когда Лус с сестрой действительно были в Акапулько.
Тем временем парочка дошла до небольшого кафе, где были выставлены на улице столики под навесом, и Лус бла¬годарно опустилась на стул.
— Знаешь, господин Антонио Суарес, — с улыбкой ска¬зала она, — теперь я знаю, с кем ты совершал экскурсию по гостинице. Это была моя сестра-близнец.
Антонио недоверчиво смотрел на нее.
— Твоя сестра? И как же ее зовут?
— Дульсе Мария.
— А почему же она назвалась другим именем?
Лус пожала плечами:
— Вот уж не знаю. Наверно, решила пошутить.
Молодой человек, кажется, все еще не мог поверить ей.
— Подожди, а ты разве не художница?
Последние сомнения Лус рассеялись.
— Да нет, это Дульсе художница, понимаешь, моя сест¬ра Дульсе. А я учусь в консерватории.
— Ну понятно, — вздохнул Антонио. — А я уже поду¬мал что ты просто не хочешь меня признавать. Я ведь тебя, то есть ее, разыскивал и даже в полицию из-за этого угодил.
Услышав слово «полиция», Лус похолодела.
— Как это? — только и смогла выговорить она. Антонио, не подозревая о ее смятении, спокойно и даже с юмором рассказал, как он отправился за информацией, прочитав объявление о мольберте в газете.
Лус еще больше насторожилась.
— Ну вот, а человек, проживавший по этому адресу, оказался полицейским, представляешь! Он меня потащил в участок, и они там меня часа два продержали, если не дольше. По десять раз одно и то же спрашивали, а потом просто так держали, как они выражаются, «до выяснения личности». Я так и не понял, чего они от меня хотели.
— Я, кажется, поняла, — чуть-чуть успокоившись, ска¬зала Лус. — Моя сестра действительно потеряла мольберт, а объявление в газете полиция, наверно, дала, когда наш отец послал им запрос. Мы потом получили какое-то стран¬ное письмо от некоего комиссара Гарбансы. Он писал, что мольберт найден, но задержан как вещественная улика до завершения расследования или что-то в этом духе. И до сих пор нам его не вернули. Мой отец ужасно негодовал на этих «полицейских чинуш», как он выразился.
— Ну, теперь понятно, — сказал Антонио. — А я ужасно переживал, что ты, то есть твоя сестра, уехала, не оставив телефона или адреса. А теперь скажи, как я могу ее найти?
Лус загадочно улыбнулась:
—   Садишься на самолет «Эр Франс» и летишь до Парижа, а там прямо на Монмартр.
— Ты шутишь?
Лус покачала головой.
— Да нет, Антонио, не обижайся. Дульсе действительно уехала в Париж изучать живопись.
— И надолго?
— Пока неизвестно. Вероятно, на несколько месяцев.
—  Да, опять не повезло! — Антонио поглядел на нее с грустной улыбкой.
Лус тоже улыбнулась.
—  Надо же! А я еще приняла тебя за бандита. — При этих словах она вспомнила о том, как необычно началось их знакомство. — Послушай, Антонио, — сказала она, — ты говорил, что выдернул меня из-под машины. А куда же она тогда делась?
— Умчалась, конечно. Этот растяпа за рулем, который тебя чуть не сшиб, видно, не такой уж и растяпа, когда нуж¬но удирать от ответственности. Жаль, я номер не запомнил, только точно могу поручиться, что один ноль там был.
— А машина была вишневая?
— Да, вот за это я могу поручиться. Только я свернул на эту улицу, и сразу такая сцена прямо перед моим носом — идет девушка, а ее сзади догоняет на бешеной скорости ав-томобиль и неминуемо должен в нее врезаться. Знаешь как в фильме ужасов, да еще крупным планом.
— Как ты только сумел сообразить, что меня надо отдер¬нуть в сторону?
—  Да я, честно говоря, и не сообразил. Рука сама вы¬бросилась вперед и отодвинула тебя с дороги. Это как в спорте. Там ведь не думаешь: «А вот летит мяч, поймаю-ка его». Просто рука выбрасывается вперед и возвращается уже с мячом.
Лус поежилась.
—  Да, повезло мне, что ты в этот момент рядом про¬ходил. Ну что ж, мне наука: впредь буду внимательней смотреть по сторонам.
Антонио улыбнулся застенчиво, а потом спросил:
— Слушай, Лус Мария, раз уж твоя сестра-шутница от меня улетела, не согласишься ли ты со мной пообедать се¬годня?
—  Спасибо, Антонио, но, к сожалению, не могу, — ответила Лус. — У меня уже назначена встреча, я и так уже опаздываю.
— Жаль, — сказал Антонио, — хотя меня это не удивля¬ет. Ну что ж, передай привет твоей сестричке, когда будешь ей писать или звонить. И вот тебе мой телефон на тот слу-чай, если у тебя появится время и будет скучно.
Он протянул ей листочек с написанным телефоном. Лус положила его в сумочку и протянула ему руку.
—    Спасибо   тебе,   Антонио,   мы   обязательно   еще увидимся.
— Пойдем, я посажу тебя в такси или на автобус, чтобы с тобой ничего больше не случилось, — сказал Антонио, и они встали и направились к выходу.
Когда через некоторое время Лус оказалась в обществе Эдуардо, радость от встречи совершенно перекрыла в ее сознании воспоминание о происшествии. И только поздно ночью, когда она уже лежала в своей постели, сознание ста¬ло прокручивать все подробности этого случая.
«Странно, - думала Лус, - ведь я боковым зрением за¬метила вишневое пятно, которое потом исчезло. Если бы машина просто ехала по улице, этого бы не случилось. А если машина стояла и ждала, то почему потом она помча¬лась с такой скоростью? Нет, тут что-то непонятно».
И хотя Лус с новой остротой осознала необычайную уда¬чу своего спасения, на душе у нее в тот день было тревожно.

ГЛАВА 18
Теперь, когда Дульсе решила уехать, ей стало гораздо легче. Скоро она увидит маму, отца и Лус... Только сейчас она поняла, как скучала по ним. До этого Жан-Пьер запол¬нял все ее чувства.
Всего несколько месяцев назад она в панике бежала из Мексики в Париж, а теперь так же панически бежит из Парижа в Мексику.
«Чего мне там бояться? — уговаривала себя Дульсе. — Столько времени прошло. Эти бандиты давно потеряли ме¬ня из виду. Нет смысла больше скрываться».
Она сходила в Школу изящных искусств и забрала доку¬менты.
—   Но у вас ведь оплачено до конца семестра,  — удивленно сказали ей в канцелярии.
—  Изменились семейные обстоятельства, — соврала Дульсе. — Надо быть дома.
—  Тогда возьмите отпуск. Возможно, вы успеете вер¬нуться к экзаменам.
— Боюсь, что я уже никогда не вернусь.
Как грустно все-таки покидать эти стены. Дульсе помнила, с какой надеждой впервые шла сюда, как мечтала учиться... Что ж, все в мире меняется...
В агенстве она заказала билет на завтрашний рейс. Не¬зачем откладывать, если решено.
Вот он и настал, ее последний день в Париже. Каким чу¬десным ожиданием счастья были наполнены ее первые дни. Как жадно она стремилась узнать получше этот прекрас-ный город, стать в нем своей.
«Прости меня, ты ни в чем не виноват, — мысленно прощалась она с городом, проходя напоследок по улицам, ставшем родными и знакомыми. — Я бы всю жизнь не покидала тебя, если бы... если бы со мной рядом был Жан-Пьер».
А Париж утешал ее на прощание мягким осенним солн¬цем и шуршащей под ногами листвой на аллеях парков.
У ступеней Собора Парижской Богоматери, как и в тот памятный день, толпились экскурсанты.
И так же быстро тараторила гид заученный текст:
—   Перед вами шедевр ранней французской готики. Основная несущая конструкция — пятинефная базилика с трансептом и двумя фланкирующими башнями...
На этом месте она впервые увидела Жан-Пьера, с разбе¬гу уткнувшись ему в грудь и чуть не свалив с ног.
«Пресвятая Дева, под твоей сенью мы повстречались, — мысленно обратилась Дульсе к покровительнице собора. — Почему же судьба оказалась против нас?»
Она подошла к стене, увешанной листочками с записками, вырвала из блокнота листок и тихонько про¬шептала:
—  Сделай что-нибудь, Святая Дева. Ну пожалуйста.. только я не знаю, что здесь можно сделать. Я совсем запу¬талась... Ты лучше знаешь, как помочь мне. Помоги! Я все приму с благодарностью.
Она написала на листочке «мерси» и прикрепила его рядом с остальными тоненькой полоской скотча.

Дульсе швыряла вещи в сумку, растерянно оглядыва¬ясь не забыла ли чего. Самолет улетал рано, завтра не будет времени на сборы. Краски и кисти уложены. А рисунки уже не помещаются в планшет. Сколько же она успела за это время!
Дульсе разложила их на полу и села рядом, оглядывая наброски и пейзажи. Фонтаны Версаля и набережная Сены, Булонский лес и Елисейские поля… Они, запечатленные ее умелой рукой, будут с ней даже в Мехико, на другой стороне земного шара...
В дверь требовательно позвонили, и в комнату ввалилась шумная компания однокурсников во главе с Анри и Симоной.
— Ты что, хотела смыться потихоньку? — возмущенно завопили они. — Не выйдет! Хорошо, что нам в учебной части сказали, что наша мексиканочка уже документики забрала.
—  Ладно, короче! — сказал Анри. — Доставайте бу¬тылки. Будем гулять. Долгие проводы — лишние слезы.
Дульсе принялась собирать с пола рисунки, освобождая место для шумной компании.
—  Погоди-ка, — остановил ее Анри. — А подарки на память? Не жадничай. Каждому по этюдику. Держи, Симо¬на. А этот мне... Клод, получай... Это тебе, Мишель...
И он быстро раздал каждому по Дульситиному рисунку. Причем выбрал, хитрец, только те, на которых встречался на фоне пейзажа знакомый мужской силуэт. Дульсе поняла это только в Мехико, когда принялась показывать Лус свои работы.
Дульсе быстро распихала оставшиеся вещи, и они уселись прямо на полу, потому что больше нигде в ее кро¬хотной квартирке такая орава поместиться не могла. Под¬няли пластмассовые стаканчики с вином.
— Ну, за тебя, Дульсинея! — провозгласил тост Анри.—
Я видел во сне, что ликующим днем
Вдвоем
К высокому древу любви мы идем,
А кругом
Ласкают котят,
И смуглые девы
Срывают яблоки с этого древа
И кормят ими котят.
— Так все яблочки и скормили, — засмеялись ребята. — Ни одного вкусить не оставили...
«Как здорово, что они пришли, — думала Дульсе. — Мо¬лодец Анри. Мне было так одиноко. И вечер так долго тя¬нулся. И вся ночь была впереди. А теперь время летит неза-метно».
— Мне будет вас не хватать, — сказала ребятам Дуль¬се — Знаете, у меня в Мексике никогда не было таких друзей.
— А у нас для тебя сюрприз, — заявил Анри. — Мы с Симоной с сегодняшнего дня официально помолвлены. А торжественное    венчание    будет    на    Рождество.    Ты прилетишь на нашу свадьбу, Дульсе?
—  Ой, какие вы молодцы! — искренне захлопала в ла¬доши Дульсе. — Как я рада! Поздравляю, Симона! — Она поцеловала подругу в щеку.
— А меня? — потянулся к ней Анри.
— А ты перебьешься!
Они просидели всю ночь до утра, резонно решив, что Дульсе вполне может выспаться и в самолете.
Дульсе совсем не чувствовала усталости. Анри постоян¬но острил, заставляя их покатываться от хохота и не давая Дульсе зациклиться на своих грустных мыслях.
Неожиданно для всех зазвонил телефон.
«Жан-Пьер!»
Дульсе метнулась к аппарату и дрожащей рукой подня¬ла трубку.
—  Такси заказывали? — дребезжащим голосом осве¬домился диспетчер. — У подъезда.
— Боже, я же забыла заказать такси! Хороша бы я была, поцеловав хвост самолета! — воскликнула Дульсе.
— Мы так и подумали, что ты будешь хороша, — засме¬ялась Симона. — Потому и сделали заказ на всякий случай.
Они быстро подхватили вещи и шумной толпой спусти¬лись вниз.
Дульсе сдала ключи привратнику, тепло попрощалась со всеми ребятами по очереди и села в такси вместе с Анри и Симоной.
— И не спорь! — оборвал ее Анри, когда она пыталась заявить, что и сама прекрасно доберется. - Я хочу лично убедиться, что ты благополучно покинула гостеприимную Францию.

- Послушай, Анри, - вдруг сказала уже подошли к выходу на посадку. — Ты можешь выполнить одну мою просьбу?
— Смотря какую…
— Скажи Жан-Пьеру, что я улетела, — попросила Дульсе.
— И не подумаю, — фыркнул Анри. — У меня нет ни ма¬лейшего желания с ним встречаться.
— Тогда... — Дульсе вырвала листок из блокнота и быс¬тро написала: «Прощай, любимый. Я вернулась в Мехико. Вечно буду помнить тебя. Твоя Дульсе». — Вот. Дай это объявление в вечернюю газету.
—  Анри, — укоризненно сказала Симона, — неужели тебе трудно это сделать?
— Ну ладно. — Анри, поколебавшись, взял листок.
— Ты обещаешь? — пристально взглянула ему в глаза Дульсе.
— Обещаю.
— Точно?
— Ну сказал же!
—  Не волнуйся, я прослежу, — сказала Симона. — До свидания, Дульсе. Может, еще увидимся...
—  Если не явишься на свадьбу, — сказал Анри, — го¬товься встречать нас в Мехико. Погреемся на солнышке в медовый месяц.
— Я буду рада, — ответила Дульсе. — Познакомлю вас с Лус и с мамой... Ты только не забудь дать объявление, Анри.
Огромный лайнер завибрировал, начиная свой разбег, и с натугой оторвался от земли, поднимаясь все выше и вы¬ше…
Остались далеко внизу крохотные домишки, ровно рас¬черченные ниточки улиц...
Дульсе прижалась лбом к стеклу иллюминатора. «Какой он маленький сверху, — думала она. — Можно ладошкой накрыть... Даже не верится, что там, внизу, живут люди. Они ведь еще меньше, как крохотные точки... И одна из этих точек — Жан-Пьер... Господи, что же я де¬лаю? Зачем я здесь, в этом самолете? Тысячи миль проля¬гут между нами. Нет, это невозможно!»
Но лайнер гудел, ровно набирая высоту, с каждой минутой унося Дульсе все дальше и дальше от его голу¬бых глаз и ласковых рук, от горячих губ и терпкой отра¬вы любовных признаний. Все дальше и дальше, на другой конец земли.
Когда у Дульсе будет наступать ночь, Жан-Пьер будет .встречать новый день. Когда Дульсе будет щуриться от яркого солнца, Жан-Пьер будет спать, и осенний дождь бу¬дет шелестеть за его окнами...
«Каждому — свое... — монотонно вертелось в мозгу у Дульсе. — Отныне каждому — свое...»
Анри выполнил обещанное и в то же утро под неусып¬ным взором Симоны отправился в редакцию вечерней газе¬ты.
—  Вам срочное или простое? — спросила девушка в отделе объявлений.
— Срочное, срочное, — не дала раскрыть ему рта Симо¬на.
Девушка пробежала объявление глазами и улыбнулась.
— Да, это действительно срочно.
— Что ты лезешь? — напустился на нее Анри, когда они вышли из редакции. — И вообще, если бы не ты, я бы исправил ее послание. Я бы написал: «Пошел к черту, Жан-Пьер. Ты не мужик. Дульсе».
— Какой же ты дурачок, — грустно улыбнулась Симона и ласково взъерошила ему волосы.

Жанетт валялась на кровати, лениво листая вечернюю газету. Она всегда читала колонку частных объявлений, потешаясь над воплями души, типа: «Девушка в белой юбке. Я спросил, который час. Было двадцать два пятнад¬цать. Позвоните мне».
«О чем же ты раньше думал, идиот? Когда она рядом стояла», — ехидно размышляла Жанетт.
На этот раз почти все объявления о деловых встречах и официальных приемах. Ничего интересного.
«Посмотрю статьи Жан-Пьера в «Хронике происшествий», - решила Жанетт и уже хотела перевер¬нуть страницу, как вдруг выхватила взглядом из середины текста знакомое имя: Дульсе.
Что-что? Она вернулась в Мехико?
Жанетт едва не запрыгала от восторга. Полная победа! Эта проклятая девчонка наконец-то убралась с ее пути. Все! Концерт окончен. Больше не имеет смысла притво-ряться и сидеть здесь несчастной затворницей. Надо же! Ей удалось вытурить соперницу из Парижа. Ну а с другого конца земли она ей не страшна!
«Надо, чтобы Жан-Пьер обязательно это прочел. А то он в эту колонку и не заглядывает. Пусть знает, что все конче¬но, и не питает больше надежд. Сбежала твоя красотка, милый. Сбежала...»
Жанетт взяла красный фломастер и жирно обвела объявление рамочкой. Потом перегнула газету так, чтобы оно сразу бросалось в глаза, и положила ее на письменный стол в кабинете. Жан-Пьер сразу наткнется на этот сюрприз, когда сядет работать.
Она заметалась по комнате, быстро переодеваясь к вы¬ходу. Сегодня она устроит настоящий праздник, ей уже до смерти надоела ее роль. Неужели и вправду находятся ду-ры, которые терпят все эти муки ради продолжения рода? Жанетт всего лишь притворялась и то утомилась безумно. Перво-наперво Жанетт отправилась в приличный ресторан и от души попировала там, вознаграждая себя за длительное воздержание. Потом — в парикмахерский са¬лон. Волосы совсем свалялись, ведь ей приходилось так много  лежать.   Самую   модную   стрижку!   Она  должна затмить эту мексиканку!
Жанетт с удовольствием оглядывала себя в зеркале. Она ведь ничем не хуже этой Дульсе. Похудевшее личико и за¬дорно взъерошенные по последней моде вихры. Даже парикмахер засмотрелся... Жанетт весело подмигнула ему и оставила щедрые чаевые.
Теперь по магазинам. Надо успеть подобрать себе новый наряд и запастись продуктами к вечеру. Они будут сидеть с Жан-Пьером вдвоем, как раньше, он будет хвалить ее стряпню и медленно отхлебывать шампанское... Нет, шам¬панское они выпьют в спальне. Не скала же он, чтобы усто¬ять перед такой обворожительной женщиной!
Она придирчиво перебирала платья. Все не то... А если… Это идея! Эта Дульсе постоянно таскалась в джинсах. На¬верное, Жан-Пьеру нравится мальчиковый стиль. Жанетт тут же подобрала себе вполне миленькие джинсики и мягкий толстый свитер с нежным пастельным рисунком. Теперь она стала похожа на подростка-переростка, жеман-но прищурившего глазки.
«Ну, держись, дорогой! Ты сегодня просто обалдеешь!»

А Жан-Пьер в это время караулил в машине у выхода из Школы искусств этого прощелыгу Анри. Пусть только пос¬меет приблизиться к Дульсе еще раз! Что он все время вок¬руг нее крутится?
Жан-Пьер испытывал сейчас примерно те же чувства, что и собака, лежащая на сене. Если Дульсе не подпускает его к себе, то и другие пусть не суются! Может, она все же не выдержит и изменит свое решение. Господи, скорей бы у Жанетт кончился токсикоз.
Вот в толпе ребят появился Анри со своей белобрысой подружкой. Дульсе не было видно, но это даже лучше. Ина¬че она не даст Жан-Пьеру объясниться с Анри.
Он вышел из машины и решительно преградил Анри до¬рогу.
—  Послушай, парень, я не дам тебе морочить ей голо¬ву, — грозно сказал он.
— Разбирайтесь  лучше со  своими  проблемами,  — презрительно процедил Анри.
— Я тебя предупреждаю, если еще хоть раз подойдешь к Дулъсе...
— Вы разве не знаете? — удивленно спросила Симона, — Дульсе вернулась в Мехико.
— Он газет не читает, — отвернувшись, бросил Анри.
— В Мехико? — остолбенел Жан-Пьер. — Но почему?
— Чтобы не мешать вашему счастью, — зло глянул на него Анри.                                                               
— Мы же напечатали... во вчерашней газете... — Симо¬на   торопливо  шарила   по  карманам    извлекая  оттуда ластики, обертки от жвачек и обрывки бумажек. – Вот… Я же помню, что не выбросила. – Она протянула Жан-Пьеру смятый   листок   из   блокнота   с   написанными  Дульсе торопливыми строчками. - Она просила дать объявление...
— Лучше пусть будет в Мексике, чем на дне Сены, — серьезно сказал Анри. — Один раз я ее за шиворот удержал. — И добавил ехидно: — У моста Мирабо, где уходит любовь...
Жан-Пьер потрясенно  читал неровные,  прыгающие буквы.
— Ты не понимаешь! — воскликнул он. — Ей нельзя в Мехико!
Дульсе уехала... Предпочла смертельную опасность сомнительному счастью жить с ним в одном городе. Что же он наделал! Что теперь будет с ней? Жан-Пьер прекрасно понимал, как репортер, постоянно собирающий криминальную хронику Парижа, что страхи Дульсе вовсе не беспочвенны. Бандиты пойдут на все, чтобы убрать не-желательного свидетеля. Иначе их самих уберут. У мафиозных структур суровые законы. Он может потерять ее. Навсегда. Самая горячая любовь не вернет ее к жизни. Смерть не слушает мольбы влюбленных.
Жан-Пьер круто повернулся и, не сказав больше ни сло¬ва, бросился к машине.
Симона проводила его взглядом.
— Вот видишь, Анри. Он все-таки любит ее. — Она взя¬ла Анри за руку и добавила встревоженно: — Только поче¬му он сказал, что Дульсе нельзя в Мехико?

Мысли лихорадочно сменяли одна другую. Дульсе, ма¬лышка... Жан-Пьер обещал быть твоим защитником и гор¬до расправил широкие плечи. Хорош защитник... Он как наяву видел испуганное лицо Дулъсе, когда она с криком бросилась к нему на ступенях собора. Он просто обязан быть рядом с ней. Дульсе и Лус, видимо, недооценивают опасность, нависшую над ними.
Вот только Жанетт... Она слабеет с каждым днем. Жан-Пьер не может оставить ее в таком состоянии.
Но Дульсе нужна помощь. Срочно, срочно надо лететь в Мексику, пока не случилось непоправимое...
А как быть с Жанетт?.. Жан-Пьер сейчас уже проклинал тот день, когда имел неосторожность обратить на Жанетт внимание. Она, как плющ вокруг дерева, обвилась вокруг него и медленно, но планомерно вытягивает все соки. Он совсем запутался. Почему судьба так немилосердна к нему? Стоило ему впервые в жизни искренне полюбить нежную чистую девушку, как он тут же угодил в расставленную жизнью ловушку.                                                           
До того момента, как Жан-Пьер понял, что Дульсе занимает  все  его  мысли,  он  никогда не относился к женщинам достаточно серьезно. Часто менял подружек ловко избегал обязательств. Красивая мужественная внеш¬ность и чувство юмора позволяли ему с достоинством вы¬кручиваться из любой щекотливой ситуации. В каждой очередной подруге Жан-Пьер видел лишь потенциальную охотницу за его драгоценной свободой. Конечно, были в его окружении женщины, с которыми можно было дружить безбоязненно, умные, интересные. Но никогда еще две ипостаси  женщины не соединялись для него воедино. Отдельно те, с кем можно отвести душу, обсуждая интерес¬ные для обоих проблемы, и отдельно те, с кем можно про¬вести приятную ночь. И только Дульсе оказалась и инте¬ресной как человек, и желанной как женщина. Только Дульсе... В ней была какая-то необычайная глубина и серь¬езность, и в то же время она, как ребенок, была наивна и шаловлива. Жан-Пьер все время открывал в ней новое. Она была то угловатой, то изящной, как леди, то терялась в про¬стых жизненных ситуациях, а то вдруг поражала его глу¬боким философским размышлением, то была абсолютно беззащитна, то мужественна.
Каким же ослом он был, когда позволял Жанетт перее¬хать к нему. Просто надоело выкраивать между работой редкие минуты для встречи. Если бы он знал тогда, что встретит Дульсе... Но ничего нельзя угадать наперед... По¬жалуй, надо определить Жанетт в больницу под наблюдение врачей и поспешить вслед за Дульсе. Жан-Пьер не сомне-вался, что Жанетт никогда бы не оставила ребенка, если бы не заподозрила его в интрижке. Теперь она разыгрывала это, как козырную карту. Если бы Жанетт не объявила об этом в присутствии Дульсе, Жан-Пьер нашел бы способ пос¬тавить ее на место. Поняв, что Жан-Пьер не останется с ней, Жанетт, без сомнения, избавилась бы от не нужной ей обузы. Ее эгоистичную натуру он уже прекрасно понял.
Но Дульсе измеряла все иными нравственными кате¬гориями. Она сказала правду. Она не смогла бы быть рядом с Жан-Пьером, в глубине души считая его подлецом. Соб-ственно, только ради Дульсе он оставался рядом с Жанетт, ради того, чтобы она не считала недостойным человека, ко¬торому отдала свое сердце.

После встречи с Жан-Пьером Анри и Симона долго обсуждали его странные слова.
—  Может, она просто поругалась с родителями? Или каким-то образом испортила себе репутацию и скрылась от скандала? — предположила Симона.
Анри посмотрел на нее как на больную.
—  Ты можешь представить себе Дульсе в таких ситу¬ациях?
Симона отрицательно покачала головой.
—  Вот то-то и оно... — Анри вздохнул. — Здесь что-то другое. И об этом знает только Жан-Пьер. У Дульсе есть ка¬кая-то тайна... Почему она доверила ее не нам  а этому прохвосту?
—  Почему ты так ненавидишь его? — спросила Симона. — Ведь даже Дульсе не питает к нему зла.
— Еще бы! Она же боготворит его. А этот репортеришка, играя с ней в романтическую страсть, благополучно жил со своей подружкой. А та решила подарить ему бэби. Ясно?
Симона посмотрела на него широко открытыми гла¬зами.
—  Так за что же его осуждать? Ведь... если... ты вдруг полюбишь другую, а я... Разве ты меня бросишь? — У нее задрожали губы.
— Глупышка, — притянул ее к себе Анри. — Ты же сов¬сем другое дело.
— Ох, Анри, — вздохнула Симона. — Легче всего судить се стороны. Я думаю, нам надо встретиться с Жан-Пьером и спокойно все выяснить.
— Не горю желанием его снова увидеть.
— Тогда я сделаю это сама, — твердо сказала Симона.
— Только попробуй!
—  Подумай о Дульсе. Помнишь, как испугался Жан-Пьер? Возможно, ей нужна помощь.
- Ну ладно... - внял ее доводам Анри. - Только ты сю¬да не суйся. Это мужское дело.

Жанетт порхала по квартире, готовясь к встрече Жан-Пьера, и громко напевала. Она поминутно поглядывала на себя в большое зеркало, висящее в простенке между кухней и столовой. Как она преобразилась! Может, стоит и на сце¬ну выходить в таком виде? В этом окраинном баре ее новый облик будет ближе, ведь там собирается в основном моло-дежь. Несколько новых песенок поживее, чтобы зажечь публику, — и ей обеспечен грандиозный успех! Тогда не стыдно будет и знакомых позвать на свое представление. А то после статьи Жан-Пьера приятели наперебой кинулись ее поздравлять, выражая желание прийти на концерт, а ей пришлось уклончиво врать, что они ищут новое поме-щение. Потом — мнимая болезнь. А что она скажет им за¬втра?
«Новая звезда взошла на окраинах парижского небо¬склона», — написал по ее требованию Жан-Пьер.
А Жанетт только в редкие вечера получала аплодисмен¬ты. Ей мечталось о громогласной овации, о горах букетов у ее ног, о толпах поклонников у входа. К тому же, сменив стиль, она вполне сможет рассчитывать на съемку на те¬левидении в молодежной музыкальной программе. Ведь у Жан-Пьера есть друзья как раз в молодежной редакции. Как же она раньше не догадалась!
Она засунула купленное шампанское в морозильник, красиво разложила на блюдах листья салата, фрукты, сыр. Довела до золотистой корочки запеченное в духовке мясо с овощами. Сегодня все спорилось у нее в руках. А ведь обыч¬но Жанетт через силу плелась на кухню, заставляя себя разыгрывать роль примерной хозяйки.
Она накрыла на стол в гостиной, включила томную му¬зыку и с наслаждением затянулась сигаретой.
В замке заворочался ключ.
Наконец-то! Жанетт приняла позу поэлегантнее, не¬брежно перекинула ногу через подлокотник кресла и с выжидающей улыбкой уставилась на дверь.
—  Собирайся! — угрюмо сказал из прихожей Жан-Пьер. — Я отвезу тебя в больницу. У меня срочная ко¬мандировка.
Он вошел в гостиную и удивленно посмотрел на роскош¬но убранный стол. От его опытного репортерского взгляда не укрылась ни одна мелочь. Он сразу отметил дымящую сигарету в пепельнице, недопитый бокал с вином на подло¬котнике кресла, изменившийся облик Жанетт и в первое мгновение испытал необыкновенное облегчение и даже радость оттого, что она больше не нуждается в уходе. Хоть одной проблемой меньше.
Жан-Пьер плохо разбирался в тонкостях женского организма. Токсикоз у Жанетт начался так внезапно и, видимо, так же внезапно прекратился. Ничего странного, что она решила закатить на радостях пир.
— Тебе лучше? — Он ухватил по пути с блюда кусочек сыра и направился в кабинет.
— Мне просто великолепно! — Жанетт с улыбкой гляде¬ла на него.
— Может, тебе все же не стоит курить?
— Это еще почему?
— Ребенку это, должно быть, вредно, — отозвался он из кабинета, копаясь в каких-то бумажках.
Жанетт ухмыльнулась про себя. Как точно она рассчитала. Он привык к мысли о наследнике и теперь за¬ботится о его здоровье. Надо теперь как-то помягче объяснить ему, чтоб не надеялся.
— Знаешь, милый... — протянула она томно. — Я, ка¬жется, немного ошиблась. Это был обычный нервный срыв. Но ты не волнуйся, — добавила она торопливо. — Мы обя-зательно заведем себе малыша. Как-нибудь в другой раз...
Жан-Пьера как обухом по голове ударили. Ошиблась! У него вся жизнь полетела кувырком, а она сидит и спокойно улыбается.
И тут его взгляд упал на лежавшую на письменном столе газету с жирно обведенным фломастером объяв¬лением Дульсе.
Так вот в чем дело! Этот пир — панихида по его любви! Соперница убралась, и нет смысла больше притворяться? Жатетт обвела его как мальчишку!
У Жан-Пьера не укладывалось в голове, как можно бы¬ло пойти на такую подлость. А собственно, чего еще он мог от нее ожидать!
Он скомкал газету в кулаке и в бешенстве выскочил в гостиную.
— Дрянь! — потрясая газетой, завопил он. — Гадина!
Он в порыве ярости наткнулся на стол, стоявший между ним и Жанетт, и с грохотом повалил его. Персики и апельсины раскатились по ковру, со звоном рассыпались осколки разбившихся тарелок.
Жанетт испуганно вскочила и отбежала в угол. Она не ожидала такой реакции.
— Ты нарочно устроила этот спектакль? Отвечай! — Не помня себя, он наступал на нее, и Жанетт показалось, что он сейчас ее убьет, такая ярость была в его глазах.
— Я... — в страхе пролепетала она. — Я же люблю те¬бя... Это... могло бы быть правдой...
Жан-Пьер грубо схватил ее за плечи и сильно встрях¬нул.
— Ты представляешь, что ты натворила?!
— Что   такого?.. —   перепуганно  лепетала  Жанетт, сжимаясь под его взглядом. — Просто мы снова вместе... Жан-Пьер скрипнул зубами, едва сдерживаясь, чтоб не ударить ее.
— Вместе? Да я и дня с тобой не останусь!— Он отшвыр¬нул ее на диван. Нервно пошарил по карманам в поисках сигарет.
— Я же люблю тебя,— всхлипнула Жанетт.— Что же мне было делать?..
Она умоляюще посмотрела на него.
— Жан-Пьер...
Он молча подошел к телефону и набрал номер.
—  Такси? Примите заказ. С улицы Колнзэ на улицу Жасмэн. Да. Срочно.
Внутри у Жанетт все сжалось. Это был заказ от дома Жан-Пьера до ее квартиры.
Жан-Пьер открыл шкаф в прихожей, выкинул оттуда два пустых чемодана и, не глядя на нее, ушел в кабинет и захлопнул за собой дверь.
Он вышвыривает ее из своей жизни... Глотая слезы, Жа¬нетт быстро собирала свои тряпки. В чем же она просчита¬лась? Ведь все так удачно сложилось. И мексиканка убра-лась восвояси, и Жан-Пьер вопреки ее опасениям не закатил ей скандал после сцены с Дульсе, а молчаливо терпел ее присутствие, идя на уступки.
Жанетт полагала, что если он разорвал с Дульсе и про¬должает жить с ней, то значит, он все же решил, кто для не¬го дороже. Ведь никакими угрозами его невозможно за¬ставить сделать то, чего он не желает. Она уже не раз в этом убеждалась. Поэтому и предпочитала действовать исподтишка, ведь вода камень точит. Откуда же вдруг та¬кая перемена?
Диспетчер сообщил, что такси у подъезда.
Жанетт подхватила чемоданы. Неужели он даже не выйдет помочь ей? Она подошла к двери кабинета и осто¬рожно толкнула. Заперто.
— Жан-Пьер...— жалобно позвала она.— Я ухожу.
В ответ — молчание.
«Ну ничего,— думала Жанетт, стаскивая чемоданы по лестнице,— ты еще позовешь меня. Сам позовешь... Я дам тебе время перебеситься, и тогда...»
Но что-то в глубине души подсказывало ей, что она потеряла Жан-Пьера навсегда...

Жан-Пьер целый день не мог прийти в себя. Он провел бессонную ночь, запершись в кабинете. Как потерянный он смотрел на газету с объявлением, жадно прикуривая одну сигарету от другой.
Как же он не догадался, что Жанетт его дурачит? Ведь он хорошо знал, что она пойдет на все, лишь бы добиться своего. И он не поверил ей в первый момент. Это Дульсе за-ставила его поверить. Ее чистая душа не могла представить себе, что можно играть такими понятиями, и ее убежден¬ность в правдивости Жанетт передалась ему.
Жан-Пьер решил было со злорадством отплатить Жа¬нетт, опубликовав в вечерней газете новую рецензию о ее «творчестве», но, поразмыслив, решил не унижаться до мести. Бог с ней, пусть живет, как хочет. Когда-нибудь судьба рассчитается с ней за ее подлость и коварство и она сполна получит той же монетой.
Он порылся в столе и отыскал среди бумаг набросанные Дульсе портреты преступников.
Вот что сейчас важно. Как ему отыскать и обезвредить этих типов? Он вдруг с досадой хлопнул себя по лбу. Бол¬ван! Начни с того, как отыскать саму Дульсе. Ведь он даже не знает ее адреса. Ему даже не приходило в голову спросить, где живет Дульсе в Мехико, ведь она все время была здесь, рядом. Хотя у него много зацепок и он профессионал в добывании информации. Красивые сестры-близнецы, одна из которых певица, а другая художница, должны быть на виду в обществе. А в том, что Дульсе принадлежит к кругу местной знати, он не сомневался. У нее были дорогие украшения, но даже не это было важно, а то, что в детстве в нее усиленно вбивали тонкости этикета, которые она с таким наслаждением отринула, вырвавшись из-под родительской опеки.
Он представил себе будущую встречу с Дульсе и улыб¬нулся. Как приятно будет сказать ей, что он абсолютно сво¬боден и принадлежит ей полностью и навсегда. И у Дульси не останется ни капли жалости к Жанетт, когда она узнает о ее подлом поступке.
Они снова будут вместе, и она будет знакомить его с Мехико, как он ее с Парижем. Они будут смотреть росписи Риверы и Сикейроса, древние пирамиды, сокровища ацте-ков и майя. А потом уедут куда-нибудь на побережье и бу¬дут бродить ночью по влажному песку пляжа, слушая, как с тихим шелестом ложится волнами к их ногам Великий океан. Жан-Пьер еще никогда не видел океана. Он, навер¬ное, такой же глубокий, безбрежный и переменчивый, как их любовь.
И сердце его то сжималось от тревоги, то наполняясь сладостным ожиданием встречи...
Он с сумасшедшей скоростью стремился переделать до отъезда все  редакционные дела.  Одна встреча, другая, третья. Да еще на нем висит задуманная редактором серия статей. И репортаж к завтрашнему номеру. И все надо сроч¬но успеть, а ему на ум не идет ничего, кроме Дульсе.
Когда поздно вечером Жан-Пьер наконец-то подъехал к дому, то очень удивился, увидев сиротливо мерзнущих у подъезда Анри и Симону.
—  Нам надо поговорить,— буркнул, глядя в сторону, Анри.
А у Жан-Пьера не было больше никакого желания вы¬яснить с ним отношения. Зачем? Ведь он скоро будет рядом с Дульсе.
— Поднимемся ко мне,— предложил Жан-Пьер.
—  Лучше здесь,— отказалась Симона, хотя продрогла до посинения. Ей ужасно не хотелось встречаться с Дуль-ситиной соперницей.
Жан-Пьер вдруг понял, почему они отказываются, и расхохотался.
—  Не бойтесь, я один,— весело сказал он.— Можете сами убедиться.

В гостиной царил оставленный Жанетт беспорядок. Вещи были разбросаны по всем креслам, когда она впопы¬хах копалась в шкафах. А посреди валялся перевернутый стол, груда битой посуды и раздавленные персики на ковре.
—   Битва   при  Аустерлице,—   скептически   заметил Анри.— Похоже, враг отступил с многочисленными поте¬рями.
— Давайте я уберу,— сочувственно сказала Симона,— Где у вас щетка?
И пока Жан-Пьер готовил на кухне кофе, она с помощью Анри быстро привела все в порядок.
Между этими хлопотами Жан-Пьер вкратце поведал им о вчерашнем объяснении с Жанетт. И заметил, как разг¬ладились лица у Анри и Симоны, как исчезла их внутрен¬няя скованность.
Жан-Пьер обследовал содержимое холодильника и обнаружил припасенные Жанетт шампанское и запеченное мясо.
— Вот что, ребята,— сказал он, водружая все это на стол,— я думаю, что у нас больше нет поводов для разног¬ласий.
—  Не будет,— уточнил Анри,— если вы расскажете нам, почему боитесь за Дульсе. Что ей угрожает?
Жан-Пьер помрачнел. Вопрос Анри вновь всколыхнул притаившуюся было тревогу.
— Возможно, смерть,— глухо сказал он.
Вынув из кармана Дульситины наброски, он показал, их и
— Вы никогда не видели рядом с ней этих типов?
— Нет...— Анри внимательно вгляделся.— У меня хоро¬шая память на лица.
— Я тоже. В Париже они потеряли ее. Но в Мехико...— И он поведал ее друзьям все, что рассказала ему сама Дуль¬се.
Глаза Симоны широко распахнулись от ужаса.
— И об этом не знает никто, кроме вас?— спросила она.
— Кроме меня и Лус,— уточнил Жан-Пьер.
—   И  нас,— добавил Анри.— Завтра же полечу в Мехико. Надо только занять денег на билет.
—  Нет уж, дорогой,— твердо сказал Жан-Пьер.— В Мехико полечу я. Извини, но это только мое дело.
Симона тихонько тронула Анри за руку и сказала:
—  Он прав... Он лучше сумеет помочь Дульсе и Лус. И потом, ты ведь не знаешь испанского.
Жан-Пьер едва не поперхнулся шампанским. Как он об этом не подумал? Ведь у него та же самая проблема. Они с Дульсе говорили по-французски, и он совсем выпустил из виду языковой барьер. Но Анри об этом лучше не знать. В конце концов, незнание языка Жан-Пьеру заменят его внимательные глаза и любящее сердце.
Он поднял бокал и сказал:
— За то, чтобы все было хорошо.
— Чтобы все было хорошо,- как эхо отозвались Анри и Симона.

Жанетт не находила себе места.  Она слонялась по своей квартире, бросив чемоданы нераспакованными. Как невыносимо быть одной. Как это, оказывается, невыносимо...
Она схватила сумочку и несмотря на то, что был уже поздний вечер, вышла на улицу. Надо пойти туда, где люди, где музыка и смех, где можно забыться и не думать, не думать ни о чем.
Ближайший ночной бар был неподалеку. Она заказала себе большой стакан бренди — бармен посмотрел с удивлением — и села за свободный столик.
В баре было много народа, в основном молодежь, парочки и компании. Гремела музыка, мигали разноцветные лам¬почки. На небольшом пяточке в центре зала танцевали.
Жанетт залпом отпила половину, рассеянно скользя взглядом по залу. Вдруг она почувствовала, что на нее кто-то смотрит.
Парень за соседним столиком буквально пожирал ее глазами. Потом неожиданно поднялся и, захватив свой бо¬кал, пересел за ее столик.
— Скучаете?— стандартно начал он. Жанетт не ответила.
—  Мне тоже скучно,— сказал парень.— У меня горе, меня невеста бросила. Может, потанцуем?
Жанетт искоса цепко охватила его взглядом. Он был го¬раздо моложе, но красив и статен. Дуры девчонки, если бро¬сают таких. Впрочем, она тоже хороша собой, а Жан-Пьер...
— Меня зовут Поль. — Парень обезоруживающе улыб¬нулся.— А вас?
— Жанетт,— нехотя процедила она.
— А почему вы одна? Ох, простите...— Он смутился.
— Ладно, давай потанцуем.
Она поднялась. В конце концов она искала компанию, зачем же сидеть букой?
Поль крепко притиснул ее к себе, и Жанетт с удивлением почувствовала, что с радостью принимает сильные мужские объятия, и даже некоторое разочаро¬вание, когда танец кончился и они вернулись к столику.
Поль заказал еще выпивки и опять пригласил ее на та¬нец.
Время летело незаметно. Жанетт сильно опьянела, го¬лова кружилась. Поль то жаловался ей на свою несчастную долю, то в восхищении шептал комплименты... Он впервые держит в объятиях такую красивую женщину... Только в ней, Жанетт, его спасение... До встречи с ней он думал что его жизнь кончена...                                                   
Его слова приятно щекотали самолюбие Жанетт. Похо¬же, этот мальчишка теряет голову... Как здорово снова ощущать себя желанной и сводящей с ума. А он тоже ниче-го... Какие мягкие губы осторожно тронули ее волосы... Ка¬кое неподдельное восхищение в его огромных карих гла¬зах...
— Давай уйдем,— неожиданно шепнул он.
И Жанетт с легкостью согласилась:
— Давай.

Какая это была бурная и неистовая ночь... Жанетт каза¬лось, что Поль впервые познает женщину, с таким трепе¬том он целовал ее, так робко прикасался, разжигая этим ее еще сильнее. А потом совершенно сломил ее силой моло¬дости и неожиданно страстным напором... И шептал, шеп тал ей слова любви и благодарности... В жизни еще у нее не было такого великолепного любовника...
Жанетт открыла глаза и томно потянулась. В незадернутые шторы ярко светило солнце.
— Поль...— позвала она. Его не было рядом.
«Наверное, в ванной»,— решила Жанетт и, не одеваясь, прошлась по квартире, полная ожидания повторения чуд¬ной ночи. Заглянула в ванную, на кухню, в гостиную... Его нигде не было. И тут ее взгляд ощутил странную пустоту. Исчезли брошенные в комнате чемоданы.
Пораженная страшной догадкой, Жанетт бросилась к сумочке, быстро перерыла ящики трюмо...
Так и есть, вместе с Полем испарились и кошелек со всеми деньгами, и украшения.
Жанетт бессильно опустилась на пол и простонала:
— Поль... Как же так... Поль...
А может, он вовсе и не Поль? Зачем ему говорить насто¬ящее имя своим потенциальным жертвам.
Какая же она дура! Поверила, растаяла... А он всего-на¬всего профессиональный соблазнитель и вор...
Жанетт прижала голые коленки к груди и истерически расхохоталась, как сумасшедшая.

Проводив Анри и Симону, Жан-Пьер подошел к окну и долго смотрел в мерцающую огнями темноту. Он думал о Дульсе и торопил время, оставшееся до их встречи.
А в голове ритмично звучали отчаянные строки Поля Элюара, как нельзя более точно подходящие к его состо¬янию:
К стеклу прильнув лицом, как скорбный страж.
А подо мной внизу ночное небо,
А на мою ладонь легли равнины
В недвижности двойного горизонта.

К стеклу прильнув лицом, как скорбный страж,
Ищу тебя за гранью ожиданья,
За гранью самого себя.
Я так тебя люблю, что я уже не знаю,
Кого из нас двоих здесь нет...

0

25

ГЛАВА 19
Куда они ехали на сей раз? Эдуардо сказал, что за город, в место, подобное раю. А если действительно в рай? Лус пос¬мотрела на свое голубое платье, годится ли оно для вхож-дения в рай. Что скрывать, Лус постоянно думала об Эдуар¬до, хотела и боялась новой встречи.
Эдуардо уверенно вел машину, иногда с улыбкой пово¬рачиваясь к ней. Улыбка была мягкой, но какой-то отстра¬ненной. Он словно смотрел внутрь себя. Лус заметила, как тщательно выглажена его рубашка, как элегантно она облегает его сильные плечи.
— Хочешь музыку, Лус?
— Блюз?
— Зачем? Можно послушать что-нибудь другое, более милое твоему сердцу.
Он включил магнитофон. Лус сразу узнала голос ар¬гентинской   певицы   Мерседес   Coca,   которая   покорила публику еще в прошлом году. У нее был низковатый, слегка надрывный голос, как у птицы, которую хотят посадить в клетку. Как Эдуардо все чувствует? Сейчас, в жаркий пол¬день, под неистово синим мексиканским небом, блюз был бы неуместен. Зато под мелодичные переливы Мерседес Co¬ca не надо ничего говорить, можно просто слушать. Лус мельком взглянула на Эдуардо и почувствовала легкий озноб. Что он с ней делает, этот непонятный бизнесмен! Он почти не обращает на нее внимания, а она ощущает его присутствие каждой клеточкой.
Машина неожиданно затормозила. Они подъехали к большому парку. Почему неожиданно, разве она думала, что дорога в рай будет длиться вечно? Они вышли из машины и вступили в парк, словно перейдя невидимую границу, отделяющую неистовую жару от ароматной прох¬лады. Воистину, здесь был рай.
— Ты не голодна, девочка?
— Конечно, нет. — Ах эти мужчины, подумала Лус, они никогда не забывают о еде.
— А я бы перекусил. Надеюсь, ты составишь мне ком¬панию. Можешь выпить сока или кока-колы.
Эдуардо повел ее через парк к небольшому открытому кафе. Немногочисленные посетители беззастенчиво огля¬дывали их. Сидящий за крайним столиком красавец с бар-хатными глазами откровенно уставился на ноги Лус. Какой красивый парень, но какой развязный. Лус сознавала свои достоинства и не нуждалась в подтверждении. И потом его рубашка не выглядела свежей, ей не нужно внимание этого наглеца, который не умеет следить за собой. Тут она за¬метила настойчивый взгляд рыжеволосой барышни, уст¬ремленный на Эдуардо. Барышня переменила позу, вы¬ставив напоказ загорелые ноги. Она даже не скрывала своего внимания, призывно улыбаясь. Лус не без легкого раздражения отметила, что рыжеволосая хороша собой, и платье на ней белое, не скрывающее стройных форм, и шея точеная, обхваченная коралловым колье. Лус даже заоыла о красавце с бархатными глазами, заметив, что Эдуардо поглядывает на рыжеволосую. Почему он не обращает внимания на этого нахального типа, который не отрывает взгляда от Лус, изучая ее бедра и грудь.
Лус села за столик, пытаясь даже осанкой выразить чув¬ство собственного достоинства. Пусть теперь сеньор Эдуар¬до добивается ее внимания, раз любая смазливая девица вызывает его интерес.
— Лус, что-то не так?
— Мне неприятно, что меня изучают, как картину.
—  Тебя это удивляет? Ты никого не можешь оставить равнодушной. Пожалей бедных мужчин, они не каждый день видят такую красавицу.
— Почему? По-моему, девушка за соседним столом до¬вольно мила.
— Она слишком старается это продемонстрировать, и в этом ее беда.
— Кажется, она тебя оценила.
—  Ты хочешь, чтобы я ее отблагодарил? И потом, ты преувеличиваешь.
— Посочувствуй этой девушке, Эдуардо. Она не каждый день видит таких элегантных мужчин, как ты.
— О, ты способная ученица. Это вселяет надежду.
Эдуардо принялся за салат из авокадо. Лус потягивала сок, невольно ловя взгляды того парня, который просто приклеился к ней своими черными глазами.
— Эдуардо, давай поскорее уйдем отсюда.
— Он тебя утомил?
— Кто?
— Этот красавец. — Значит, он все-таки заметил.
— Я хочу побыть с тобой без посторонних взглядов.
— Меня это устраивает. Ты позволишь мне допить кока-колу? Я тебя не задержу. А в случае необходимости набью этому типу морду.
— Тогда ты не попадешь в рай. Эдуардо улыбнулся.
Они снова вошли в парк, и он обнял ее за плечи. Лус почувствовала, что иного не должно и не могло быть. Эду¬ардо подвел ее к небольшому пруду, и Лус опустила руки в воду, полоща ладони. Вдруг Эдуардо, наполнив пригоршни, плеснул на ее платье. Лус остолбенела от не¬ожиданности.
— Тебе нужно переодеться, Лус.
— ???
— Здесь рядом есть небольшой пансион. Поспешим ту¬да, в таком виде ходить неприлично.
— Зачем ты это сделал?
— Извини, не рассчитал. — В его глазах бегали лукавые искорки.
— Платье сейчас высохнет.
— Я хочу побыть с тобой без посторонних. Невыносимо, когда на тебя глазеет каждый встречный.
— Ты же говорил, что им надо посочувствовать.
— Я сочувствую, но сейчас не хочу видеть никого, кроме тебя.
Глаза Эдуардо затуманились. Он взял девушку за руку и властно повел за собой. Вот так идут в рай, подумала Лус. Она не сопротивлялась и чувствовала, что сейчас должна повиноваться. Он все знает лучше, он не ошибается, он мужчина. Одуряюще пахли цветы, а высоко-высоко над го¬ловой простиралось ослепительно-сИнес небо.
В пансионе было прохладно. Портье взглянул на них понимающим взглядом, но после нескольких слов, произнесенных Эдуардо, его лицо стало бесстрастным и серьезным. Эдуардо провел ее в номер. Вид кровати, покры¬той вызывающе розовым покрывалом, смутил Лус. Эдуар¬до, усадив ее, передвинул свое кресло так, чтобы она видела только его. Лус благодарно улыбнулась. Но его глаза смутили ее еще больше. Лицо было неподвижно, а глаза пылали неистовым огнем.
—  Сейчас принесут шампанское, — сказал он преу¬величенно спокойным голосом.
—  Зачем? Нам не надо здесь задерживаться, — неуве¬ренно пробормотала Лус. — В парке так хорошо.
— Со мной тебе будет еще лучше, девочка моя. — Голос Эдуардо сорвался в шепот.
Появился мальчик с подносом. Запотевшая бутылка шампанского поблескивала серебряным горлом.
Лус отпивала маленькими глотками, ее губы вздрагивали, она никак не могла опустошить свои бокал. Эдуардо терпеливо ждал, не сводя с нее настойчивого взгляда. Как только она поставила бокал на столик, он сильным, уверенным движением притянул ее к себе. Поцелуй был долгим, искушающим. «Тебе надо переменить платье», — прошептал Эдуардо...

Сколько прошло времени? Кажется, солнце клонилось к западу. Они шли к машине. Лус старалась держаться уве¬ренно, но ноги едва несли ее. Она с облегчением опустилась на сиденье. В дороге Эдуардо опять включил песни Мерсе¬дес Сосы. Голос птицы, которую хотят посадить в клетку. Посадили или она вырвалась на свободу? Лус не знала, смотрит ли на нее Эдуардо, потому что теперь она сама бы¬ла погружена в себя. Они расстались у входа в ее дом. Эду¬ардо поцеловал ей руку и прошептал с улыбкой:
— Я скоро тебя увижу. Я не смогу долго ждать.
В своей комнате Лус в изнеможении села в кресло, пыта¬ясь все вспомнить, понять, оценить. Он ее не обидел, нет. Но что же произошло? Она то улыбалась, то готова была расплакаться. «Наверно, лучше лечь», — подумала Лус, нырнула в постель, пахнущую свежестью. Ее собственное тело показалось ей чужим. Теперь оно принадлежало не ей, или, по крайней мере, не только ей.

Лус просыпалась и засыпала с мыслью об Эдуардо. Она расчесывала   волосы   и   представляла,   как   они   будут скользить по плечу Эдуардо. Она надевала блузку, красне¬ла и думала, что такой вырез не должен мешать Эдуардо це¬ловать ее шею. Но появились и первые тревоги. Заметив взгляды Эдуардо, направленные на другую женщину (а такие взгляды были нередки), она не могла удержаться, чтобы не поглядеть туда же, и всякий раз испытывала боль, так как мгновенно и безошибочно угадывала, что именно привлекло его внимание. У одной это что-то заключалось в длинных шелковистых волосах, у другой в насмешливом, задорном выражении лица, у третьей в трогательно-без¬защитной шейке. Она боялась этих женщин и в то же время торжествовала над ними, так как рядом с Эдуардо шла все-таки она.
Казалось бы, такая смесь радостей и тревог, упоения и опустошенности не должна была оставлять в ее душе места другим переживаниям. И, однако, случилось то, чего она никак не ожидала, — ее все чаще навещали мысли об «этом несносном Пабло». Надо признать, что первоначальный толчок пришел не из глубин ее памяти, а из внешнего мира.
Инес, довольная тем, что оказалась в орбите сумасшед¬шего, страстного романа подруги, впитывала, как песок влагу, все новые факты из развивающихся отношений Лус и Эдуардо. Однако по мере того, как роман становился все более бурным, Лус стала в своих рассказах опускать многие интересные подробности, зато неоправданно долго, по мно¬гу раз повторяясь, описывала свои чувства.
Такие повторы начали надоедать Инес, и она попыта¬лась разнообразить их беседы новостями из собственной жизни и из жизни их общих знакомых. Лус слушала до¬вольно рассеянно, дожидаясь паузы, чтобы снова вставить словечко о своем драгоценном Эдуардо. Но однажды в ее глазах появилось напряженное внимание, когда Инес со-общила, что несколько раз видела Пабло в университете с какой-то блондинкой, причем они всегда так увлечены бе¬седой, что никого вокруг не замечают. Лус быстро опустила глаза, но этот огонек интереса не остался не замеченным ее подругой.
Следующие сведения были подробнее. Девица оказа¬лась англичанкой, не поленившейся приехать на другой ко¬нец света учиться. Звали ее Патриция. Ну что ж, подумала Лус, во-первых, Пабло вправе иметь девушку, а во-вторых, кто поручится, что Пат его девушка. Эти мысли только про¬мелькнули в голове Лус, она не сказала ни слова.     
В следующий раз Инес с довольным видом сообщила ей новые сведения.   
— Ну вот, все так, как я и думала. Наверняка у Пабло роман с этой англичанкой.
— А как ты узнала? - спросила Лус, стараясь не выда¬вать своего интереса.       
— Я сразу поняла  что эти россказни насчет изучения языка одно прикрытие. Ишь ты, он ей, видите ли, помогает овладеть испанским языком! А сегодня я своими глазами видела.
— Ну и что ты видела?
— Я заглянула в большую аудиторию возле библиотеки, искала Ирене с медицинского факультета. И что я вижу? Сидит эта парочка — Пабло с англичаночкой и гладят друг другу ручки. Они даже меня не заметили. Сначала он рас¬сматривал ее пальчики, сжимал запястье и что-то нежно бормотал. Потом она забормотала в ответ и стала игриво водить пальчиками по его ладони. Потом он взял ее ла¬дошки и стал сжимать и разжимать их.
— Он смеялся? — не выдержала Лус.
— Куда там. Они сидели с отрешенными, задумчивыми лицами, покачивали головой, не отрывая глаз друг от дру¬га.
—  Что ж, говорят, англичанки избегают бурных стра¬стей и в любой ситуации стараются вести себя пристойно. Но    Пабло?    Еще    недавно    он    не    довольствовался пожиманием ручек.
— В таких делах тон задает дама. Но в любом случае это выходит за пределы чисто языковой практики, даю голову на отсечение.
Как ни странно, Инес не слишком рисковала своей голо¬вой, хотя Пабло и Пат еще ни разу не переходили в своих беседах на личные темы. Они обсуждали работу мно-гочисленных суставов кисти человека, которые Пат должна была описать в семестровой работе. Хорошо еще, что препо¬даватель не подсунул бедной Пат в качестве задания колен¬ный или тазобедренный сустав, ведь в таком случае репу¬тация англичанки была бы погублена безвозвратно.
Но поскольку Лус это было неизвестно, она почувство¬вала легкий укол самолюбия, и это привело к тому, что Пабло стал возникать в ее мыслях чаще, чем раньше.

На какое-то время и сам проповедник выпустил Лус из виду. Нет, он не отказался от нее полностью, но временно его внимание привлекла хорошенькая прихожаночка, ко-торая неизменно садилась в самый первый ряд и вниматель¬но слушала, стараясь не пропустить ни одного слова из про¬поведи доктора Гонсалеса.
Вилмар даже перешел к своей знаменитой проповеди о божественной любви, которую трактовал весьма вольно. Оттолкнувшись от известного высказывания, что «Бог есть любовь», он развивал эту тему, приходя к поразительному для христианина выводу о том, что, занимаясь земной, те¬лесной любовью, люди тоже поют славу создавшему их те¬ла Господу, точно так же, как тогда, когда правильно пита¬ются и занимаются физкультурой.
Он пригласил девушку в кафе, но она оказалась такой законченной дурочкой, такой провинциалочкой, что у док¬тора Гонсалеса пропал весь энтузиазм. Она, раскрыв рот, слушала все, что говорил ей проповедник, не понимая са¬мых прозрачных намеков, а когда Вилмар взял ее за руку, вдруг поднесла его ладонь к губам и стала истово ее цело-вать, однако в ее поцелуях не было ни намека на сексуаль¬ное чувство — одно восторженное обожание.
Короче, ничего кроме раздражения Гонсалесу эта история не принесла. И вот однажды он снова увидел Лус.
В Мехико транспортные пробки стали в последнее время нормой городской жизни, и Гонсалес, который пользовался исключительно собственной машиной, считая, что зна-менитому проповеднику не пристало ездить в метро, вы¬нужден был частенько простаивать в ожидании, когда же удастся проехать.
В тот день он уже был готов начать поминать имя Божие всуе — второй час ему не удавалось проехать каких-то не¬сколько кварталов, похоже, что вся центральная часть Мехико превратилась в одну огромную автомобильную пробку. Хорошо еще, что день был не очень жаркий.
Гонсалес за неимением другого занятия рассматривал прохожих, которые шли мимо по улице. Пешком они двигались гораздо быстрее автомобиля, которому лишь вре¬мя от времени удавалось немного проползти вперед. Прямо перед проповедником оказалась небольшая гостиница фасад которой выходил на тротуар. Дверь ее то и дело открывалась — входили и выходили люди. «Идут заниматься грехом», — мрачно подумал Гонсалес, увидев, что в гостиницу вошла молодая пара. Его возмущение объяснялось просто — он и сам был бы не прочь провести здесь час-другой с каким-нибудь ангелочком, но вместо этого ему приходилось париться в душном автомобиле.
Дверь гостиницы открылась снова, и на улицу вышла еще одна парочка. Доктору Гонсалесу едва не стало плохо, ибо к красивому и, видно, богатому молодому человеку нежно прижималась Лус Мария Линарес! Так, значит, она только строит из себя недотрогу, а на деле уже потеряла «то самое ценное»! Проповедник был взбешен. Он был готов оставить в покое Лус — невинную девушку, но Лус — рас¬путная женщина от него не уйдет. Это он решил твердо.
В тот же вечер доктор Гонсалес позвонил Лус и решительно потребовал, чтобы она в самое ближайшее вре¬мя встретилась с ним. Лус пыталась отказаться, но пропо¬ведник открыто заявил ей, что в противном случае «деяния грешников» станут притчей во языцех, и не только в семей¬ном кругу Линаресов, но и на службе.
Выхода у Лус не было — пришлось идти к проповеднику. Девушка уже смутно догадывалась, что ее может ожидать там, но продолжала надеяться, что сможет как-нибудь по-хорошему уговорить этого «динозавра».
Доктор Гонсалес принял ее дома, точнее в роскошной квартире, которую снял на время пребывания в Мехико. Он заблаговременно отослал Ренату в больницу для бедных, где та, по его расчетам, должна провести не менее трех-четырех часов.
—  Что вы хотите от меня? — с порога возмущенно спросила Лус.
— Что вы так горячитесь, деточка? — улыбнулся Гонса¬лес. — В Библии написано: «Любовь долготерпит, мило¬сердствует, не ищет своего и не раздражается».
— Что вы хотите от меня? — тихо повторила свой вопрос Лус.
—  Прежде всего, чтобы вы перестали меня бояться. — Проповедник подошел к дрожащей девушке и отечески положил ей руку на плечо.
— Где ваша жена? — спросила Лус, оглядываясь.
— Она скоро придет, не волнуйся.
Рука проповедника еще крепче сдавила плечо Лус, за¬тем скользнула вниз и оказалась на талии. Одновременно Вилмар наклонился над девушкой, так что она почувство¬вала на своем лице его дыхание. Лус высвободилась из его объятий и отошла к стене.
— Какая ты дикарка.
— Да, — ответила Лус. - Я вся в маму. Ее в молодости тоже называли Дикая Роза.
— Ну что ж, — улыбнулся проповедник, — давай прой¬дем в гостиную и подумаем, как можно помочь твоим родителям. И стоит ли им узнавать о мальчике по имени Рикки.
Лус вошла в гостиную. Проповедник жестом предложил ей сесть на просторный, покрытый шерстяным индейским пледом диван, перед которым стоял небольшой стеклянный столик. Доктор Гонсалес принес бокалы и охлажденный сок.
— Я, как ты знаешь, не пью никаких горячительных и возбуждающих напитков, — улыбаясь, сказал он, разливая сок по бокалам, — но это не значит, что я совершенно хо-лодный мужчина. Меня воспламеняет вид прекрасного женского тела, чудесного дара Господня.
С этими словами он сел рядом с Лус и, подняв бокал со¬ка, произнес:
— Я поднимаю этот бокал божественного нектара за те¬бя, Лус, и за нашу дружбу.
Он отпил сок и придвинулся к Лус так, что почти прижался к ней. Ей стало душно. Она отодвинулась.
— Доктор Гонсалес, — сказала Лус, — я же пришла по делу.
—  Вот сейчас мы им и займемся, — хриплым от воз¬буждения голосом прорычал Гонсалес и вдруг совершен¬но неожиданно для Лус бросился на нее и повалил на спину.  Он был большой и тяжелый,  и Лус не могла сбросить его с себя. Она пыталась бить его ногами, мо¬лотила руками, но он, одной рукой зажав ей рот, другой быстро задрал ей юбку. Еще секунда, и она почувствова¬ла, как его пальцы скользят по ее телу. Это было совер¬шенно невыносимо. Как будто по ней ползали змеи. Лус стало  трудно дышать,  она  почувствовала,  что вот-вот потеряет  сознание,   и  тогда...   «Нет,   этого не  должно случиться!» Лус в отчаянии дернулась и впилась зубами в противную волосатую ладонь, зажимавшую ей рот. На миг Вилмар ослабил хватку, и Лус, сосредоточив все силы в одном броске, выскользнула из-под его тела и бросилась к двери.
— Не пущу, потаскуха! — зарычал Гонсалес и бросился за ней.
Лус была уже в прихожей. Но здесь ее ждало новое пре¬пятствие — дверь была заперта, и она не смогла быстро справиться с незнакомым замком. Гонсалес набросился на нее сзади и, зажав рот ладонью, попытался втащить ее обратно в гостиную.
Лус рывком освободила рот и что было сил закричала:
— На помощь! Спасите!
Этого Вилмар Гонсалес не ожидал. Лус не зря считалась одной из самых лучших учениц по классу вокала. Ее голос был не только красивым, но и очень сильным. Обычно дома Лус никогда не пела в полный голос. «Стекла дребезжат», — жаловалась тетя Кандида.
Сейчас же Лус крикнула во всю мощь своих легких. У Гонсалеса, который стоял вплотную к девушке, заложило уши. В том, что крик услышали все жители дома, сомне-ваться не приходилось. Затея становилась опасной, ибо потеря репутации для Гонсалеса была смерти подобна. «Проповедник, насилующий девушек» — за такие дела его моментально бы отлучили от церкви, а личина пропо¬ведника была ему совершенно необходима, чтобы прово¬рачивать другие, более серьезные дела.
— Тише, Лус, умоляю, тише. — Вилмар отступил от де¬вушки на шаг. — Что ты кричишь, как будто на тебя напа¬дают.
— А разве нет? — спросила Лус своим обычным голосом.
— Я просто пошутил, — сказал Гонсалес. — А ты сумас¬шедшая девчонка, которой мерещится неизвестно что.
— Возможно, это и так, — решительно сказала Лус. — А вы — подлец и лицемер. Вас надо лишить права морочить голову людям. Вот вам мое последнее слово. И не вздумайте больше звонить! Я всем расскажу о том, каков вы на самом деле!
И Лус, гордо подняв голову, ушла, хлопнув дверью. Лучше бы она сдержалась, ибо последними неосторожными словами она нажила себе смертельного врага.

ГЛАВА 20
—  Вас к телефону, сеньор, - сказала Селия и до¬бавила: — Какая-то женщина, сеньор.
Что-то в ее тоне заставило Рикардо насторожиться. Женщина? Да мало ли кто это может быть - Эрлинда же¬на его брата Рохелио, или, скажем, Ванесса приехала из Гвадалахары. Хотя все эти голоса Селия отлично знает «Кто же это может быть?» — думал Рикардо, подходя к те¬лефону.
Немного заинтригованный, он взял трубку
— Алло, я вас слушаю.
— Здравствуй, Рикардо, — услышал он незнакомый го¬лос. Хотя стоп! В этом голосе ему слышалось что-то очень знакомое, но основательно забытое. Да, он безусловно ког¬да-то слышал его.
— Здравствуйте, — вежливо ответил он. — С кем имею честь говорить?
— Рикардо, ты не узнаешь меня? — спросили в трубке. — А ведь когда-то мы с тобой были знакомы, и весьма коротко.
Внезапно Рикардо показалось, что в комнате слишком душно. Он порывистым движением ослабил галстук и рас¬стегнул верхнюю пуговицу рубашки.
— Простите, я... не знаю вас, — хрипло сказал он, как будто у него внезапно пересохло во рту.
—  Ну что ты, — женщина на другом конце провода вздохнула. — Как коротка мужская память. Мы с тобой встречались, и довольно часто. Лет десять назад. Вспомни — кафе «Твой реванш». Припоминаешь?
Целый вихрь лиц пронесся перед мысленным взором Рикардо. Да, у него были там знакомые, и не одна. Правда, только одно лицо всплывало в памяти достаточно четко — Исабель Торрес. Но это определенно не она. Исабель благо¬получно вышла замуж за брата Эрлинды Густаво, они живут на процветающем ранчо, у них прекрасные дети. К тому же, хоть и очень редко, Исабель и Густаво приезжают в Мехико, правда, живут они всегда у Рохелио и Эрлинды. Роза слишком нервничает, когда видит свою бывшую со¬перницу. Нет, кто угодно, только не Исабель! Но кто же. Рикардо пытался представить себе их лица, но если даже их внешность он вспоминал лишь весьма смутно, то что го¬ворить об именах!
— Честно говоря, нет, не припоминаю, — вынужден был признаться Рикардо.
—   Меня  звали  тогда  Рената  Клавель,   —  сказала женщина.
«Рената, Рената... — мучительно соображал Рикардо. — Вроде действительно была какая-то Рената, но которая...»
— Да, я прекрасно помню вас, — соврал Рикардо, кото¬рому было неудобно признаться своей бывшей любовнице, что ее имя совершенно ничего не говорит ему.
— Я бы хотела с тобой встретиться, — сказала Рената. — Нам   надо   кое   о   чем   поговорить.    Но   это   строго конфиденциально. Ты согласен?
— Я... — Рикардо колебался. Его мысли бешено скакали в голове. — Но мы могли бы поговорить и по телефону, — предложил он.
—  Нет, — решительно отвергла это предложение его бывшая    подруга.    —    Нам    совершенно    необходимо встретиться. Это дело очень важное. Ну что, завтра тебя устроит? Назови место.
Рикардо тяжело вздохнул. У него не было ни малейшего желания встречаться с этой женщиной — еще неизвестно, чего она хочет от него. Помимо всего прочего, его резануло это бесцеремонное обращение на «ты». И вообще она го¬ворила таким тоном, как будто он ей что-то должен. Нет, Рикардо решительно не хотелось с ней встречаться, и все же он не мог отказать женщине, а тем более грубо отшить ее.
—   Хорошо,  — сухо сказал он,  — я готов с вами встретиться. Я заканчиваю в пять, рядом с нашим агентст¬вом есть небольшое кафе «Палома». Там в пять пятнадцать. Вас устроит?
— Разумеется! — она как будто не заметила его подчер¬кнуто сухого тона. — Я буду ждать.
Рикардо повесил трубку. Вся эта история ему очень не нравилась. Что нужно от него этой женщине? Вдруг она во¬зомнила, что может снова начать с ним связь? Ему не дава¬ло покоя это «ты». «Нет, — решил Рикардо, — пусть дума¬ет, что хочет, но к старому возврата нет и не может быть». После того как он снова обрел Розу, он дал себе слово —  больше никогда не давать ей повода для ревности. Теперь для него на всем свете существовала только одна женщина на свете — его собственная любимая жена.

За ужином Рикардо был как-то необычно задумчив ел мало и без всякого аппетита, хотя Селия приготовила его любимые бобы в томатном соусе. Настроение мужа не ук-рылось от проницательного взгляда Розы. Она несколько раз обращалась к нему с вопросами, заговаривала о Дульсе, но он отвечал как-то рассеянно, иногда даже невпопад.
— Что с тобой, Рикардо? — в конце концов не выдержа¬ла Роза. — Ты чем-то озабочен?
— Нет-нет, — поспешно ответил тот.
Такой ответ обеспокоил Розу еще больше. Теперь она была уверена — с мужем что-то творится.
— Ты не заболел? — заботливо спросила она.
— Нет, я здоров. — Рикардо пытался придать себе безра¬ботный вид.
Весь вечер Роза приглядывалась к мужу. Он старался быть веселым и разговорчивым, но она чувствовала в его поведении фальшь. Все это было очень плохим знаком — у Розы не оставалось сомнений, что муж что-то скрывает от нее, причем что-то довольно серьезное, что беспокоит и его самого. Роза терялась в догадках, что это может быть — неприятности на работе? Или у него что-то со здоровьем, а он не хочет ее беспокоить?
Мысль о том, что у Рикардо появилась другая женщина, разумеется, также пришла ей в голову, в молодости муж не раз давал ей поводы к ревности. Но сейчас Роза, ставшая старше и опытнее, была уже не той обидчивой дикой дев¬чонкой, какой была двадцать лет назад. Она чувствовала, что секрет, который пытается скрыть от нее Рикардо, тя¬готит  и  его  самого.   Нет,  муж  совсем  не походил  на счастливого любовника. Скорее всего, что-то случилось в агентстве. Рикардо не посвящал жену в детали своей слу¬жебной жизни, да ей это было бы и не очень интересно, не забивала же она ему голову латинскими названиями деко¬ративных растений. Однако на этот раз случилось, видимо, нечто из ряда вон выходящее.
— У тебя какие-то неприятности на работе? — спросила Роза мужа, когда они остались одни.
Рикардо посмотрел на жену и понял, что та видит его на¬сквозь. Она чувствует, что он неспокоен, что какая-то мысль не дает ему покоя. Отрицать это бесполезно, она все равно не поверит, что у него все в порядке. Поэтому Рикар¬до со вздохом ответил:
— Да, у нас вдруг началась какая-то неразбериха. Я и сам еще толком не разобрался, что к чему.
— Может быть, я смогу чем-то помочь? — спросила Ро¬за.
—  Спасибо, — улыбнулся Рикардо, — но боюсь, ты ничем мне помочь не сможешь. Я должен буду разобраться с этим вопросом сам.
— А в чем проблема? — спросила Роза.
— Поступили очень неприятные, главное — совершен¬но неожиданные сигналы, — ответил Рикардо. — Я и сам не могу понять, что это может значить. И главное, на таком участке, где все, казалось бы, давно идет гладко. Завтра в конце дня будет совещание, может быть, тогда что-нибудь прояснится.
Роза почувствовала, что Рикардо в общих чертах го¬ворит правду, и немного успокоилась.
— Дорогой, — сказала она, нежно его целуя, — я наде¬юсь, завтра у тебя все пройдет хорошо и все неприятности кончатся.
— Хорошо бы, — вздохнул Рикардо.

Лаура последние дни не находила себе места. Ей каза¬лось, будто в ее душе поселились сразу два разных характе¬ра. Одна Лаура гуляла с маленьким сыном, готовила ма¬териалы для международной фотовыставки и занималась другими полезными делами. А другая, легкомысленная и нетерпеливая, представляла себе, как было бы интересно завести роман с таким необычным мужчиной,  как дон Серхио Кастанеда. Лаура почувствовала, что не может больше   носить  эти   противоречивые  эмоции   в  себе,   и прибегла к испытанному средству: навестила Розу Линарес.
Только Розе могла Лаура открыть свою душу, не боясь, что подруга обрушит на ее голову град упреков или обольет презрением. Лаура позвонила Розе на работу в цветочный салон, и Роза пригласила подругу приехать.
— Можешь приехать прямо сюда, если тебе удобно, — сказала Роза, — или вечером к нам домой.
— Лучше я заеду в салон, — сказала Лаура. — Там мы сможем поболтать вдвоем, и нам никто не помешает
Войдя в салон, Лаура очутилась в чудесном мире цветов и экзотических растений. Она вспомнила салон Розы в Гва¬далахаре, который та открыла самостоятельно, без всякой помощи, после своего бегства от Рикардо. Лаура часто бы¬вала там и всегда восхищалась безупречным вкусом Розы.
Проводив подругу в кабинет и усадив в удобное кресло, Роза поставила перед ней чашечку кофе.
— Ну, рассказывай, — сказала она.
—  Сначала ты скажи, как девочки? Что слышно от Дульсе?
Роза слегка нахмурилась.
— Знаешь, я все-таки волнуюсь за нее. Она звонит ред¬ко, а пишет еще реже и довольно скупо. Первое время го¬ворила о Париже восторженным тоном, а сейчас как-то вя¬ло и без подробностей сообщает, что у нее все в порядке. Я за нее волнуюсь оттого, что она такая скрытная. Настоящая дикарка, как я в молодости.
Лаура улыбнулась.
— А, понимаю, еще одна Дикая Роза. Все в жизни повто¬ряется. А как Лус?
—  Ты знаешь, она теперь много времени проводит с вашим Эдуардо. Мне кажется, у них что-то серьезное.
— Интересно. Он мне об этом ничего не говорит. Роза, а ты бы хотела, чтобы они с Луситой были вместе?
— Я еще не знаю. Он, конечно, видный жених но мы-то с тобой знаем, что деньги и положение для женщины не главное. Я соглашусь выдать за него мою Лус, только если увижу, что он ее любит. Но хватит о моих делах. Расскажи, что у тебя стряслось.
Лаура вздохнула. Она уже успела рассказать Розе о доне Серхио и о том впечатлении, которое он на нее произвел.
— Знаешь, Розита, — начала она, — я просто теряюсь. Не в том беда, что я с ним почти каждый день говорю по те¬лефону и что виделась пару раз4 а в том, что он постоянно присутствует в моих мыслях. Я как бы вижу его перед со¬бой.
—  Ты что, влюбилась в него? — недоверчиво спросила Роза.
—   Я сама не знаю.  Он чем-то меня  притягивает. Понимаешь, он необыкновенный, не такой, как все.
—  Художники часто бывают необыкновенными, — за¬думчиво сказала Роза.
— Да, но он в то же время не обычный профессиональ¬ный художник, каких я в свое время встречала. Он очень независимый, видно, что он сам для себя устанавливает за-коны. И это создает впечатление силы... В общем, мне труд¬но объяснить.
— Мне кажется, я тебя понимаю, — сказала Роза. — Но ведь ты не свободна, у тебя муж и ребенок.
— Ты считаешь, что я об этом могу забыть хоть на мину¬ту? Я постоянно себе это говорю. Ах, Роза, если б ты видела, как ведет себя Феликс в последнее время. Его манеры по-прежнему безупречны, и я не могу к нему придраться, но у меня такое впечатление, что он иногда не помнит о моем су¬ществовании.
— Лаура, но ты же знаешь, что он занят, у него много за¬бот в голове.
— Твой Рикардо тоже занят! — воскликнула Лаура, уже не в силах сдерживаться. — Но каждый раз, когда я вас обоих наблюдаю, я вижу, что ты для него центр, к которому притягиваются все его мысли. Он как бы постоянно настро¬ен на твою волну. А с Феликсом я этого не чувствую.
Роза подошла к Лауре и обняла ее за плечи.
— Бедняжка Лаура. Вроде бы все хорошо, а получается, что когда женщина не ощущает себя любимой, то и все остальное не в радость. А скажи, с этим доном Серхио ты встречалась в последнее время?
— Он меня уговорил позавчера пообедать с ним в ресто¬ране.  Как это было  великолепно.  Он выбрал  какое-то романтическое заведение, где прямо напротив столиков ус¬троена скала и нечто вроде водопада, и кругом зелень, и откуда-то звучит неведомая музыка. Роза, какой он инте¬ресный собеседник. Он постоянно цитировал великие поэтов, читал мне свои стихи, излагал парадоксальные но страпшо интересные идеи об искусстве и морали. Конечно он не такой традиционно правильный, как Феликс или Рикардо...
—  Знаешь, Рикардо в молодости тоже отнюдь не был правильным.
— Ой, прости, Роза, я забыла. Но я не это хотела ска¬зать. В наших мужчинах нет такой широты и полета мысли, они более традиционного склада, что ли.
—  Зато мужчины традиционного склада испытывают больше ответственности перед своими семьями, — пробор¬мотала Роза почти про себя, — а твой дон Серхио оставил уже три семьи и троих детей.
— Я согласна, — ответила Лаура, которая все же слыша¬ла слова подруги. — Я тоже себе постоянно об этом говорю. Но тем не менее моя душа отзывается на такие впечат-ления, и я теперь не могу быть спокойной.
—   Может быть,  тебе уехать куда-нибудь вдвоем с Феликсом?
— Я думала об этом. Но когда я его просила, он все время ссылался на занятость, а сейчас у меня самой нет настро¬ения.
Роза задумчиво смотрела на подругу. У нее мелькнула мысль о том, что стоит поговорить с Феликсом и дать ему понять, что он недостаточно внимания уделяет своей же¬не.
— Ты знаешь, Лаура, — медленно произнесла она, — я много в своей жизни думала о семье и о том, что она значит для женщины. Я же тебе рассказывала, как много лет на¬зад, не выдержав измены любимого, я решила полностью сломать   нашу   жизнь,   потому   что  не  в   силах  была смириться. Но мне кажется, теперь я бы так не поступила. Я научилась ценить семейный очаг и ту опору и защиту, кото¬рую он дает тебе и детям.
— Все так, но плохо, когда в семейном очаге гаснут огоньки страсти, - грустно ответила Лаура.
Разговор с подругой подбодрил Лауру, и в конце концов они  обе  весело  смеялись,   вспоминая  разные события, пережитые ими вместе. Но, вернувшись к себе домой, она опять приуныла. Феликс сегодня сказал, что вернется позд¬но, и весь вечер Лаура слонялась по дому, не в силах ни читать, ни смотреть телевизор, и даже когда читала Феликсито сказку перед сном, мысли ее то и дело уносили ее далеко от спальни сына.
На следующий день вскоре после завтрака Лауру поз¬вали к телефону. Она услышала низкий, глуховатый голос дона Серхио, и сердце ее сильно застучало.
—  Лаура, — говорил дон Серхио, — мне доставила неизъяснимое   наслаждение   наша   встреча   в   «Хардин магико», и я до сих пор пребываю под впечатлением нашей беседы. Мне бы очень хотелось, чтобы вы оказали мне честь навестить меня сегодня в моем скромном жилище.
—  Но, дон Серхио, я не знаю... — неуверенно начала Лаура.
—    Никаких   «но»,   моя   дорогая.   Сегодня   утром   я приобрел несколько номеров журнала с вашим замечатель¬ным очерком, и вы обещали мне украсить их своим автогра-фом.
— Ах, так вы уже видели журнал? Я как раз ждала, ког¬да мне привезут из редакции заказанные экземпляры.
—  Да, я видел и горжусь, что моя особа привлекла внимание столь высокопрофессионального фотомастера. Мне кажется, что это событие стоит отпраздновать. Итак, я жду вас в пять часов.
— Хорошо, — тихо проговорила Лаура.
Она положила трубку и почувствовала, что ноги ее не держат.   Интуиция   подсказывала  ей,   что  сегодняшняя встреча не может быть такой же, как предыдущие. Лаура долго обдумывала свой наряд, подбирала туфли, серьги, ук¬рашения, примеряла то одно, то другое. Окончательный результат был весьма успешным. Она выглядела гораздо моложе своих лет,  светлые  волосы  пушистым  облаком окружали ее хорошенькое личико, щеки порозовели от вол¬нения. Лаура дала поспешные указания служанке и няне Феликсито и вышла из дома.
Через некоторое время она нажимала кнопку звонка у квартиры дона Серхио. Когда он отворил ей дверь, у нее перехватило дыхание. Он был такой высокий по сравнению с ней, ему так шли его пышная шевелюра и парадный свет¬ло-серый костюм с галстуком, а его темные глаза, казалось, приковывали взгляд Лауры, как магнит.
Он обнял Лауру и поцеловал ее, и она поспешно отстранилась, чтобы не потерять самообладания. Она прошла к журнальному столику, где были разложены свежие экземпляры журнала с интервью дона Серхио и фотографиями, сделанными Лаурой.
— Ну что ж, если главный герой доволен, значит, фотог¬раф сработал неплохо, — сказала Лаура.
— Больше чем доволен, — произнес Серхио, пристально глядя ей в глаза. — Мне кажется, что в ваших снимках про¬явилось ваше скрытое отношение и то, что вы не осмелива¬етесь выразить словами.
—  Ну, вы мне приписываете немыслимую глубину, — сказала Лаура, пытаясь сохранять непринужденность. — Боюсь, что на самом деле я гораздо прозаичнее.
Серхио только начал отвечать, но в этот момент их прервал телефонный звонок. По обрывочным репликам Ла¬ура поняла, что речь идет о каком-то семейном деле.
Серхио вернулся к ней слегка смущенный.
—   Милая Лаура,  — сказал он,  — я прошу у вас снисходительности, если вы позволите мне отлучиться на полчаса. Это звонила моя бывшая супруга, мать моего младшего сына Констанцио. Она вообще женщина взбал¬мошная, у нее вечно происходят недоразумения. Сейчас она должна была отвезти мальчика к бабушке, то есть к моей высокочтимой матушке. А поскольку к ней именно сейчас   должны   приехать   какие-то   родственники   из провинции, она не может отлучиться и просит меня отвезти Констанцио. Вся поездка займет не более тридцати пяти минут. Я бы просил вас сопровождать меня, если вам угод¬но или оказать мне честь подождать в этой квартире.
— Я лучше подожду, - сказала Лаура, которой не улы¬балась мысль показаться на глаза родственникам дона
Серхио засуетился и принялся уставлять журнальный столик , у которого сидела Лаура, фруктами и напитками. Он даже принес мороженое. Видно было, что он приготовился к приему гостьи.
— Ваша доброта и снисходительность не уступают ва¬шей красоте, донья Лаура, — говорил он, готовясь к выхо¬ду, — Мне неловко оставлять вас одну, но вы же понимаете, родительский долг дело священное. Я буду неотрывно с вами в мыслях и через недолгое время предстану перед вами во плоти.
«Довольно многозначительное обещание», — подумала Лаура, прихлебывая из бокала мартини, которое ей налил дон Серхио. Впрочем, она уже прошла фазу нерешитель¬ности и сомнений и чувствовала себя уютно и расслабленно в этом мягком кресле. Она уже ничего не боялась, не вспоминала о доме и, слушая приятную музыку, которую включил перед уходом дон Серхио, представляла, что мяг¬ко покачивается на волнах.
Ее мечтания были прерваны звонком в дверь. «Странно, я считала, что дон Серхио откроет дверь своим ключом», — подумала Лаура и пошла открывать.
Она открыла дверь и обомлела. На пороге стояла миловидная девушка лет двадцати, темноволосая и строй¬ная, в облегающих блузке и брюках.
Девушка, казалось, гораздо меньше смутилась, увидев Лауру. Она спокойно вошла и огляделась.
— Извините меня, если я не вовремя, — сказала она. — А где Серхио?
—  Дон Серхио отъехал ненадолго и скоро вернется, — сказала Лаура, с трудом выдавливая из себя слова.
—   Ах,  вот  что.  Получается,  что я вам  помешала. Извините, я даже не представилась. Я Инес Кинтана, изу¬чаю историю и этнографию в университете.
Лаура заколебалась. С одной стороны, ей не хотелось называть свое имя, а с другой — рядом на столике лежали журналы, которые могли послужить прекрасным объяс¬нением.
— Меня зовут Лаура Каналес. — Она намеренно назва¬ла то имя, под которым публиковала свои работы. — Я не¬давно подготовила фотоочерк и интервью с доном Серхио, которые теперь опубликованы, — она показала рукой на журналы.
— Как вы смешно его называете: «дон Серхио», — за¬смеялась девушка. Она, казалось, чувствовала себя абсолютно непринужденно, спокойно уселась на диван и стала накладывать себе на тарелку фрукты из хрустальной вазы.
— Скажите, — нерешительно произнесла Лаура, — ве¬роятно, дон Серхио консультирует вас как студентку, изу¬чающую историю и искусство?
Девушка посмотрела на нее и вдруг расхохоталась. Лау¬ра почувствовала себя очень неуютно и, чтобы чем-то за¬няться, схватилась за бокал с мартини.
—Да, можно сказать, что Серхио меня консультирует, — сказала Инес, пытаясь справиться с приступом веселья. Отсмеявшись, она продолжала: — Вы правы, он действительно потрясающе эрудированный человек, и я обожаю говорить с ним о древних цивилизациях, об истории, поэзии и так далее. Должна вам сказать, что мужчины, лишенные интеллекта, для меня не представляют ни малей¬шего интереса.
Разговор принимал довольно неожиданный для Лауры оборот. Она все еще старалась себя убедить, что эта девица, которая по возрасту моложе, чем старший сын Серхио, мо-жет быть связана с художником только отношениями ученицы и наставника, но с каждой минутой ей все меньше в это верилось.
—  Простите, — начала опять Лаура, — а дон Серхио, я хотела сказать, сеньор Кастанеда назначил вам встречу на сегодня?
— Да нет же, мы с ним виделись вчера, — непринужден¬но ответила Инес. — Просто у меня сегодня неожиданно высвободилось окошко в расписании — вы знаете, я чело¬век довольно занятой и стараюсь организовывать свое вре¬мя—и, поскольку я была неподалеку, решила сделать Серхио сюрприз. Впрочем, должна была сообразить, что у него свое расписание и он тоже времени не теряет.
Лауру начала забавлять эта представительница юного поколения.
— Скажите, Инес, неужели вы действительно считаете правильным и естественным, когда люди (Лаура хотела сказать «мужчины и женщины», но постеснялась) встреча¬ются друг с другом по расписанию?
—  А как же иначе? - Инес округлила глаза. - Ведь иначе в наше время ничего не успеешь.
— И вы находите естественным, что в остальное время ваш друг встречается с кем-то еще?
— А почему бы и нет? Серхио такой человек, который нуждается в разнообразии. Он всегда рассуждает, что твор¬ческие натуры нуждаются в эмоциональном разнообразии, и по-моему, он прав.
— А он вам рассказывал про свою семейную жизнь, про своих детей?
— Это про то, что он три раза был женат и у него три сы¬на? Конечно, рассказывал, а что тут такого? Кстати, как раз его сын Пабло нас познакомил. Конечно, это дело вкуса. Возможно, Серхио нравится вступать в брак. Я лично собираюсь очень серьезно подумать, прежде чем решусь на такой шаг.
Лаура уже не знала, смеяться ей или негодовать, и на всякий случай налила себе еще мартини.
— Не хотите присоединиться? — спросила она девушку и, когда Инес кивнула, наполнила ей бокал. — Я надеюсь, вы не сочтете меня нескромной из-за того, что я вас рассп¬рашиваю, — сказала Лаура. — Дело в том, что мой сын еще малыш, и мне редко приходится общаться с людьми вашего возраста. Мне, конечно, интересно, как смотрят на жизнь сегодняшние молодые женщины.
— О, пожалуйста, Лаура, вы меня нисколько не смуща¬ете, — сказала Инес, отпивая мартини. — Помимо своей специальности, я интересуюсь социологией и обожаю уча-ствовать во всяких тестах и опросах и отвечать на вопросы.
— Вы, должно быть, очень уверенная в себе сеньорита, — сказала Лаура. — Но скажите, Инес, если, как мне кажется, у вас достаточный выбор и вы не страдаете от одиночества, зачем вам человек намного старше вас, для которого, как вы сами сказали, вы всего лишь эпизод в его разнообразной жизни?
— Именно поэтому, — горячо сказала Инес. — Мы ничем не обязаны друг другу, ни он, ни я не предъявляем друг другу никаких претензий, и наше общение исполнено удовольствия и приятных мгновений для нас обоих. Разве вы не согласны?
— Не знаю, согласна ли я, но признаю ваше право на та¬кую точку зрения. Но тогда скажите, Инес, разве тот факт, что вы пришли сегодня к дону Серхио без звонка и не в за-ранее назначенное время, не означает ваше вторжение в его личные дела? Как знать, может быть, вы нарушили наши совместные планы? Как это согласуется с вашей теорией?
На лице девушки впервые отразилось замешательство.
— Наверно, вы правы. Я поступила импульсивно и необ¬думанно.  Вот как  опасно поддаваться внезапным же¬ланиям. Действительно, Серхио это может не понравиться. Извините меня, Лаура, я сейчас уйду.
Но Лаура уже встала с кресла и потянулась за своей су¬мочкой.
— Нет-нет, дитя мое, оставайтесь. Я решила, что гораз¬до лучше будет уйти мне. Видите ли, я вряд ли обладаю нужной широтой взглядов для такой «артистической» нату-ры, как дон Серхио. К тому же меня, в отличие от вас, свя¬зывают обязательства, которые я добровольно приняла на себя. Так что передайте мое почтение дону Серхио, а я уве¬рена, что он не будет безутешен, когда увидит, кто его посетительница.
И, не обращая внимания на слабые протесты Инес, Лау¬ра пошла к двери, бросив на ходу:
— Желаю вам приятной консультации.

0

26

ГЛАВА 21
Этот рабочий день длился, как казалось Рикардо, целую вечность. Он нервно метался по своему кабинету, как тигр, запертый в клетку.
Наконец этот долгий день подошел к концу. Секретар¬ша, напудрив носик и накрасив губки, собралась и ушла, чуть позже ушли домой служащие отдела, а Рикардо все сидел за своим письменным столом.
Он посмотрел на часы: уже двенадцать минут шестого. Эта женщина придет через три минуты, если придет, ко¬нечно. Как было бы хорошо, если бы случилось чудо и эта «гостья из прошлого» вдруг испарилась. Но Рикардо поче¬му-то не сомневался, что она обязательно появится.
Он вздохнул. Надо идти. Долгие годы работы в солидном учреждении приучили его не опаздывать. Он всегда приходил точно, минута в минуту. Вот и теперь эта привы¬чка не давала ему посидеть в кабинете еще минут пять. Хо¬тя эта женщина никуда не уйдет, она будет ждать его, как бы он ни опоздал, в этом он тоже был почему-то уверен, и это тоже вовсе не радовало его.
Рикардо спустился вниз и подошел к небольшому открытому кафе «Палома», где обычно обедали многие сот¬рудники агентства. Вот и сейчас за столиками сидели кое-кто из его сослуживцев, решивших после напряженного рабочего дня выпить по чашечке кофе. А вот и она.
Рикардо вздрогнул. Он сразу же узнал ее. Еще пять минут назад ему казалось, что он не может воскресить в памяти ни одного конкретного лица, кроме, разумеется, Исабель, — черты остальных его временных подружек слились в какой-то обобщенный образ. Но теперь, увидев сидящую за столиком Ренату, он сразу же вспомнил ее. «Она!» — была его первая мысль, и сразу же пришла вторая: «Боже, как она постарела!»
Да, он вспомнил ее — милую веселую девчонку с круг¬лым милым личиком и точеной фигуркой. У нее были еще прелестные светлые волосы, волнами ниспадавшие на плечи (недаром Вилмар Гонсалес взял ее на должность ан¬гелочка).
Но сейчас перед Рикардо сидела уставшая бесцветная женщина. Потускневшие волосы были гладко зачесаны на¬зад, фигура по-прежнему была стройной, но в ней появилась какая-то сухость, костлявость. «Лучше бы она располнела», — невольно подумал Рикардо.
—  Здравствуй, Рикардо, — сказала Рената, когда он подошел. — А ты почти не изменился. Правда, ты стал таким солидным сеньором, сразу видно — человек с поло-жением.
— Ты тоже почти не изменилась, — соврал Рикардо. — Я тебя сразу узнал.
— Не обманывай. — Неожиданно для самой себя Рената кокетливо погрозила ему пальчиком. — Я иногда еще смот¬рюсь в зеркало.
При виде бывшего любовника в ней на миг проснулась бывшая Ната, или Нателла, как ее иногда называли, — озорная, веселая девушка, которая никогда не унывала, да¬же когда сидела голодная. Но это видение мелькнуло и рас¬таяло. И снова перед Рикардо была строгая и добропорядоч¬ная подруга проповедника.
—  Ты о чем-то хотела поговорить со мной... — начал Рикардо. — Признаться, твой звонок был для меня большой неожиданностью.
— Надеюсь, приятной? — с иронией спросила Рената. Рикардо вежливо промолчал.
—    Ты   женат?   —   нарушила   наступившую   паузу женщина.
— Да, — ответил Рикардо. — Случилось чудо: я нашел ту женщину, которую считал погибшей, и вторую дочь.
—   То есть ты хочешь сказать, что нашел наконец женщину, которая смогла заменить тебе твою покойную жену? — переспросила Рената. — Я помню, ты все по ней убивался. Ее звали как-то красиво, Роза, кажется...
—  Нет, я хотел сказать то, что сказал, — сухо ответил Рикардо.   —  Оказывается,   Роза  и  маленькая Лус  не погибли. Роза просто решила уйти от меня, она была слишком горда, чтобы прощать измены.
—  Не много бы в Мексике осталось супружеских пар, если бы все так думали, — съязвила Рената. — Уж кто-кто, а девушки из «Твоего реванша» знают, чего стоят все эти добропорядочные отцы семейств, верные женихи и прочие притворщики.
— Роза не такая, как все, за это я ее и люблю, — ответил Рикардо. — Она ушла от меня и была совершенно права. Это была грязная история... впрочем, почему я должен тебе это рассказывать.
— Значит, у тебя две дочери, - медленно произнесла Рената. — А больше у тебя не было детей?
— Нет, - ответил Рикардо.  Вопрос показался ему странным.
— А у меня есть сын, - сказала Рената, улыбаясь его не¬доумению.   -   Очень  хороший  мальчик.   Вот только... фамилию мне пришлось дать ему свою.
— Ты... — Рикардо не знал, что сказать. — Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто его отец.
— У меня было много встреч. — В ее голосе прозвучала горечь. — Слишком много.
— Но сейчас твоя жизнь изменилась? — спросил Рикар¬до, и его взгляд потеплел. Ему стало искренне жаль свою старую подругу.
— Да, — кивнула Рената, — и мне улыбнулось счастье. Я встретила очень хорошего,  не побоюсь этого слова, истинно святого человека. Он взял на себя обязательства по отношению ко мне и моему сыночку.
— Но кто он?
— Это выдающийся проповедник Вилмар Гонсалес. Он сейчас проповедует здесь, в Мехико. Я повсюду сопровож¬даю его.
— А как же ребенок? — спросил Рикардо.
— Он учится в хорошей частной школе.
— Я очень рад за тебя! — искренне сказал Рикардо. — Ты молодец, что позвонила.
— А как твои девочки? — спросила Рената. — Младшая, наверное, еще крошка?
— Нет, — улыбнулся Рикардо, — ты не поняла. У нас с Розой родились девочки-близнецы, и так получилось, что они долго жили отдельно друг от друга: одна девочка оста¬лась со мной, другую забрала Роза. Но теперь мы вместе и очень счастливы. Мои дочери оказались умницами, они очень талантливы — одна учится в консерватории, у нее прекрасный  голос.  Другая  — художник,  сейчас она в Париже. Я очень люблю их и горжусь ими.
Рикардо удивился, увидев, как погрустнела Рената. Ка¬кая-то тень пробежала по ее лицу. Решимость, которая чув¬ствовалась в ней в начале их встречи, улетучилась.
— Я, пожалуй, пойду, Рикардо, — сказала она. — Уже слишком поздно. Мне пора.
— Но ты хотела поговорить со мной о чем-то важном, — удивился Рикардо.
—   Да нет,  — торопливо  проговорила Рената,  едва сдерживая слезы. — Просто оказалась снова в Мехико, хотелось встретить кого-то из бывших друзей, поговорить. Вот и все.
— Я был очень рад встретиться с тобой, — сказал ей на прощание Рикардо, помогая Ренате сесть в такси.
«Не так уж она счастлива с этим своим святым челове¬ком, забыл его фамилию», - думал Рикардо, провожая такси взглядом.
Всю дорогу Рената проплакала. Ей было стыдно, что она пыталась обмануть человека, который оказался ей другом. Она чувствовала, что если бы нашла в себе силы и объявила Рикардо о том, что у него есть сын, он не стал бы требовать доказательств того, что именно он отец ребенка, не стал бы грубить ей. Скорее всего он сразу чистосердечно признался бы во всем жене и они сделали бы все, чтобы помочь ребенку. Рената совершенно не ожидала такого человеческого тепла от этого «грешника из грешников», каким представил его Вилмар. Она даже начала сокрушаться, зачем послушалась Гонсалеса и сог¬ласилась играть эту роль.
Дома она подробно пересказала мужу свой разговор с Линаресом.
— Вилмар, я просто не могла лгать, смотря ему в глаза, пойми меня.
—  Хорошо-хорошо, дорогая, — успокоил ее   Гонса¬лес.  —  Мне всегда отрадно,  когда люди оправдывают наши самые лучшие ожидания. Так ты говоришь, у него две дочери?
— Да, представь себе, девочки-двойняшки. Он говорит, очень похожи друг на друга. Но одна сейчас в Париже.
«Значит, у Лус есть сестра-близнец. Интересно», — подумал Вилмар Гонсалес.

Последние несколько дней Чучо и Кике с утра до ве¬чера  дежурили у дома Линаресов.  Они и сами были сбиты с толку — то эта противная девчонка улетает в Париж, то вдруг оказывается, что она преспокойно оста¬лась в Мехико. Раньше вроде училась рисовать, теперь запела.  «У богатых свои причуды,  — думал  Чучо, хотят - рисуют, хотят - поют, это наш брат бедняк только и знай работай». Чучо немного преувеличивал — сам он никогда и нигде не работал, если, конечно, не считать работой обшаривание чужих карманов.
В тот день девчонка вышла из дома довольно рано и куда-то поехала на автобусе. Кике отправился за ней, а Чучо остался караулить у дома Линаресов. Шеф Манкони потребовал убрать эту красавицу, один раз это им не уда¬лось — помешал тот идиот из Акапулько, который приходил по объявлению за мольбертом и тогда очень вы¬ручил Чучо.
Теперь надо было придумать что-то другое, оригиналь¬ное, что по возможности сработало бы наверняка. К сожа¬лению, Манкони всегда предпочитает имитировать несча-стный случай — по возможности, разумеется. Обычно удается придумать какую-нибудь каверзу в саду или в са¬мом доме, но уж очень трудно постороннему проникнуть за высокий забор дома Линаресов. Вот если бы туда попасть, тоща у Чучо был наготове целый арсенал разнообразных методов — от случайного отравления до смертельного падения с лестницы.
Чучо обошел дом и попытался забраться на высокую стену — как раз с той стороны, где когда-то влезла в него Дикая Роза. Он был уже почти наверху, когда вдруг услы¬шал строгий голос:
— Что вы делаете, милейший?
От неожиданности Чучо едва не свалился со стены, но удержался. Он обернулся и увидел высокого человека средних лет в темно-сером костюме, со строгим выра¬жением лица, что делало его похожим на учителя и пастора одновременно.
— А тебе-то что? — нагло сказал Чучо, знавший, что лучший способ защиты — нападение. — Ты что, живешь в этом доме?
—  Нет, — спокойно ответил человек. Он говорил по-испански хорошо, но с очевидным иностранным акцен¬том. — Но я друг людей, которые живут здесь. И по¬этому  меня интересует,   зачем  вы  взобрались  на  этот забор.
— Любуюсь, — ответил Чучо, спрыгивая на землю. — Какая тебе разница? Или, может быть, я влюблен в некую даму, которая тут живет.
— В юную певицу? — поинтересовался чопорный незна¬комец.
—  Нет, — ответил Чучо, отряхиваясь. — Скорее, в юную художницу. Да только она вроде теперь перек¬валифицировалась.
—  Мне кажется, вы что-то путаете, друг мой, — улыб¬нулся незнакомец.
Чучо был немного удивлен тем, что этот серьезный сеньор так долго и заинтересованно разговаривает с ним, с Чучо.
—   Ничего  я не путаю,  — уже более дружелюбно отозвался он.   — Я влюбился в нее, когда увидел в пар¬ке. Она стояла перед таким ящичком на ножках и рисо¬вала.
Незнакомец рассмеялся:
— Ваша дама сердца давно в Париже, милейший.
—  Что?! — закричал Чучо и, забыв о всякий осторож¬ности, воскликнул в сердцах: — Ах, чертовка! Значит, все-таки улетела... Погоди, я же ее видел вчера. Как это может быть?
— Я вам могу все объяснить, — сказал незнакомец, — только давайте уйдем отсюда, вы ведь на самом деле не очень хотите, чтобы вас увидели другие обитатели дома, не так ли?
—   Пожалуй...   —  согласился  Чучо.  — А куда мы пойдем?
— Не пойдем, а поедем, — сказал незнакомец таким то¬ном, что Чучо не стал возражать. — Здесь недалеко. А моя машина стоит за углом. — А теперь, милейший, — сказал доктор Гонсалес, заперев дверь на все замки и пряча ключ в карман, — чистосердечно ответьте мне, что выделали у до¬ма Линаресов?
— Я? — переспросил Чучо. — У дома Линаресов?
— Не прикидывайтесь дурачком, — оборвал его Гонса¬лес, который вдруг перестал быть улыбчивым и дружелюбным. — Я прекрасно знаю, что вы следите за этим домом, а точнее за девушкой, которая там живет.
Чучо молчал.
— Что ж, - сказал Гонсалес, - упорствующему в грехе не получить прощения.
— Ты что, падре, что ли? — спросил Чучо.
— Если ты хочешь спросить меня, не являюсь ли я ка¬толическим священником, я скажу тебе — нет, — заявил Гонсалес, — но не менее, а более этих так называемых святых отцов имею право выступать от имени Господа на¬шего.
— А-а, — протянул Чучо, — так ты один из этих пропо¬ведников, которых теперь пруд пруди. Тогда понятно. Что ж, будем знакомы, раз ты на этом настаиваешь. — Чучо протянул проповеднику руку и представился: — Хесус, или проще — Чучо, так меня называют друзья.
— Какое у тебя возвышенное имя, — снова улыбнулся Гонсалес. — А меня зовут Вилмар.
—  Чудно как-то, — почесал ухо Чучо. — Ну так вот, Вилмар, скажу тебе честно и откровенно: если сейчас я ска¬жу тебе хоть полсловечка, считай, что я уже труп. Наш шеф не станет церемониться.
—   А   если   мы  взаимовыгодно   обменяемся   инфор¬мацией,  — предложил Гонсалес,   — ибо долг всякого помогать ближнему своему. Так и я с твоим шефом. Да и как иначе ты выйдешь отсюда?
Чучо снова почесал ухо, что, по-видимому, помогало ему сосредоточиться, а затем сказал:
— Будь по-твоему, проповедник. Скажу тебе в двух сло¬вах: мне и еще одному моему приятелю нужно поймать, а еще лучше, просто... — он замялся, — ну, скажем, убрать одну девчонку. Она художница и живет в этом доме. Лус Мария Линарес.
— Дорогой друг, — торжественно обратился к Чучо про¬поведник, — должен огорчить вас: вы ищете не ту девушку. Ваша давно гуляет по Елисейским полям.
— Это как? — не понял Чучо.
— Елисейские поля — центральная улица Парижа, — пояснил Гонсалес.
— А-а-а. Но как же это! — Чучо так и подпрыгнул на ме¬сте. — Я же еще вчера...
— Это ее сестра. Они двойняшки.
Гонсалес только вчера узнал эту интересную новость от Ренаты,  но на то он и был профессиональным проповедником, чтобы подавать ее другим так, будто знал об этом всю жизнь.
— Двойняшки... — повторил Чучо, как будто до него не сразу дошел смысл этого слова. — Ты хочешь сказать, что все это время мы принимали двух девчонок за одну?
— По-видимому, так, если вы думали, что это одна и та же девчонка.
— Ослы! — крикнул Чучо, обращаясь неизвестно к ко¬му.
—  Так которая же вам нужна, точнее, которая вам не нужна? — спросил доктор Гонсалес.
— Художница! — воскликнул Чучо. — Она нас видела, запомнила, рисовала наши портреты. Понимаешь? Если она заговорит — нам всем крышка, и шефу тоже. А мы-то стараемся, голову ломаем, как бы ее убрать покрасивее. Хо¬роши бы мы были, если бы кокнули эту вторую, а потом она вдруг снова бы появилась, здоровая и невредимая. Я бы рас¬судка лишился, ей-Богу.
—  Не следует поминать имени Божьего всуе, — на¬ставительно сказал проповедник. Чучо махнул рукой, а Гонсалес продолжал: — Я понимаю ваши проблемы. У меня тоже возникли некоторые подобные, но они связаны с дру¬гой сестрой, с той, которая поет. Мне бы тоже было бы удоб¬нее, если бы ее вдруг не стало. И вот я предлагаю — может быть, мы объединим наши усилия?
— То есть ты хочешь, чтобы мы вместо одной нашей дев¬чонки убирали двоих? — сказал Чучо. — И делали бы это мы одни, а ты бы стоял в сторонке и что? Молился бы за нас Богу? А это не мало?
— Во-первых, это совсем не мало, — наставительно ска¬зал проповедник, — а во-вторых, я смогу помочь.
— Да? — ехидно спросил его Чучо. — Будешь нож точить или ружье смазывать?
—  Ничего подобного, — серьезно ответил Гонсалес. — Сейчас вы помогаете мне избавиться от одной, а когда приедет вторая, я помогу вам заманить ее в ловушку. Я уже сделал кое-какие приготовления.
— Гм, — покачал головой Чучо. — А ты парень с голо¬вой, даром что проповедник. Ну что ж, по рукам!
Лус со своей подружкой Чатой возвращались в консер¬ваторию после обеденного перерыва. Они только что пере¬кусили в соседнем бистро, а теперь возвращались на за-нятия.
— Боже, ну когда же кончатся эти бесконечные ремон¬ты, — проворчала Чата, перешагивая через груду щебня у входа.
Все   здание   консерватории   снаружи   и   вестибюль внутри были в строительных лесах. Массивное, украшен¬ное колоннами здание, построенное еще в начале XIX ве¬ка, было гордостью и одновременно головной болью кон¬серваторского      начальства.      Здание      нуждалось      в капитальном ремонте, а деньги с трудом удавалось на¬скрести на очередной косметический ремонт. Более того, когда уже были возведены леса, часто выяснялось, что деньги кончились, и приходилось опять долго и нудно на¬скребать пожертвования у не слишком щедрых спонсоров. Недавно ректору очередной раз повезло, и в результате этого неторопливые строительные рабочие присоединяли к хору скрипок и арф, обычно оглашавших эти стены, стук   своих   молотков   и   жужжание   машин,   а   также громкие и колоритные перебранки.
Правда, в этот час рабочие тоже ушли на перерыв, и в вестибюле было сравнительно тихо. Лус и Чата стояли под полукруглой аркой, отделявшей вестибюль от просторного коридора первого этажа. Над аркой был сделан балкон, с которого ректор обычно говорил напутственное слово вновь поступившим или выпускникам в окружении гипсовых ста¬туй, изображающих музы. Сейчас балкон был в лесах, как и весь вестибюль, а музы были временно сняты с пьедеста¬лов и лежали у стенки.
— Ну что, Лус, наш преподобный тебе больше не на¬званивает? — весело спросила Чата.
Лус вздрогнула. Если б только подружка знала! Но этого не должен был знать никто, и она постаралась взять себя в руки.
— По-моему, он отвратительный. Я вообще не понимаю, как ты соглашаешься общаться с ним каждый день.
— Да, наш Вил вцепится, так не отстанет. И, кстати, я заметила,  что его сильно на молодых красоток тянет. Видно, ты его в самое сердце поразила.
—  Ах, Чата, вечно ты говоришь глупости, — с досадой сказала Лус, которую начал тяготить этот разговор. К сча¬стью,  Тереза, у которой урок начинался через десять минут, сказала: «Ну ладно, я пошла», и Лус одна осталась стоять под балконом. Она была так погружена в размыш¬ления о трудном положении, в котором она оказалась, что никак не могла тронуться с места, хотя ей тоже пора было в класс дона Ксавьера.
Вдруг истошный вопль «Лус, берегись!!» прорезал тишину вестибюля. Лус машинально дернулась в сторону коридора, и в этот момент совсем рядом с ней упала с балкона гипсовая статуя, изображавшая музу эпической поэзии Каллиопу. Статуя с грохотом разлетелась на куски, каждый из которых сам по себе представлял опас¬ность. Лус оказалась в облаке гипсово-цементной пыли и через несколько секунд сообразила, что мелкие обломки все-таки ударили ее по ногам, отскочив от пола. Только тут Лус осознала, что истошный крик, заставивший ее отпрыгнуть, издал Пабло.
Лус прислонилась к стене под аркой и тупо смотрела, как Пабло бежит к ней через вестибюль, а вокруг собирает¬ся небольшая толпа. Прибежала и Чата, которая не успела отойти далеко, и пыталась растормошить Лус. Но Лус не реагировала.
Она закрыла глаза и моментально вспомнила свое ощу¬щение, когда Антонио Суарес вырвал ее из-под колес про¬несшейся   мимо   машины.   Тогда   она  довольно  быстро пришла в себя: мало ли машин в большом городе и мало ли безрассудных водителей. Но то, что похожая ситуация так скоро повторилась, причем в консерватории, где она привы-кла чувствовать себя как дома, ужаснуло Лус. Она без вся¬кого выражения смотрела на обломки статуи и на окружа¬ющих ее людей,  которые громко ахали и возмущались небрежностью рабочих. Кто-то побежал сообщить в ректо¬рат, кто-то искал бригадира, кто-то предлагал вызвать вра¬ча, на что Лус лишь покачала головой.
Наконец толпа немного рассеялась, и Пабло смог подойти к Лус поближе. Она посмотрела ему в глаза и попыталась улыбнуться.
— Здравствуй, Пабло, — сказала она. — Я должна тебя поблагодарить. Ты... ты спас мне жизнь... — Голос ее прер¬вался, и из глаз полились слезы.
— Лусита, не плачь, опасность уже позади, — заговорил Пабло, гладя ее по плечам. Потрясенные тем, что произош¬ло,  они  оба  забыли об  обстоятельствах их  последней встречи.
— Пабло, мне страшно, — заговорила Лус, мысли кото¬рой были все еще заняты происшествием. — Почему эта му¬за упала? Ее кто-то бросил?
—  Наверно, рабочие что-то неловко переставляли и ее уронили,  — неуверенно проговорил Пабло. Они разом вышли из-под арки и посмотрели на балкон. Там уже появились какие-то служащие консерватории,  и Лус в сопровождении Пабло побежала по лестнице на второй этаж.
Они увидели, как усатый, небольшого роста бригадир строителей оправдывался перед представителем ректора¬та.
— Это не наша вина, сеньор. Наши рабочие все были на обеденном перерыве, вы хоть кого спросите. Они только че¬рез пять минут должны приступить к работе.
Голос у него был вполне убедительный. Лус не стала осо¬бенно вслушиваться в слова администратора, который вы¬говаривал бригадиру за то, что у него оставлены без присмотра тяжелые статуи.
— Но послушайте, сеньор, — возмущенно заговорил бригадир. — Мы правила соблюдаем, вон, смотрите, всех ваших муз аккуратненько у стеночки положили. Кто же мог подумать, что у вас бродят такие люди, которые статуи на головы прохожим скидывают. Это вам надо полицию вы¬зывать и к каждому кирпичу сторожа приставлять.
Лицо администратора выразило брезгливость и недо¬вольство. Он знал, что вызов полиции не понравится ни ректору, ни спонсорам консерватории. Да и что, собствен¬но, произошло? Никто, слава Всевышнему, не пострадал. (Он набожно перекрестился.) Собственно говоря, прямые убытки — это статуя Каллиопы, на замену которой теперь придется изыскивать средства. «А может быть, обойтись без нее? — подумал администратор. — В конце концов Каллиопа муза эпической поэзии, она больше подходит к филологическому факультету. Ее даже и не знает никто. А наши — Мельпомена, Терпсихора, Полигимния — все целы». И, утешая себя такими рассуждениями, администратор отправился дальше исполнять свои много¬трудные обязанности.
— Ты видишь, рабочих здесь не было, — шепотом сказа¬ла она. — Пабло, а ты случайно не заметил, кто был навер¬ху, когда статуя стала падать?
— Я никого не разглядел. Тут не видно из-за перил бал¬кона и лесов, а статую, вероятно, столкнули вот отсюда.
Лус подошла поближе к балкону, с которого упала ста¬туя. На мраморном полу в этой пыли и толчее не могло остаться следов. Отсюда до лестницы, ведущей на первый этаж, из которого было несколько выходов, всего пять ша¬гов. Кто угодно мог пробраться сюда и, выждав нужный мо¬мент, скинуть статую. Неужели это правда? Неужели хотели убить ее, Лус? Она медленно пошла вниз по лестнице и только тут вспомнила, что Пабло рядом с ней. Лус взглянула на него:
— Я даже не спросила, как ты вообще здесь очутился.
На лице Пабло появилась застенчивая улыбка.
— Да вот, хотел тебя увидеть, думал, вдруг случайно те¬бя встречу.
—  Правда? А я думала, что ты целиком занят своей англичанкой.
—  Значит, ты знаешь про Пат? Она очень милая, и я помогаю ей в занятиях, она же не очень хорошо знает испанский. Но что касается всего остального, то у нее есть жених.
Лус покраснела. Она поняла, что этим вопросом выдала свое не совсем безразличное отношение к делам Пабло. Она резко повернулась.
—  Извини, пожалуйста, но я уже должна идти. Меня ждет мой преподаватель. Даже если кто-нибудь ему со¬общил, что случилось, все равно я должна повидать его лично.
Лицо Пабло стало грустным.
— Я понимаю. Что ж, не буду тебя задерживать. Рад был тебя повидать.
Лус вдруг неожиданно для себя самой приблизилась к нему и быстро поцеловала его в щеку.
— Пабло, я не хочу, чтоб мы с тобой вот так расстались. Ведь ты спас мне жизнь, разве я могу это забыть. Пабло, я правда должна идти, но я тебе обещаю, что мы обязательно увидимся. У меня сейчас такая непонятная и запутанная жизнь, я сама не могу разобраться. Но мне хочется, чтобы мы остались друзьями. Если это возможно, конечно, — прибавила она робким голосом. Но, взглянув в его глаза, поняла, что ее порыв воспринят с благодарностью. — Так что я тебе позвоню, — торопливо сказала Лус, протянув ему руку, и побежала по коридору, ведущему в вокальные классы.
Вечером дома Лус ни с кем не хотела разговаривать. Да¬же когда позвонил Эдуардо, она сказала, что никуда не поедет и чтобы он позвонил на следующий день. Она сидела в комнате и пыталась понять, почему судьба в последнее время так несправедлива к ней. Сначала этот странный случай с машиной, потом ужасное нападение проповедника и наконец эта статуя, чуть не убившая ее. У Лус появилось твердое ощущение, что ее кто-то преследует. Как ей не хва¬тало сейчас сестры! Только Дульсе могла она доверить все, что с ней произошло в последние дни. «Счастливая Дульсе! Сидит себе под Эйфелевой башней и не ведает, как я стра¬даю», — подумала Лус. Ей вдруг стало себя очень жалко, и слезы навернулись на глаза. В это время за дверью послы¬шался голос Розы:
— Лусита, открой, куда ты спряталась? Только что звонила Дульсе. Она сказала, что послезавтра прилетает домой.

ГЛАВА 22
Сколько было радости, когда Дульсита вновь перешаг¬нула порог родного дома. Не было дня, чтобы у Линаресов не гостил кто-нибудь из родных или знакомых. Даже тетя Ванесса и Эрнандо Тампа приехали из Гвадалахары, специально чтобы послушать рассказ Дульсе о Париже! Наверно, впервые в жизни она пользовалась большей попу¬лярностью, чем сестра.
Дульсе без устали рассказывала о Франции, о музеях и исторических памятниках, о школе живописи, о зна¬менитой французской кухне, о художниках с Монмартра и о клошарах в парижском метро.
И только Роза и старая Томаса чувствовали, что с их де¬вочкой не все так хорошо, как кажется на первый взгляд. В ней появилась какая-то скрытая печаль, как будто там, да-леко за океаном, она пережила тяжелое разочарование.

В один из первых же дней Лус открыла сестре страшную тайну: оказывается, у их отца есть еще один ребенок, мальчик лет десяти, который воспитывается, к сожалению, у одного крайне неприятного типа — проповедника Вилмара Гонсалеса.
— Да ты, наверно, видела плакаты с его портретом. Они по всему городу развешаны. Он выступает в парке Чапультепек.
— Может быть, родителям стоит об этом узнать? — поду¬мав, ответила Дульсе. — Ребенок ведь не отвечает за те обстоятельства, при которых он появился на свет. А мы бы воспитали его лучше, чем какой-то проходимец. Ведь он за¬конченный мерзавец, судя по тому, что ты о нем рассказыва¬ешь. А тебе самой совсем не хочется повидаться с братом?
— Хочется, — вздохнула Лус, — но для этого придется увидеться с Гонсалесом, а я просто не смогу этого вынести. Разве что вместе с тобой и Эдуардо... Но сама я ему звонить не буду ни за что!

Однако не прошло и двух дней, как проповедник объявился сам. Он долго и напыщенно извинялся перед Лус, через слово цитируя Священное писание. Из его слов выходило, что он хотел только испытать Лус, а она его не поняла. Лус отвечала ему сухо и холодно, стараясь поскорее закончить разговор.
— Кстати, я привез сюда мальчика, — вдруг сказал Гонсалес. — Вы понимаете, о ком идет речь? О Рикки. Я расска¬зал ему о том, что у него есть две сестрички, и он просто мечтает увидеть вас. Он сейчас живет недалеко от Мехико в загородном доме. Я бы очень просил вас согласиться и повидать мальчика. Не ради меня, ради него.
— Хорошо, мы согласны, — сказала Лус.
—    Тогда   встретимся   завтра   в   центре   города,   у памятника Куаутемоку. Когда вам удобно?
—  Давайте пораньше, часов в десять, пока еще не так жарко, — ответила Лус.
Повесив трубку, она захлопала в ладоши и закружилась по комнате:
— Дульсита! Видишь, все получается так, как ты хоте¬ла!

До назначенной встречи оставалось еще много времени.
— Как хорошо!— радовалась Лус.— Я успею еще забе¬жать к портнихе и сделать прическу. А маникюр! Я совсем забыла про маникюр! Руки совершенно запущены!— Де-вушка оглядела свои узкие руки с ногтями идеальной фор¬мы и безукоризненным маникюром.
Дульсе тихонько сидела в уголке, наблюдая за оживлен¬ными сборами сестры.
Лус наконец обратила на нее внимание.
— Дулъсита!— окликнула она. Та молча подняла на нее глаза.
— А ты почему не собираешься?— спросила Лус.
— А я давно готова.
— Как! Прямо в этой футболке и пойдешь? А макияж? Я думала, хоть Париж тебя чему-то научит.
Дульсе закусила губу, вспомнив свое расставание с Жан-Пьером. Зачем стараться быть красивой, если все рав¬но каждый раз все срывается? Видно, не судьба ей быть любимой. Не судьба быть счастливой.
Лус, не замечая ее состояния, вывалила из шкафа на кровать целый ворох своих разноцветных блузок. Одну за другой она прикладывала яркие вещи к груди сестры, выбирая самую подходящую.
— Нет, это для тебя слишком открытая. Ты будешь стес¬няться, я тебя знаю. Ну и глупо. А эта слишком темная. Не годится, ты и так похожа на монашенку. Может, эта? Смотри. С сиреневыми цветами.
Дульсе мягко отстранила ее руку.
— Лус, не надо, прошу тебя. К чему все это? Для кого? Какой в этом смысл?
Лус всплеснула руками:
— Как это— для кого? Как это — какой смысл? Ты толь¬ко   подумай,   Дульсита,   с   кем   мы   сегодня   должны встретиться. С нашим родным братом! Ты представляешь, какой будет ужас: он ожидает встречи со своими сестрами и вдруг увидит двух замарашек.
Дульсе понурилась:
— Одну.
— Почему одну?
— Потому что ты — не замарашка.
И только тут Лус заметила, что у сестры дрожат губы, а глаза наполнены слезами.
Лус Мария отбросила в сторону одежду и, заключив сестру в объятия, принялась тормошить ее, стараясь хоть немножко развеселить или успокоить:
— Сестренка! Милая! К черту все эти шмотки! Ну когда ты перестанешь все принимать так близко к сердцу! Ты не замарашка, ты красавица! Ты самая красивая девчонка на свете! Кроме меня, конечно. Улыбнись же! Улыбнись хоть на секундочку!
Но лицо Дульсе оставалось все таким же погасшим, как и прежде.
А Лус не переставала тараторить:
— Ну хочешь, я не пойду ни к портнихе, ни к парикма¬херу? Пошли поиграем в теннис. Не хочешь?
Дульсе отрицательно покачала головой.
— А чего тебе хочется? Может, в парк? Там можно покататься на лодках. Или на водяных велосипедах. Там есть карусели. А недавно установили одну такую штуковину — в нее залезаешь, привязываешься ремнями, и она как завертится, а потом раз — и ты вниз головой.
Дульсе наконец-то улыбнулась. Какой же все-таки еще ребенок эта Лус! Иногда она кажется опытной, умудренной жизнью — как, например, в отношениях с мужчинами. А порой — ну просто дитя. Подумать только — ей нравится болтаться вниз головой в какой-то вертящейся штуковине!
— Знаешь, Лусита,— сказала она,— последнее время у меня слишком часто получается именно так: раз — и вниз головой. Я устала от приключений. Если ты не против, да¬вай просто прогуляемся по Мехико. Без всякой цели, куда глаза глядят.
— Фу, какая скука!— фыркнула Лус.
—  Ну пожалуйста, сделай это для меня. Ведь это так здорово: ни о чем не думать, ни от кого не прятаться, никого не бояться. Просто идти и смотреть по сторонам.
— Если б еще с парнем — это куда ни шло,— протянула Лус.— А так, вдвоем...
—  Ну пригласи, если хочешь, этого своего Эдуардо. А мне, ты же знаешь, и пригласить-то некого.
— А что, это идея,— оживилась Лус.— С Эдуардо куда интереснее.    Пока    ты    будешь    разглядывать    всякие старинные фронтоны и антифризы в стиле барокко и роко¬ко, мы будем целоваться.
Дульсе промолчала. Она не одобряла поцелуев в люд¬ном месте. Даже в Париже, где, казалось, сам воздух напо¬ен любовью, открытые проявления чувств ее всегда шокировали. Она не понимала, как это люди могут обнаро¬довать то, что должно принадлежать только двоим.
По правде говоря, и Лус завела речь о поцелуях больше для того, чтобы раззадорить сестру, нежели всерьез. При всем своем кокетстве и легкомыслии она никогда не за-ходила на людях слишком далеко. Как-никак и в ее жилах текла кровь гордой Розы Гарсиа, к тому же она воспитыва¬лась матерью, в отличие от Дульсе.
Да и Эдуардо Наварро сама респектабельность, не то что шалопай Пабло. Если хотелось зайти перекусить, Эдуардо всегда выбирал самый престижный ресторан, тогда как Пабло предпочитал открытые веранды бистро. Нет, Эдуар¬до ни за что не будет целоваться посреди площади. Признаться, именно это и нравилось в нем девушке. Мужчина, на которого можно опереться, серьезный, надежный.
— Не обижайся, я шучу.— Лус чмокнула Дульсе в щеку и набрала телефонный номер.—Алло! Эдуардо? Немедлен¬но приезжай... Конечно, дело очень, очень срочное. Ты разбираешься в архитектуре эпохи классицизма? Отлично. Ждем.
Лус бросила трубку:
— Ну как, Дульсита, ты наконец довольна?
Да, наконец Дульсе была довольна.
Они втроем не торопясь шагали по улицам Мехико, и она с наслаждением впитывала в себя атмосферу родного города.
Эдуардо поморщился было, когда узнал, что идти придется пешком, однако возражать не стал. Он вообще почти никогда не перечил Лус, стараясь не только вы¬полнить, но и предупредить любое ее желание. Что ж, пеш¬ком так пешком, хотя это и глупо, когда можно с комфор¬том ехать на мягких сиденьях автомобиля. Но желание женщины закон, особенно такой женщины, по отношению к которой у тебя серьезные намерения.
Лус глазела на прохожих и яркие витрины. Ей нравилось улыбнуться пробегавшим мимо мальчишкам с футбольными мячами под мышками, погладить рыжую ко-ротконогую таксу, которую вела на поводке пожилая дама, вспугнуть стаю голубей с тротуара.
А Дульсе, напротив, была вся погружена в себя.
Она чувствовала Мехико как единое целое, она слива¬лась с душой города. Наверное, больше ни в одном государ¬стве мира нет такой странной, разноликой столицы, где современность столь удивительным образом соединялась бы с далекой древностью.
Взять хотя бы площадь Трех Культур, где в единый ан¬самбль гармонично сливаются постройки древних ацтеков, соборы колониального периода и современные высотные здания. Дульсе казалось, что площадь чем-то похожа на нее. Она тоже чувствовала в самой глубине своего существа нечто архаичное, магическое, таинственное, что было сродни мрачноватым камням древнеиндейских храмов. Эти глыбы были свидетелями былого процветания, борьбы, упадка и нового возрождения.
Дульсе понимала драматическую историю Мехико.
Когда-то здесь господствовала великая тольтекская культура, темная, мистическая, исполненная колдовства. По преданию, тольтеки тесно общались с духами умерших предков и сами умели путешествовать в иные, загробные миры. Они оставили после себя гигантские монументальные сооружения, как, например, древняя пирамида в Куикуилько, которую ныне окружает городской район Тлальпан. Но тольтеки будто бы настолько увлеклись своими потусторонними обрядами и ритуалами, что реаль¬ная, человеческая жизнь стала казаться им ненужной, неинтересной, бессмысленной. И когда на них напали воинственные, хорошо вооруженные племена науа, толь¬теки не смогли оказать сопротивления и их цивилизация бы¬ла практически полностью уничтожена.
«Не грозит ли мне такая же опасность?— с грустью раз¬мышляла Дульсе.— Быть может, Лус права, утверждая, что жить надо легко, в свое удовольствие? Но что же делать, если как раз самое большое удовольствие для меня — думать и мечтать? Я всегда немного завидовала отшельникам, кото¬рые удаляются от людей для поста и молитвы. Но в это же время я не могла бы всегда вести такой образ жизни. Как хочется мне иногда быть в центре внимания, очаровывать, пользоваться успехом! Порой кажется, что я этого почти добилась, а потом — увы! — вновь наступает одиночество. Нет, наверное, надо как-то упорядочить свою жизнь. Но как? Выстроить бы ее вот так, ступенька за ступенькой, по образцу вот этих ацтекских сооружений!»'
На месте разрушенных тольтекских храмов ацтеки вы¬строили собственный город, назвав его Теночтитлан. Он был основан уже в нашем тысячелетии, в 1325 году после Рожде¬ства Христова. Но спустя двести лет и он был разрушен — на этот раз испанскими завоевателями. Но вновь возродился из пепла, точно мифическая птица Феникс. На этот раз это уже был Мехико, столица колонии Новая Испания, а затем, после  падения   колониальной   системы   —   столица   не¬зависимой Мексики.
«Не нужно унывать, все образуется,— успокаивала сама себя Дульсе.— Может быть, и мне еще улыбнется удача, и я найду свою любовь. Возможно, черная полоса моей жизни уже пройдена и теперь все будет иначе? Господи, хоть бы это в самом деле было так!»
И точно в подтверждение этих мыслей до ее слуха донес¬лась музыка. Торжественные звуки мессы раздавались из врат церкви Саграрио Метрополитано, мимо которой они проходили в этот момент.
К досаде Эдуардо, теперь и Лус остановилась, впав в за¬думчивость. Музыка — это было единственное, что могло захватить целиком эту взбалмошную и живую натуру.
Пела какая-то приезжая капелла — исполнение знако¬мой Лус партитуры Генделя отличалось новизной и свеже¬стью. «Какое, наверное, счастье всю жизнь исполнять такую музыку!— думала юная певица.— При этом, наверное, все мелочные заботы отскакивают от тебя и ты возносишься ду¬шой высоко к небесам. В эти мгновения я, кажется, даже начинаю понимать тех женщин, которые уходят в мона¬стырь, отрекаясь от мирских радостей. Но лишь на считан¬ные мгновения могу я войти в это состояние. Нет, конечно, мой удел — не храм, а сцена. И пусть стена огней рампы отрезает от меня тех, кто сидит в зале. Я-то знаю, что их там сотни, тысячи. Они, затаив дыхание, внимают каждому ню-ансу моего голоса. О, какое счастье! А потом — кода, пос¬ледние аккорды. И — взрыв аплодисментов. Они все рукоп¬лещут мне — мне, Лус Линарес! Браво, Лус Линарес! Брависсимо! Искуснейшая певица в мире — Лус Линарес! Бис! Повторите, Лус Мария, мы жаждем слышать ваш голос еще и еще! Цветы, цветы, букеты, целые корзины! И я раск¬ланиваюсь, посылая публике воздушные поцелуи. Вот для чего стоит жить, вот каков будет пик моей судьбы!»
Музыка взвивалась ввысь торжествующей птицей, что¬бы затем сойти на низкие ноты, как скромный лесной руче¬ек, прячущийся средь камней.
Две девушки стояли замерев перед чугунной оградой церкви Саграрио.
В этот момент они были так похожи, что казались изва¬яниями, вышедшим из-под резца одного мастера — такими же, как фигуры на резном фасаде храма. Они были захваче¬ны единым чувством, единым порывом, единой для обеих, таких разных по характеру, верой — верой в будущее сча¬стье, которое наступит для них непременно, несомненно, несмотря ни на какие трудности и преграды.
Эдуардо Наварро, скромно отошедший в сторонку, ка¬зался здесь инородной фигурой. Он отлично понимал это и нервничал, нетерпеливо теребя тяжелый золотой перстень-печатку на указательном пальце.
Дульсе с наслаждением вновь и вновь разглядывала мно¬гоярусную вычурную резьбу в стиле барокко. Сколько та¬ланта вложено сюда, сколько любви... Вот фигура Христа над арочным входом, а вот апостолы, и над ними—ангелы. И все это окаймлено цветами, крестами, вензелями, виньет¬ками. Очень красиво! Пожалуй даже — чересчур красиво.
Все же, несмотря на мастерство и великолепие этих произведений восемнадцатого века, века пышности, лично ей, пожалуй, больше по душе стили более ранних эпох, строгих, суровых и сдержанных.
Если же говорить о национальной истории, то Дульсе всегда больше привлекали в ней судьбы трагические, нежели триумфальные.
Взять хотя бы противостояние великого испанского заво¬евателя Мексики конкистадора Эрнана Кортеса и побежден¬ного им верховного вождя ацтеков Куаутемока. Индеец был совсем мальчишкой: к моменту вторжения испанцев верхов¬ному вождю не было и двадцати, он был их с Лус ровесником. Однако сколько мужества, героизма, мастерства, военных способностей проявил он при обороне родного Теночтитлана! Он укрепил город оборонительными сооружениями — рвами, стенами, баррикадами, специальными укреп¬лениями против конницы. Индейцы этих мест до появления европейцев не знали лошадей, и те, вероятно, казались им устрашающими волшебными чудовищами.
Но Куаутемок не боялся ничего — ведь он защищал свою родную землю, своих богов, обычаи своих предков. Его воины нападали на европейцев, вооруженных огнестрель¬ным оружием, из засад, малыми группами. Они продер¬жались два года и были в конце концов побеждены. А сам Ку¬аутемок после падения Теночтитлана был захвачен испан¬цами в плен, подвергнут жестоким пыткам и казнен.
И хотя не осталось никаких свидетельств о том, как про¬ходили последние дни индейского вождя, Дульсе была твер¬до уверена, что держался он мужественно.
Оба — и Кортес, принесший в Мексику европейскую культуру, и отважный Куаутемок — считались национальными героями. Но симпатии Дульсе всегда были на стороне молодого ацтека. Его образ будоражил ее воображение.
«Вот какого спутника жизни хотела бы я встретить,—та¬ковы были ее тайные, скрытые от всех мысли.— Отважного, решительного и немного таинственного. Пусть даже его лицо будет покрыто устрашающей татуировкой. Это не главное. Главное — душа. А ее-то я сумела бы распознать под любой маской, под любой личиной!»
Дульсе так углубилась в свои грезы, что не заметила, как они двинулись прочь от церкви Саграрио Метрополитано.
Приближалось время, назначенное для встречи с пропо¬ведником Гонсалесом.
Лус уже позабыла о своем мимолетном романтическом порыве и теперь вновь весело щебетала о чем-то с Эдуардо:
— Оно должно быть такое темно-красное, под цвет густо¬го красного вина, если смотреть сквозь бокал на люстру. И обязательно до самого пола, чтоб ниспадало такими тяже¬лыми складками. Пусть оно будет бархатным...
Эдуардо возражал — правда, не слишком категорично:
— Но, дорогая.
—  Никаких «но»!— сердито отзывалась Лус— А впро¬чем, я согласна выслушать твои «но». Говори!
— Лус,— терпеливо пытался объяснить Эдуардо,— ведь речь идет не об оперном наряде, а о свадебном платье.
Лус вскинула голову:
— Мое свадебное платье должно быть оперным нарядом. Я так хочу!
Краем уха Дульсе услышала обрывок их разговора.
«Ого,—подумала она, —дау них уже, кажется, речь идет ни больше ни меньше как о свадебной церемонии. Быстро же этот Наварро обработал мою сестру. Обычно это она водит мужчин за нос, дразнит их и смеется, когда речь заходит о женитьбе. А с Эдуардо все иначе. Ну что ж, дай Бог тебе сча¬стья, милая Лус. И все-таки... Все-таки мне не хотелось бы, чтобы твое счастье было вот таким. Мне кажется, ты стоишь большего. А в Эдуардо Наварро есть что-то такое... такое... Сама не знаю какое. Но что-то в нем меня определенно на¬стораживает...»
Лус тем временем начинала кипятиться:
— Не хочу белое! На свадьбе все невесты в белом. Понимаешь, Эдуардо, все! А я не желаю быть как все. Лус Мария Линарес никогда не была как все. И когда я стану Лус Марией Наварро — я все равно не стану как все. Нет, решено: только темно-красное. С глубоким декольте и с таким же темно-красным мехом по плечам. Притом мех должен быть пушистым, но искусственным. Слышишь? Я противница уничтожения животных и никогда не стану носить настоящий мех.
Эдуардо усмехнулся:
— А я и не знал, что ты принадлежишь к движению «зе¬ленных».  Тогда тебе надо заказывать зеленое платье, а не бордовое. Или, еще лучше, защитное, хаки. Ха-ха-ха! Не-веста — в хаки! Невеста-солдат!
Лус не выдержала и рассмеялась вместе с ним:
— А что, это идея! Тогда ты наденешь маскировочный костюм, пятнистый такой. Ты будешь моим ягуаром, моим ручным ягуаром.
Эдуардо» поддержал игру:
—  Какое счастье, что ты противница убийства диких зверей!
Они оба расхохотались, тогда как Дульсе серьезно поду¬мала:
«Вот, я поняла наконец, чего не хватает этому Эдуардо Наварро. В нем как раз нет ничего, ну абсолютно ничего от дикого зверя. Не важно, тигра ли, ягуара ли или даже кро¬кодила. В нем все как-то слишком аккуратно, слишком осторожно, слишком размеренно. Он чересчур умный, вот что. У него и в голове мозги, и в сердце мозги».
Эдуардо Наварро же, точно отвечая на ее мысли, обор¬вал смех и вновь принялся убеждать Лус — терпеливо, серьезным, нравоучительным тоном:
—   Пойми, дорогая,  белый цвет — цвет чистоты и невинности, поэтому невесты и одеваются в него. Таков обычай, и мне не хотелось бы его нарушать. Но обещаю те¬бе, платье будет заказано в самом лучшем доме моделей. Какой ты предпочитаешь? Пьер Карден? Ив Сен-Лоран?
Лус фыркнула:
— Чистота и невинность! Кто бы об этом говорил! Да я лучше сама сошью себе наряд на старенькой маминой швейной машинке! Зато он будет такой, какой мне хочется. А если тебя это шокирует — ну что ж, значит, я отправлюсь под венец не с тобой, а с кем-нибудь другим.
Дульсе почти злорадствовала.
«Наконец-то я узнаю тебя, сестричка, - думала она. - Правильно. Всегда отстаивай свою независимость. Тебе не идет быть покорной. Как, впрочем, и мне. Правда, я на тво-ем месте вообще не стала бы связываться с этим умником. Пабло был куда лучше».
Дульсе   закусила   губу,   вспомнив,   как  хорошо  все начиналось у нее с Пабло и как Лус, собственно говоря, уве¬ла у нее парня. И для чего? Всего лишь для того, чтобы за¬тем  променять  его вот на это ходячее дидактическое пособие. Впрочем, теперь все это уже в прошлом. Пабло... Жан-Пьер... Не нужно думать о них. Это отсечено, забыто, раз и навсегда. А что же в будущем? Какого мужчину хотелось бы встретить? О, если б попался такой, чтобы походил на легендарного Куаутемока! Увы, это невозможно. Теперь таких нет
А Эдуардо успокаивал Лус, его не на шутку встре¬вожила ее вспышка.
— Ну что ты, дорогая! Зачем так нервничать! Из-за какого-то пустяка, из-за цвета платья!
— Пустяк? Ну нет! Неужели ты не понимаешь что в се¬мейной жизни один пустяк потянет за собой другие. Сначала мне захочется поехать на отдых в дикую саванну, а тебе — на престижный курорт, куда-нибудь в Ниццу. А потом... потом ты потребуешь, чтобы я бросила артистическую карь¬еру и стала просто твоей тенью...
Эдуардо отвел глаза. Лус как в воду глядела. Это на са¬мом деле было его заветным желанием. Он не хотел, чтобы его будущая супруга выставляла себя напоказ перед тысячами зрителей. Он боялся той славы, которой Лус при ее таланте  несомненно добьется.  И тогда никто больше не произнесет с почтением его имени. Люди будут говорить. «Вон, видите, это идет муж знаменитой певицы Лус Навар¬ро». Ему безумно нравился чистый голос Лус, но пусть она услаждает своим пением его и узкий круг его гостей в уют¬ной гостиной.
— Молчишь? - сказала Лус. - Тебе нечего возразить?
Она была и сама не рада, что завела этот разговор. Ссориться с Эдуардо сегодня вовсе не входило в ее планы. Однако так уж получилось. Луситу занесло, и сдаваться она была не намерена: не тот это был характер.
— Ну молчи, молчи. А я выхожу замуж.
— За кого? — промямлил Эдуардо.
— За первого встречного, — запальчиво ответила Лус. — Вон хотя бы за того мальчишку.
Дульсе посмотрела в том направлении, куда указывала сестра, и остолбенела.
На углу проспекта Хуарес, как раз на том месте, где им была назначена встреча с проповедником Гонсалесом, стоял сам... Куаутемок!
Ему было, как и великому индейскому вождю, лет двад¬цать. Однако он обладал фигурой зрелого мужчины: широченные плечи, мускулистый торс, мощная шея. Удивляли руки. Несмотря на внушительный размер кис¬ти — тонкие, длинные, нервные пальцы, как у пианиста или гитариста.
Удивительно, как в Мексике при смешении националь¬ностей кому-то удалось сохранить такую чистоту индей¬ского облика: широкие скулы, расплющенный нос, немного склоненная вперед голова, точно у упрямого бизона. Па¬рень будто бы сошел с архаичных культовых изображений древних индейцев, где он, несомненно, олицетворял бы одно из божеств ацтекского пантеона.
Одет он был, правда, в самые обычные, слегка потер¬тые джинсы, зато грудь была сплошь перевязана и пере¬тянута кожаными ремнями, расшитыми ракушками, ко¬раллами,  бусинами  и  зубами  каких-то животных.  Ни дать ни взять древние вампумы — украшения-письмена, в которых была зашифрована загадочная мудрость пред¬ков. Всем, что современный человек познает с помощью книг, древние воины и охотники умели делиться друг с другом посредством этих символических изображений на кусках  кожи,  где на небольшом лоскутке всего в не¬скольких фигурах могло быть, например, объяснено все устройство мира.
Дульсе так и впилась глазами в одеяние незнакомца. Ее всегда интересовали старинные народные орнаменты, но никто из преподавателей изобразительного искусства, да¬же самых знающих и титулованных, не мог вразумительно объяснить ей их смысл. Говорили что-то очень общее о магическом их предназначении — но не более того.
Наконец девушка, с усилием заставив себя оторваться от вышитых кругов, треугольников и стрел, перевела глаза на лицо парня.
И вздрогнула, прямо-таки физически натолкнувшись на его прямой, точно клинок кинжала, взгляд. Удивитель¬но! Глаза у индейца были ярко-голубыми, словно весеннее небо в безоблачный полдень.
Дульсе вспомнила народную легенду, согласно которой у Куаутемока были точно такие же глаза — бездонные и синие. По преданию, если боги дали человеку кусочки неба вместо глаз — это сулит ему судьбу исключительную (ведь синеглазые индейцы — большая редкость), но зато и недол¬гую жизнь, и страдальческую смерть: ведь ночь обязатель¬но поглотит день с его лазурными небесами.
От неожиданного предчувствия беды у Дульсе болез¬ненно сжалось сердце.
Но ее тревожные мысли тут же улетели прочь, так как Лус игриво произнесла, желая позлить Эдуардо Наварро:
— Здравствуйте. Давайте познакомимся.
И она протянула молодому индейцу руку — по привы¬чке, для поцелуя.
Тот с готовностью ответил рукопожатием — мужским, горячим и таким крепким, что Лус поморщилась. Но, не подав виду, что ей больно, как ни в чем не бывало про¬должила свою игру:
— Меня зовут Лус Мария Линарес.
Ответ индейца оказался неожиданным:
— Я знаю. Я вас ждал.
Эдуардо Наварро это покоробило:
— Что значит - ждал? Лус, ты что, назначила ему тут свидание и специально пригласила меня, чтобы я был свидетелем этого спектакля?
—  Честное слово, нет, - хмыкнула Лус. - Наверное, это судьба. Ты веришь в судьбу, Эдуардо?
Но вместо ее жениха ответил странный незнакомец:
— Я верю в судьбу. Судьба — это большая птица. Одно крыло у нее белое, другое черное. На белом крыле она несет счастье, на черном — беду.
При этом он вновь перевел взгляд на Дульсе и глядел на нее, не отрываясь.
—   О! — рассмеялась Лус. — Я вижу, моя сестра поразила   ваше   воображение.   А   я-то,   честно   говоря, рассчитывала выйти за вас замуж.
Индеец ответил с неожиданной серьезностью:
— Это невозможно, сеньорита. Вы — не моя судьба. Моя судьба — вот здесь.
Он сделал шаг по направлению к Дульсе. Та наконец опомнилась. Надо было что-то сказать  и она представилась:
— Дульсе Мария Линарес.
— Мигель Сантасилья, — сказал парень в ответ. Дульсе была несколько разочарована. Происходящее было таким нереальным, таким магическим, что она ожидала услышать традиционное замысловатое индейское имя, а не испанское.
Она,  разумеется,  ничего не сказала вслух   однако Мигель Сантасилья, казалось, услышал ее мысли:
— А родные и близкие друзья зовут меня Певчим Ягуа¬ром, хотя это и звучит странно.
—   Ягуаром? — вскипел Наварро. — Теперь-то мне совершенно ясно, что все это подстроено заранее. Что ж, Лус, если тебе так нравится, можешь выходить за этого костюмированного краснокожего в платье цвета хаки. А я отправляюсь домой. С меня хватит карнавала на сегод¬ня.
Лус явно растерялась.
Дульсе решила выручить сестру:
— Не сердитесь, Эдуардо, прошу вас. Для нас обеих все это полнейшая неожиданность. Лус ни в чем не виновата. Она вообще собиралась отправиться к портнихе, это я уговорила ее пойти погулять. И мы должны были встретиться здесь, на этом самом месте, с Вилмаром Гонсалесом, чтобы он познакомил нас с нашим сводным братом. Ни Лус, ни я никогда не слышали ни о каком Певчем Ягуаре.
— Это неправда, - буркнул Эдуардо. - Он-то утверж¬дает, что знает вас.
Обе девушки вопросительно глянули на Мигеля Сантасилью: в самом деле, что все это значит?
Он и в самом деле объяснил, причем объяснение оказа¬лось проще простого.
— Все правильно, — подтвердил он. — Господин Вилмар Гонсалес должен был прийти сюда, но не смог. И меня прислали вместо него, чтобы я встретил вас и проводил. Мне вас описали. Я вас ждал.
—  Ну вот видишь, Эдуардо, как все просто! — с облег¬чением воскликнула Лус. — Надеюсь, ты передумал воз¬вращаться домой и будешь сопровождать нас и дальше? Ты же не бросишь нас на растерзание Ягуару?
— Ладно, — буркнул Эдуардо, оттаивая. Зато теперь обиделся индеец:
—  Почему на растерзание? Певчий Ягуар никогда еще никого не обидел. Тем более женщину!
—  Не сердитесь, Мигель, это я неудачно пошутила. — Лус одарила его лучезарной улыбкой.
А Дульсе лишь молча, виновато поглядывала на их ново¬го знакомого, будто прося прощения за сестру. Она всегда тя¬жело переживала, если при ней кого-то задевали за живое.
Но Мигель Сантасилья уже улыбался ей детской, открытой улыбкой:
—  Пускай сеньорита не беспокоится. Ваша сестра ведь не хотела сделать мне больно, правда?
— Конечно, — сказала Дульсе. —Лус очень добрая. Это она нечаянно.
— Разумеется, совсем, совсем нечаянно, — подтвердила Лус. — А скажите, Мигель, откуда это странное сочетание? Почему Ягуар — и вдруг Певчий?
Мигель Сантасилья с готовностью пояснил:
— Ягуар — это из-за родимого пятна.
Он раздвинул свои узорчатые вампумы и показал круп¬ное родимое пятно на груди, немного слева, прямо против сердца.
— Я пятнистый, как ягуар. А певчий - потому что у меня хороший голос и я умею петь. Я могу петь, как соловей, как иволга, как горная река и даже как ягуар. Я знаю много старинных песен.
—  Как интересно! — воскликнула Лус. — Я тоже не¬множко умею петь. Самую капельку. Правда, до горной реки и до ягуара мне далеко. А может, вы и есть наш брат, раз у нас так много общего?
Мигель решительно возразил:
—  Что вы, сеньорита Лус! Я никак не могу быть вашим братом, потому что я уже влюбился в вашу сестру, сень¬ориту Дульсе!
Лус расхохоталась:
—  Дульсе, поздравляю. Какая легкая и моментальная победа! А притворялась скромницей. Как тебе это удалось, поделись секретом.
Дульсе смущенно опустила глаза:
— Я не вижу в этом ничего смешного. Я верю в любовь с первого взгляда. Я верю в родство душ.
— Вот видите! — по-детски торжествовал Мигель. — У нас с сеньоритой Дульсе родство душ. А с вами, сеньорита Лус, такого нет, вы только не обижайтесь, пожалуйста.
Эдуардо решил вмешаться. Ему вся эта болтовня каза¬лась бессмысленной, глупой и даже компрометирующей. На них и вправду начали оглядываться прохожие, отчего Эдуардо заметно нервничал.
— Скоро на нас начнут показывать пальцами, — сердито сказал он. — Устроили цирк посреди дороги. Мы теряем дра¬гоценное время. Парень, ты обещал нас проводить к месту назначения — так приступай же к своим обязанностям.
— Я к вашим услугам, — отозвался Мигель, — нам вон туда, к автобусной остановке.
— О Боже! — Эдуардо возвел глаза к небу. — Сначала полдня топали пешком, теперь будем трястись в обществен¬ном транспорте. Что за неудачный день сегодня!
— А я считаю, — улыбнулась Дульсе, — что день сегод¬ня вьщался особенно удачный. Удачный и необычный день, полный чудес. И я убеждена, что этот день преподнесет нам еще немало сюрпризов.
Ах, если бы она знала, насколько верны ее предполо¬жения и какого рода окажутся эти сюрпризы! Быть может, она бы тогда так не радовалась.

0

27

ГЛАВА 23
А в это время за много километров от Мехико, в блиста¬тельном Париже, кипела жизнь.
Люди торопились, люди суетились, люди решали свои проблемы, люди, наконец, просто отдыхали. Многие — с газетами в руках. Газета — неотъемлемая часть жизни каждого парижанина. Все хотят узнать последние новости. И кто-то должен непрерывно эти новости разузнавать и писать о них. Эти «кто-то» — журналисты. Репортер не дол-жен знать усталости. Он должен непрерывно, ежесекундно куда-то бежать, разнюхивать, строчить в блокноте, дикто¬вать по телефону, передавать по факсу. Желательно, чтобы он умел даже не спать ночами. Иначе поток новостей обор¬вется, газеты прекратят выходить — как же тогда жить парижанину?
Жан-Пьер сидел в кабинете главного редактора, жадно глотая ледяную минеральную воду из высокого стакана.
— Ты как бегемот на водопое, — неодобрительно сказал редактор.   —  И  такой же тупой — извини,  конечно, дружище. Ты что, не понимаешь, что просишь о невозмож-ном?
— Неправда, я реалист, — отозвался Жан-Пьер, наливая себе еще пузыристой жидкости. — Я всегда знаю, что воз¬можно, а что невозможно. Я хочу получить отпуск — что в этом такого ужасного?
—  Ужас в том, что заменить тебя некому. Все разъе¬хались — кто отдыхать, кто по заданию. Чем я заполню за¬втрашний «подвал»? А через неделю? А рубрика «Это любо-пытно»? А политическая страничка? А новости моды? Ты у нас один такой - мастер на все руки. Нет, не отпущу.
—  Пожалуйста! Я прошу! Где там прошу - я требую. Не удастся получить отпуск — я просто уволюсь.
— Глупости, не уволишься. Я оставлю тебя без выходного пособия.
— Что ж, я готов, хотя это и незаконно. Но я не стану ни качать права, ни обращаться в суд. Я просто повернусь и хлопну дверью. Только меня и видели. Ну как, проделать это прямо сейчас?
Жан-Пьер приподнялся с кресла.
— Н-да... — протянул редактор. — Я вижу, ты настроен решительно.
— Клянусь, более чем решительно.
— Позволь все-таки поинтересоваться: а что случилось-то? Пожар, землетрясение?
Жан-Пьер сделал трагическое лицо и простонал:
— Хуже.
— Ревматизм, желтуха, перелом шейки бедра?
— Еще хуже.
— Признайся же, коль на то пошло.
Жан-Пьер вздохнул всей грудью и выпалил:
— Любовь!
— А! — только и вымолвил коротко редактор и замол¬чал, постукивая пальцами по столу.
Жан-Пьер терпеливо ждал. Журналистская интуиция подсказывала ему, что начальник вот-вот сдастся. Однако тот еще пытался сопротивляться:
—  А совместить это... м-м-м... стихийное бедствие со служебными обязанностями никак нельзя?
— Невозможно.
— Почему же? Ведь твоя подружка, насколько я знаю, живет в Париже?
— Увы, в Мехико.
Редактор присвистнул:
— Ну, друг мой, это несерьезно.
—  Напротив! — с жаром воскликнул Жан-Пьер. — Очень серьезно! Это более чем серьезно!
Редактор посмотрел на него недоверчиво:
— Уж не жениться ли ты собрался?
—   Возможно,  — сказал Жан-Пьер.  — Если успею спасти свою невесту. Ее преследуют убийцы.
— Что-о? — Лицо у редактора вытянулось. — Фантазия, дорогой мой, у тебя так и бьет ключом.
—  Не верите? Я так и знал. Профессиональное редак¬торское подозрение, как бы тебе не подсунули утку. Но на этот раз все чистая правда.
Жан-Пьер выложил перед редактором на стол наброски лиц преступников, сделанные Дульсе.
— Вот, полюбуйтесь.
— Кто это? Какие-нибудь забулдыги. Но выполнено не¬плохо. Чья работа? Мартье? Фурмийона?
— Нет, моей девушки Дульсе.
— Так она у тебя еще и художница! Кажется, начинаю понимать твою спешку с отпуском.
— Дело не в этом. Видите ли, она была свидетельницей того, как эти двое выбрасывали в море труп. Дульсе — единственная, кто знает об этом преступлении. Поэтому ее разыскивают. Ей грозит опасность.
По мере рассказа глаза редактора загорались. Наконец он хлопнул Жан-Пьера по плечу:
— Отпускаю тебя.
— Спасибо.
— Но не в отпуск.
Жан-Пьер нахмурился:
— Не понял...
— Это будет твоим заданием. Привезешь подробный ма¬териал о поиске преступников и тому подобное. Не забудь ввести лирическую линию, читатели обожают любовные приключения. У меня в голове уже крутится название: «Париж — Мехико, любовь и смерть». Это будет сенсацией!
— Ох! Ну ладно, обещаю.
—  Не забудь получить деньги на дорожные расходы. Ведь билеты до Мексики стоят недешево, не так ли?
— Благодарю вас, шеф, от всей души благодарю, — рас¬плылся в улыбке Жан-Пьер и со всех ног бросился из кабинета — пока редактор не передумал.

Дульсе, Лус и их провожатые ехали на верхней площад¬ке двухэтажного автобуса. Они единодушно выбрали эти места: отсюда и обзор лучше, и прохладнее, и меньше наро¬ду, так как пассажиры, которым надо было проехать в две-три остановки, предпочитали наверх не подниматься.
Наконец автобус выехал за черту города, и они остались в салоне совершенно одни.
Эдуардо Наварро задремал. Ему было невмоготу слу¬шать пустую, как ему казалось, болтовню молодых людей. К тому же ему было досадно, что в центре внимания был не он, а этот живописный, точно наряженный в театральный костюм краснокожий мальчишка.
Но ни девушкам, ни Мигелю Сантасилье болтовня вовсе не казалась пустой.
Для Дульсе каждое слово было исполнено высокого смысла. Она действительно начинала верить, что сегод¬няшний день стал переломным в ее судьбе.
Может быть, действительно сработали законы древней магии? Стоило ей подумать о Куаутемоке и о том, как ей хотелось бы встретить мужчину, похожего на него, как вот пожалуйста — Мигель Сантасилья, по прозвищу Певчий Ягуар, тут же предстал перед ней.
Он не только появился, но тут же, буквально в ту же минуту, объяснился ей в любви.
Не спит ли она? Не снится ли ей все это? Ведь так не бы¬вает.
«Бывает! — уверенно возражал ее внутренний голос. — Именно так и бывает, потому что на самом деле только так и должно быть. Все сказки, все красивые легенды, все наши самые заветные сны — это чистая правда. Нужно только хо¬рошенько сосредоточиться, и они реализуются в нашей .жизни».
И все-таки Дульсе улучила момент и на всякий случай как бы невзначай прикоснулась к руке Мигеля: в самом ли деле он не видение, не призрак, не мечта?
Рука была плотной, упругой, мускулистой. Мигель Сан¬тасилья был самым что ни на есть реальным человеком.
Как ни старалась Дульсе проделать это незаметно, индеец почувствовал прикосновение.
Кажется, ему не нужно было ничего объяснять: он тут же обо всем догадался.
— Сеньорита Дульсе, — сказал он. — Мне тоже хотелось проверить, не обманывают ли меня мои глаза. Но я не осмелился прикоснуться к вам: это было бы неучтиво.
Дульсе густо покраснела. Она так и ждала, что Лус сей¬час осыплет ее градом насмешек.
Однако Лус, казалось, и сама была захвачена необычно¬стью происходящего.
—  Не стесняйся, Дульсе, - ободрила она. - Сегодня действительно волшебный для тебя день. Это твой день! Ты можешь позволить себе все что угодно - и это сбудется Не упусти свой шанс, такое случается раз в жизни.
— Это правда, — подтвердил Певчий Ягуар. — Сегодня над нами пролетела птица судьбы и сбросила нам перо. Мы поймали его, оно наше!
—   Надеюсь,  оно белое?  — с полной серьезностью спросила Дульсе.
Индеец погрустнел. Казалось, он смотрел куда-то глу¬боко-глубоко в себя, будто пытаясь распознать, что же кро¬ется там, на самом дне души.
— Не знаю, — ответил он после паузы. — Попадая к лю¬дям, перо птицы судьбы теряет свой цвет. Никто не знает, чем закончится приключение. К добру оно или к беде? Че-ловек просто выбирает, последовать ему туда, куда указы¬вает перо, или нет. А конца пути не видно. Он там, за горизонтом. Его можно увидеть только с небес — оттуда, где пролетает птица. Лишь она одна может рассказать, к че¬му идет человек. Но она всегда молчит. Она безмолвна, в отличие от всех остальных птиц. Потому что она мудрее их.
Дульсе решилась. Если сегодня она может позволить се¬бе все, то она просто обязана сказать это.
Заглянув в синие глаза Мигеля Сантасильи, она вполго¬лоса, но необыкновенно твердо произнесла:
— Я готова. Я последую за пером птицы судьбы, чем бы это ни кончилось.
Мигель нежно взял ее за руку и ответил — тоже негром¬ко, но уверенно, точно произносил клятву:
— Я тоже.
Лус была в полном восторге. Она совсем забыла о суще¬ствовании Эдуардо Наварро. То, что разворачивалось сей¬час перед ней, напоминало захватывающий спектакль. И она с увлечением следила за его развитием. Правда, в этом спектакле ей отводилась лишь роль зрителя. Это было немножко обидно. Ее артистическая натура просила, умоляла: ну позвольте мне хоть ненадолго, хоть на минуточку стать действующим лицом вашей чудесной пьесы. Я не претендую на главную роль, но пусть это будет хотя бы эпизодический персонаж.
И Мигель Сантасилья обернулся к ней. Он в самом де¬ле был настоящим телепатом. Он угадывал чужие же¬лания и старался их выполнить. Но совсем не так, как Эдуардо Наварро. Тот рассчитывал: а что может пон¬равиться или не понравиться даме? Я куплю ей то, о чем она мечтает. Угадывание Эдуардо было связано почти всегда лишь с «куплю». Бриллиантовые серьги? Пожалуй¬ста! Ах, не серьги, а всего лишь клубничное мороженое? Нет проблем, покупаем мороженое, хотя глупо отказы¬ваться от драгоценностей.
Мигель же чувствовал желания глубинные, подлинные, не связанные с обладанием какой-нибудь вещью.
—  Сеньорита Лус, — сказал он, — вы говорили, что умеете петь. Не споете ли вы нам, чтобы скрасить доро¬гу?
— С удовольствием, — откликнулась Лус.
В самом деле, больше всего на свете ей сейчас хотелось запеть. Музыка так и рвалась из нее.
Эдуардо, конечно, никогда бы не одобрил пения в тран¬спорте. Это же просто дикая выходка! Мигель — другое де¬ло. Мигелю наплевать на внешние приличия, он видит сущ-ность вещей. Откуда такое чутье в простом индейском парне? Лус уже жалела, что не он ее брат. Она хотела бы иметь такого брата.
—  Дульсе, — сказала она, — сегодня все делается для тебя. И поскольку сегодня твой день, твой праздник, свою песню я тоже хочу посвятить тебе. Какую песню ты хотела бы услышать?
Дульсе ответила моментально, не задумываясь:
— О любви, конечно.
Лус кивнула.
Она перебрала в уме знакомые ей песни и арии и вы¬брала одну, наиболее подходящую. Ей хотелось одновре¬менно и сделать приятное Дульсе, и показать Мигелю, на что она способна. Как ни странно, и она, Лус, привыкшая к самой изысканной аудитории из высших слоев музы¬кальной элиты, почему-то видела в этом парне в потертых джинсах несомненного знатока и тонкого ценителя музыки.
— Итак, милая Дульсе, я посвящаю тебе этот романс. А почему именно этот — объясню потом.
И Лус запела:
Ладьею легкой управляя,
Блуждал я по морю любви.
То страх, то смелость ощущая,
Нигде не открывал земли!

Одно прелестное светило
Сияло на пути моем;
Оно моей надеждой было,
Я видел путь и плыл по нем.

Но ах! с тех пор, как туча скрыла
Его сиянье от меня,
С тех пор на небе нет светила,
С тех пор лишен надежды я!

Войди опять, звезда златая,
И путь мой снова озаряй,
Меня от бури сохраняя,
Вовек, вовек не покидай!
Все притихли.
Даже Эдуардо, проснувшись, не смел вставить слова.
Слушатели были очарованы необыкновенным голосом Лус и мастерством ее пения. Всем стало ясно, что она, еще будучи студенткой, превзошла многих знаменитостей.
Первой нарушила молчание сама певица:
—  Ну и как ты думаешь, Дульсе, почему я выбрала именно этот романс?
— Не могу догадаться, — призналась сестра. — Навер¬ное, за его красоту.
— А кто, по-твоему, написал слова?
—   Какой-то очень хороший поэт. Возможно, эпохи романтизма. Я не очень хорошо знаю поэзию.
— Эх ты! Это же Сервантес! Да-да, Мигель Сервантес де Сааведра,  автор великого «Дон Кихота». И сама песня звучит прямо в романе. Только в некоторых изданиях ее почему-то выбрасывают.
Индеец наивно спросил:
— Сеньорита Лус, вы выбрали именно этот романс пото¬му, что поэта звали Мигелем, как меня?
Лус покачала головой:
— Нет, об этом я не думала. Но это и вправду знамена¬тельное совпадение. Сегодня уж, видно, день такой — сплошные совпадения и знамения. Ну же, Дульсе, подумай хорошенько. Даю тебе три минуты.
Дульсе задумалась. Сервантес... Ей вдруг вспомнился Париж. Жан-Пьер, прогулки с Анри и Симоной... Как это было прекрасно и как теперь это все далеко! Друзья под-шучивали над ней по поводу Дон Кихота и Дульсинеи Тобосской, Дульсе... Дульсинея!
Ее лицо озарилось улыбкой:
— Это из-за Дульсинеи, Лус?
— Ну конечно. И я надеюсь, что Дульсинея нашла нако¬нец своего верного рыцаря без страха и упрека.
Эдуардо Наварро скептически хмыкнул со своего сиденья:
— Осталось ему, как Дон Кихоту, напялить медный таз на голову вместо шлема.
— Замолчи, Эдуардо, — одернула его Лус. — Продол¬жай лучше спать.
Тот снова прикрыл глаза, обиженно засопев.

Роза и Рикардо Линарес, родители Дульсе и Лус, сидели в своей гостиной.
Роза изучала новую книгу по цветоводству, выписан¬ную из Голландии. В ней говорилось о недавно выведенных сортах тюльпанов — крупных, почти круглых, с голубова¬тыми прожилками. Даже в часы досуга Роза Линарес жила интересами своего цветочного бизнеса. И хотя ее модный цветочный салон приносил ей немалый доход, она видела в нем не просто средство обогащения, а свое призвание. Она относилась к цветам как к живым и добрым существам, ко¬торые приносят радость купившим их людям.
Рикардо, напротив, придя со службы, старался как мож¬но быстрее отвлечься от дел текущего дня. Он очень уставал в своей страховой компании. Приходилось решать массу проблем, которые он волевым усилием выбрасывал из головы, едва выйдя за двери офиса.                       
Сейчас он, точно малое дитя, с увлечением играл в кар¬манную электронную игру. Маленькие разноцветные изоб¬ражения на экранчике двигались все быстрее и быстрее игрушка попискивала и проигрывала время от времени не¬замысловатую  мелодию.  Три  поросенка —  Ниф-Ниф Нуф-Нуф и Наф-Наф - пытались строить свои дома, а ко¬варный волк то и дело подкрадывался с неожиданной сторо¬ны и сдувал ненадежные постройки. Задача состояла в том, чтобы умудриться построить сначала соломенный, потом деревянный и наконец — кирпичик к кирпичику — проч¬ный каменный дом, затопить в нем камин. И, когда дым пойдет из трубы, сделать самое сложное: вовремя под¬ставить котел, чтобы лезущий через трубу волчище бул¬тыхнулся прямо в кипящую воду.
Рикардо Линарес ни разу не довел игру до победного конца. И не оттого, что он был недостаточно расторопен, а потому, что не любил жестоких финалов. Ему всякий раз было жаль бедного взъерошенного волка, и руки Рикардо бессознательно,  будто    невзначай замедляли свои движения, а палец как бы сам собой нажимал не ту кнопку. Спасенный волк учинял разгром в поросячьем доме, и приходилось начинать все сначала.
Но сегодня Рикардо никак не мог довести дело и до фун¬дамента каменного дома. Игра почему-то не клеилась, что-то было не так.
— Роза! — позвал он.
Жена отложила книгу о тюльпанах:
— Что, милый?
—  Не устроить ли нам общий семейный ужин? Что-то мы очень давно не сидели за столом вместе с нашими девоч¬ками — вечно у каждого какие-то свое дела.
— Я как раз подумала о том же, милый. Сейчас, правда, ни Лус, ни Дульсе нет дома, но мы можем пока начать все готовить к их приходу. Давай обставим наш ужин красиво, со свечами. Я распоряжусь, чтобы из салона нам прислали  самые лучшие букеты. Ты не против лиловых и белых георгинов?
Рикардо улыбнулся:
—  Ты же знаешь, я всегда и везде предпочитаю розы. Правда, ни один садовник в мире не вырастил еще такого цветка, чтобы он затмил одну-единственную Розу, кото¬рую я имею счастье видеть ежедневно.
—  Что это на тебя сегодня нашло, Рикардо! Ты заго¬ворил как поэт.
— Если признаться честно, то на самом деле на душе у меня отчего-то тревожно. Неспокойно мне за наших доче¬рей — сам не знаю почему.
Роза побледнела:
— Знаешь, я тоже с утра чего-то боюсь...
... — А теперь ты нам спой, Певчий Ягуар, — попросила Лус. — Мне не терпится услышать песню горной реки или, скажем, священной черепахи.
Мигель Сантасилья ответил:
— Немного позже, сеньорита. Индейцы могут петь свои песни только под открытым небом.
Эдуардо Наварро, который уже успел как следует вы¬спаться, подал голос:
—   Скоро ли мы увидим это открытое небо? Этот идиотский автобус завез нас уже на край света.
— Уже скоро, сеньор Наварро, — почтительно отозвал¬ся Мигель. Казалось, выпады Эдуардо совсем не задевают его. — Конечная остановка уже близко.
Автобус уже давно вырулил за черту города. Они уже миновали и Олимпийский городок, и стадион Ацтека, и пригород Тлальпан с его древней мрачной пирамидой, пос-троенной в глухой древности, около четырехсот пятидесяти лет до нашей эры.
Ухоженные  городские  мостовые  остались  позади,   и теперь они тряслись по пыльной проселочной дороге, на¬правляясь куда-то в сторону Сан-Педро-Мартир, а может, и Сан-Андреас-Тотольтепека. Вот наконец и остановка.
Пассажиры вышли на утрамбованной земляной пло¬щадке, служившей автобусным кольцом.
Поблизости не видно никакого жилья.
Компания молодых ребят с легкими спортивными ве¬лосипедами ждала автобуса, чтобы добраться на нем до центра Мехико. Шофер подождал, пока велосипедисты займут свои места, развернулся и укатил.
Рядом с вновь прибывшими не осталось ни одной живой ДУШИ.
Кругом — только красная, высушенная солнцем глинистая земля. Все это походило на эпизод из фан¬тастического фильма, в котором экипаж земного космичес¬кого корабля неожиданно высаживается на чужой, не¬обитаемой планете. И звуки раздавались какие-то космические: это гудели над головами провода высоковоль¬тной линии.
— Час от часу не легче, — вздохнул Эдуардо, но гораздо более смиренно, чем прежде. Теперь было уже бессмыслен¬но протестовать. Путь назад был отрезан. Не идти же пеш-ком до самого Мехико! А если остаться здесь и ждать следу¬ющего рейсового автобуса?  Неизвестно еще, с какими интервалами они туг ходят. Возможно, он прибудет только завтра и ночевать придется прямо в открытом поле, на го¬лой земле. На остановке не было даже самой примитивной скамеечки. Кажется, они попали в дикие края, которых не коснулись блага цивилизации.
— И что же дальше, Ягуар? — шепотом спросила Дульсе. — Куда ты нас поведешь?
—  Не поведу, а повезу, сеньорита Дульсе, — с покло¬ном, точно благородный идальго прошлых веков, ответил Мигель Сантасилья. — Здешние дороги — не для нежных женских ног!
Эдуардо буркнул себе под нос:
— И не для мужских тоже.
— На чем тут можно ехать? По-моему, сюда уже лет сто не забирался ни один автомобиль.
Мигель усмехался:                                         
— Автомобиль — конечно. Автомобиль тут не проедет. Дальше вообще начнутся овраги и карьеры. Это заброшенные месторождения серебра и меди. Но не беспокойтесь, автомобиль нам и не понадобится.
Мигель тихонько посвистел, подражая какой-то птице.
И — о чудо! — будто из-под земли перед ними возник огненно-рыжий конь.
А он и действительно вышел из-под земли: до этого смирно ждал своего хозяина на дне одного из оврагов.
Дульсе потрясенно прошептала:
— Его зовут Росинат?
Мигель дружески потрепал коня по холке:
—  Нет, сеньорита, его имя Чирино. Он хороший друг. Он лучше автомобиля.
У Эдуардо затрясся подбородок.
— Не хочешь ли ты сказать, милейший, что мы поска¬чем на твоем Чирино верхом?
Мигель ответил совершенно невозмутимо:
— Чирино быстрый конь, сильный конь, а все-таки чет¬верых всадников ему не осилить.
Он спустился на несколько метров вниз по откосу и, точ¬но герой древних сказаний, одной рукой вытянул из оврага за упряжные ремни легкую повозку. Она была странного вида: тонкие досочки, скрепленные между собой полосками кожи.
— Не бойтесь, она прочная, — заверил он, запрягая сво¬его Чирино. — Это гораздо надежнее, чем скакать вчетве¬ром верхом на одной лошади. И даже чем ехать в самом до-рогом и роскошном автомобиле.
— И гораздо приятнее! — воскликнула Лус. Ей безумно нравилось это странное приключение. — Жаль, что в парке Чапулътепек нет такого аттракциона.
Дно экзотического экипажа было выстлано мягким войлоком, на котором все четверо разместились с ком¬фортом, хотя на вид повозка казалась совсем небольшой.
Мигель скомандовал:
— Трогай, Чирино!
И конь легко пошел ровным аллюром, с ловкостью акро¬бата балансируя между зиявшими провалами заброшенных карьеров.
Над ними было синее небо с маленькими, пушистыми, веселыми облачками-игрушками.
— Теперь я могу петь, — сказал Мигель.
И даже Эдуардо Наварро кивнул в знак согласия.
— Я спою Песню Грома, - объявил Мигель. - Потому что встреча с вами, сеньорита Дульсе, поразила меня как гром среди ясного неба.
И он затянул древний, торжественный, гортанный гимн индейцев Северной Америки:
Глас, устрашающий мир!
Глас с вершин,
Глас громовой,
В тучах черных
Вновь и вновь раздается
Глас, устрашающий мир.

Глас, украшающий мир!
Глас низин,
Кузнечиков глас.
В травах густых
Вновь и вновь раздается
Глас, украшающий мир.
Это было как крик, как бунт — и одновременно как величайшая благодарность Создателю. Слушатели были не просто покорены — их состояние было близко к потря-сению.
Странно: все они родились и выросли в одной стране, под одним небом. Но из них только одному Мигелю дано было с такой глубиной почувствовать и воплотить в звуках ту гор¬дость и мятежность, бурю и всемогущество, которые и сос¬тавляли, кажется, самое существо, самую сердцевину духа
Мексики.
Придя в себя, Лус спросила с жадностью ученика:
— Где ты этому научился, Певчий Ягуар?
—  Нигде, — ответил Мигель Сантасилья. — Я даже школу не закончил - мы были слишком бедны, пришлось идти работать.
— Но откуда же это все?
— Я слушал, - коротко сказал Мигель. - Я просто слушал все, что звучит.
Потом он робко глянул на Дульсе:
— Ну как? Не очень плохо?
— О! — только и ответила она.
Песня пронзила даже Эдуардо Наварро. Как-никак он ведь тоже был мексиканцем, и в его жилах тоже текла хоть капелька крови древних ацтеков.
— Еще, Мигель, прошу вас, еще! — азартно выкрикивал он, аплодируя.
Индеец не отнекивался, не кокетничал, не заставлял се¬бя упрашивать. Устремив взор в глубокое небо, он затянул:
Дом, тканный рассветом,
Дом, тучами тканный,
Дом, тканный закатом,
Дом, ливнями тканный,
Дом, тканный туманом,
Дом, тканный пыльцою.
Светлая туча вход укрывает,
Темная туча вход скрывает.
Зигзаги молний венчают кровлю.
Это моя Тропа Красоты!
Им было сейчас очень хорошо, всем четверым. Повозка покачивалась легонько, как колыбель: так бережно и осто¬рожно вез ее огненный Чирино. Если глядеть прямо в небо, то можно было подумать, что они стоят на месте и лишь облака вдвое быстрее обычного проносятся мимо.
Они напрочь забыли и о Вильмаре Гонсалесе, и о цели своей поездки, и о возникавших между ними разногласиях.
В мире царили гармония, музыка и любовь.

На стадионе Ацтека творилось что-то невообразимое. Шел футбольный чемпионат. Сборная Мексики сражалась с командой Перу, и от исхода встречи зависело, кто выйдет в четвертьфинал.
Пабло сидел на северной трибуне. Вернее, сидел — это не то слово. Как и все окружающие, он прыгал, вопил и раз¬махивал руками. Сосед в азарте сбил с него панаму, но Паб¬ло даже не заметил этого.
— Гони, гони, обводи! — кричал он, как будто его голос мог донестись до нападающего и помочь ему. — Эх, упустил...
Мячом завладели перуанцы. Их комбинация была про¬думана хитро. Используя короткие передачи они приблизились к воротам сборной Мексики... Нападающий занес ногу для мощного удара... Но в последний миг переду¬мал и легко толкнул мяч пяткой. Это было полной не¬ожиданностью. Секундное замешательство вратаря — и мяч тихонько, точно крадущаяся лисица, вкатился в ворота.
Всеобщий рев отчаяния пронесся над стадионом.
Позор! Пропустить гол, играя на своем поле! Это может решить судьбу чемпионата.
Пабло опустился на скамью и сжал голову руками.
Внезапно он понял, что вовсе не исход соревнований волнует его.
В тот момент, когда мяч медленно пересек линию ворот, что-то кольнуло его в сердце. Это «что-то» было тревожным и коротким. Звучало оно так: «Лус!»
Сердце подсказывало: что-то с Лус неладно.
Пусть она променяла его на этого чопорного Эдуардо Наварро, все равно для Пабло будет катастрофой, если с ней что-то случится.
Он поднялся и стал с трудом пробираться к выходу сквозь беснующиеся ряды болельщиков.

ГЛАВА 24
— Приехали! — сказал Мигель Сантасилья. Чирино остановился.
Девушки увидели бревенчатое строение — ранчо не ранчо, склад не склад. Глухие стены с небольшими окош¬ками, расположенными под самой крышей. Массивная дверь гостеприимно распахнута.
— Как романтично! — воскликнула Дульсе.
Эдуардо Наварро не удержался и сострил:
— Прямо пятизвездочный отель.
Лус спросила Мигеля:
— Это здесь нас ждет Вилмар Гонсалес с нашим сводным братом, да?
— Понятия не имею, — развел руками индеец. — Гос¬подин Гонсалес попросил меня довезти сюда вас обеих, а для чего — не сказал. Я, честно говоря, и не спрашивал. Я не люблю задавать липших вопросов.
—  Ну что ж, — сказал Эдуардо Наварро, — поглядим, какие номера-люкс для нас тут приготовили.
Все направились к входу в странное здание.
Полные любопытства, они шагнули через порог.
Под потолком горела, болтаясь на шнуре, голая лампоч¬ка: окошки под потолком были слишком малы, чтобы осветить помещение.
Легкие фанерные перегородки, потемневшие от вре¬мени, делили внутреннее пространство дома на клетушки— некое подобие комнат. Перегородки не доставали до потол¬ка, и единственная лампочка должна была освещать все отсеки. В некоторых, боковых, было почти совсем темно.
Посреди центральной «комнаты» стоял стол, покрытый бумажной скатертью, и несколько колченогих стульев кру¬гом. Рядом — небольшой старенький холодильник.
Лус, конечно же, сразу сунула туда свой нос. В хо¬лодильнике стояли пластиковые бутылки с пепси, соки, какие-то готовые закуски в фабричных упаковках. Внизу — дешевый стеклянный графинчик с традиционной мексикан¬ской кориандровой наливкой.
Все выглядело так, как будто хозяева только что были здесь и отлучились на минуточку.
—  Наверное, они сейчас вернутся, — предположила Дульсе.
—  А  может  быть,   они  пошли  нам   навстречу?   — откликнулась Лус. — Наверное, наш брат так же сгорал от нетерпения, как мы, и господин Гонсалес решил ускорить встречу. Но мы разминулись.
Эдуардо съязвил:
— Что-то я не заметил, что вы по дороге слишком сго¬рали от нетерпения. По-моему, вы были вполне довольны и путешествием, и собой, и Мигелем.
— Да, но только не тобой, Эдуардо! — парировала Лус. Мигель Сантасилья молча стоял в стороне. Его лицо бы¬ло нахмурено, он выглядел озадаченным.
—  Мы не могли разминуться, — наконец произнес он. — Чирино вез нас по единственной безопасной тропе В других местах стены карьеров не укреплены и оползают. Если попа¬дешь в такой обвал, никто уже не услышит твоих криков о помощи. Человек окажется похороненным заживо.
— А вдруг... — испуганно начала Дульсе и осеклась.
— Я подумал о том же, о чем и вы, сеньорита Дульсе, — обеспокоенно сказал Мигель. — Никто, кроме меня и Чирино, не знает этих мест так хорошо, чтобы безопасно прогуливаться здесь. Ну, может быть, еще мой старший брат... Но он в Мехико.
Все замолчали, подавленные.
— Мы должны идти их искать! — потребовала Дульсе. Эдуардо воспротивился:
—  Не лучше ли сначала подкрепиться? Дорога была слишком длинной и утомительной. Если с ними что-то случилось — во что я не верю, — то полчасика роли не сыг¬рают. А за это время они, может быть, вернутся, и состоится трогательная семейная встреча.
Лус вмешалась:
— Успеешь подкрепиться, Эдуардо. В любом случае да¬вайте выйдем наружу. Там сообразим, что делать. А то в этом сарае у меня что-то голова совсем не работает. Здесь — брр! — как-то зябко. И эта голая лампочка...
—  Вы правы, сеньорита Лус, — согласился Мигель. — Это вообще нехорошее место. Здесь когда-то была контора серебряных приисков. Здесь делили прибыльные участки и деньги. Не всегда это проходило мирно. Под этой крышей совершено несколько убийств. Я очень удивлен, что гос¬подин Гонсалес выбрал для вашей встречи с братом именно это место.
— А правда, — задумчиво сказала Дульсе, — почему он решил познакомить нас с ним именно здесь?
— Чего же тут непонятного? — вступилась Лус за пропо¬ведника. — Мы же просили господина Динозавра... то есть Гонсалеса, не рассказывать нашим родителям о предстоя-щей встрече,  чтобы  не  волновать их.  Наверное,  наш братишка тоже хотел сохранить это свидание в тайне. А здесь как раз самое подходящее место для тайных встреч.
— Для тайных встреч... — глухо проговорил Мигель, о чем-то напряженно размышляя.
За их спинами, у входа, что-то гулко стукнуло. Все резко обернулись.
— За мной! — резко скомандовал Мигель Сантасилья и метнулся к выходу.
Дверь оказалась закрытой.
Он с размаху врезался плечом в тяжелые створки, но они не поддались. Кто-то запер их снаружи.
— Опоздали, — тихо и на вид совершенно спокойно про¬говорил Мигель. — Мы в ловушке.
Эдуардо Наварро бросился на него с кулаками:
— Это ты, ты заманил нас сюда, подлый индеец!
Мигель легко отстранил его своей мощной мускулистой рукой:
—  Криком делу не поможешь, сеньор Наварро. Да, я виноват. Я не почувствовал опасности. Это непроститель¬но. Красота сеньориты Дульсе так подействовала на меня, что я утерял чутье.
—  Ты не виноват, Ягуар, — сказала Дульсе. — Тебя обманули так же, как и нас.
— Но зачем? — недоумевала Лус. — Я не понимаю, ка¬кая польза от всего этого Гонсалесу?
Эдуардо предположил:
— Наверное, они хотят получить за вас выкуп.
Дульсе покачала головой:
— Я чувствую, что это не так. Это наверняка как-то свя¬зано с теми событиями в Акапулько. Лодка, труп, мой моль¬берт... Напрасно мы тогда не обратились в полицию.
— Сеньорита Дульсе, — попросил Мигель, —расскажите мне все, что знаете. И тогда вместе подумаем, что делать...

Пассажирский самолет компании «Эр Франс», прибывший рейсом Париж — Мехико, приземлился в меж¬дународном аэропорту.
По трапу спускались туристы-европейцы, приехавшие в эти экзотические края поглазеть на древние индейские реликвии или «поболеть» на последних, решающих матчах чемпионата по футболу.                                       
Другую группу пассажиров составляли мексиканцы ко¬торые провели свои отпуска в Европе. Они оживленно пере¬говаривались, еще полные впечатлений от прогулок по Елисеиским полям, посещения Лувра и Собора Парижской Богоматери.
Большинство из них летели семьями и были увешаны яркими сумками, рюкзаками и пакетами.
Лишь один пассажир прибыл налегке. В маленькой су¬мочке-визитке у него был лишь блокнот с тонким флома¬стером, кредитная карточка да два аккуратно сложенных листочка бумаги с нарисованными на них двумя ма¬лоприятными физиономиями. И еще на всякий случай удо¬стоверение корреспондента парижской вечерней газеты: перед представителями прессы нередко открываются двери, наглухо запертые для простых смертных. Разумеет¬ся, это был не кто иной, как Жан-Пьер.
Он быстро сбежал по трапу, ловко обгоняя нето¬ропливых туристов, и нырнул в стеклянные двери здания аэровокзала. Не имея багажа, таможенный досмотр он прошел в считанные минуты.

Пабло буквально вбежал в дверь первого же попавшего¬ся кафе.
И хозяин, и посетители столпились у экрана телевизо¬ра. Предусмотрительный хозяин выставил его на самую середину зала, беря за просмотр матча лишнюю плату. Никто не обижался на него за это: сегодня любой мексиканский мужчина отдал бы все свое состояние, что¬бы быть свидетелем футбольного матча с участием своей родной сборной.
— И вот наши ребята атакуют! — захлебываясь, тара¬торил спортивный комментатор. - Их натиск подобен вихрю! Они уходят от преследования! Вы только посмотрите на красоту их комбинаций. Мы обязаны наверстать упущен¬ное! Пока один-ноль в пользу перуанцев, но я уверен, что это ненадолго! Вперед, парни! Вива Мехико! Удар! Го-о-ол!!!
Посетители в экстазе обнимались, стаканы падали со стола и разбивались вдребезги, но никто, включая владель¬ца кафе, этого не замечал.
В любой другой день Пабло непременно присоединился бы к ним, но сегодня в голове у него назойливо стучало: «Лус! Лус! Что с Лус?»
Пабло хлопнул хозяина по плечу, чтобы привлечь к себе внимание:
— Где у вас тут телефон?
— Но пасаран! — радостно воскликнул тот, оборачива¬ясь. — Они не пройдут! — И он бросился к Пабло на шею: — Гол, дружище, гол! Мы сравняли счет!
Пабло набрал побольше воздуха в легкие и крикнул что было сил, чтобы заглушить всеобщие вопли восторга:
— Те-ле-фон!
Хозяин кивнул в дальний угол зала, сразу потеряв к Пабло всякий интерес.
Пабло набрал домашний номер Лус.

В доме Рикардо Линареса тоже работал телевизор.
Рикардо был заядлым болельщиком, но сегодня он, как ни странно, не мог усидеть перед экраном. Он вздрагивал от каждого телефонного звонка, то и дело вскакивал и нервно спрашивал жену:
— Кто звонил? Не Лус? Не Дульсе?
— Не волнуйся так, дорогой, — как могла успокаивала его Роза. — Ведь еще не поздно. Девочки часто возвраща¬ются гораздо позже.
У телевизора сидела в одиночестве Кандида, добродуш¬ная и глуповатая сводная сестра Рикардо. Она азартно то¬пала по ковру своими ножищами и в опасные моменты трагически хватала себя за волосы.
—  Удар! Го-о-ол! — закричал комментатор, и экс¬пансивная Кандида, сорвавшись с мягкого кресла, поцело¬вала экран телевизора.
— Вот видишь, — сказала Роза мужу. — Наши забили гол, а ты проглядел.
—  Гол, какая чепуха! - процедил Рикардо, который еще вчера считал предстоящий матч событием космической важности. Он даже не спал всю ночь, предвкушая наслаж-дение от спортивной битвы.
Вновь зазвонил телефон.
На этот раз Рикардо сам бросился к трубке:
— Алло!
Вопреки его надеждам, это не была одна из дочерей. Мужской голос спросил Лус.
— Ее нет дома, — ответил Рикардо упавшим голосом. — Нет. С утра не появлялась. А кто говорит, что ей передать, когда вернется?.. Пабло? Хорошо, Пабло, я обязательно передам, чтобы она вам перезвонила.
Кандида оторвалась от экрана. До сего момента каза¬лось, что ее не интересует ничего, кроме футбола. Однако когда речь заходила о чужих любовных секретах, она так и вспыхивала от любопытства.
— Пабло? — переспросила она. — Какой еще Пабло? Не тот ли кавалер нашей Луситы, которому она морочила го¬лову до появления Эдуардо?
—  Какая разница, Кандида? — раздраженно ответил Рикардо. — Вон, смотрите, сборная Перу сейчас вырвется вперед.
Панически охнув, Кандида вновь впилась глазами в эк¬ран телевизора.
— Зря ты сердишься, дорогой, — с укором сказала Ро¬за. — Кандида подала неплохую мысль. Может быть, Лус у Эдуардо? Давай позвоним ему.
Кандида   тоном   знатока   бросила,   не  отрываясь  от движущихся по экрану маленьких фигурок:
— Если она с Эдуардо Наварро, то ничего плохого с ней случиться не может. Уж я-то знаю, меня в этих вопросах не проведешь.
Рикардо уже лихорадочно набирал домашний номер Эдуардо Наварро. Но ответа не было. В трубке слышались лишь тоскливые длинные гудки.
— Может быть, он у дяди? - предположила Роза. - Да¬вай позвоним Феликсу. Можно заодно пригласить их с Лаурой на наш семейный ужин. Мне будет намного спокойнее, если Лаура будет рядом. Да и Феликс в случае чего поможет.
Они позвонили. Трубку взяла Лаура.
— Нет, Эдуардо не появлялся со вчерашнего дня. И не звонил, — сказала она. — Да, это странно. Он всегда звонит,  чтобы справиться о моем  здоровье.  Он очень хороший,    воспитанный   мальчик...    Семейный   ужин? Спасибо, Роза, мы будем очень рады. Приехать прямо сей¬час? Конечно, дорогая, ты же знаешь, мне всегда приятно тебя видеть,
— Ну вот, — сказала Роза, кладя трубку. — Эдуардо то¬же исчез.
Кандида вновь обернулась к ним, несмотря на то что мексиканским воротам грозила явная опасность:
— Для таких случаев существует полиция.
—  Перестань же, Кандида! — вновь оборвал ее Рикардо, — Они поднимут нас на смех. Две вполне взрослые девушки и один вполне взрослый мужчина не явились к ужину, о котором они даже не знали!
— Я могу вообще помолчать, — обиженно поджала губы Кандида. — Это вы, а не я, волнуетесь непонятно отчего. А я совершенно спокойна.
И тут же она заверещала не своим голосом:
— А-а-а! Ужас! О-о! Нам пенальти!
Роза взяла себя в руки.
—  Действительно, Рикардо, что это с нами? Давай лучше займемся подготовкой ужина. Я попрошу старую Томасу приготовить маисовый торт, который она пекла мне в детстве. Теперь уже, наверное, кроме нее, ни один чело¬век в мире не помнит этого рецепта. И пускай Селия накры¬вает на стол. Цветы поставим в большую хрустальную вазу.
— В ту, которую тебе когда-то подарил Эрнандо Тампа, твой бывший ухажер? Из Гвадалахары?
Роза рассмеялась:
— Ну вот, наконец я тебя узнаю. Ты ревнуешь к прош¬лому, как это на тебя похоже.
Чмокнув мужа в щеку, она отправилась на кухню отдать необходимые распоряжения.
А Рикардо вновь подошел к телефону, чтобы пригласить на семейную трапезу своего брата Рохелио и его жену Эрлинду. Но приглашение было лишь предлогом. На самом деле он хотел справиться, не объявлялись ли у них сегодня его дорогие девочки, Дульсе и Лус.

А Дульсе и Лус сидели в это время на покосившихся сту¬льях в заброшенном здании, где их заперли неизвестные злоумышленники. Они обнялись в полном молчании, ожидая, пока Мигель примет какое-то решение.
Эдуардо Наварро достал из холодильника кориандро¬вую настойку и глотал ее прямо из горлышка графина, за¬быв о правилах хорошего тона, которые до сего дня ка¬зались ему чуть ли не самым важным в жизни.
За крошечными окошечками уже темнело. Приближа¬лась ночь. Что она принесет им?
Мигель Сантасилья думал стоя. Он легонько покачивал¬ся, будто поддавшись каким-то плавным космическим ритмам. Взгляд его был устремлен куда-то в пространство, сквозь стены. Он казался отсутствующим.
Понемногу индеец начал что-то отрешенно напевать. Вначале это было лишь еле слышное мычание, потом на¬метилась странная мелодия, и наконец девушки различили слова. Они были не совсем понятными и печальными:
Едва вышел я —
На земле растянулся:
Звон тетивы меня обессилил.

Едва вышел я —
На горе поскользнулся:
Свист стрелы меня обессилил.
— Выходит, индейцы могут петь не только под откры¬тым небом? — заметил Эдуардо.                           
Мигель вздрогнул, будто очнувшись. Голос Эдуардо вернул его из каких-то неведомых пространств.
— Это Оленья Песня, - сказал он. - Особая песня. Она помогает не бояться смерти. Ведь это поет олень, уже подстреленный охотником. Раз поет — значит, он не умер. Значит, смерти нет.
Он принялся собирать по всему помещению стулья, ставя их пирамидой один на другой под ближайшим окошком. Дульсе и Лус пересели на пол. Эдуардо не двинулся с места.
Когда сооружение было готово, девушки встали по обе его стороны, поддерживая шаткую конструкцию.
Мигель осторожно, с ловкостью циркача-эквилибриста, стал карабкаться наверх.
Увы, он был слишком тяжелым, а допотопные стулья слишком дряхлыми. Ножки их подкашивались, сиденья съезжали в сторону, и, не выдержав человеческого веса, вся пирамида сложилась, точно карточный домик.
К счастью, Мигель отделался лишь легкими ушибами: он умел приземляться мягко, как кошка.
Попробовали подтащить к окошку холодильник, для че¬го потребовалась и помощь Эдуардо. Но холодильник ока¬зался низок: как ни старался Мигель, он не мог с него дотя-нуться до рамы окна.
— Ну что ж, — сказал Мигель, — попробуем иначе. Го¬ворят, древние индейцы умели преодолевать силу притя¬жения. Отчего бы и нам не попробовать?
— Хм, — скептически отозвался Эдуардо.
Сестры же, не говоря ни слова, принялись помогать индейцу расчищать свободное пространство перед окном. Им казалось, что они подготавливают взлетную полосу. Во всем происходящем было что-то фантастическое. Но вот все готово.
Мигель Сантасилья отошел к дальней стене, выдохнул воздух, как спортсмен на старте, разбежался и... взбежал на несколько шагов по вертикальной стене. Сначала всего на несколько шагов... Но это была лишь первая попытка. Он стал пробовать еще и еще.
На метр над полом... На полтора... На два... Пот заливал ему глаза.
Дульсе протянула ему свою вязаную ленточку, которой были перехвачены ее волосы.
Он принял этот дар как драгоценность, приложил к губам и затем натянул низко над бровями, как издревле носили индейцы.
— Теперь получится! — улыбнулся он. Еще один старт, разбег и...
Ему удалось одной рукой ухватиться за провод, на кото¬ром держалась лампочка.
Провод оборвался, свет в помещении погас.
Но Мигель уже успел другой рукой вцепиться в оконную раму.
Он подтянулся и, сделав резкое движение головой, ударил макушкой в стекло. Он не боялся пораниться. Он ничего не боялся.
Осколки со звоном посыпались наружу.
Пленники услышали мужские голоса:
— Эй, кто там?
— Да никого! Эти придурки там, внутри, перепились и бьют посуду.
— Вот сволочь этот Гонсалес! Им оставил выпить, а нам нет.
Мигель еле слышно прошептал:
— Гонсалес!..
Потом он повернул голову в глубину помещения, в тем¬ноту
— Сеньорита Дульсе, я вернусь. Ждите меня!
Видел ли он девушку в кромешной темноте? Наверное, видел. Сердце подчас бывает зорче, чем глаза.
Потом он протиснулся в узкое отверстие и бесшумно спрыгнул вниз. Пленники даже не услышали звука призем¬ления, точно он и вправду преодолел силу притяжения земли.

Сегодня был день поминовения святых апостолов Петра и Павла.
Небольшая базилика Нуэстра-Сеньора-де-Гуадалупе в районе Густаво-Мадеро была заполнена народом. Верующие приходили сюда охотнее, чем в расположенную неподалеку роскошную капеллу Посито. А причиной этого был кюре базилики, престарелый падре Игнасио. Люди любили его. Глаза отца Игнасио, уже обесцветившиеся от старости, тем не менее излучали какой-то особенный свет — свет милосердия и доброты. Многие хотели именно его иметь своим духовником.
Старенький отец Игнасио, служа мессу, преображался. Его дрожащий голос набирал силу, а движения становились широкими и внушительными, как у молодого. Во время службы его посещало вдохновение.
Сегодня, однако, что-то у него не клеилось, несмотря на то что он всей душой почитал двух святых апостолов. Но ему никак не удавалось полностью сосредоточиться на тон-костях торжественной службы.
Посторонняя навязчивая мысль все время отвлекала его, не давая покоя: «Тайна исповеди. Нельзя нарушить тайну исповеди. Но если от этого зависит человеческая жизнь?»
Он никак не мог выбросить из головы исповедь Лус, в ко¬торой она поведала ему о том, что произошло с ее сестрой-близнецом в Акапуько, какая опасность нависла над Дульсе и как она, Лус Линарес, настояла на том, чтобы не обращаться в полицию и скрыть от всех страшную правду. Скрыть от всех, но не от священника, который никогда не разгласит тайны.
Быть может, впервые в жизни священные слова богослу¬жения он произносил автоматически, не вдумываясь, не пропуская их через свое сердце:
— Святые Первоверховные Апостолы Петр и Павел, учителя вселенной, молите Верховного Владыку мир все¬ленной даровать и душам нашим милость Господню...
Само звучание божественного языка — латыни — скрашивало огрехи священника. Для молящихся месса про¬текала так же гладко и слаженно, как обычно.
Падре глядел на свою паству и видел в основном женские лица. К сожалению, сегодня для большинства мужчин футбольный матч оказался притягательнее, чем церковная служба. А женщины тут были самые разные — молодые и старые, богатые и бедные. Но отцу Игнасио в каждой из них виделись лишь два лица — нет, скорее даже одно: Лус-Дульсе, Дульсе-Лус...
У входа в базилику, в уголке, падре Игнасио увидел мужскую фигуру и порадовался этому от всей души, тем бо¬лее что это был молодой парень.
«Видно, не все сыновья Адама такие уж заблудшие, — подумал священник, — не все беснуются сейчас перед экра¬нами телевизоров, кто-то предпочел поклониться Господу!»
Мужчиной, случайно забредшим в церковь, был Пабло. Ему не сиделось дома, а что предпринять — он не знал.
Внезапно его озарило:
«Надо вознести молитву Господу, и, быть может, я по¬лучу какую-то подсказку. Тем более что я сегодня именинник, ведь Пабло и Павел — это одно имя».
И он отправился в ту базилику, которую, как он знал, часто посещала Лус.

Жан-Пьер тоже был нынче именинником: Пьер — французский вариант имени Петр.
Когда он был маленьким, мама всегда пекла ему в этот день именинный пирог со сливками. В их семье день Петра и Павла считался особенным, праздничным.
Сегодня пирога, конечно, не было, зато можно было зайти в церковь. Как хорошо, что Мексика такая же ка¬толическая страна, как и Франция! Несмотря на свою жур¬налистскую беготню и вечную нехватку времени, Жан-Пьер никогда не пропускал главных религиозных праздников, выкраивая хоть часик, хоть полчасика для посещения мессы.
Быть может, его вела безошибочная интуиция профессионального журналиста, а возможно, и сами святые Петр и Павел незримо протянули свои указующие персты, но факт остается фактом. Жан-Пьер брел по незнакомым ему улицам Мехико до тех пор, пока ноги сами собой не за¬несли его в район Густаво-Мадеро, прямо к воротам базилики Нуэстра-Сеньора-де-Гуадалупе.
Перекрестившись, он вошел в храм.
«Какой старенький и симпатичный кюре» - вот что би¬ло первым впечатлением Жан-Пьера от мексиканского богослужения.
А падре Игнасио бросил взгляд на вновь вошедшего и едва заметно улыбнулся:
«Вот и еще один, хвала Господу!»
Жан-Пьер, несмотря на свою религиозность, все-таки был истинным парижанином. Ему сразу бросилось в глаза, что на скамьях сидят сплошь женщины.
«Мексиканки очаровательны, — подумал он. — Но как им всем далеко до моей Дульсе!»
Он огляделся в поисках хоть одного мужчины. И он его увидел. Но что это? Лицо показалось ему знакомым. Где он мог его встречать?
Цепкая профессиональная память на лица подсказы¬вала ему: «Да нет же, ты не встречался с ним». И все же…
И вдруг перед глазами всплыло: парижские улицы, ас¬фальт, художники, сидящие на корточках и рисующие цветными мелками... Дульсе, набросавшая на мостовой портрет незнакомого красавца. В глубине души он над¬еялся, что она просто хотела его позлить, вызвать его ревность.
Выходит, он ошибался. Это тот самый парень. Точь-в-точь. Дульсе — умелая портретистка.
Пабло почувствовал на себе чей-то взгляд. Он поднял глаза от молитвенника.
Какой-то щеголь — судя по всему, иностранец — уставился на него в упор. Это было не слишком приятно.
«Какого черта ему от меня надо? — раздраженно поду¬мал Пабло и тут же перекрестился. — Ну вот, чертыхнулся в церкви. Господи, прости и помилуй!»
Пабло старался отвлечься и молиться, но назойливый изучающий взгляд иностранца мешал ему. Почувствовав себя не в своей тарелке, парень пошел к выходу. Иностранец последовал за ним.
Отойдя на некоторое расстояние от базилики, Пабло вдруг резко развернулся. Иностранец, не успев затор¬мозить, едва не налетел на него.
Пабло сжал кулаки и приготовился к драке.
Жан-Пьер моментально это понял. Он не знал испан¬ского языка, зато за время работы в газете в совершенстве изучил язык мимики и жестов.
Он протянул парню открытую ладонь для рукопожатия, демонстрируя свое дружелюбие.
Это не помогло. Пабло не разжал кулаков и глядел на него враждебно, исподлобья.
Но Жан-Пьера не так просто было напугать. Ему нужно было наладить контакт с этим человеком, который мог дать необходимую информацию. И уж что-что, а вытягивать из людей информацию журналист парижской вечерней газе¬ты был мастер!
Он решился на удар ниже пояса: в качестве пароля использовать имя любимой девушки. Они были, как ему казалось, соперниками — ну и что же! Посмотрим еще, чья возьмет!
Жан-Пьер постучал себя пальцем по сердцу, пылко вздохнул, показывая, как страстно он влюблен, и произнес:
— Дульсе!
От изумления с Пабло мигом слетела вся его враждеб¬ность.
— Дульсе? — переспросил он.
— Дульсе, Дульсе! Любовь!
Пабло отрицательно покачал головой:
— Не Дульсе. Лус — любовь! Лус!
Жан-Пьер просиял. Лус - это же имя сестры его воз¬любленной! Значит, это парень сестры, а не самой Дульсе!
Но тут же он вновь нахмурился:
— Дульсе — опасность!
Пабло напрягся:
— Дульсе? Нет. Лус — опасность.
И только тут Жан-Пьер вспомнил, что Лус и Дульсе — не просто сестры, а сестры-близнецы. Они похожи как две капли воды.
— Лус и Дульсе — опасность! Обе! Две! Понимаешь, друг?
— Понимаю, —сказал Пабло и схватил Жан-Пьера за руку. — Идем!

...Мигель Сантасилья неслышно спрыгнул из окошка на землю и, совсем как настоящий ягуар, неслышно подкрался к людям, охранявшим здание.
Их было много, десятка два. Ему одному с ними справиться невозможно.
Уже совершенно стемнело, и ему были видны лишь чер¬ные силуэты.
Темнота раздражала и самих охранников.
— Достаньте хоть фонарик-то! — сердито потребовал кто-то из них.
Луч фонарика скользнул по лицам. Малоприятные это были физиономии. Злые глаза, на¬хмуренные лбы, привыкшие к брани искривленные рты.
Это, видно, была целая банда, вернее часть банды, ее низы. Здесь не было ни одного человека, способного быть мозговым центром, отдавать приказания. У стен заброшен¬ной конторы сидели лишь исполнители, послушные чьей-то недоброй воле — послушные до тех пор, пока им это выгодно. Вдруг Мигель вскрикнул...
Будь здесь Дульсе, она бы вскрикнула тоже, узнав среди негодяев двух своих старых знакомых — Кике и Чучо, ко¬торые однажды на ее глазах сбросили с лодки труп челове¬ка. Именно полукровка Кике держал в своей красной руке фонарик.
Своим вскриком Мигель Сантасилья выдал себя. Кике направил на него луч фонаря. Но Мигель не стал удирать.
— И ты здесь, брат мой Кике? — спокойно сказал он. — Я не знал, что ты тоже замешан в этой мерзости.
Кике ухмыльнулся:
— А, братишка — певчий голосишко! Я от души рад, что ты выбрался из этой западни. Иначе пришлось бы тебя отправить в расход вместе с этими дурехами.
Мигель вздрогнул:
—  В расход? Их что, собираются убить? Кике, скажи что ты знаешь об этом?                                                       
—  Пока приказа не было. Но он будет, не сомневайся. Шеф шутить не любит. Он не станет церемониться с людьми, которые что-то пронюхали о его делишках.
— Шеф? — переспросил Мигель. — А кто твой шеф?
Кике расхохотался так, будто услышал самый смешной на свете анекдот:
— Кто мой шеф! А-ха-ха-ха! О-хо-хо-хо! Мой шеф тот же, что и твой.
— У меня нет никакого шефа, — сказал Мигель Сан¬тасилья. — Я не принадлежу к вашей шайке.
—  Интересно, — с издевкой сказал его старший брат. — Тогда кто же, если не ты, так ловко завлек сюда девиц?
Мигель Сантасилья уже понял, что он послужил слепым орудием в руках злобных и коварных преступников. Он стал жертвой хорошо продуманного обмана. И тем самым именно он, своими собственными руками, навлек несчастье и даже, возможно, гибель на прекраснейшую в мире девуш¬ку и ее ни в чем не повинную сестру.
«Клянусь, с ними ничего не случится. Я не допущу!» — подумал он.
На вид он был по-прежнему совершенно спокоен.
—  Я не завлекал сюда девиц. Я просто оказал любез¬ность проповеднику Вилмару Гонсалесу и...
Новый взрыв неудержимого хохота оборвал его речь.
— Гонсалес — проповедник! — Кике схватился за живот от смеха. — Гонсалес — святая душа! Просто ангел с кры¬лышками, ха-ха-ха! Ребята, вы слышали? Ой, не могу! Ну, братишка, позабавил!
Другие члены банды тоже валились на землю от хо¬хота.
— Проповедник Гонсалес! — изнемогая, стонали они. — Падре Гонсалес!
Мигель   выжидал,   пока   его   старший   брат   успокоится.
Как они были непохожи, два родных брата! Трудно было поверить, что они выросли в одной семье. Если Мигелю индейские национальные черты придавали красоту, благородство, мужественность, то в Кике они казались ненуж¬ной, никчемной примесью, помехой.
Кике был всего на пять лет старше своего брата, но ка¬зался почти стариком из-за постоянной гримасы, искажав¬шей его лицо.
Зато если бы заглянуть братьям в самые глаза, то всякий сказал бы: Мигель — старше, умнее, мудрее. Правда, у Кике глазки бегали, он прятал их от людей, и заглянуть в них было бы непросто.
«Видимо, Гонсалес и есть шеф преступной группировки», — подумал Мигель.
— Уф! — сказал наконец Кике. — Давненько я так не веселился.
Мигель резко схватил его за воротник давно не стиран¬ной рубашки:
— Где он?
— Кто? — не понял Кике.
— Шеф!
Глазки Кике воровато забегали, он боязливо оглянулся кругом:
— Откуда я знаю.
Кике понимал: стоит ему проронить хоть слово об Альваро Манкони, как его же сотоварищи тут же донесут на него шефу. Тогда ему не прожить и дня.
Мигель сильно тряхнул его:
— Врешь! Говори, где Гонсалес!
Кике с облегчением перевел дух: «Этот сопляк считает Гонсалеса шефом. Ну и хорошо».
—  Он же проповедник! Где же ему быть? Проповеди читает. Разве ты не видел? Плакаты с его физиономиями по всему городу расклеены.
Рядом из темноты вдруг раздался гнусавый голос:
— Не слишком ли ты разговорился, дружище Кике?
Это   был   хилый,   омерзительный   Чучо.   Воспользо¬вавшись темнотой, он подслушал разговор двух братьев.
— Заткнись, дебил! — прикрикнул на него Кике.
— Я-то заткнусь, — прогундосил Чучо. — А вот ты, ка¬жется, собрался отпустить этого малыша на волю? Чтоб он привел сюда полицию?
И, не дождавшись ответа, Чучо тоненько, противно за¬голосил:
— Ребята! Хватай! Держи! Нас предали!
Не разобравшись, в чем дело, бандиты кинулись на крик. В темноте они хватали кого попало, били друг друга.
Мигель Сантасилья отступил назад.
Кто-то мягко коснулся его плеча.
Мигель замахнулся было, чтобы нанести удар, но услы¬шал знакомое мирное сопение.
Это верный Чирино отыскал своего хозяина, чтобы вы¬зволить его из беды.
Мигель вскочил на коня, и тот понес его к столице по хорошо знакомой ему тропе — единственной безопасной тропе среди заброшенных карьеров.

0

28

ГЛАВА 25
Стол в гостиной Линаресов был накрыт по-празднично¬му, но настроение у всех было отнюдь не радостным.
Семейный ужин временами напоминал военный совет, а временами, когда повисала тягостная пауза в беседе, — чуть ли не поминки.
Лаура пыталась по-дружески успокоить Розу:
- Я хорошо знаю твоих девочек, Роза. Они не могут быть замешаны ни в чем другом.
Роза сокрушенно качала головой:
—  Да-да, конечно. Но ведь не исключен несчастный случай. Вдруг они попали в автомобильную катастрофу? Движение  в   Мехико   в   последние  годы   стало   таким оживленным.
Лаура возражала:
— Но они наверняка с Эдуардо. А он так замечательно водит машину. Он очень осторожен и никогда не нарушает правил. Чудесный мальчик.
Феликс Наварро вмешался в разговор:
— Лаура, не забудь: Эдуардо связан с большими день¬гами. Очень большими. А они всегда влекут за собой опасность. Быть может, он подвергся шантажу или вымогатель-ству?
— Ох, — сказала Лаура. — Об этом я и не подумала.
Рикардо Линарес сердито вскинул голову:
—  Но если вашего племянника шантажируют, то при чем тут мои девочки? К тому же Эдуардо ухаживает за Луситой. С какой стати Дульсе тоже должна быть с ними? Мы все знаем поговорку: третий лишний.
Повисла очередная пауза.
Через приоткрытую дверь слышно было, как в кухне тоскливо причитает старая добрая Томаса:
— Девочки вы мои, девочки! Звездочки вы мои ясные! Где же вы пропали? Что с вами приключилось, крошечки мои, малюточки мои!
Роза крикнула, сжав виски ладонями:
— Томаса, перестань, прошу тебя! Ничего еще не изве¬стно. Может, мы зря беспокоимся.
— Конечно, зря, — подала голос Кандида. Из всех соб¬равшихся она единственная хранила спокойствие и безмя¬тежность.
Сегодня Кандида была счастлива: футбольный матч Мексика — Перу закончился со счетом 3:1 в пользу родной сборной. И болельщица, празднуя это событие, с аппетитом уминала маисовый торт, испеченный кормилицей Томасой по ее собственному рецепту. С удовлетворением заметив, что больше никто к торту не притрагивается, Кандида бес-церемонно пододвинула блюдо к себе и перекладывала в свою тарелку кусок за куском.
Наконец, уничтожив почти целиком это произведение кулинарного искусства, Кандида заметила:
— Надо оставить немножко для Дульсе и Лус. Наверное, они сейчас танцуют где-нибудь. Знаю я эти современные танцы: одна тряска да прыжки. Так что девочки придут го¬лодные.
Рохелио, брат Рикардо, улыбнулся:
—  Кушай, Кандида, кушай. Когда девочки вернутся, Томаса на радостях испечет целую дюжину таких тортов.
— И правда, — обрадовалась Кандида и шмякнула себе в тарелку еще один увесистый кусок.
Девушкам же в это время было не до танцев. Время тянулось для них нескончаемо, минуты казались долгими часами.
Эдуардо выгрузил из холодильника на стол сыр и копче¬ное мясо:
— Подкрепимся?
Ни Лус, ни Дульсе не ответили. Им было не до еды: они ждали возвращения Мигеля.
—  Не хотите — не надо, — сказал Эдуардо. — А я считаю, что подкрепиться целесообразно. Если нам пред¬стоит умереть, то лучше сделать это сытым, чем голодным.
—  Почему ты решил, что нам придется умирать? — спросила Лус. — Мигель вернется и выручит нас.
—  Размечтались! — хмыкнул Эдуардо, отламывая ку¬сок сыра руками, так как ножа ни у кого не было. — Ваш прекрасный принц давно удрал, спасая свою шкуру. Это в лучшем случае.
— А в худшем? — испуганно спросила Дульсе.
—  А в худшем — он заодно с этим сбродом, который шумит там, под окнами.
— Этого не может быть! — горячо воскликнула Дульсе.
— Идеалистки! — хмыкнул Эдуардо, вгрызаясь в кусок мяса, обильно сдобренного перцем.
Сброд под окнами действительно шумел.
Драка и свалка, начавшаяся после криков Чучо, продол¬жалась долго. Каждый получивший удар считал своим дол¬гом дать сдачи, неважно кому, первому попавшемуся под руку. В результате все оказались основательно побитыми, а двоих связали.
Долго разыскивали оброненный фонарик. Когда нако¬нец нащупали его на земле и включили, то обнаружили, что связаны Кике и Чучо.
Оба ругались на чем свет стоит.
— Идиот плешивый! - орал Кике на своего товарища по несчастью. - Все из-за тебя! Кто тебя просил лезть в мои семейные дела!
Чучо ехидно отозвался:
— А братишка-то твой сбежал!
— И правильно сделал, — огрызнулся Кике. — Я бы на его месте поступил так же. Если бы не приказ шефа... Тьфу, как противно здесь находиться рядом с тобой, козел во-нючий. От тебя же несет, как от тухлой рыбы!
—  На себя посмотри, пугало! — не остался в долгу тощий Чучо.
Затем оба завопили:
—  Эй вы, кретины безмозглые! Развяжите нас немед¬ленно! Вы что, совсем свихнулись — связывать своих? Вот расскажем шефу, он вас по головке не погладит.
При слове «шеф» окружающие бандиты сразу притихли и принялись перерезать веревки.
У кого красовался синяк под глазом, у кого кровоточил нос. Лишь теперь каждый из них задумался: а на кого напа¬дали-то? С кем дрались? Посторонних-то тут нет.
— Помалкивай, Чучо, о моем брате, — шепнул Кике. — Не то тебе несдобровать.
—  Подумаешь, напугал, — так же шепотом отозвался Чучо. — Что ты мне можешь сделать!
Кике ответил ему почти ласково:
— А я ничего не буду делать, сморчок. Я просто скажу этим ребятишкам: вот, друзья, это он крикнул «Хватай!». Это из-за него у вас расквашены физиономии. Потом я отой¬ду в сторонку, а они с тобой разберутся. Понял, мухомор?
— Понял, — сник Чучо.
—  Умница, понятливый! — Кике так хлопнул его по плечу, что тот присел.
После потасовки у всех этих отъявленных негодяев было одно общее желание — выпить. Но на много километров в округе не было ни лавки, ни кафе, ни жилого дома, в кото¬рый можно было бы постучаться и потребовать чего-то спиртного. Бандиты ходили злые и подавленные.
— Чарт нас занес в эту глухомань! — роптали они.
Кике вспомнил:
—  А у этих двух дур, которых мы сторожим, есть выпивка в холодильнике!
Чучо поддержал его:
— И они совсем полные дуры, если за вечер не вылакали все до капельки. Надо наведаться к ним, проверить.
— Шеф не велел до особого приказа заходить внутрь.
- Шеф, шеф! Поторчал бы он сам здесь ночью.
- Точно! Небось спит сейчас на шелковых простынях
- Попив на ночь дорогого коньячка...

Гости Розы и Рикардо Линаресов поднялись из-за стола и стали прощаться.
Служанка Селия убирала посуду. Почти все блюда остались нетронутыми, за исключением маисового торта, полностью уничтоженного Кандидой. Теперь она, сытая и довольная, похрапывала прямо на своем стуле.
Праздничные свечи догорели до самого основания, а цветы в хрустальной вазе поникли, будто и они почувство¬вали неладное.
Лаура чмокнула Розу в щеку:
— Советую тебе все-таки поспать, дорогая. Прими снот¬ворное.
Феликс Наварро и Рохелио пожимали руку Рикардо:
— Не унывайте! Если будут новости — звоните немед¬ленно!
Эрлинда, жена Рохелио, предложила:
— Роза, хочешь я останусь ночевать у тебя?
—  Спасибо, Эрлинда, не нужно, — махнула рукой Ро¬за. — Не волнуйся, я в порядке.
Пробило полночь, пора было расставаться. И тут раздался звонок в дверь.
Все застыли, не веря своим ушам. А потом хором выдох¬нули:
— Слава Богу!
Роза и Рикардо одновременно бросились открывать, сталкиваясь и мешая друг другу. Они долго возились с зам¬ком — руки у них дрожали.
— Вернулись, вернулись, - приговаривала Роза. Наконец дверь распахнулась.
Рикардо уже раскрыл объятия, но...                   
На пороге стояли вовсе не две девушки, а двое мужчин: мексиканец Пабло и француз с пепельными волосами, элегантный Жан-Пьер.
Оба были бледны и тяжело дышали.
Пабло коротко произнес:
— Лус!
Жан-Пьер подхватил:
— Дульсе!
И оба, не сговариваясь, выпалили одно-единственное слово:
— Опасность!
Роза, потеряв последние силы, опустилась на ковер. Ла¬ура и Эрлинда принялись хлопотать над ней.
А мужчины провели нежданных гостей в комнату, что¬бы все у них разузнать.
От общего гомона проснулась Кандида. Она тревожно обвела глазами стол, с которого уже убрали остатки трапезы.
— А что, торта больше не осталось? — разочарованно спросила она.
И, не получив ответа, обиженно поплелась на кухню: там наверняка найдется что-нибудь из еды.
Жан-Пьер, бурно жестикулируя, пытался что-то объяснить по-французски: его запас испанских слов был слишком невелик.
Никто ничего не понимал. Тогда он вынул свое служеб¬ное удостоверение, протянул его Рикардо.
—  Вы корреспондент парижской вечерней газеты? — спросил хозяин дома. — Моя дочь Дульсе недавно была в Париже.
— Дульсе, Дульсе! — закивал Жан-Пьер.
Он достал из кармана нарисованные девушкой портреты преступников, положил их на стол. Рикардо посмотрел на рисунки:
— Ну да, это работа моей дочери. Узнаю ее руку.
Он обратился к Пабло:
— Что, этот журналист хочет написать о Дульсе в своей газете?
Пабло обескураженно ответил:
— Я и сам ничего не понимаю. Ясно одно: и Лус, и Дуль¬се в опасности.
— Что же делать, что делать? — нервничал Рикардо. — Как нам сейчас, ночью, найти переводчика?
Женщины привели Розу в чувство и теперь присоединились к своим мужьям.                           
— Что-нибудь выяснили? - спросила Лаура.
Феликс развел руками:
—  Этот человек что-то знает, но он не говорит по-испански, а никто из нас не знает французского.
Неожиданно Эрлинда выступила вперед:
— Кажется, я смогу вам помочь.
Рохелио изумленно посмотрел на жену:
— Ты?!
Эрлинда густо покраснела:
— Давным-давно, когда я еще работала в ночном кафе «Твой реванш», у меня был поклонник-француз. Он учил меня своему языку. Я кое-что помню.
Рохелио нахмурился:
— Почему ты мне никогда об этом не рассказывала?
Роза оборвала его:
— Рохелио, дорогой, вы с Рикардо ужасно ревнивы, вы ревнуете даже к прошлому, но сейчас не время для семей¬ных сцен. Быть может, в эту минуту наши девочки... — Спазм сжал ей горло, не дав договорить.
—  Прости меня, Роза, — сказал Рохелио. — Эрлинда, приступай к обязанностям переводчика!
— Же вуз экут, месье, — сказала Эрлинда. — Я вас слу¬шаю!
И Жан-Пьер начал рассказывать все, о чем поведала ему когда-то Дульсе.

Желание   выпить   все   сильнее   и   сильнее   мучило бандитов.
В конце концов они сообща решили пренебречь прика¬зом шефа и наведаться к девчонкам, чтобы пошарить в хо¬лодильнике.
Шайка прибыла сюда, как было приказано, уже после приезда Мигеля: Альваро Манкони знал, что молодой инде¬ец обладает сильно развитой интуицией, и боялся, что его неуклюжие и бестолковые подручные чем-нибудь выдадут свое присутствие и спугнут жертв.
Поэтому никто из бандитов не подозревал, что узников в здании не двое, а трое. Ведь Эдуардо Наварро присо¬единился к девушкам неожиданно, по просьбе Лус. Это не входило в план операции.
Большинством голосов решили командировать к дев¬чонкам Кике и Чучо: это были самые известные мастера по части раздобывания выпивки. Кроме того, все считали их любимчиками шефа: они видели его, он с ними лично разго¬варивал. А в случае, если ослушание будет раскрыто, мож¬но на них, любимчиков, свалить всю вину. А уж простит их шеф или накажет — это их личные проблемы.
Да и Чучо с Кике были в общем-то не против. Они наде¬ялись, конфисковав у девушек спиртное, лишь часть отдать для общего пользования, а кое-что припрятать лично для себя.

Дульсе и Лус ходили по своей тюрьме туда-сюда, борясь со сном.
Холодильник был распахнут настежь: его теперь использовали вместо светильника, так как шнур, на кото¬ром висела единственная лампочка, был оборван Миге¬лем.
Нутро холодильника тускло светилось: там оставались еще баллоны пепси и кое-что из еды. Кориандровую наливку — а из спиртного только она и была оставлена пленникам — Эдуардо допил до дна.
Теперь он дремал, спрятавшись за дверцей хо¬лодильника, чтобы свет не бил в глаза.
От дверей раздалась какая-то возня — кто-то открывал замок снаружи.
Девушки насторожились и инстинктивно схватились за руки — теперь они обе составляли одно целое.
— Мигель?..
Две отвратительные фигуры шагнули к ним из темноты. Лус почувствовала, как затрепетала в ее ладони рука Дульсе.
— Они. Те самые, — почти беззвучно сообщила Дульсе, но Лус поняла бы ее и без слов. Она изо всех сил сжала руку сестры, будто пытаясь передать ей: «Держись, Дульсе. Ты не одна. Я с тобой».
Предположения Дульсе оказались верны: их злоклю¬чения связаны с происшествием в Акапулько. Она не могла ошибиться. Дважды она рисовала портреты этих людей: первый раз на курорте для Лус, второй — в Париже для Жан-Пьера.
Девушки приготовились к худшему.
Но злодеев, как ни странно, интересовали вовсе не они, а содержимое распахнутого холодильника. Их тянуло к освещенным полкам, точно магнитом.

Эдуардо Наварро одновременно с девушками услышал, как кто-то возится с замком. Внутренний голос подсказал ему: «Эдуардо, с твоей стороны будет разумнее не выходить из своего убежища. Здесь, за дверцей холодильника, ты на¬дежно спрятан. Кто бы ни подошел, лампочка изнутри хо¬лодильника слегка ослепит его, и все, что позади, будет ка-заться темным вдвойне. Выжди удобный момент, а там, может быть...»
Что «может быть», Эдуардо не решился договорить и са¬мому себе. Он затаился и стал выжидать.
Вот Кике и Чучо подходят к освещенным полкам.
Вот они начинают с ожесточением выбрасывать на стол не интересующие их продукты.
Вот они откупоривают каждый баллон с пепси-колой и пробуют на вкус в безумной надежде на то, что в каком-то из них вдруг окажется не сладкая водица, а напиток покрепче.
— Черт побери! Неужели ничего нет?
— Вот так облом! Проклятье!
Вот бандиты обнаружили графинчик из-под кориандро¬вой наливки. Нюхают его.
—  Так и есть. Эти проклятые алкоголички выдули все, до последней капельки.
—  Быть того не может! Наверняка у них где-то еще припрятано!
Затаившийся у стены Эдуардо Наварро вдруг почувст¬вовал легкий сквознячок. От входа явно тянуло свежим воздухом. Эдуардо принюхивался к нему, раздув ноздри. Если бы Дульсе в этот момент глянула ему в лицо, она признала бы, что была неправа: в нем несомненно есть что-то от дико¬го зверя. От зверя, пойманного в клетку и почуявшего шанс вырваться на свободу.
«Господи! — Сердце Эдуардо застучало так громко, что, казалось, бандиты сейчас услышат его биение. — Кажется, они забыли запереть дверь!»
Разочарованные Кике и Чучо отвернулись от бесполез¬ного холодильника.
Чучо злобно пропищал:
— Давай вежливо спросим у барышень, где они прячут спиртное.
— Очень, очень вежливо! — поддержал Кике, и в его го¬лосе слышалась явная угроза.
Эдуардо приник к земле и пополз. Его роскошный кос¬тюм, заказанный в лучшем доме моделей, собирал грязь с земляного пола. Эдуардо об этом не думал, он двигался по-пластунски. Сейчас ему пригодился опыт, полученный в детстве в престижной школе скаутов. Он старался держать¬ся ближе к стенам: туда не доставал неяркий свет крошеч¬ной лампочки, предназначенной лишь для освещения полок холодильника.
Тем временем Кике и Чучо приблизились вплотную к сестрам-близнецам.
—  Интересно, кто из них нас застукал? — Кике взял обеих за подбородки, разглядывая.
—  Гляди-ка, — изумился Чучо. — Они совершенно одинаковые. Не отличить.
Кике осклабился:
— Не найдется ли у вас выпить, барышни? Угостили бы кавалеров!
Чучо изрек философски:
— Любопытно, которая из них больше пьет? Или они хлещут на равных?
Это были последние реплики, которые слышал Эдуардо Наварро. Судьба девушек его больше не интересовала. Да¬же Лус, его невесты. Он был уже у порога.
Изгибаясь червем, он прополз в приоткрытую дверь.
Снаружи было темно. Вокруг маячили фигуры охранников. Никому из них не приходило в голову поглядеть себе под ноги, где прижалась к земле фигура не то человека, не то огромного ящера.
Затаив дыхание, Эдуардо проскользнул совсем рядом с бандитами, столпившимися у входа в предвкушении желанной выпивки.
Внутри у него все торжествовало и ликовало: «Спасен! Спасен!»
Лишь на мгновение мелькнул мучительный вопрос: «А как же девушки?»
Но беглец тут же заглушил в себе голос совести: «Про¬пади они пропадом! Главное — я спасен! Я свободен! Я! Эдуардо Наварро!»
Сначала так же ползком, потом короткими перебеж¬ками, пригнувшись, а затем уже и в полный рост побежал он в ту сторону, откуда привез их Мигель Сантасилья на своем огненном Чирино.
Невольно он вспомнил о том, как хорошо им было ехать вчетвером в легкой повозке, на мягкой войлочной подстилке. Мигель пел свои песни о доме, которым был весь мир. Они чувствовали единение в тот момент, и не только между собой, но и с целой Вселенной. Счастье, казалось, улыбалось им, и лишь удача ждала их впереди.
Эти мысли необходимо было отбросить. Иначе ему ни за что не выжить.
Сейчас можно и нужно думать лишь о себе. Удача улыб¬нулась персонально ему, Эдуардо Наварро. Надо ею вос¬пользоваться. А что тут плохого? Каждый хватает свой шанс. Упустишь — пеняй на себя. Использовал же свой шанс Мигель Сантасилья, удрав и оставив их троих на растерзание разбойникам. Теперь пришла очередь его, Эдуардо. Если девушкам повезет — они тоже как-нибудь выкру¬тятся. Или хотя бы одна из них. Но нет, ни Лус, ни Дульсе не используют свой шанс в одиночку. Сестры никогда не бросят друг друга в беде. Ну и глупо с их стороны. Он, Эду¬ардо, не такой дурак. Он хочет жить - жить во что бы то ни стало. Любой ценой.
Размышляя таким образом, Эдуардо торопливо шел в ночной темноте по зыбкой тропе меж заброшенных карье¬ров.
Отойдя на значительное расстояние от дома, где их дер¬жали в плену, он почувствовал себя в безопасности и даже начал вполголоса напевать.
Он всегда был победителем в этой жизни, собирался побеждать и впредь!

Ночью пригородные автобусы не ходят, и Мигелю пришлось до самого Мехико скакать верхом на Чирино. Когда они подъезжали к окраинному району Тлальпан, конь уже был весь в мыле.
Спешиваясь, Мигель ласково похлопал по холке своего рыжего товарища:
— Спасибо, друг, выручил.
Под уздцы он отвел коня к древней тольтекской пирамиде.
Об этом месте шла недобрая молва. По слухам, по ночам тут оживали привидения. Они охотились за человеческими жизнями, высасывая из людей душу и оставляя на земле лишь бездыханное тело.
Здесь и вправду несколько раз находили трупы. Было это делом рук привидений или недобрых людей — Мигеля сейчас не интересовало. Главное — сюда не завернет в ноч-ной час случайный прохожий. И значит, здесь можно на время оставить верного Чирино.
Дальше Мигель был намерен добираться на городском транспорте или на попутной машине.
Добираться — но куда? Где отыскать этого проклятого Вилмара Гонсалеса?
Может   быть,   сразу   же  направиться   в   первый  же полицейский участок?
Нет, это займет слишком много времени. Полицейские так медлительны! Расспросы, протоколы, заполнение блан¬ков, подписи, инстанции, кабинеты... К тому же у Мигеля нет с собой документов, они начнут выяснять и проверять, кто он и откуда...
Но предположим, обойдется без всех этих осложнений Где гарантия, то полицейские сразу же ринутся арестовы¬вать Гонсалеса? Наверняка этого не будет. В лучшем слу¬чае они откроют уголовное дело, начнут длительное рассле¬дование и так далее и тому подобное.
А подлый Вилмар Гонсалес тем временем успеет отдать приказ уничтожить Дульсе и Лус. А что, если здание конто¬ры, в котором их держат, заминировано? Стоит соединить два проводка и... Нет! Нет!
Кике сказал, что портреты Гонсалеса развешаны по горо¬ду. И правда, Мигель их явно где-то видел. Но где? Если бы можно было напрячь память так, как напрягаешь бицепсы...
Искать по всему Мехико? Спрашивать прохожих? Это бессмысленно. Тем более в такой поздний час, когда и про¬хожих-то на улицах нет.
Проповедник... Проповеди...
В церкви?
Нет, не может быть. Католический священник никогда не позволит, чтобы плакаты с его портретом приклеивались к стенам и заборам.
Проповедник — но не католический?
Протестант?
Возможно. Это уже ближе.
Протестанты действительно любят публичные выступ¬ления — на площадях, на стадионах. Чем более массовые, тем лучше. И они не чураются рекламы, ярких броских плакатов, ослепительных актерских улыбок, поклонов и рукоплесканий. Они в большей степени артисты, нежели духовные наставники.
Какая нелепость: лишь нынче утром Мигель мирно бе¬седовал с Вилмаром Гонсалесом, таким любезным, таким приятным, таким обходительным. А теперь не знает, где его найти — но уже вовсе не для любезностей.
Итак, протестантский проповедник в католической стране Кого можно завлечь на его проповеди? Лишь тех, кому совершенно нечего делать, кто заглянет ради любо¬пытства - а там, быть может, ему и понравится этот американский стиль.
Значит, речи Гонсалеса рассчитаны на отдыхающих.
Стадион отпадает: там сейчас кипят футбольные страсти.
Парк?
Парк Чапультепек!
Там бродит масса праздного народа, и там есть много просторных площадок для выступлений фольклорных кол¬лективов и карнавальных шествий!
Мигель Сантасилья вспомнил! Именно в парке Чапуль¬тепек, возле пруда, видел он афишу с улыбающейся физи¬ономией Гонсалеса. Он еще подумал тогда: «Какая ненату-ральная улыбка, точно приклеенная. Видимо, фотограф был не очень хороший». Фотограф не виноват. Это, оказывается, в самом Гонсалесе нет ничего натурального, искреннего.
Посреди огромного пруда в парке Чапультепек было два острова. К большему из них ходил паром. На острове часто устраивались какие-нибудь представления, и вот теперь — евангелистские проповеди Гонсалеса.
Пересаживаясь с автобуса на автобус, Мигель добрался до парка, бегом домчался до пруда и принялся колотить в окошко будочки паромщика.
На его счастье, паромщик ночевал здесь же. Сочтя    Мигеля    сумасшедшим    и    побоявшись    его разозлить, старик сказал, что он, конечно же, не знает, где живет Гонсалес, но у него есть знакомая, которая от пропо¬ведника без ума и следует за ним повсюду...

Через полчаса Мигель уже был на проспекте Инсурхентес, где снимал роскошную квартиру Вилмар Гонсалес.
Он нажал кнопку домофона.
— Какого черта вы звоните среди ночи? — донесся голос из динамика.
«Н-да, настоящий проповедник, нечего сказать, — подумал Мигель. — Кике был прав, когда так громко смеял¬ся надо мной».
Вслух же он сказал:
— Господин Гонсалес, это я, Мигель Сантасилъя. Прошу извинить меня за столь поздний визит, но у меня для вас экстренное сообщение.
Дверь немедленно открылась.
Он прикрыл за Мигелем дверь и только тогда тихо спросил:
— У вас какие-то распоряжения от шефа?
Мигель стоял как громом пораженный. Распоряжения от шефа? Значит, Гонсалес - вовсе не шеф? Значит, все его поиски пропали впустую? И, возмож¬но, в этот самый момент загадочный и недоступный шеф отдает роковой приказ...
Индеец схватил Вилмара Гонсалеса за грудки:
— Где шеф? Как мне его найти? Если вам дорога жизнь говорите.
Гонсалес болтался в мощных руках Мигеля, как набитый тряпьем мешок. Он растерянно моргал. Куда дева¬лась его ослепительная улыбка!
—  Тише, тише, молодой человек. Не горячитесь. Раз¬будите жену. Она ничего не знает. Я бы рад вам помочь, но я... не знаю. Один раз я видел его, но действительно не знаю ни имени, ни местонахождения.
— Это ложь!
— К сожалению, чистая правда. Он передавал мне свои распоряжения через связных. Я был уверен, что вы — один из них.
Видно было, что проповедник не обманывает. Он был слишком напуган для этого.
— Хорошо, — сказал Мигель Сантасилья. — Я все равно найду его. Вы пойдете со мной.
— Куда? — затрясся проповедник. — Если шеф увидит меня с вами, он убьет меня!
— Не волнуйтесь, господин Гонсалес. Вас не убьют. Вас будут охранять полицейские. Мы идем в ближайший участок.

Роза и Рикардо Линаресы вместе со своими гостями окружили  стол дежурного    полицейского, пытаясь объяснить ему, в чем дело.
Дежурил в участке сегодня огромный, не слишком сооб¬разительный инспектор, который лишь недавно перешел сюда из службы безопасности дорожного движения.
— Помедленнее, пожалуйста, — просил он. — И, если можно, по очереди. А то я ничего не понимаю. Итак, имена потерпевших?
Рикардо принялся диктовать по слогам:
— Лус Мария Ли-на-рес, Дульсе Мария Ли-на-рес.
Участковый крупным детским почерком вписал имена в графу бланка протокола.
— Имена заявителей?
—  Роза Линарес, Рикардо Линарес. Мы — родители похищенных девушек.
Полицейский кивнул на лежащие перед ним рисунки Дульсе:
— Имена преступников?
Рикардо начинал кипятиться:
—  Ваша обязанность выяснить это! Иначе зачем мы обращаемся в полицию?
—  Надо будет — выясним, — флегматично заверил полицейский. — Не беспокойтесь, сеньор... м-м-м... Лина¬рес.
— О Господи! — воздел руки к небу Рикардо. — Сейчас главное не выяснить, а отыскать и спасти девушек, разве это не ясно!
Полицейский кивнул:
— Отыщем. Спасем. В установленном порядке.
Феликс подскочил к столу:
— А если не в установленном порядке, а как можно быс¬трее? Мы заплатим. Вы будете довольны, господин дежур¬ный. Мы в состоянии заплатить.
Полицейский поднял на него непроницаемый взгляд:
—  Похоже, вы мне предлагаете взятку? Ваше имя, фамилия?
— Мое имя Феликс Наварро! — взорвался бизнесмен. — И я прошу от моего имени, от имени Феликса Наварро, вы¬звать сюда комиссара. Мой племянник тоже пропал вместе с девушками! Вы что, не понимаете этого?
Роза была на грани истерики. Хорошо, что Лаура и Эрлинда догадались захватить с собой успокаивающие таб¬летки и даже на случай обморока нашатырный спирт
Жан-Пьер отозвал в сторону Пабло и Эрлинду.
—  Мы теряем время, - сказал он, - Пока они тут разбираются,  я  намерен начать собственное расследо¬вание.
— Я с тобой! — с готовностью отозвался Пабло. — Я вла¬дею приемами каратэ.
— Это очень кстати, — кивнул Жан-Пьер. — А у меня есть некоторый навык по добыванию информации. Я ду¬маю, полиции не обязательно знать о наших действиях. В конце концов, я представитель прессы и выполняю задание своей редакции.
В этот момент у входа в участок раздался какой-то шум и ввалился Мигель Сантасилья, волоча за шиворот упирав¬шегося Гонсалеса.
— Задержите этого мнимого проповедника! — требовал он. — На самом деле это опасный преступник! Он участво¬вал в организации похищения Дульсе и Лус Линарес и Эдуардо Наварро!
Ошеломленные, все повернули головы к нему. Такое стечение обстоятельств!
Жан-Пьер и Пабло моментально смекнули, что этот красивый молодой индеец — их единомышленник.
— Минутку, молодой человек, — сказал участковый. — Вы тоже по этому же делу?
— Что значит «тоже»? — не понял Мигель. — Я требую задержать этого проповедника!
Полицейский посмотрел на него взглядом черепахи, го¬товящейся впасть в зимнюю спячку:
— Проповедника мы задержим. До выяснения обстоя¬тельств.
— Это противозаконно! — сопротивлялся Гонсалес. – Я требую вызвать моего адвоката!
На этот раз медлительность дежурного полицейского оказалась очень кстати:
—  Адвоката мы вызовем. Не беспокойтесь. А задер¬жание вполне законно. На двадцать четыре часа. Я же ска¬зал: до выяснения обстоятельств.
И Гонсалеса, несмотря на крики протеста, увели в отго¬роженный решеткой закуток, служивший здесь камерой предварительного заключения.
— А вы, молодой человек, — обратился полицейский к Мигелю, — подождите. Вы дадите показания, когда до вас дойдет очередь. В установленном порядке.
Мигель уже собирался стукнуть кулаком по столу, но тут Пабло мягко взял его за руку и отвел в сторонку.
Трое молодых людей о чем-то пошептались в уголке, а затем незаметно выскользнули из здания полиции.
Участковый опять углубился в заполнение протоко¬лов.
— Какие несознательные граждане, — сокрушался он с несокрушимым сознанием собственной правоты. — В борь¬бе с преступностью главное что? Порядок!

Старенький падре Игнасио решился.
Сегодня впервые в жизни он станет клятвопре¬ступником.
Он выдаст тайну исповеди, чтобы спасти жизнь своим молоденьким прихожанкам-близнецам.
Прямо в своей черной сутане семенил он маленькими торопливыми шажками в сторону полицейского участка.
Войдя туда, он увидел несколько человек, возбужденно пытающихся что-то доказать дежурному инспектору.
Падре сел на стул у стены и стал смиренно дожидаться своей очереди, шепча молитвы.

Кике и Чучо никакой выпивки, естественно, не нашли — ее просто-напросто не было. Но бандиты во всем винили Дульсе и Лус, так как им надо было на ком-то сорвать злобу.
Кике раздражало, что девушки все время продолжают держаться за руки, точно сросшись друг с другом. Он сгреб в свой огромный кулачище два тоненьких девичьих запястья и сжал их так, что суставы хрустнули.
Лус невольно вскрикнула, ища защиты:
— Эдуардо!
Ответа, естественно, не последовало. Девушки мощно оглядывались.
—  Кого это она зовет, Кике? - почесал узкую впалую грудь Чучо. — Уж не твоего ли братишку?
Кике усмехнулся:
—  Наверное. Он всегда вступается за женщин. Такое у него хобби. Только, барышня, к твоему сведению, его зовут Мигелем, а не Эдуардо. Могла бы и выучить имя своего защитника.
Чучо захихикал:
— Учи не учи, это бесполезно. Он уже далеко — тю-тю! Так что вы, бедняжки, тут совсем одни.
А девушки уже и так поняли, что они одни-одинешенъки перед лицом грозной опасности. Эдуардо исчез, улизнул. Он предал их.
— Как мы с ними поступим, Кике? — осведомился Чучо.
Но Кике отлично знал: до приказа Альваро Манкони пленницы неприкосновенны. Скорей бы поступил этот приказ! У него уже чесались руки, его терзало кровожадное желание поизмываться над жертвами.
Но поиздеваться ведь можно разными способами. Например, запугивая. Как приятно видеть, когда человек перед тобой бледнеет и трясется от страха!
Он достал из кармана миниатюрный радиотелефон но¬вейшей конструкции:
— Посмотрите на эту штуковину, барышни. Красивая, правда? Радиотелефончик. У одного человека — назовем его шефом - есть такой же. В любую минуту этот человек может поднести его к губам и приказать: Кике, пора! Дев¬чонок — убрать. И тогда вы услышите такое нежненькое, приятное «пиф-паф»! Это будет последнее, что вы ус-лышите, барышни!

Мигель свистнул - Чирино, точно привидение, возник из-за массивной колоннады, обрамлявшей древнюю пирамиду.
Жан-Пьер уже голосовал на шоссе, останавливая не¬большой грузовичок.
Пабло закинул в кузов большой мешок опилок. Затем туда же легко запрыгнул конь и залезли сами мужчины.
Грузовичок довез их до автобусного кольца и укатил восвояси. Жан-Пьер, Пабло и Мигель Сантасилья стояли у начала тропы, которая вела к месту заточения сестер-близнецов.
Индеец оседлал своего Чирино и взвалил позади седла мешок с опилками.
Пабло проковырял в мешковине дырочку, и опилки тон¬кой струйкой посыпались на землю.
— Идите точно по моему следу, — сказал Мигель. — Ни вправо, ни влево. Это единственный безопасный путь.
Полная луна вышла из-за облаков, будто бы специально для того, чтобы осветить им дорогу, и белые опилки ярко выделялись на фоне красной глинистой почвы.
— Шарль Перро! — улыбнулся Жан-Пьер. Он вспомнил французскую сказку о Мальчике-с-пальчике,  который, уходя в лес, бросал позади себя белые камушки, чтобы найти обратную дорогу.
— Вперед, Чирино! — тронул коня Мигель, и огненный друг понес его вперед, на схватку с врагами.
Жан-Пьер и Пабло зашагали следом, стараясь не укло¬няться от тоненькой белой полоски, указывавшей им путь.

Мигель Сантасилья мчался на помощь девушкам. Эдуардо Наварро, напротив, удалялся от них все дальше и дальше, покинув их в беде.
Они могли бы встретиться, но...
Но у Эдуардо не было своего Мальчика-с-пальчика. А сам он дороги не знал.
Теперь он шагал размашисто, бодро и весело, распевая уже во все горло. Он думал о том, как ловко и удачно избе¬жал опасности быть убитым бандитами, и совсем позабыл о другой опасности, о которой предупреждал Мигель: стены заброшенных карьеров очень зыбкие, тут могут быть обвалы и оползни.
Если начало пути он проделал в кромешной темноте то теперь полная луна освещала его дорогу. Эдуардо так раз¬резвился, что помчался вприпрыжку.                           
Один неверный шаг и...
Толстый глинистый пласт пополз вниз, увлекая беглеца за собой, крутя и сдавливая его, накрывая своим многотон¬ным весом.
Предательство всегда наказуемо.
Немного погодя Мигель Сантасилья, проезжая возле этого места, услышал откуда-то снизу приглушенный, тоскливый вой.
У него мелькнула беглая мысль: «Койот? Откуда тут мо¬гут взяться койоты?»
Но раздумывать над этим было некогда: надо было торопиться к Дульсе и Лус.

ГЛАВА 26
Неповоротливый дежурный инспектор полиции нако¬нец-то опросил всех: Розу Линарес, Рикардо Линареса, Рохелио Линареса, Эрлинду Линарес, Феликса Наварро, Лауру Наварро, такого-то года рождения, проживающих там-то и там-то. Он был доволен собой: во всех бумагах и документах царил полный порядок. Все было подшито в папки, каждая папка пронумерована и аккуратно надписа¬на.
Измотав всем нервы до предела, он распустил посетите¬лей по домам, обещав сообщить, когда что-нибудь вы¬яснится.                                                                         
— Хорошо-о! - удовлетворенно потянулся он и тут вспомнил, что пообещал заняться еще каким-то пропо¬ведником - Кто тут проповедник? - рявкнул он.
Сидячи за решеткой Вилмар Гонсалес вздрогнул и втянул голову в плечи.
Неожиданно со стула поднялся старенький католический священник в черной султане, до сей поры терпеливо ждавший своей очереди:
— Я проповедник.
Инспектор достал новую стопку чистых бланков:
— Имя, фамилия, год рождения...
— Сын мой, — мягко сказал падре Игнасио, — если ты не выслушаешь меня немедленно, без всех этих формаль¬ностей, то возьмешь на душу страшный грех. И будешь веч¬но гореть в адском пламени.
Инспектор, словно загипнотизированный, встал перед падре навытяжку:
— Я вас слушаю, святой отец!

Федерико Саморра — он же Альваро Манкони — имел своих людей в столичной полиции.
За домом Линаресов тоже следили его люди. Саморра был уже осведомлен о том, что родители девчо¬нок побывали в участке. Знал он и то, что туповатый инспектор продержал их там полночи, не принял никаких решительных мер, а занимался в основном оформлением бумаг. Дело, скорее всего, будет отложено в долгий ящик.
Значит, никто не будет преследовать банду по горячим следам. Можно отдавать последний приказ: уничтожить пленниц и сбросить тела в один из заброшенных карьеров. Банда успеет скрыться.
Не знал он только одного: того, что, распрощавшись с Линаресами, медлительный инспектор предстал перед слу¬гой Господа. И того, что иногда немощный старичок может оказаться сильнее самого мускулистого громилы, потому что сила не в бицепсах, а в сердце.
Сразу после недолгой беседы инспектора с падре Иг¬насио были подняты на ноги оперативные отряды всех районов Мехико и пригородов. В воздух поднялся даже полицейский вертолет.
Но рука Саморры уже тянулась к радиотелефону.

Начинало светать.
Банда кружком сидела на красноватой земле. Негодяи уныло передавали друг другу пластиковую бутыль пепси-колы. Делали по глотку и плевались от досады.
Вдруг в нагрудном кармане Кике что-то запищало Это был радиотелефон.                                           
— Кике слушает, Шеф!
— Пора! — коротко пискнул телефон и отключился.
Чучо уже потирал липкие ладони:
— Ха! Сейчас повеселимся!
Все поднимались с земли, разминая затекшие ноги. Этот сброд радовался предстоящему развлечению.
Пистолет им выдали один на всех. Совершить кровавое дело доверено было Кике, и компаньоны завидовали ему. Никто, включая самого индейца, не знал, что это должно было стать его последним деянием на белом свете. Фе¬дерико Саморра планировал убрать своего приспешника сразу по возвращении того в Мехико. А заодно и отслужившего свое Чучо.
Гордый своей особой миссией, Кике прокашлялся и приказал тоном генерала:
— Вывести заключенных!
Двое забулдыг грубо вытолкали сестер из здания нару¬жу.
Кике не торопился. Он упивался своей ведущей ролью в этом спектакле. Ему хотелось насладиться видом трепе¬щущих жертв.
Дульсе и Лус молча стояли перед своим будущим убийцей, все так же держась за руки.
Кике поигрывал пистолетом.
— Ну что, страшно? — хохотнул он. Девушки молчали.
—  Улыбнитесь же, барышня! Вас ждет приятная про¬гулка. Сейчас вы отправитесь прямиком на небеса.
— И будете летать там с ангелочками, хи-хи! - подтявкнул Чучо.
Бандиты загоготали.
Кике поднял пистолет, направил его на пленниц:
— Смотрите внимательно, барышни. Вот тут такая ма-аленькая дырочка. Из нее вылетит такая ма-аленькая пулечка. Пиф — падает одна из вас. Паф — падает другая. Не знаю только, с которой начать.
Чучо подсказал:
— Пусть они сами это решат.
— Отличная идея. Посоветуйтесь, барышни. Девушки переглянулись, взглядом прощаясь друг с дру¬гом. Затем подняли глаза на своего мучителя.
— Стреляйте скорее, что ж вы медлите! — сказала Лус.
— Может быть, вам страшно? — спросила Дульсе.
Озноб пробежал у Кике по спине. В этот момент ему действительно стало не по себе. Почему они не падают на колени, не умоляют о пощаде? Чучо даже захрюкал от смеха:
— Кике страшно!
У Кике от ярости глаза налились кровью:
— Страшно?!! Кому — мне?!
Его палец лег на курок и...
И в этот момент какой-то огненный вихрь пронесся между ним и девушками. Это был Чирино, летевший во весь опор. Мигель скатился со спины коня и шагнул к бра¬ту...
Это произошло так молниеносно, что Кике не успел отреагировать и выстрелил.
Еще какие-то секунды они стояли лицом к лицу — два брата, рожденные одной матерью.
Потом Мигель стал медленно оседать на глинистую зем¬лю, красную, цвета крови.
Пистолет выпал из руки Кике, и братоубийца остался стоять неподвижно, с протянутой вперед рукой, вытаращив безумные глаза.
Перед ним лежал его Мигель, его братишка, которого он маленьким учил плавать и скакать на коне... Это он, Кике, когда-то давно прозвал его Певчим Ягуаром...
Пуля попала прямо в родимое пятно на груди, против сердца.
Дульсе и Лус закрыли лица: впервые они сегодня рас¬цепили руки.
Даже очерствелые бандиты были потрясены случившимся. Все, кроме Чучо. Тот, согнувшись, подбирался к пистолету. Ему не терпелось заполучить бле¬стящую вороненую игрушку и пустить ее в ход.
Никто не обращал на него внимания, и он по-воровски схватил пистолет. Любовно погладив, он навел его на одну из сестер. То-то шеф похвалит его, узнав, что он один в сложной ситуации сохранил выдержку и хладнокровие!
И в этот момент позади них, слева раздалось:
— Бросить оружие! Вы окружены!
И сразу же — справа:
— Полиция!
Члены шайки кинулись врассыпную. Кике бросился к тропе:
— Куда вы, идиоты! Там опасно! За мной!
Он, как и Мигель, знал единственную дорогу, ведущую отсюда.
Тем временем из-за обрывистых краев карьера, слева и справа от здания конторы, вынырнули Жан-Пьер и Пабло. Это они вдвоем спугнули банду. Никакой полиции тут еще не было и в помине.
Они схватили ошеломленных сестер в охапку и утащили в безопасное место, под укрытие стен.
Бандиты, отталкивая друг друга, убегали по тропе прочь.

Федерико Саморра вышел из дома через черный ход. Он решил на всякий случай перебраться на другую тайную квартиру.
Что-то в его системе не сработало.
Кике никак не сообщал о выполнении приказа. Радиоте¬лефон не отвечал.
Саморра, конечно, не мог знать, что при поспешном, паническом бегстве Кике выронил телефон и тот лежал теперь на дне глубокого оврага. Однако шеф чувствовал, что дело неладно.
Но это было еще не все. Бесследно исчез Гонсалес, кото¬рого Саморра-Манкони использовал для самых тонких, са¬мых деликатных поручений. Связные побывали в квартире проповедника и сообщили, что она пуста. Слушатели, соб¬равшиеся на проповедь в парке Чапультепек, были разоча¬рованы: оратор не явился.
Люди Саморры, внедрившиеся в полицию, тоже ничего не могли сообщить. Хоть Вилмар Гонсалес и сидел в камере предварительного заключения в полицейском участке, но его анкетные данные не были занесены ни в одну картотеку. Дежурный инспектор под влиянием падре Игнасио отложил на сегодня все папки и занялся оперативной рабо¬той.
Саморра шел по людной Пасео де ла Реформа, делая вид, что разглядывает витрины магазинов, на самом же де¬ле проверяя, нет ли за ним слежки.

Роза Линарес не спала всю ночь и лишь теперь, когда солнце светило в окна, наконец забылась тяжелым сном. Тут же, на диванах, расположились Лаура и Эрлинда. Феликс и Рохелио уехали по делам. Рикардо сообщил в свою страховую компанию, что се¬годня прийти не сможет. Он боялся оставить Розу одну, бо¬ялся отойти от телефона, боялся, наоборот, подойти к теле¬фону: а вдруг плохие известия?
Наконец у него от постоянных опасений начала раска¬лываться голова. Таблетки не помогали.
«Хватит бояться! — сказал он сам себе. — Этим делу не поможешь. Необходимо проветриться».
Он вышел на улицу и побрел куда глаза глядят. Вокруг сновали люди. Начался рабочий день, и все куда-то торопились. Его, идущего медленно, то и дело толкали.
«Как много людей вокруг, — подумал Рикардо. — Сотни, тысячи, толпы! И как среди них все равно одиноко и тоскливо. Хоть бы одно знакомое лицо мелькнуло!» И оно мелькнуло.
У одной из витрин на Пасео де ла Реформа Рикардо увидел своего бывшего сотрудника, работавшего когда-то начальником отдела их страховой компании. Рикардо обрадовался.
— Федерико! — окликнул он.
Старый знакомый вздрогнул, однако не обернулся. Тогда Рикардо решил позвать по фамилии:
— Саморра!
Тот уже много лет не слышал своего настоящего имени «Видимо, кто-то из далекого прошлого. Еще до тюрьмы. А раз так — бояться нечего». В самом деле: не убегать же вдоль   по   улице,   точно   зайцу.   Это   бы   показалось подозрительным.
И Саморра оглянулся.
Каков же был его испуг при виде Рикардо Линареса: ведь он только что отдал приказ об убийстве обеих его дочерей!
Но уже через секунду преступник успокоился. Рикардо Линарес явно ни о чем не догадывался. Он просто шел поз¬дороваться со старым сослуживцем, дружелюбно про-тягивая ладонь для рукопожатия.
Саморра улыбнулся в ответ так радушно, как только су¬мел:
— Линарес! Ты ли это? Как дела?
Лицо у того потускнело:
— Плохо, Федерико. Очень плохо. Похитили двух моих девочек.
— Что ты говоришь! Не может быть! У тебя ведь, кажет¬ся, были близнецы?
— Да. И ты представляешь, вчера они пропали. А потом приезжает этот француз и говорит...
«Какой еще француз? — подумал Саморра. — Это что-то новенькое. Не вмешался ли в дело Интерпол? Надо разузнать».
—  Давай зайдем в кафе, — предложил он. — Выпьем что-нибудь, и ты все расскажешь.
Рикардо был рад, что может кому-то излить душу. И он согласился.

Комиссар полиции морского курорта Акапулько сеньор Гарбанса лично конвоировал в Мехико наемного убиицуш кличке Нины, Этот убийца, который сам по себе был лишь пешкой в сложной игре преступного мира, тем не менее представлял для  полиции огромную ценность. Он был единственным из всех арестованных, кто знал в лицо главаря огромной и разветвленной преступной группировки, Альваро Манкони. В Мехико Гарбанса надеялся устроить Ниньо несколько очных ставок с людьми, арестованными по разным поводам, но подозреваемыми в связи с Манкони. Может быть, таким образом удастся что-нибудь разузнать о неуловимом и таинственном «шефе».
Ниньо понимал, что ему грозит очень большой срок, если не высшая мера наказания. Поездку в Мехико он воспринимал как свое последнее свидание с гражданской жизнью. Пристегнутый наручниками к руке Гарбансы, он жадно смотрел в окно полицейского автомобиля: быть мо¬жет, ему больше никогда не увидеть солнечных улиц, скве¬ров, магазинов!
Понимая, что полиция пока в нем нуждается, он поз¬волил себе покапризничать.
—   Жарко,  пить хочу,  — канючил он.  — В горле пересохло.
—  Ладно уж! — махнул рукой Гарбанса и приказал водителю остановиться. — Только без шуточек, понятно?
Они вышли на Пасео де ла Реформа и заглянули в пер¬вое попавшееся кафе.
Вдруг глаза Ниньо расширились, и он с силой потянул комиссара обратно к выходу.
«Хочет бежать? — подумал Гарбанса. — Безумец! Мы же с ним соединены наручниками».
Ниньо весь трясся и не мог произнести ни слова.
— Та-та-там... — заикался он.
— В чем дело? Ну?
— Он, — справился Ниньо с нервной дрожью. — Ман¬кони.
— Точно?
— Еще бы! Я его век не забуду. Только тогда он был без усов.
—  Который? — спросил комиссар Гарбанса, еще не вполне веря в такую фантастическую удачу.
— В голубой рубашке. За угловым столиком.
Через несколько минут полиция оцепила кафе,  за¬блокировав все выходы.
К Саморре-Манкони, мирно улыбаясь, подошел моло¬дой приятный человек в штатском:
— Извините, сеньор. Можно вас на минуточку?
Посетители кафе пили соки, ели пирожные, и никто не обратил внимания на двух выходивших мужчин.
Лишь Рикардо Линарес с досадой подумал: «Ну вот. Едва встретил хорошего человека, готового выслушать и посочувствовать, и нам тут же помешали».
Он посидел в кафе еще некоторое время, надеясь, что Федерико Саморра вернется.
Но Саморра не вернулся.

Бандиты бежали по тропе, предводительствуемые Кике. Они вытянулись в длинную вереницу: двигаться можно бы¬ло только гуськом, дорога была слишком узкой.
Самые сильные и самые нетерпеливые отталкивали бе¬гущих впереди. Завязывались потасовки. Тот, кто оказы¬вался слабее, кубарем летел в пропасть.
Чучо замыкал колонну. Он не такой дурак, чтобы рвать¬ся вперед! Лучше прибежать на минуту позже, зато остать¬ся в живых.
А Кике бежал вперед автоматически, даже не задумыва¬ясь о спасении собственной жизни. Да он уже и не жил. Просто бежал.
«Мне нет прощения! — в отчаянии думал он. — Я за¬стрелил своего родного брата. Мигель! Мигель! Певчий Ягуар! Будь я проклят. На веки веков. Пусть Господь нака¬жет меня».
Точно в ответ на его мысли, прямо с небес раздалось:
— Стоять! Сопротивление бесполезно!
«Вот оно! Глас Божий!» — подумал Кике и остановился как вкопанный.
Бежавшие   позади   налетели  на  него,   и  еще  пара бандитов рухнула в карьер.
Прямо над ними рычал в небе полицейский вертолет.
Над  тропой  спустили  трап,   будто  приглашая  преступников подняться. Бежать было некуда.
Бандиты попадали на землю, как будто она могла их спрятать и спасти.
Спокойным оставался только Кике. Твердым шагом он подошел к веревочной лестнице, ухватился за канаты и стал карабкаться наверх, чтобы сдаться служителям зако-на.
На автобусном кольце уже поджидал полицейский фур¬гон с зарешеченным оконцем. Всех, кто был на тропе, пог¬рузили туда.
Рядом стоял такой же вместительный фургон, но со зна¬ком Красного Креста на кузове. Сюда вертолетчики достав¬ляли бандитов, извлеченных ими со дна карьера.
Когда подобрали всех, командир оперативного отряда сказал Кике, признав в нем главного:
— Все? Пересчитай.
Кике пересчитал и безучастно сообщил:
— Здесь на одного больше. Вот этот чужой.
Потом он невидящим взглядом уставился в стену фурго¬на, и больше от него не слыхали ни слова.
«Чужой» действительно отличался от этих забулдыг. Он был аккуратно подстрижен, а костюм, хоть и изодранный в клочья при падении с откоса, явно был сшит у хорошего портного.
Врачи, осмотрев его, пришли к заключению, что он лег¬ко отделался: все кости целы, переломов нет, есть только вывихи и сильные ушибы.
—  Пожалуй, он нуждается не в хирургах, а в психиат¬ре, — сказали медики.
Действительно, чужак был явно не в себе. Он беспре¬станно бил себя в грудь и повторял как заведенный:
—  Смелый Эдуардо! Бесстрашный Эдуардо! Благород¬ный Эдуардо!

Опасность миновала.
Сестры, Жан-Пьер и Пабло вышли из своего укрытия.
Все четверо стояли и смотрели в ту сторону, где, раскинув сильные руки с удивительно тонкими, артистическими пальцами, лежал Мигель Сантасилья.
Прекрасный огненный конь, золотом сверкающий под солнцем, подошел к нему и склонил голову к лицу своего хозяина. Казалось, он прощался с ним, оплакивал его. Это походило на эпизод из древней героической легенды. Люди смотрели на эту трагическую и величественную сцену и сердца всех четверых бились в унисон.
Вдруг Дульсе отделилась от группы и медленными ша¬гами направилась к телу Мигеля.
Никто не последовал за ней. Все понимали, что ей надо побыть с Певчим Ягуаром наедине. Даже Чирино отошел в сторону, уступая ей место.
Девушка опустилась перед убитым на колени.
Его глаза были закрыты навек. Ярко-синие глаза, сулящие их обладателю исключительную судьбу, недолгую жизнь и страшную смерть.
Погибнуть от руки собственного брата — что может быть страшнее!
Погибнуть, защищая любимую, — что может быть воз¬вышеннее!
Расшитые магическими узорами кожаные вампумы на его груди пропитались кровью. Родимое пятно против серд¬ца стало мишенью, по которой стреляли в Ягуара.
—  Прощай, Певчий Ягуар, — прошептала Дульсе. — Прощай, Мигель Сантасилья.
Она подумала и добавила:
— Прощай, Куаутемок!
Лус, с трепетом наблюдавшая эту сцену, отвернулась и, уткнувшись в грудь Пабло, разразилась рыданиями.
Пабло, гладя ее по голове, точно маленькую, растерян¬но приговаривал:
— Все пройдет, все пройдет. А что он еще мог сказать?
А Дульсе не плакала. Она словно окаменела.
Она положила руку на грудь Мигеля — туда, где пуля пробила сердце. И ей казалось, что она слышит биение.
На нее нахлынули странные видения, точно она слуша¬ла пульс самой истории.
Испанские конкистадоры пытают Куаутемока. Испан¬цы умеют пытать - на одном из их кораблей целый отсек оборудован для истязаний человека.
Люди Кортеса требуют сказать, где прячутся остатки побежденного индейского войска, куда скрылись женщины и дети.
Пытка на дыбе, пытка огнем, пытка «испанским сапо¬гом».
Но вождь ацтеков молчит. Его небесно-синие глаза спо¬койны. Он думает о чем-то своем, недоступном его мучите¬лям. И палачам становится страшно.
Дульсе внимательнее вгляделась в замысловатый рису¬нок на вампуме и вдруг постигла его глубинный смысл. Раньше это ей никогда не удавалось.
Круг, обрамляющий изображение, это защитный пок¬ров, «барьер огня», вместилище души, в которую не дано проникнуть постороннему, если хозяин сам не допустит его туда. Куаутемок не допустил туда испанцев. Мигель Сантасилья допустил туда Дульсе. Он допустил туда любовь.
Круг разомкнут на востоке и охраняется Стражем Ночи — летучей мышью.
Центральная фигура — это Святой Воин, Великий По¬велитель непостижимой мудрости, Победитель де¬монических сил.
Святой Воин окружен фигурами четырех орлов. Они олицетворяют как опасность, так и защиту, высшую помощь и поддержку. Не пройдя через опасность и ужас, нельзя познать себя и стать хозяином своей судьбы.
Орлы поддерживают на своих крыльях Священную Ра¬дугу, символ чистоты, изобилия и непрерывного счастья.
«Так вот что ты хотел сказать нам, Мигель, своей корот¬кой жизнью и внезапной смертью, — беззвучно говорила Дульсе. — Нет, не смертью — просто уходом. Потому что смерти нет и счастье непрерывно. Как много важного ты нам сообщил. А ведь мы были знакомы всего один день. Не¬правда! Мы знали друг друга всегда. И сейчас мы не расста¬емся. Для меня ты навек останешься живым, Мигель Сантасилья,    Певчий    Ягуар,    верховный    вождь   ацтеков Куаутемок!»
Жан-Пьер смотрел на Дульсе, не отрываясь. Так вот она какая!
Ожившая античная богиня, совершающая траурный ритуал над телом павшего героя.
Древнеегипетская царица в момент магического погре¬бального обряда.
Христианская мученица,   оплакивающая распятого Христа.
Вечное воплощение женственности, живущей в любую эпоху, на всех континентах.                                         
Дульсе!
Сердце Жан-Пьера разрывалось от любви и невыразимой печали.
Нежная, слабая Дульсе, которую так легко обидеть и ранить.
Сильная, непобедимая Дульсе, которую никто и ничто не сможет сломить.
«Я никогда не дам ее в обиду, — сам себе поклялся Жан-Пьер. — И я никому не отдам ее!»
Девушка почувствовала его взгляд и подняла на него сухие, блестящие глаза.
И неожиданно улыбнулась!
Это было так странно, так разительно-необычно, так контрастировало со всем происходящим, что показалось чудом.
Мир заискрился всеми цветами спектра, будто на него действительно снизошла Священная Радуга. Жизнь на¬полнилась великим, но до конца не постижимым смыслом.
Дульсе подошла к Жан-Пьеру и протянула ему обе руки.
— Ты приехал, — просто сказала она.
— Я приехал, — отозвался он.
Сестры хорошо знали французский язык. Но даже если бы они его не знали совсем, Дульсе с Жан-Пьером все равно поняли бы друг друга. Без всякого перевода. И даже вообще без всяких слов.
Мигель Сантасилья был простым парнем, родившимся в деревенской семье. Но к Дульсе он явился как Учитель. Он помог ей понять глубину я многомерность жизни. Он дал ей урок — и ушел.
А Жан-Пьер был ее земной судьбой, ее пристанищем, ее любовью. Сейчас она чувствовала это особенно остро.
— Навсегда? — спросила она.
— До самой смерти! — ответил Жан-Пьер.
— Смерти нет, — сказала Дульсе.
И Жан-Пьер серьезно согласился:
— Значит, на всю оставшуюся вечность.
Солнечный луч упал на его лицо. Глаза у Жан-Пьера были ярко-синими, совсем как у Мигеля.

Тело Мигеля Сантасильи бережно положили в его лег¬кую повозку из досочек, связанных кожаными ремнями.
Сами уселись по краям. Места хватило всем.
Чирино, осторожно ступая, сдвинул повозку с места и потащил ее прочь от злосчастного места.
Никто не оборачивался. Ведь существует примета: за¬ключенный, выйдя из тюрьмы, не должен оглядываться на нее, иначе вернется назад.
И они навсегда оставляли позади все плохое, темное, страшное, что было в их прежней жизни.
Отныне впереди лишь свет, лишь радость.
Конечно, будут и трудности. Но ведь, преодолевая пре¬пятствия, обретаешь силу. Пройдя через скорбь, овладева¬ешь мудростью.
Копыта Чирино постукивали по утрамбованной дороге, в их топоте слышался печальный и торжественный напев:
Едва вышел я —
На земле растянулся:
Звон тетивы меня обессилил.

Едва вышел я —
На горе поскользнулся:
Свист стрелы меня обессилил.
Оленья Песня. Убитый олень поет — значит, он не умер. Смерти нет! Нет и быть не может никогда, никогда!
Странно: на душе у всех было светло. За последний день все они очень изменились.
Лус сидела рядом с Пабло, и от этого ей было очень хорошо. Она чувствовала, что должна сказать что-нибудь, но никак не могла подобрать слова. И все-таки наконец решилась:
— Прости меня, Пабло.
Он улыбнулся ей слегка насмешливо:
— За что простить?
— Ну... — замялась Лус.
— А-а, понимаю, - протянул Пабло. - Из-за тебя мне не удалось посмотреть чемпионат мира по футболу. Нет не прощу.                                                                   
Все заулыбались.
Они верили: Мигель не обидится на них за эти улыбки. Ведь он всегда мечтал о том, чтобы людям жилось счастливо.
Об Эдуардо никто не вспомнил.
Какая-то большая птица пролетела прямо над повозкой, едва не задев ее крыльями, и скрылась вдали. Похожа на со¬року? Подробно разглядеть они не успели.
Пролетая, птица обронила перо, и оно медленно, плавно опустилось на грудь Мигелю — прямо туда, где зияла пуле¬вая рана.
Дульсе взяла перо в руки и едва не вскрикнула: оно ока¬залось наполовину белым, наполовину черным. А если поворачивать его под разными углами к солнцу, оно отливает всеми цветами радуги. И становится непонятно, какого оно цвета.
— Птица судьбы? — спросила Лус.
— Нашей общей судьбы, — ответила Дульсе.
Наверное, у всех хороших людей судьба общая. Потому что они всегда готовы поддержать друг друга.
Даже если они живут в разных странах и ничего друг о друге не знают.
И даже если они живут в разные эпохи и между ними пролегли сотни и тысячи лет.
Древние пророки и герои поддерживают ныне живущих.
Современные юноши и девушки продолжают своими поступками то, что было задумано их предками. Тем самым они шлют им привет.                                   
Привет вам, Икар, Спартак, Куаутемок! У нас с вами общая жизнь, общий дом.
Дом, тканный рассветом,
Дом, тучами тканный,
Дом, тканный закатом,
Дом, ливнями тканный,
Дом, тканный туманом,
Дом, тканный пыльцою.
Светлая туча вход укрывает,
Темная туча выход скрывает.
Зигзаги молний венчают кровлю.
Это моя Тропа Красоты!
— Лус! Дульсе! — кричала Роза Линарес.
— Дульсе! Лус! — восклицал Рикардо.
Родители, не в силах усидеть дома, встречали дочерей прямо у ворот.
Объятиям и поцелуям не было конца. Смех, слезы, вскрики, вздохи.
Родители со всех сторон осматривали каждую из дочек, словно желая удостовериться, что это действительно их дети, что их не подменили и что у них целы руки и ноги. И главное, головы. Их неглупые, но безрассудные головы.
Каждый что-то возбужденно говорил, и никто не слу¬шал друг друга. Наконец все вчетвером обнялись и так за¬стыли.
— Сколько можно ждать? — раздался за их спинами не¬довольный голос. — Нельзя ли немножко поторопиться?
На ступеньках стояла Кандида, и выражение ее лица было весьма сердитым.
— Тетя Кандида! Что случилось? — спросили сестры.
— Копуши, — пробурчала она. — Ни стыда, ни совести.
И, гордо вскинув голову, прошествовала в дом. Девушки последовали за ней. Едва войдя в гостиную, они все поняли.
Нетерпение Кандиды было вполне естественным.
Ведь старая добрая Томаса, узнав о благополучном воз¬вращении своих любимых девочек, испекла не один, а целых десять маисовых тортов!

0

29

ЭПИЛОГ
Лаура сидела за письменным столом, пытаясь привести в порядок свои фотографии. Поводом для этого стала не только предполагающаяся всемирная фотовыставка, но и желание подготовить какие-то фотографии для скорой свадьбы дочерей Розы. Лаура была очень рада за подругу. Наконец все испытания остались позади, Рикардо и Роза не только вновь обрели обеих дочерей, но и будущих зятьев. Теперь в доме Линаресов готовились сразу к двум свадьбам.
А у Лауры в доме настроение было не очень веселое. Всех потрясло известие о предательстве Эдуардо и его трусливом бегстве. После того как его спасли, Эдуардо попал в психиатрическую клинику, а затем уехал из Мексики в Соединенные Штаты и, как недавно сообщил брат Феликса, стал настоящим гринго.
Дон Серхио несколько раз звонил Лауре и пытался вернуть ее расположение. Но Лаура окончательно поте¬ряла к нему интерес и продолжать знакомство не собиралась, хотя обиды на дона Серхио у нее не было. Беспокоило Лауру другое: постоянное отчуждение между ней и Феликсом. Они встречались каждый день утром и вечером, и Лауре казалось, что муж хочет что-то ей ска¬зать, но не решается.
«А что, если ему известно о моем знакомстве с доном Серхио? — подумала Лаура. — Ведь нас могли видеть в рес¬торане или в городе. Вдруг кто-нибудь сообщил об этом Феликсу?»
Среди  пакета  своих  старых фотографий она вдруг увидела снимок, сделанный в Гвадалахаре в тот год, когда начался их роман с Феликсом. Это было сразу после того, как выяснилось, что вторая дочь Розы и ее муж живы, и они все собрались в Розином доме. Фотография сияющей Розы с дочерьми тоже лежала в пакете, и Лаура отложила ее, что¬бы увеличить и подарить обеим девочкам в день свадьбы. Но сейчас она смотрела на другую фотографию. Здесь у Розиного дома, в беседке, где состоялся их первый с Феликсом серьезный разговор, были сняты они оба. «Ка¬жется, фотографировал Рикардо», — подумала Лаура. Она смотрела на снимок, на себя, молодую, привлекательную и полную надежд, и сердце у нее больно сжалось. «Неужели все в прошлом?» — подумала она.
Вдруг Лаура услышала за спиной шаги мужа. Она обер¬нулась. Феликс подошел к ней, положил ей руку на плечо и тоже стал разглядывать фотографию. Выражение его лица было необычно мягким.
— Ты помнить ТОТ день? — тихо спросила Лаура.
—  Конечно, помню, — тоже тихо ответил Феликс. — Ведь  именно  тогда  я  понял,   что ты  необыкновенная женщина.
—  Правда? — Лаура давно не слышала от мужа таких слов.
—  Ну конечно, правда. — Феликс замолчал, как бы собираясь с мыслями. — Лаура, я хочу тебя спросить одну вещь.
— Спрашивай, — сказала Лаура, и сердце ее тревожно забилось.
— Я все эти недели хочу тебя спросить и не осмелива¬юсь... Лаура...  Иногда мне кажется,  что ты перестала любить меня. Это правда, что я тебе в тягость?
Лаура была так ошеломлена, что сразу не смогла соб¬раться с мыслями. Она пристально вглядывалась в лицо му¬жа, пытаясь понять его чувства.
—  И что, это тебя так беспокоило? — еще не веря, спросила она.
—  Ну конечно, Лаура. Я боялся, что слишком скучен для тебя. Ведь ты особенная женщина и привыкла общаться со знаменитыми людьми. Я даже боялся вечерами идти до¬мой не зная, как ты меня встретишь.
— Но, Феликс, — воскликнула пораженная Лаура, — ведь я же люблю тебя! Если меня что и огорчало, то это сознание, что мы отдаляемся друг от друга. Для меня самое главное — это ты и Феликсито, и я хочу быть тебе необходимой.
—  О Лаура, - произнес Феликс, целуя ее, - ты мне нужна. И я никогда больше не позволю нам отдаляться друг от друга.                                                                         
Позже, когда они обнимались в постели, где они так дол¬го не были вместе, Феликс вдруг рассмеялся.
—  Ты представляешь, я до того себя убедил, что ты не выносишь моего присутствия, что заказал тебе каюту на теплоходе, который совершает круиз по Карибскому морю. Думал хоть этим тебя задобрить.
— Ну уж нет, сеньор Наварро, — сказала Лаура, целуя его, — я согласна отправиться в круиз, только если будет двухместная каюта и моим попутчиком будешь ты.
— Я согласен, — обрадовался Феликс.

Прошло несколько месяцев. Прохладным январским ут¬ром, когда даже в Мехико приходится набрасывать на плечи легкое пальто, к стоящему в центре города бронзово¬му памятнику народному герою Куаутемоку подошли три молодые пары. Одна из юных женщин держала в руках бу¬кет роз.
—  Как он все-таки похож на него, — сказала она. — Помнишь, как он стоял здесь?
—  Бедный Мигель, — вздохнула вторая, которая была бы почти неотличима от первой, если бы не заметный уже живот, выдававший ее беременность. — Если бы не он, где мы все были бы...
— И если бы не наши мужья, — сквозь слезы улыбнулась первая и, обратившись к своему спутнику, добавила: — Жан-Пьер, ты напишешь об этом? Ведь теперь ты специаль¬ный корреспондент в Мексике и должен Рассказывать об этой стране так, чтобы люди за океаном тоже полюбили ее так, как любим мы.
— Конечно, напишу, Дульсе, дорогая. — Жан-Пьер говорил по-испански, и, хотя иностранный акцент был еще очень заметным, в услугах переводчицы он больше не нуждался. — Мне хочется написать не просто серию статей, а целую книгу о вашем удивительном народе.
—  И обо мне не забудь! — засмеялась третья из под¬руг, в которой было легко узнать никогда не унывающую Чату.
—   Чата,  ну конечно,  Жан-Пьер самым подробным образом опишет вашу свадьбу. Ведь он еще не был на на¬стоящей мексиканской свадьбе. Где вы решили ее отпраз-дновать?
— Сначала у меня дома, а потом в Куэрнаваке у родите¬лей Тересы, — ответил Антонио Суарес. — Там будет как раз самое интересное — традиционные танцы, песни.
—  А угощение! Моя мама так готовит, что пальчики оближешь, даже простые маисовые лепешки с таким соусом подаст, что целое блюдо съешь!
— А нас с Луситой вы пригласите? — смеясь, спросил Пабло. — Если, конечно, она будет хорошо себя чувство¬вать.
— Ты еще спрашиваешь! — воскликнула Чата. — Ведь она-то нас и познакомила, как же мы можем о ней забыть.
Уходя, они еще раз оглянулись на гордое индейское лицо Куаутемока.
—  Одни умирают, другие рождаются, — грустно за¬метила Дульсе. — Но лучше бы он остался жив.
— А как вы решили назвать ребенка, или еще не думали об этом? — спросила у Лус Чата.
— Я была на ультразвуковой диагностике, — ответила Лус, — и мне сказали, что у меня будет девочка. Я хочу на¬звать ее Розой.
— Еще одна Дикая Роза? — улыбнулся Жан-Пьер.
— Конечно! — ответила Лус. — Это ведь душа Мексики.

Конец!  :flag:

0

30

влюбилась в книгу)) и когда читала  заочно в париж))).  а он прекрасен..была..знаю))

0

31

Большое спасибо за текстовое оформление книги. Почитаю с большим удовольствием.

Отредактировано LENA198526 (31.03.2015 21:09)

0

32

Огромное спасибо тем, кто выкладывает книги) с радостью прочитаю и поностальгирую)

0