www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Королева юга \ La Reina del Sur

Сообщений 61 страница 65 из 65

61

Глава 17. Мой стакан остался недопитым

Над Кульяканом, штат Синалоа, шел дождь, и дом в районе Чапультепек, казалось, был заключен в серую печаль, словно в большой воздушный пузырь. Будто существовала четкая граница между цветами и оттенками сада и свинцовыми тонами за пределами его. Самые крупные капли дождя растекались по стеклам длинными струйками, отчего все за окном выглядело волнистым, а зелень травы и кроны индийских лавров смешивались, расплываясь, с оранжевыми, белыми, лиловыми и красными пятнами цветов; однако все цвета умирали там, где вздымались высокие стены, окружающие сад. За ними существовала лишь размытая, унылая панорама, в которой за невидимым провалом русла Тамасулы едва можно было различить только две башни и большой белый купол собора, а дальше за ним, справа, выложенные желтыми изразцами башенки церкви Святилища Господня.
Тереса стояла у окна небольшой гостиной на втором этаже, хотя полковник Эдгар Ледесма, заместитель командующего Девятой военной зоной, убеждал ее не делать этого. Каждое окно, сказал он, глядя на нее своими холодными глазами опытного и ко всему привычного военного, – это шанс для снайпера. А вы, сеньора, приехали сюда не для того, чтобы давать шансы кому бы то ни было. Полковник Ледесма достойно нес свои пять десятков прожитых лет: полевая форма, очень коротко, как у молоденького солдатика-новобранца, подстриженные волосы, корректное, приятное обращение. Но Тереса была уже по горло сыта ограниченным обзором из окон первого этажа, большой гостиной, обставленной вычурной мебелью вперемешку со стеклом, пластиком и кошмарными картинами на стенах (дом был реквизирован у одного наркобарона, сейчас отбывавшего срок в Пуэнте-Гранде), террасой и крыльцом, откуда были видны только кусочек сада и пустой бассейн. Сверху же она угадывала вдали очертания города Кульякан, дополняя их тем, что хранила в памяти. А еще ей был виден один из федералов, несших службу внутри ограды: в фуражке и непромокаемом плаще, натянутом на пуленепробиваемый жилет, с автоматом Р-15 в руках, он курил, прислонившись спиной к стволу мангового дерева, под кроной которого прятался от дождя. Значительно дальше, за воротами, выходящими на улицу Генерала Анайи, виднелся армейский фургон, а рядом – зеленые силуэты двух солдат, охранявших его в полном боевом снаряжении. Так предусмотрено соглашением, сообщил ей полковник Ледесма четыре дня назад, когда самолет «Лирджет», доставивший ее специальным рейсом из Майами (единственная остановка после Мадрида: ДЭА рекомендовал не делать никаких промежуточных посадок на мексиканской земле), приземлился в аэропорту Кульякана. Девятая зона брала на себя ответственность за общую безопасность, а за ближнюю отвечали федералы. Судебную полицию и дорожников решено было не привлекать, потому что обычно они оказывались более податливыми на подкуп, а некоторые довольно регулярно служили наркобаронам киллерами. Федералы также бывали неравнодушны к пачке долларов, однако элитная группа, доставленная из столицы (в нее запретили включать агентов, имеющих родственные или дружеские связи в Синалоа), как говорили, была неоднократно проверена в деле и доказала свою порядочность и эффективность. Что касается военных, не то чтобы они были абсолютно неподкупны, но их дисциплина и организованность повышали им цену. Военных труднее купить, а кроме того, их больше уважали. Даже когда они занимались в горах конфискациями, крестьяне считали, что они выполняют свою работу, не превращая ее в сведение счетов. Сам полковник Ледесма пользовался репутацией человека порядочного и твердого. К тому же от рук наркомафиози погиб его сын, молодой лейтенант. Это говорило само за себя.
– Вы бы отошли отсюда, хозяйка. Не дай бог, сквозняк.
– Будет тебе, Крапчатый, – улыбнулась она в ответ. – Не говори глупостей.
Похоже на странный сон: Тереса будто наблюдала некую цепь ситуаций, происходящих не с ней. Последние две недели выстроились в ее памяти как последовательность книжных глав, насыщенных событиями и четко отграниченных друг от друга. Ночь последней операции. Тео Альхарафе, читающий в тенях каюты, что для него все кончено. Эктор Тапиа и Вилли Ранхель, изумленно уставившиеся на нее в номере отеля «Пуэнте Романо» после того, как она изложила им свое решение и свои требования: не столица, а Кульякан. Дела надо делать как следует, сказала она, или не браться за них вовсе. Подписание приватных документов с гарантиями с обеих сторон в присутствии посла Соединенных Штатов в Мадриде, высокопоставленного чиновника из испанского Министерства юстиции и еще одного из Министерства иностранных дел. А потом, когда корабли были уже сожжены, долгое путешествие над Атлантикой, техническая остановка на взлетно-посадочной полосе аэропорта Майами, оцепленный полицейскими «Лирджет», лицо Поте Гальвеса, непроницаемое всякий раз, когда их взгляды встречались.
Вас все время будут стремиться убить, предупредил Вилли Ранхель. Вас, вашего телохранителя и любое живое существо рядом с вами. Так что постарайтесь быть осторожной. Ранхель проводил Тересу до Майами, по пути передав ей всю необходимую информацию. Проинструктировав ее относительно того, чего от нее ожидают, и того, чего может ожидать она. Будущее – если таковому суждено было иметь место – включало в себя помощь в устройстве там, где ей будет угодно, на ближайшие пять лет: Америка или Европа, новое имя плюс американский паспорт, официальная защита или предоставление полной свободы действий, если таков будет ее выбор. А когда она ответила, что ее будущее – только ее дело, спасибо, он потер руки и кивнул. В конце концов, согласно подсчетам ДЭА, состояние Тересы Мендоса, надежно размещенное в швейцарских и карибских банках, составляло от пятидесяти до ста миллионов долларов.
Она стояла и смотрела, как за стеклами льет дождь.
Кульякан. В ночь своего прибытия, спускаясь к конвою из военных и федералов, ожидавшему ее у подножия трапа, Тереса различила справа желтую башню старого аэропорта, перед которым на летном поле по-прежнему стояли десятки «Сессн» и «Пайперов», а слева – строящиеся новые сооружения. «Субурбан», в который она села вместе с Поте Гальвесом, был бронированный, с затемненными стеклами. Они ехали только втроем – она, Поте и шофер; на приборной доске работало радио, настроенное на полицейскую волну. Синие и красные огни, солдаты в боевых касках, федералы в штатском и темно-сером, вооруженные до зубов, в кузовах военных фургонов и открытых дверцах других «субурбанов», бейсболки, блестящие от дождя плащи, пулеметы, нацеленные во все стороны, радиоантенны, подрагивавшие, когда машины под вой сирен поворачивали, не сбавляя скорости. Черт побери. Кто бы мог подумать, говорило лицо Поте Гальвеса, что мы будем возвращаться вот так. Они промчались вдоль бульвара Сапаты и у бензоколонки Эль-Валье свернули на Либрамьенто-Норте. Потом была набережная с тополями и большими ивами, льющими свои ветви на землю вместе со струями дождя, огни города, знакомые уголки, мост, темное русло реки Тамасула, район Чапультепек. Тереса думала, что вновь оказавшись здесь, испытает какие-то особенные чувства, но обнаружила, что, в общем-то, нет большой разницы между «тут» и «там». Она не испытывала ни волнения, ни страха. За время этого переезда они с Поте Гальвесом много раз встречались глазами. В конце концов она спросила: какие мысли бродят у тебя в голове, Крапчатый?
Он немного помолчал, глядя в окно; его усы чернели на лице, как мазок краски, а когда машина проезжала мимо какого-нибудь источника света, тени от капель воды на стекле падали на это лицо, прибавляя ему темных пятен. Ну, однако, хозяйка, ничего такого особенного, ответил он наконец. Только странно как-то. Киллер произнес это ровным голосом, и его лицо индейца-северянина было бесстрастно. Он сидел рядом на кожаном сиденье – очень прямо, не откидываясь на спинку, сложив руки на животе. И в первый раз после той ночи в далеком подвале в Нуэва-Андалусии он показался Тересе беззащитным. Его разоружили, хотя предусматривалось, что, помимо федералов в саду и солдат на улице, окруживших усадьбу по периметру, в доме будет оружие для личной самообороны. Время от времени, узнав то или иное место, он оглядывался, чтобы еще раз посмотреть на него в окно. Не разжимая губ. Безмолвный, как перед отъездом из Марбельи, когда Тереса, усадив его напротив, объяснила, зачем она едет в Мексику. Зачем они едут. Не ради того, чтобы указывать пальцем на кого бы то ни было, а чтобы предъявить крупный счет одному сукину сыну. Только ему и никому больше. Некоторое время Поте размышлял. Скажи мне честно, что ты думаешь, потребовала Тереса. Мне нужно знать это, прежде чем я позволю тебе со мной ехать. Ну, однако, я ничего не думаю, последовал ответ. И я говорю это вам, или, вернее, не говорю то, что не говорю, со всем моим уважением. Может, у меня даже есть кое-какие чувства, хозяйка. Зачем говорить, что нет, если да. Но то, что у меня есть или чего нет – это мое дело. Мое, однако. Вы считаете, что надо делать то-то и то-то, вы это делаете, и все. Вы решили ехать, а я что? Я еду с вами.
Она отошла от окна к столу за сигаретой. Пачка «Фарос» по-прежнему лежала там вместе с «зиг-зауэром» и тремя магазинами, набитыми патронами «парабеллум» девятого калибра. Тереса не была знакома с этим оружием, и Поте Гальвес целое утро учил ее разбирать и собирать его с закрытыми глазами. Если они придут ночью, а у вас заест оружие, хозяйка, лучше бы вам уметь поправить, что надо, не зажигая света. Сейчас он подал ей зажженную спичку, на мгновение склонил голову, когда она сказала «спасибо», а потом, подойдя к окну, туда, где только что стояла Тереса, выглянул наружу.
– Все в порядке, – сказала она, выдохнув дым.
Это было такое удовольствие – после стольких лет снова курить «Фарос». Киллер пожал плечами: в таком месте, как Кульякан, слово «порядок» весьма относительно. Потом вышел в коридор, и Тереса услышала, как он разговаривает с одним из федералов в доме. Трое внутри, шестеро в саду, два десятка солдат по внешнему периметру сада – меняясь каждые двенадцать часов, они держали на расстоянии любопытных, журналистов и злодеев, уже наверняка бродивших вокруг усадьбы в ожидании удобного момента.
Интересно, подумала она, сколько дает за мою шкуру депутат и кандидат в сенаторы от Синалоа дон Эпифанио Варгас.
– Сколько, по-твоему, мы с тобой стоим, Крапчатый?
Он снова появился в дверях, похожий на неуклюжего медведя: Поте всегда становился таким, когда боялся чересчур мозолить глаза. С виду спокойный, как обычно. Но под его полуопущенными веками Тереса заметила огонек тревоги.
– Ну, меня-то шлепнут бесплатно, хозяйка… А вы теперь для них лакомый кусочек. Никто не полезет в это дело меньше чем за кругленькую сумму.
– И кто это будет? Кто-нибудь из нашей охраны или люди снаружи?
Он посопел, наморщив усы и лоб.
– Думаю, снаружи. Тот народ, что занимается наркотой, и полиция одним миром мазаны, но не всегда, хотя иногда да… Понимаете?
– Более или менее.
– Это чистая правда. А что до солдат, полковник мне очень уж по душе. Хороший мужик… Не из тех, кто отсиживается в кустах.
– Ну там и посмотрим, верно?
– Однако, хорошо бы, чтоб так, донья. Посмотреть, да и смыться.
Тереса усмехнулась. Она понимала своего телохранителя. Ожидание всегда хуже, чем то, чего, собственно, ожидаешь, даже если не ждешь ничего хорошего.
Как бы то ни было, она приняла дополнительные меры. Превентивные. Она больше не была неопытной девчонкой, имела средства и знала, как следует делать подобные дела. Путешествие в Кульякан было предварено информационной кампанией на соответствующих уровнях, включая местную прессу, под лозунгом: только Варгас. Никаких наводок, никакого указующего перста: это дело личное, как дуэль в лощине, а остальные могут наслаждаться зрелищем. В полной безопасности. Больше ни одного имени, ни одной даты. Ничего. Только дон Эпифанио, она и призрак Блондина Давиды, сгоревшего на Хребте дьявола двенадцать лет назад. Не донос, а месть – ограниченная и личная. Такое вполне могло встретить понимание в Синалоа, где на первое смотрели очень плохо, а второе являлось повседневной нормой и обычным источником пополнения числа могил на кладбищах. Таков был договор, заключенный в отеле «Пуэнте Романо», и правительство Мексики согласилось с ним. Согласились, скрепя сердце, даже американцы. Конкретное свидетельство и конкретное имя. Даже Сесар Бэтмен Гуэмес или другие главари наркомафии, в прошлом близкие к Эпифанио Варгасу, могли не опасаться угрозы. Это, по предположениям, должно было в достаточной степени успокоить Бэтмена и остальных. А также увеличивало шансы Тересы выжить и сокращало количество флангов, нуждающихся в прикрытии. В конце концов, в акульем мире денег и синалоанской наркополитики дон Эпифанио, нынешний или прежний союзник, великий человек местного значения, являлся также и соперником, а рано или поздно должен был стать врагом. Поэтому многих бы вполне устроило, чтобы кто-нибудь вывел его из игры за такую невысокую цену.
Зазвонил телефон. Поте Гальвес взял трубку, а потом застыл, уставившись на Тересу, как будто с того конца линии до него донеслось имя призрака. Однако она ничуть не удивилась. Она ждала этого звонка четыре дня. И он уже запаздывал.
– Это нарушение, сеньора. У меня нет разрешения на подобные вещи.
Полковник Эдгар Ледесма стоял на ковре гостиной: руки сложены за спиной, полевая форма тщательно отутюжена, блестящие сапоги влажны от дождя. Эта короткая солдатская стрижка, седина и все остальное очень идут ему, подумала Тереса. Такой воспитанный, такой аккуратный. Немного похож на того жандармского капитана, который давным-давно приходил ко мне в Марбелье, только я не помню его имени.
– Осталось меньше суток до вашего выступления перед Генеральным прокурором.
Тереса продолжала курить, сидя, закинув ногу на ногу. Со всеми удобствами. Глядя на него снизу вверх. Тщательно расставляя все точки над «и».
– Позвольте напомнить вам, полковник. Я нахожусь здесь не в качестве пленной.
– Разумеется, нет.
– Если я принимаю вашу защиту, то лишь потому, что хочу принимать ее. Но никто не может помешать мне пойти или поехать туда, куда я захочу… Таков был договор.
Ледесма переступил с ноги на ногу. Теперь он смотрел на адвоката Гавириа из службы Генерального прокурора страны – своего, так сказать, связного с гражданскими властями, занимавшимися этим делом. Гавириа тоже стоял – чуть поодаль; позади него прислонился к дверному косяку Поте Гальвес, а из-за его плеча, из коридора, выглядывал адъютант полковника, молоденький лейтенант.
– Скажите сеньоре, – взмолился полковник, – что она просит о невозможном.
Гавириа, щуплый человек с приятными манерами, очень аккуратно выбритый и одетый, подтвердил, что Ледесма прав. Тереса мельком взглянула на него и отвела глаза, словно не заметила.
– Я ни о чем не прошу, полковник, – сказала она. – Я только сообщаю вам, что намереваюсь сегодня, во второй половине дня, выехать отсюда на полтора часа. Поскольку у меня намечена встреча в городе… Вы можете принять меры безопасности или не принимать их.
Ледесма беспомощно покачал головой:
– Федеральные законы запрещают мне перемещать войска по городу. Из-за тех моих людей, что находятся там, снаружи, уже возникли проблемы.
– Да и гражданские власти, со своей стороны… – начал было Гавириа.
Тереса с размаху ткнула сигарету в пепельницу – с такой силой, что раскаленные крошки табака попали ей на ногти.
– Не переживайте, адвокат. Ни капельки. Свое обещание гражданской власти я выполню завтра, в точно указанное время.
– Следовало бы учесть, что с юридической точки зрения…
– Послушайте, у меня весь отель «Сан Маркос» битком набит адвокатами, которые обходятся мне в целое состояние… – Она кивком указала на телефон. – Скольким вы хотите, чтобы я позвонила?
– Это может оказаться ловушкой, – вставил полковник.
– Черт побери. Да что вы говорите.
Ледесма провел ладонью по голове, потом прошелся по комнате. Встревоженный взгляд Гавириа следовал за ним.
– Я должен проконсультироваться с моим начальством.
– Консультируйтесь с кем хотите, – ответила Тереса. – Но имейте в виду: если мне не дадут поехать на эту встречу, я буду считать, что меня задерживают здесь, несмотря на обязательства, взятые на себя правительством. А это нарушение договора, который в таком случае теряет силу… Кроме того, напоминаю вам обоим, что в Мексике против меня не выдвинуто никаких обвинений.
– Что дает вам этот риск?
Было очевидно, что он искренне пытается понять.
Опустив закинутую ногу на пол, Тереса обеими руками разгладила складки на черных шелковых брюках.
– Что он мне дает или что отнимает – мое дело. И вас это не касается, – отрезала она. Мгновение спустя она услышала, как полковник вдохнул и выдохнул, подавляя гнев. Они с Гавириа снова переглянулись.
– Я запрошу инструкции, – сказал полковник.
– Я тоже, – добавил чиновник.
– Ладно. Запрашивайте все, что вам угодно. А пока что я требую, чтобы ровно в семь часов у дверей стояла машина. И чтобы в ней сидел этот парень, – она кивком указала на Поте Гальвеса, – хорошо вооруженный… Все, что будет вокруг или сверху полковник, – дело ваше.
Она проговорила это, все время глядя на Ледесму. А сейчас, прикинула она, я могу позволить себе чуть-чуть улыбнуться. Их сильно впечатляет, когда баба улыбается, выкручивая им руки. Вот так, ребята. Чтобы вы не слишком зазнавались.
Шшшик, шшшик. Шшшик, шшшик. Монотонное шарканье работающих дворников вплеталось в стук дождя, грохотавшего по крыше «субурбана», как град пуль. Когда машина свернула налево и покатила по проспекту Инсурхентес, Поте Гальвес, сидевший рядом с водителем-федералом, глянул по сторонам и положил обе руки на «козий рог» – АК-47, который держал на коленях. Кроме того, в кармане пиджака у него лежал передатчик, настроенный на ту же волну, что и радио «субурбана», и Тереса с заднего сиденья слышала голоса агентов и солдат, принимавших участие в этой вылазке. Объект Один, Объект Два, говорили они. Объектом Один была она сама. А с Объектом Два ей предстояло вот-вот встретиться.
Шшшик, шшшик. Шшшик, шшшик. Вечер еще не наступил, но от серого неба на улицах было темновато, и в некоторых магазинах уже зажглись витрины и вывески. Дождь множил и дробил свет фар. «Субурбан» и его эскорт – две машины с федералами и три фургона с солдатами, сидящими за щитками пулеметов, – вздымали водяные крылья в буром потоке, который заполнял улицы и тек к Тамасуле, переполняя сточные трубы и канавы. По небу вдоль горизонта пролегла широкая черная полоса, на фоне которой вырисовывались самые высокие здания проспекта, а ниже – багровая, казалось, прогибающаяся под тяжестью черной.
– Оцепление, хозяйка, – сказал Поте Гальвес.
Лязгнул передернутый затвор «козьего рога», и водитель искоса бросил беспокойный взгляд на киллера.
«Субурбан» не замедлил хода, но Тереса успела увидеть солдат в боевых касках, с Р-15 и М-16 в руках, которые, остановив и заставив припарковаться в стороне две полицейские машины, совершенно открыто держали на мушке сидевших в них людей в форме. Было очевидно, что полковник Ледесма знает свое дело и что, поломав голову, как обойти законы, запрещающие передвижение войск в пределах города, он все-таки нашел решение: в конце концов, осадное положение для военного – состояние почти естественное. Тереса заметила еще солдат и федералов, выстроенных под деревьями, разделяющими проспект вдоль; регулировщики заворачивали машины в боковые улицы. А там, между железнодорожными путями и большим квадратным административным зданием, стояла часовня Мальверде – маленькая, куда меньше той, которую помнила Тереса все эти двенадцать лет.
Воспоминания. Она вдруг поняла, что за все время этого долгого путешествия туда и обратно она убедилась лишь в трех вещах, касающихся жизни и людей: они убивают, помнят и умирают. Потому что наступает момент, подумала она, когда смотришь вперед, а видишь только то, что позади: трупы, которые один за другим оставались у тебя за спиной, пока ты шла. Где-то среди них и твой, только ты не знаешь об этом. Пока наконец не увидишь его. И тогда узнаешь.
Она искала себя в тенях маленькой часовни, в безмятежном покое скамейки, стоящей справа от изображения святого, в полумраке, красноватом от пламени свечей, которые горели, слабо потрескивая, среди цветов и даров, развешанных по стене. Дневной свет угасал очень быстро, и мелькающие сине-красные огни одной из машин федералов, освещавшие вход, казались все ярче по мере того, как сгущались грязно-серые сумерки. Остановившись перед святым Мальверде, глядя на его черные, словно крашенные в парикмахерской волосы, белую куртку, шейный платок, по-индейски узковатые глаза и пышные усы, Тереса пошевелила было губами, чтобы помолиться, как когда-то –
мой путь и поможет мне вернуться, – но так и не смогла вспомнить никакой молитвы. Может, это кощунство, вдруг пришло ей в голову. Может, не следовало назначать встречу в этом месте. Наверное, время сделало меня тупой и заносчивой, и теперь наступил час расплаты.

Свернутый текст


17.    La mitad de mi copa dejé servida

Llovía sobre Culiacán, Sinaloa; y la casa de la colonia Chapultepec parecía encerrada en una burbuja de tristeza gris. Era como si hubiese una frontera definida entre los colores del jardín y los tonos plomizos de afuera: en los cristales de la ventana, las gotas de lluvia más gruesas se desmoronaban en largos regueros que hacían ondular el paisaje, mezclando el verde de la hierba y las copas de los laureles de la India con el naranja de la flor del tabachín, el blanco de los capiros, el lila y rojo de las amapas y buganvillas; pero el color moría en los altos muros que rodeaban el jardín. Más allá sólo existía un panorama difuso, triste, en el que apenas podían distinguirse, tras el foso invisible del Tamazula, las dos torres y la gran cúpula blanca de la catedral, y más lejos, a la derecha, las torres con azulejos amarillos de la iglesia del Santuario.
Teresa estaba junto a la ventana de un saloncito del piso superior, contemplando el paisaje, aunque el coronel Edgar Ledesma, subcomandante de la Novena Zona Militar, aconsejaba que no hiciera eso. Cada ventana, había dicho mirándola con sus ojos de guerrero frío y eficiente, es una oportunidad para un francotirador. Y usted, señora, no ha venido a dar oportunidades. El coronel Ledesma era un tipo agradable, correcto, que llevaba la cincuentena muy airoso, con su uniforme y el pelo rapado como si fuese un guachito joven. Pero ella estaba harta de la limitada visión de la planta baja, el gran salón con muebles de Concordia mezclados con metacrilato y cuadros espantosos en las paredes -la casa había sido incautada por el Gobierno a un narco que cumplía condena en Puente Grande-, las ventanas y el porche que sólo dejaban ver un poco de jardín y la piscina vacía. Desde arriba podía adivinar a lo lejos, recomponiéndola con ayuda de su memoria, la ciudad de Culiacán. También veía a uno de los federales que se encargaban de la escolta en el recinto interior: un hombre con el impermeable abultado por el chaleco antibalas, con gorra y un fusil Errequince en las manos, que fumaba protegido del agua con la espalda contra el tronco de un mango. Bastante más lejos, tras la verja de la entrada que daba a la calle General Anaya, se distinguía una camioneta militar y las siluetas verdes de dos guachos que montaban guardia con equipo de combate. Ése era el acuerdo, la había informado el coronel Ledesma cuatro días atrás, cuando el Learjet en vuelo especial que la traía desde Miami -única escala desde Madrid, pues la DEA desaconsejaba cualquier parada intermedia en suelo mejicano- aterrizó en el aeropuerto de Culiacán. La Novena Zona se encargaba de la seguridad general, y los federales corrían a cargo de la seguridad cercana. Quedaban descartados del operativo tránsitos y judiciales, por considerarse más fáciles de infiltrar, y por la constancia de que algunos actuaban de sicarios para trabajos sucios del narco. También los federales eran asequibles a un fajo de dólares; pero el grupo de élite asignado a esa misión, traído del Distrito Federal -estaba vetada la intervención de agentes que tuvieran conexiones sinaloenses-, estaba probado, decían, en integridad y eficacia. Respecto a los militares, no es que resultaran incorruptibles; pero su disciplina y organización los hacía más caros. Más difíciles de comprar, y también más respetados. Incluso cuando decomisaban en la sierra, los campesinos consideraban que hacían su trabajo sin buscar arreglos. En concreto, el coronel Ledesma tenía fama de íntegro y duro. También le habían matado a un hijo teniente, los narcos. Eso ayudaba mucho.
-Debería apartarse de ahí, patrona. Por las corrientes de aire.
-Chale, Pinto -le sonreía al gatillero-. No mames.
Había sido una especie de sueño extraño; como asistir a una cadena de situaciones que no le estuvieran ocurriendo a ella. Las últimas dos semanas se ordenaban en su recuerdo igual que una sucesión de capítulos intensos y perfectamente definidos. La noche de la última operación. Teo Aljarafe leyendo la ausencia de futuro en las sombras del camarote. Héctor Tapia y Willy Rangel mirándola estupefactos en una suite del hotel Puente Romano, cuando planteó su decisión y sus exigencias: Culiacán en lugar del Distrito Federal -las cosas se hacen bien hechas, dijo, o no se hacen-. La firma de documentos privados con garantías por ambas partes, en presencia del embajador de Estados Unidos en Madrid, un alto funcionario del ministerio español de justicia y otro de Asuntos Exteriores. Y después, quemadas las naves, el largo viaje sobre el Atlántico, la escala técnica en la pista de Miami con el Learjet rodeado de policías, la cara inescrutable de Pote Gálvez cada vez que se cruzaban sus miradas. La van a querer matar todo el tiempo, advirtió Willy Rangel. A usted, a su guardaespaldas y a todo el que respire alrededor. Así que procure cuidarse. Rangel la acompañó hasta Miami, poniendo a punto lo necesario. Instruyéndola sobre lo que se esperaba de ella y sobre lo que ella podía esperar. El después -si había después- incluía facilidades durante los siguientes cinco años para establecerse donde quisiera: América o Europa, nueva identidad incluyendo pasaporte norteamericano, protección oficial, o dejarla a su aire si lo deseaba. Y cuando ella respondió que el después era sólo asunto suyo, gracias, el otro se frotó la nariz y asintió como si se hiciera cargo. A fin de cuentas, la DEA le calculaba a Teresa Mendoza unos fondos seguros, en bancos suizos y del Caribe, de entre cincuenta y cien millones de dólares.
Siguió viendo caer la lluvia tras los cristales. Culiacán. La noche de su llegada, cuando abordaba a pie de escalerilla el convoy de militares y federales que aguardaba en la pista, Teresa había descubierto a la derecha la antigua torre amarilla del viejo aeropuerto, aún con docenas de Cessnas y Piper estacionadas, y a la izquierda las nuevas instalaciones en construcción. La Suburban donde se instaló con Pote Gálvez era blindada, con cristales ahumados. Dentro iban sólo ella, Pote y el chófer, que llevaba una radio encendida en frecuencia policial en el salpicadero. Había luces azules y rojas, guachos con cascos de combate, federales de paisano y de gris oscuro armados hasta los dientes en la parte trasera de las trocas y en las portezuelas abiertas de las Suburban, gorras de béisbol, ponchos relucientes de lluvia, ametralladoras montadas apuntando a todas partes, antenas de radio que oscilaban al tomar las curvas a toda velocidad entre el bramido de las sirenas. Chale. Quién hubiera pensado, decía la cara de Pote Gálvez, que íbamos a volver de esta manera. Así recorrieron el bulevar Zapata, girando en el Libramiento Norte a la altura de la gasolinera El Valle. Luego vino el malecón, con los álamos y los grandes sauces que prolongaban la lluvia hasta el suelo, las luces de la ciudad, los rincones familiares, el puente, el cauce oscuro del río Tamazula, la colonia Chapultepec. Teresa había creído que sentiría algo especial en el corazón al estar de nuevo allí; pero lo cierto, descubrió, era que no se daba gran diferencia de un lugar a otro. No sentía emoción, ni miedo. Durante todo el trayecto, ella y Pote Gálvez se observaron muchas veces. Al fin Teresa preguntó qué tienes en la cabeza, Pinto; y el gatillero tardó un poquito en responder, mirando hacia afuera, el bigote como un brochazo oscuro en la cara y las salpicaduras de agua de la ventanilla moteándole más la cara cuando pasaban ante focos de luz. Pos fíjese que nada especial, patrona, repuso al fin. Sólo se me hace raro. Lo dijo sin entonaciones, inexpresivo el rostro aindiado y norteño. Sentado muy formal a su lado en el cuero de la Suburban, con las manos cruzadas sobre la barriga. Y por primera vez desde aquel sótano lejano de Nueva Andalucía, a Teresa le pareció indefenso. No le dejaban llevar armas, aunque estaba previsto que sí habría dentro de la casa para protección personal de ambos, aparte los federales del jardín y los guachos que rodeaban el perímetro de la finca, en la calle. De vez en cuando el gatillero se volvía a mirar por la ventanilla, reconociendo este o aquel lugar con un vistazo. Sin abrir la boca. Tan callado como cuando, antes de dejar Marbella, ella lo hizo sentarse enfrente y le explicó a qué venía. A qué venían. No a ponerle el dedo a nadie, sino a pasarle cuenta bien pesada a un hijo de su pinche madre. Sólo a él y nada más. Pote estuvo un rato pensándolo. Y dime de verdad qué opinas, exigió ella. Necesito saberlo antes de permitir que me acompañes de regreso allá. Pos fíjese que yo no opino, fue la respuesta. Y se lo digo, o mejor no digo lo que no digo, con todo respeto. A lo mejor hasta tengo mis sentimientos, patrona. Pa' qué le digo que no, si sí. Pero lo que yo tenga o deje de tener es cosa mía. No, pues. A usted le parece bien hacer tal o cual cosa, la hace y es la de ahí. Usted nomás decide ir, y yo pos ni modo. La acompaño.
Se apartó de la ventana y fue hasta la mesa en busca de un cigarrillo. El paquete de Faros seguía junto a la Sig Sauer y los tres cargadores llenos de parque 9 parabellum. Al principio Teresa no estaba familiarizada con aquella pistola, y Pote Gálvez pasó una mañana enseñándole a desmontarla y volverla a montar con los ojos cerrados. Si vienen de noche y a usted se le embala la escuadra, patrona, mejor que pueda arreglárselas sin prender la luz. Ahora el gatillero se acercó con un fósforo encendido, inclinó breve la cabeza cuando ella dio las gracias, y después fue al sitio que Teresa había ocupado junto la ventana, a echar un vistazo afuera.
-Todo está en orden -dijo ella, exhalando el humo.
Era un placer echarse faritos después de tantos años. El gatillero encogió los hombros, dando a entender que, respecto a lo del orden, en Culiacán la palabra resultaba relativa. Después fue al pasillo y Teresa lo oyó hablar con uno de los federales que estaban en la casa. Tres dentro, seis en el jardín, veinte guachos en el perímetro exterior, relevándose cada doce horas, manteniendo lejos a los curiosos, a los periodistas y a los malandrines que a esas horas sin duda rondaban ya en espera de una oportunidad. Me pregunto, calculó en sus adentros, cuánto ofrecerá por mi cuero el diputado y candidato a senador por Sinaloa don Epifanio Vargas.
-¿Cuánto crees que valdremos, Pinto?
Había aparecido otra vez en la puerta, con aquel aspecto de oso torpe de cuando temía hacerse notar demasiado. Tranquilo en apariencia, como de costumbre. Pero ella observó que, tras los párpados entornados, sus ojos oscuros y suspicaces no paraban de medirle el agua a los tamales.
A mí me bajan gratis, patrona... Pero usted se ha vuelto bocado grande. Nadie andaría en esta quema por menos de un madral.
-¿Serán los mismos escoltas o vendrán de fuera?
Resopló el otro, arrugando el bigote y la frente. -Me late que de fuera -dijo-. Los narcos y los policías son iguales pero no siempre, aunque a veces sí... ¿Me comprende?
-Más o menos.
-Ésa es la neta. Y de los guachos, el coronel se me hace mero mero. Buena onda... De los que truenan nomás sus chicharrones.
Ahí veremos, ¿no?
-Pos fíjese que estaría requetebién padre, mi doña. Verlo de una vez, y pelarnos.
Teresa sonrió al oír aquello. Comprendía al gatillero. La espera siempre resultaba peor que la bronca, por pesada que ésta fuese. De cualquier manera, ella había adoptado medidas adicionales. Preventivas. No era una chava inexperta, tenía medios y conocía a sus clásicos. El viaje a Culiacán estaba precedido de una campaña de información en los niveles adecuados, incluida la prensa local. Sólo Vargas, era el lema. Ni madrineo, ni dedo, ni pitazos: asunto personal en plan duelo en la barranca, y el resto a disfrutar del espectáculo. A salvo. Ni un nombre más, ni una fecha. Nada. Sólo don Epifanio, ella y el fantasma del Güero Dávila quemándose en el Espinazo del Diablo doce años atrás. No se trataba de una delación, sino de una venganza limitada y personal; eso podía entenderse muy bien en Sinaloa, donde lo primero estaba mal visto y lo segundo era norma al uso y abastecimiento habitual de panteones. Aquél había sido el pacto en el hotel Puente Romano, y el Gobierno de México estuvo de acuerdo. Hasta los gringos, aunque a regañadientes, lo estuvieron. Un testimonio concreto y un nombre concreto. Ni siquiera César Batman Güemes o los demás chacas que en otro tiempo fueron próximos a Epifanio Vargas debían sentirse amenazados. Eso, era de esperar, habría tranquilizado bastante al Batman y a los otros. También aumentaba las posibilidades de supervivencia de Teresa y reducía los frentes a cubrir. A fin de cuentas, en el tiburoneo del dinero y la narcopolítica sinaloense, don Epifanio había sido o era un aliado, un prócer local; pero también un competidor y, tarde o temprano, un enemigo. A muchos les iría de perlas que alguien lo sacara de escena a tan bajo precio.
Sonó el teléfono. Fue Pote Gálvez quien agarró el auricular, y después se quedó mirando a Teresa como si al otro lado de la línea hubiesen pronunciado el nombre de un espectro. Pero ella no se sorprendió en absoluto. Llevaba cuatro días esperando esa llamada. Y ya se tardaba.
-Esto es irregular, señora. No estoy autorizado. El coronel Edgar Ledesma estaba de pie en la alfombra del salón, las manos cruzadas a la espalda, el uniforme de faena bien planchado, las botas relucientes húmedas de lluvia. Su pelo recorto, puro guacho, le sentaba muy bien, confirmó Teresa, con todo y sus canas blancas. Tan educado y tan limpio. Le recordaba un poco a aquel capitán de la Guardia Civil de Marbella, mucho tiempo atrás, cuyo nombre había olvidado.
-Estamos a menos de veinticuatro horas de su declaración en la Procuraduría General.
Teresa permanecía sentada, fumando, cruzadas las piernas con los pantalones de seda negra. Mirándolo desde abajo. Cómoda. Muy cuidadosa de poner las cosas en su sitio.
-Déjeme decirle, coronel. Yo no estoy aq i en calidad de prisionera.
-Por supuesto que no.
-Si acepto su protección es porque deseo aceptarla. Pero nadie puede impedirme ir a donde quiera... Ése fue el pacto.
Ledesma apoyó el peso de su cuerpo en una bota, y luego en otra. Ahora miraba al licenciado Gaviria, de la Procuraduría General del Estado, su enlace con la autoridad civil que manejaba el asunto. Gaviria también estaba de pie, aunque algo más alejado, con Pote Gálvez detrás, recostado en el marco de la puerta, y el ayudante militar del coronel -un teniente joven- mirando por encima de su hombro, desde el pasillo.
-Dígale a la señora -rogó el coronel- que lo que pide es imposible.
Gaviria le dio la razón a Ledesma. Era un individuo flaquito, agradable, vestido y afeitado con mucha corrección. Teresa lo miró fugazmente, dejando resbalar la vista como si no lo viera.
-Yo no pido nada, coronel -le dijo al guacho-. Me limito a comunicarle que tengo intención de salir esta tarde de aquí durante hora y media. Que tengo una cita en la ciudad... Usted puede tomar disposiciones de seguridad, o no hacerlo.
Ledesma movía la cabeza, impotente.
-Las leyes federales me prohíben mover tropas por la ciudad. Con esa gente que tengo ahí afuera ya apuramos mucho la letra pequeña.
-Y por su parte, la autoridad civil... -empezó a decir Gaviria.
Teresa apagó el cigarrillo en el cenicero, con tanta fuerza que se quemó entre las uñas.
-Usted no se me agüite, licenciado. Ni tantito así. Con la autoridad civil cumpliré mañana como está previsto, a la hora en punto.
-Habría que considerar que, en términos legales...
-Oiga. Tengo el hotel San Marcos lleno de abogados que me cuestan un chingo -señaló el teléfono-... ¿A cuántos quiere que llame?
-Podría ser una trampa -argumentó el coronel. -Híjole. No me diga.
Ledesma se pasó una mano por la cabeza. Después dio unos pasos por la habitación, seguido por los ojos angustiados de Gaviria.
Tendré que consultar con mis superiores. -Consulte con quien guste -dijo Teresa-. Pero tenga clara una cosa: si no me dejan acudir a esa cita, interpreto que estoy retenida aquí, a pesar de los compromisos del Gobierno. Y eso deshace el trato... Además, les recuerdo que en México no hay cargos contra mí.
El coronel la observó con fijeza. Se mordía el labio inferior como si le molestase un pellejito. Inició el ademán de ir hacia la puerta, pero se detuvo a la mitad. -¿Qué gana con rifársela así?
Era evidente que deseaba comprender de veras. Teresa descruzó las piernas, alisándose con las manos las arrugas de la seda negra. Lo que gane o pierda, respondió, es cosa mía y a ustedes les vale madres. Lo dijo de ese modo y se quedó callada, y al momento oyó suspirar bronco al guacho. Otra mirada entre él y Gaviria.
-Pediré instrucciones -dijo el coronel. -Yo también -apostilló el funcionario. -Órale. Pidan lo que tengan que pedir. Mientras tanto, yo exijo un carro en la puerta a las siete en punto.
Con ese güey -señaló a Pote Gálvez- dentro y bien armado... Lo que haya alrededor o por encima, coronel, es cosa suya.
Lo había dicho mirando todo el tiempo a Ledesma Y esta vez, calculó, puedo permitirme sonreír un poco. Les impresiona mucho que una hembra sonría mientras les retuerce los huevos. Qué onda, mi perro. Te creías el caballo de Marlboro.
Zum, zum. Zum, zum. Las escobillas del parabrisas sonaban monótonas, con la lluvia repicando como granizo de balas en el techo de la Suburban. Cuando el federal que manejaba hizo girar a la izquierda el volante y enfiló la avenida Insurgentes, Pote Gálvez, que ocupaba el asiento contiguo al conductor, miró a un lado y a otro y puso las dos manos sobre el cuerno de chivo Aká 47 que cargaba sobre las rodillas. También llevaba en un bolsillo de la chaqueta un boquitoqui conectado en la misma frecuencia que la radio de la Suburban, y Teresa escuchaba desde el asiento de atrás las voces de los agentes y los guachos que participaban en el operativo. Objetivo Uno y Objetivo Dos, decían. El Objetivo Uno era ella misma. Y con el Objetivo Dos iba a encontrarse de allí a nada.
Zum, zum. Zum, zum. Era de día, pero el cielo gris oscurecía las calles y algunos comercios tenían las luces encendidas. La lluvia multiplicaba los destellos luminosos del pequeño convoy. La Suburban y su escolta -dos Ram federales y tres trocas Lobo con guachos encaramados tras las ametralladoras- levantaban regueros de agua en el torrente pardo que llenaba las calles y corría hacia el Tamazula, rebosando conducciones y alcantarillas. Había una franja negra en el cielo, al fondo, recortando los edificios más altos de la avenida, y otra franja rojiza por debajo que parecía vencerse por el peso de la negra.
-Un retén, patrona -dijo Pote Gálvez.
Sonó el cuerno de chivo al cerrojearlo, y eso valió al gatillero una ojeada inquieta, de soslayo, del conductor. Cuando lo rebasaban sin aflojar la marcha, Teresa vio que se trataba de un retén militar y que los guachos, casco de combate, Errequinces y Emedieciséis a punto, habían hecho aparcar a un lado dos carros de la policía y vigilaban sin disimulo a los judiciales que se hallaban dentro. Era evidente que el coronel Ledesma se fiaba lo justo; y también que, tras buscarle mucho las vueltas a las leyes que prohibían mover tropas dentro de las ciudades, el subcomandante de la Novena Zona había encontrado por dónde fregarse la letra pequeña -a fin de cuentas, el estado natural de un militar lindaba siempre con el estado de sitio-. Teresa observó más guachos y federales escalonados bajo los árboles que dividían el doble sentido de la avenida, con tránsitos desviando la circulación para otras calles. Y allí mismo, entre las vías de ferrocarril y el gran cuadrado de cemento de la Unidad Administrativa, la capilla de Malverde parecía mucho más pequeña de lo que ella recordaba, doce años atrás.
Recuerdos. De pronto comprendió que, durante aquel larguísimo viaje de ida y vuelta, sólo había adquirido tres certezas sobre la vida y los seres humanos: que matan, recuerdan y mueren. Porque llega un momento, se dijo, en que miras adelante y sólo ves lo que dejaste atrás: cadáveres que fueron quedando a tu espalda mientras caminabas. Entre ellos vaga el tuyo, y no lo sabes. Hasta que al fin lo ves, y lo sabes.
Se buscó en las sombras de la capilla, en la paz del banquito puesto a la derecha de la efigie del santo, en la penumbra rojiza de las velas que ardían con débil chisporroteo entre las flores y las ofrendas colgadas de la pared. La luz afuera se iba ahora muy deprisa, y el resplandor intermitente rojo y azul de un carro federal iluminaba la entrada con destellos mas intensos a medida que se entenebrecía el gris sucio de la tarde. Detenida frente al santo Malverde, observando su pelo negro como teñido de peluquería, la chaqueta blanca y la mascada al cuello, los ojos achinados y el mostacho charro, Teresa movió los labios para rezar, como hiciera tiempo atrás -Dios vendiga mi camino y permita mi regreso-; pero no logró llegar a oración alguna. Quizá sea un sacrilegio, pensó de pronto. Tal vez no debí establecer la cita en este sitio. Quizás el tiempo me ha vuelto estúpida y arrogante, y va siendo hora de que pague por ello.

0

62

В тот последний раз, когда она была здесь, из теней на нее смотрела другая женщина. Теперь Тереса искала ее и не находила. Разве только, подумала она, я сама и есть та, другая, или она внутри меня, и девчонка с испуганными глазами, которая убегала с сумкой и «дабл-иглом» в руках, обратилась в один их тех призраков, что бродят за спиной, глядя на меня обвиняющими, или грустными, или равнодушными глазами. Может, это и есть жизнь, и ты дышишь, ходишь, двигаешься только для того, чтобы в один прекрасный день оглянуться и увидеть себя. Узнать себя в последовательных смертях – своих и чужих, на которые тебя осуждает каждый твой шаг.
Она сунула руку в карман плаща – под ним на ней были свитер и джинсы, на ногах удобные ботинки на резиновой подошве – и достала пачку «Фарос». Она прикуривала от одной из свечей, горевших перед образом Мальверде, когда в сине-красных отблесках на пороге обрисовалась фигура дона Эпифанио Варгаса.
– Тересита. Сколько времени.
Он почти такой же, подумала она. Высокий, плотный. Свой непромокаемый плащ он повесил на крючок у двери. Темный костюм, рубашка с расстегнутым воротом, без галстука, остроносые сапоги. Лицо из старых фильмов Педро Армендариса. Усы и виски у него сильно поседели, прибавилось несколько морщин, пожалуй, стала пошире талия. Но он все такой же.
– Тебя трудно узнать.
С опаской оглядевшись по сторонам, дон Эпифанио сделал несколько шагов внутрь. Он пристально вглядывался в Тересу, видимо, пытаясь соотнести ее с той женщиной, которую сохранила его память.
– Вы не сильно изменились, – сказала она. – Пожалуй, немного поправились. И поседели.
Она сидела на скамье, рядом с изображением Мальверде, и не двинулась с места, когда вошел дон Эпифанио.
– Ты при оружии? – осторожно спросил он.
– Нет.
– Хорошо. Меня эти сукины дети там, снаружи, обыскали. У меня тоже ничего не было.
Он слегка вздохнул, посмотрел на Мальверде, озаренного дрожащим светом свечей, потом опять на нее.
– Вот видишь… Мне только что исполнилось шестьдесят четыре. Но я не жалуюсь.
Он приблизился почти вплотную, внимательно разглядывая ее сверху вниз. Не изменив позы, она выдержала его взгляд.
– Похоже, дела у тебя все это время шли неплохо, Тересита.
– У вас тоже.
Дон Эпифанио медленно, задумчиво кивнул, потом сел рядом с Тересой. Точно также, как в прошлый раз, с тою лишь разницей, что сейчас у нее в руках не было «дабл-игла».
– Двенадцать лет, верно? Мы с тобой сидели тогда здесь же с пресловутой записной книжкой Блондина…
Он остановился, давая ей возможность дополнить его воспоминания своими. Но Тереса молчала. Подождав пару секунд, дон Эпифанио вынул из нагрудного кармана пиджака гаванскую сигару.
– Я и представить себе не мог, – начал он, снимая бумажное колечко. Но снова умолк, будто вдруг осознав, что вещи, никогда не существовавшие даже в воображении, не имеют значения. – Думаю, мы все тебя недооценили, – сказал он, помолчав. – Твой парень, я сам. Все. – Слова «твой парень» он произнес чуть тише, точно стараясь, чтобы они проскочили среди других незамеченными.
– Может, именно поэтому я до сих пор жива.
Дон Эпифанио обдумал эту мысль, пока с помощью зажигалки раскуривал сигару.
– Это состояние непостоянное, и оно никем не гарантировано, – выдохнул он вместе с первым клубом дыма. – Человек жив до тех пор, пока не перестает быть живым.
Некоторое время оба курили, не глядя друг на друга. Ее сигарета почти дотлела.
– Что ты делаешь во всей этой истории?
Она в последний раз вдохнула дым зажатых в пальцах раскаленных крошек. Потом уронила окурок и аккуратно придавила его ногой.
– Я приехала свести старые счеты, – ответила она. – Больше ничего.
– Счеты, – повторил он. Потом затянулся своей сигарой, а выдохнув, произнес:
– Эти счеты лучше бы оставить как есть.
– Нет, – возразила Тереса. – Нет, если из-за них я плохо сплю.
– Ты от этого ничего не выигрываешь, – сказал дон Эпифанио.
– Что я выигрываю – мое дело.
В наступившем на несколько мгновений молчании было слышно, как потрескивают свечи на алтаре. И стук дождя по крыше часовни. Снаружи по-прежнему бегали синие и красные огни машины федералов.
– Почему ты решила подрубить меня?.. Ведь этим ты играешь на руку моим политическим противникам.
Он выбрал удачный тон, подумала она. Почти таким говорят с теми, к кому привязаны. Немного укора, много обиды и боли. Преданный крестный отец. Раненная в самое сердце дружба. Я никогда не считала его плохим человеком, подумала она. Он часто бывал искренним, может быть, и сейчас тоже.
– Я не знаю, кто ваши противники, и для меня это не имеет значения, – ответила она. – Вы приказали убить Блондина. И Индейца. И Бренду, и малышей.
Раз уж дело дошло до привязанности, вот те, к кому я была привязана. Дон Эпифанио, нахмурившись, рассматривал тлеющий кончик сигары.
– Не знаю, что тебе могли наговорить. И вообще, как бы то ни было, это ведь Синалоа… Ты сама здешняя и знаешь, по каким правилам тут живут.
– По правилам, – медленно проговорила Тереса, – полагается сводить счеты с тем, кто тебе задолжал. – Она сделала паузу и услышала дыхание дона Эпифанио – напряженно слушавшего. – А потом, – добавила она, – вы хотели, чтобы убили и меня.
– Это ложь! – возмущенно воскликнул он. – Ты же была здесь, со мной. Я спас тебе жизнь… Я помог тебе убежать.
– Я говорю не о том времени. А о том, когда вы пожалели об этом.
– В нашем мире, – возразил он, чуть помолчав, – дела очень сложны. – И воззрился на нее, пытаясь оценить эффект своих слов, как врач, наблюдающий за пациентом, принявшим успокоительное. – В любом случае, – прибавил он наконец, – я бы понял, если бы ты хотела свести счеты со мной. Но связываться с гринго и с этими трусами, которые хотят вышвырнуть меня из правительства…
– Вы не знаете, с кем я связалась.
Она произнесла это мрачно и так твердо, что он задумался, сидя с сигарой во рту, прищурив глаза от дыма. По комнате бегали красные и синие огни.
– Скажи мне одну вещь. В ту ночь, когда мы виделись, ты ведь читала книжку, правда?.. Ты знала про Блондина Давилу… И все-таки я не догадался. Ты обманула меня.
– Мне повезло.
– А зачем было раскапывать все эти старые истории?
– Потому, что до недавних пор я не знала, что это вы попросили Бэтмена Гуэмеса оказать вам услугу. И потому, что Блондин был моим мужчиной.
– Он был негодяем из ДЭА.
– Пусть негодяем, пусть из ДЭА, но он был моим мужчиной.
Она расслышала, как, поднимаясь, он приглушенно выругался – крепко, по-крестьянски. Его крупное тело, казалось, заполнило собой маленькое помещение часовни.
– Послушай. – Он смотрел на изображение Мальверде, словно призывая святого покровителя наркомафиози в свидетели. – Я всегда вел себя хорошо. Я был вашим крестным отцом – и его, и твоим. Я любил Блондина и любил тебя. Он предал меня, но, несмотря на это, я спас твою симпатичную шкурку… То, другое, случилось гораздо позже, когда наши с тобой жизни пошли разными дорогами… Теперь минуло время, я вышел из всего этого. Я старый, у меня даже есть внуки. Мне нравится заниматься политикой, и сенат позволит мне сделать еще многое. В том числе в пользу Синалоа… Что ты выиграешь, если подсечешь меня? Поможешь этим гринго, которые потребляют половину наркотиков в мире и при этом норовят решать по-своему, когда такие люди, как я, хороши, а когда плохи? Тем, кто во Вьетнаме поставлял наркоту партизанам-антикоммунистам, а потом явились к нам, мексиканцам, клянчить ее, чтобы оплачивать оружие никарагуанских контрас?.. Послушай, Тересита. Те, кто сейчас использует тебя, помогли мне заработать кучу долларов на «Нортенья де Авиасьон», а потом еще и отмыть их в Панаме… Скажи мне, что тебе предлагают эти мерзавцы… неприкосновенность?.. Деньги?
– Дело ни в том, ни в другом. Это гораздо сложнее. И труднее объяснить.
Эпифанио Варгас снова уставился на нее. Он стоял рядом с алтарем, и тени от огоньков свечей, падая на лицо, делали его гораздо старше.
– Хочешь, я расскажу тебе, – настойчиво произнес он, – у кого на меня зуб в Соединенных Штатах?.. Кто в ДЭА больше всех усердствует?.. Один федеральный прокурор из Хьюстона, по фамилии Клейтон, очень тесно связанный с Демократической партией… А знаешь, кем он был до того, как его назначили прокурором?.. Адвокатом, который защищал мексиканских и американских наркоторговцев, и близким другом Ортиса Кальдерона, начальника службы воздушного перехвата мексиканской Федеральной судебной полиции. Теперь Ортис живет в Соединенных Штатах как защищаемый свидетель, но он успел прибрать к рукам миллионы долларов… А на этой, на нашей стороне под меня копают те же самые, кто в свое время делал дела с гринго и со мной: адвокаты, судьи, политики, которые теперь хотят отмазаться, подставить меня козлом отпущения… Это им ты хочешь помочь, ставя мне подножку?
Тереса не ответила. Он долго смотрел на нее, потом беспомощно качнул головой:
– Я устал, Тересита. За свою жизнь я много работал и много боролся.
Это была правда, и она знала, что это правда. Крестьянин из Сантьяго-де-лос-Кабальерос в свое время ходил в грубых кожаных сандалиях и выращивал фасоль. Ничего не давалось ему даром.
– Я тоже устала.
Он по-прежнему пристально вглядывался в нее, стараясь найти хоть какую-нибудь щелку, сквозь которую можно было бы рассмотреть, что у нее на уме.
– Значит, это никак нельзя уладить, – заключил он, помолчав.
– Сдается мне, что нет.
Вспыхнувший огонек сигары осветил лицо дона Эпифанио.
– Я пришел, чтобы повидаться с тобой, – снова заговорил он, теперь уже другим тоном, – и объяснить тебе все, что потребуется… Может, я должен был это сделать, а может, и нет. Но я пришел, как пришел двенадцать лет назад, когда был тебе нужен.
– Я это знаю и благодарна вам. Вы никогда не причиняли мне зла, кроме того, которое считали необходимым… Но у каждого свой путь.
Воцарилось долгое молчание По крыше все так же барабанил дождь. Святой Мальверде невозмутимо смотрел своими нарисованными глазами в пустоту.
– Все это – то, что там, снаружи, – не гарантирует ровным счетом ничего, – сказал наконец Варгас. – И тебе это известно. За четырнадцать или шестнадцать часов много чего может случиться…
– Мне наплевать, – ответила Тереса. – Сейчас ваш черед отбивать удар.
Дон Эпифанио кивнул, повторив:
– Отбивать удар, – как будто этими словами она точно определила положение вещей. Потом воздел обе руки и уронил их вдоль тела жестом отчаяния. – Надо было убить тебя в ту ночь, – посетовал он. – Прямо здесь. – Он сказал это ровным голосом, очень вежливо: просто сообщил. Тереса смотрела на него со скамейки, не шевелясь.
– Да, надо было, – спокойно произнесла она. – Но вы этого не сделали, и теперь я заставляю вас за это расплачиваться. Может, вы правы насчет того, что счет чересчур велик. На самом деле он относится и к Блондину, и к Коту Фьерросу, и к другим мужчинам, которых вы даже не знаете. А в итоге за всех приходится расплачиваться вам. И я тоже расплачиваюсь.
– Ты сумасшедшая.
– Нет… – В свете отблесков, врывавшихся в часовню с улицы, и красноватого пламени свечей Тереса встала. – Я мертвая. Ваша Тересита Мендоса умерла двенадцать лет назад, и я приехала похоронить ее.
Она прижалась лбом к запотевшему стеклу, чувствуя, как его влажное прикосновение освежает кожу. Струи дождя сверкали в лучах прожекторов, установленных в саду, превращаясь в тысячи светящихся капелек, которые летели вниз среди ветвей деревьев или мерцали, повисая на кончиках листьев. В пальцах у Тересы была зажата сигарета, бутылка «Эррадура Репосадо» стояла на столе рядом со стаканом, полной пепельницей и «зиг-зауэром» с тремя запасными магазинами. В стереоустановке пел Хосе Альфредо. Тереса не знала, что это за кассета: одна ли из тех, которые Поте Гальвес всегда ставил для нее в машине и в номерах отелей, или она принадлежала бывшему хозяину этого дома:
Мой стакан остался недопитым,
за тобой пошел тихонько я.
Она провела так уже несколько часов. Текила и музыка. Воспоминания и настоящее, лишенное будущего.
Что ж ты натворила, Маргарита…
Понял я, что жизнь моя разбита.
Понял я: ты больше не моя…
Она допила стакан, налила снова и, захватив его, вернулась к окну, стараясь встать так, чтобы не слишком вырисовываться на фоне освещенной комнаты. Постояв, она вновь пригубила текилы и, ощущая на губах ее вкус, принялась подпевать песне:
Полсудьбы моей ушло с тобою.
Пусть она хранит тебя вдали.
– Все ушли, хозяйка.
Она медленно повернулась. Ей вдруг стало очень холодно. В дверях стоял Поте Гальвес. Без пиджака. Он никогда не появлялся перед ней в таком виде. В руке у него был радиопередатчик, на поясе – револьвер в кожаной кобуре, и он выглядел очень серьезным. Смертельно серьезным. От пота его рубашка местами прилипла к грузному телу.
– Как это – все?
Он взглянул на нее почти с упреком. Зачем вы спрашиваете, если сами понимаете. «Все» значит все, кроме вас и вашего покорного слуги. Все это она прочла в его взгляде.
– Федералы – наша охрана, – наконец пояснил он. – В доме нет никого.
– И куда же они ушли?
Он не ответил. Только пожал плечами. Все остальное Тереса поняла по его глазам. Поте Гальвесу не требовалось радара, чтобы почуять псов.
– Погаси свет, – сказала она.
Комната погрузилась в темноту, разрезаемую лишь светом, падающим из коридора и из окон, выходящих в сад, где горели прожектора. Стереоустановка щелкнула, голос Хосе Альфредо умолк. Тереса, укрываясь за рамой, осторожно выглянула наружу. Вдалеке, за решеткой ворот, все выглядело нормально: в свете уличных фонарей были видны машины и солдаты. Однако в саду она не заметила никакого движения. Федералов, обычно патрулировавших его, не было нигде.
– Когда они сменились, Крапчатый?
– Пятнадцать минут назад. Пришла новая группа, а те, другие, ушли.
– Сколько их было?
– Как всегда: трое в доме и шестеро в саду.
– А радио?
Поте дважды нажал кнопку передатчика и показал его Тересе.
– Ни черта, донья. Никто ни гу-гу. Но если хотите, можем поговорить с солдатами.
Тереса покачала головой. Подойдя к столу взяла «зиг-зауэр» и рассовала три запасных магазина по карманам брюк – по одному в каждый задний и один в правый передний. Очень тяжелые.
– Забудь о них. Слишком далеко. – Она передернула затвор, щелк, щелк, один патрон в патроннике плюс четырнадцать в магазине, и сунула пистолет за пояс. – А кроме того, они ведь вполне могут быть заодно.
– Пойду взгляну, – сказал киллер. – С вашего разрешения.
Он вышел из комнаты – в одной руке револьвер, в другой передатчик, а Тереса, снова подойдя к окну, осторожно высунулась, чтобы окинуть взглядом сад. Казалось, все в порядке. На мгновение ей показалось, что она заметила две черные тени, пробирающиеся среди клумб под большими манговыми деревьями. И больше ничего – да и в этом она была не очень уверена.
Она прикоснулась кончиками пальцев к рукоятке пистолета. Килограмм стали, свинца и пороха: не бог весть что по сравнению с тем, что, наверное, ей сейчас устраивают там, снаружи. Но что делать, если все так, а не иначе. Она сняла с запястья браслет-недельку и спрятала в свободный карман. В такой ситуации совершенно ни к чему звенеть, будто на тебе колокольчик. Голова работала самостоятельно, как бы отдельно от нее, почти с того момента, как Поте Гальвес пришел и сообщил о беде. «За» и «против», их соотношение. Возможное и невозможное. Она еще раз прикинула на глаз расстояние, отделявшее дом от решетки и каменных стен, и мысленно перебрала то, что отмечала в памяти последние несколько дней: защищенные и открытые места, возможные пути отхода, ловушки, которых следует избегать. Она столько думала обо всем этом, что сейчас, повторяя пункт за пунктом, не успела почувствовать страх. Если только не было страхом ощущение физической незащищенности: уязвимой плоти и бесконечного одиночества.
Ситуация.
В этом все дело, внезапно поняла она. На самом деле она приехала в Кульякан не для того, чтобы давать показания против дона Эпифанио Варгаса, а для того, чтобы Поте Гальвес сказал: мы остались одни, хозяйка, и она почувствовала себя так, как сейчас, с «зиг-зауэром» за поясом, готовой к испытанию. Готовой переступить порог темной двери, которая двенадцать лет стояла у нее перед глазами, отнимая сон грязными серыми рассветами. А когда я снова увижу дневной свет, подумала она, если только увижу – все будет иначе. Или не будет.
Отодвинувшись от окна, она подошла к столу и сделала последний глоток текилы. Мой стакан остался недопитым, подумала она. На потом. Она еще улыбалась – эта улыбка, родившись на губах, растекалась куда-то внутрь, – когда в светлом прямоугольнике двери обрисовалась фигура Поте Гальвеса. В руках у него был «козий рог», на плече – брезентовая сумка с чем-то тяжелым. Тереса инстинктивно протянулась было к пистолету, но задержала руку на полпути. Только не Крапчатый, сказала она себе. Я лучше повернусь к нему спиной, и пусть он убьет меня, чем перестану ему доверять и позволю, чтобы он понял это.
– Паршивое дело, хозяйка, – сказал он. – Нам устроили такую ловушку, что любо-дорого. Проклятые недоноски.
– Федералы или солдаты?.. Или и те и другие?
– Сдается мне, что федералы, а другие стоят и глазеют. Но все знают. Попросить помощи по радио?
Тереса засмеялась.
– У кого? – сказала она. – Они же все отправились в «Дуранго» объедаться блинчиками с мясом.
Поте Гальвес посмотрел на нее, почесал себе висок стволом «козьего рога» и в конце концов изобразил на лице улыбку, одновременно растерянную и свирепую.
– Что правда, то правда, донья, – уже понимая, ответил он. – Сделаем что сможем. – Он сказал это, и они еще несколько мгновений стояли между светом и тенью, глядя друг на друга глаза в глаза, так, как никогда не смотрели прежде. Потом Тереса снова рассмеялась – искренне, от души, и Поте Гальвес кивнул, как человек, понимающий хорошую шутку. – Это же Кульякан, хозяйка, – сказал он, – и как хорошо, что вы сейчас смеетесь. Эх, если бы вас могли видеть эти собаки, прежде чем мы зададим им жару или они нам.
– Наверное, я смеюсь от страха, – ответила она. – От страха, что умру. Или от страха, что мне будет больно умирать.
А он кивнул еще раз и сказал:
– Ну однако, всем бывает страшно, хозяйка, а вы что думали? Но быстро прикончить нас у них не получится. И умрем ли мы, нет ли, а кое-кому тоже придется.
Слушать. Шорохи, скрипы, шум дождя, бьющего в стекла и по крыше. Стараться, чтобы их не заглушало биение сердца, биение крови в тончайших сосудах в ушах.
Рассчитывать каждый шаг, каждый взгляд. Неподвижность, сухой рот; напряжение – оно болезненно поднимается по ногам и животу к груди, перехватывая то слабое дыхание, которое ты еще себе позволяешь. Тяжесть «зиг-зауэра» в правой ладони, плотно охватившей его рукоятку. Волосы – они лезут в глаза, приходится убирать их с лица. Капля пота – она скатывается до века, жжет слезный мешочек, и в конце концов ты слизываешь ее с губ кончиком языка. Соленая капля.
Ожидание.
Еще один скрип в коридоре, а может, на лестнице.
Взгляд Поте Гальвеса из двери напротив, уже сосредоточенный, профессиональный. Обманчиво массивная фигура, опустившаяся на одно колено, половина лица – другая скрыта за косяком двери – над изготовленным к бою «козьим рогом», с автомата снят приклад для удобства, вставлен магазин на тридцать патронов, а еще один, перевернутый, прикручен липкой лентой к первому, чтобы вставить немедленно, как только тот опустеет.
Снова скрипы. На лестнице.

Свернутый текст


La última vez que estuvo allí había otra mujer mirándola desde las sombras. Ahora la buscaba sin hallarla. A menos, resolvió, que yo sea la otra mujer, o la tenga dentro, y la morra de ojos asustados, la chavita que huía con una bolsa y una Doble Águila en las manos, se haya convertido en uno de esos espectros que vagan a mi espalda, mirándome con ojos acusadores, o tristes, o indiferentes. Quizá la vida sea eso, y una respire, camine, se mueva sólo para un día mirar atrás y verse allí. Para reconocerse en las sucesivas muertes propias y ajenas a las que te condena cada uno de tus pasos.
Metió las manos en los bolsillos de la gabardina -un suéter debajo, tejanos, botas cómodas con suela de goma- y extrajo el paquete de faritos. Encendía uno en la llama de una vela de Malverde cuando don Epifanio Vargas se recortó en los destellos rojos y azules de la puerta.
-Teresita. Cuánto tiempo.
Seguía casi igual, apreció. Alto, corpulento. Había colgado el impermeable en un gancho junto a la puerta. Traje oscuro, camisa abierta sin corbata, botas picudas.
Con aquella cara que recordaba las viejas películas de Pedro Armendáriz. Tenía muchas canas en el bigote y en las sienes, unas cuantas arrugas más, la cintura ensanchada, tal vez. Pero era el mismo.
Apenas te reconozco.
Dio unos pasos adentrándose en la capilla después de mirar a un lado y a otro con recelo. Observaba fijamente a Teresa, intentando relacionarla con la otra mujer que tenía en la memoria.
-Usted no ha cambiado mucho -dijo ella-. Algo más de peso, quizá. Y las canas.
Estaba sentada en el banco, junto a la efigie de Malverde, y no se movió al verlo entrar.
-¿Llevas un arma? -preguntó don Epifanio, cauto.
-No.
-Qué bueno. A mí me checaron ahí afuera esos putos. Yo tampoco traía.
Suspiró un poco, miró a Malverde iluminado por la luz trémula de las velas, luego otra vez a ella.
-Ya ves. Acabo de cumplir sesenta y cuatro. Pero no me quejo.
Se aproximó hasta quedar muy cerca, estudiándola con atención desde arriba. Ella permaneció como estaba, sosteniéndole la mirada.
-Creo que te fueron bien las cosas, Teresita. -Tampoco a usted le han ido mal.
Don Epifanio movió la cabeza en una lenta afirmación. Pensativo. Después se sentó al lado. Estaba exactamente igual que la última vez, excepto que ella no tenía una Doble Águila en las manos.
-Doce años, ¿verdad? Tú y yo en este mismo sitio, con la famosa agenda del Güero...
Se interrumpió, dándole ocasión de mezclar los recuerdos con los suyos. Pero Teresa guardó silencio. Al cabo de un instante don Epifanio sacó un cigarro habano del bolsillo superior de la chaqueta. Nunca imaginé, empezó a decir mientras quitaba la vitola. Pero se detuvo otra vez, como si acabara de llegar a la conclusión de que lo nunca imaginado no tenía importancia. Creo que todos te infravaloramos, dijo al fin. Tu hombre, yo mismo. Todos. Lo de tu hombre lo dijo un poco más bajo, y parecía que intentara deslizarlo inadvertido entre el resto.
A lo mejor por eso sigo viva.
El otro reflexionó sobre aquello mientras aplicaba la llama de un encendedor al cigarro.
-No es un estado permanente, ni garantizado. -concluyó con la primera bocanada-. Uno sigue vivo hasta que deja de estarlo.
Fumaron un poco los dos, sin mirarse. Ella casi tenía consumido su cigarrillo.
-¿Qué haces metida en esto?
Aspiró por última vez la brasa entre sus dedos. Luego dejó caer la colilla y la pisó con cuidado. Pues fíjese, repuso, que nomás arreglar cuentas viejas. Cuentas, repitió otro. Después volvió a chupar su habano y emitió una opinión: esas cuentas es mejor dejarlas como están. Ni modo, dijo Teresa, si hacen que duerma mal.
-Tú no ganas nada -argumentó don Epifanio.
-Lo que gano es cosa mía.
Durante unos instantes oyeron chisporrotear las velitas del altar. También las ráfagas de lluvia que golpeaban el techo de la capilla. Afuera seguía destellando el azul y el rojo del coche federal.
-¿Por qué quieres fregarme?... Eso es hacerle el juego a mis adversarios políticos.
Era un buen tono, admitió ella. Casi de afecto. Menos un reproche que una pregunta dolida. Un padrino traicionado. Una amistad herida. Nunca lo vi como un mal tipo, pensó. A menudo fue sincero, y tal vez sigue siéndolo.
-No sé quiénes son sus adversarios, ni me importa -respondió-. Usted hizo matar al Güero. Y al Chino. También a Brenda y a los plebitos.
Ya que de afectos se trataba, por ese rumbo iban los suyos. Don Epifanio miró la brasa del cigarro, fruncido el ceño.
-No sé qué te han podido contar. En cualquier caso, esto es Sinaloa... Eres de aquí y sabes cuáles son las reglas.
Las reglas, dijo lentamente Teresa, también incluyen ajustar cuentas con quien te la debe. Hizo una pausa y oyó la respiración del hombre atento a sus palabras. También quiso luego, añadió, que me mataran a mí.
-Eso es mentira -don Epifamo parecía escandalizado-. Estuviste aquí, conmigo. Protegí tu vida... Te ayudé a escapar.
-Hablo de más tarde. Cuando se arrepintió.
En nuestro mundo, argumentó el otro después de pensarlo un rato, los negocios son complicados. La estuvo estudiando después de decir eso, como quien espera que haga efecto un calmante. En todo caso, añadió al fin, comprendería que me quisieras pasar facturas tuyas. Eres sinaloense y lo respeto. Pero transar con los gringos y con esos mandilones que me quieren tumbar desde el Gobierno...
-Usted no sabe con quién chingados transo.
Lo dijo sombría, con una firmeza que dejó al otro pensativo, el habano en la boca y entornados los ojos por el humo, los destellos de la calle alternándolo en sombras rojas y azules.
-Dime una cosa. La noche que nos vimos tú habías leído la agenda, ¿verdad?... Sabías lo del Güero Davila... Y sin embargo no me di cuenta. Me engañaste. -Me iba la vida.
-¿Y por qué desenterrar esas cosas viejas? -Porque hasta ahora no supe que fue usted quien le pidió un favor al Batman Güemes. Y el Güero era mi hombre.
-Era un cabrón de la DEA.
-Con todo, cabrón y de la DEA, era mi hombre. Lo oyó ahogar una maldición serrana mientras se levantaba. Su corpulencia parecía llenar el pequeño recinto de la capilla.
-Escucha -miraba la efigie de Malverde, como si pusiera al santo patrón de los narcos por testigo-. Yo siempre me porté bien. Era padrino de ustedes dos.
Apreciaba al Güero y te apreciaba a ti. Él me traicionó, y a pesar de eso te protegí ese lindo cuerito... Lo otro fue mucho más tarde, cuando tu vida y la mía tomaron caminos diferentes... Ahora ha pasado el tiempo, estoy fuera de eso. Soy viejo, y hasta nietos tengo. Ando a gusto en política, y el Senado me permitirá hacer cosas nuevas. Eso incluye beneficiar a Sinaloa... ¿Qué ganas con perjudicarme? ¿Ayudar a esos gringos que consumen la mitad de las drogas del mundo mientras deciden, según les conviene, cuándo el narco es bueno y cuándo es malo? ¿A los que financiaban con droga a las guerrillas anticomunistas del Vietnam, y luego vinieron a pedírnosla a los mejicanos para pagar las armas de la contra en Nicaragua?... Oye, Teresita: esos que ahora te utilizan me hicieron ganar un chingo de dólares con Norteña de Aviación, ayudándome además a lavarlos en Panamá... Dime qué te ofrecen ahora los cabrones... ¿Inmunidad? ... ¿Dinero?
-No se trata de una cosa ni de otra. Es algo más complejo. Más difícil de explicar.
Epifanio Vargas se había vuelto a mirarla de nuevo. De pie junto al altar, las velas le envejecían mucho los rasgos.
-¿Quieres que te cuente -insistió- quién me anda jodiendo en la Unión Americana?... ¿Quién es el que más aprieta a la DEA?... Un fiscal federal de Houston que se llama Clayton, muy vinculado al Partido Demócrata... ¿Y sabes qué era antes de que lo nombraran fiscal?... Abogado defensor de narcos mejicanos y gringos, e íntimo amigo de Ortiz Calderón: el director de intercepción aérea de la judicial Federal mejicana, que ahora vive en los Estados Unidos como testigo protegido tras haberse embolsado millones de dólares... Y en el lado de aquí, los que buscan reventarme son los mismos que antes hacían negocios con los gringos y conmigo: abogados, jueces, políticos que buscan taparle el ojo al macho con un chivo expiatorio... ¿A ésos quieres ayudar changándome?
Teresa no respondió. El otro estuvo mirándola un rato y después movió la cabeza, impotente.
-Estoy cansado, Teresita. Trabajé y luché mucho en la vida.
Era cierto, y ella lo sabía. El campesino de Santiago de los Caballeros había calzado huaraches entre matas de frijoles. Nadie le regaló nada.
-Yo también estoy cansada.
Seguía observándola atento, en busca de una rendija por donde escudriñar lo que ella tenía en la cabeza. -No hay arreglo posible, entonces -concluyó. -Me late que no.
La brasa del habano le brilló a don Epifanio en la cara.
-He venido a verte -dijo, y ahora el tono era distinto- ofreciéndote todo tipo de explicaciones... Quizá te lo debía, o quizá no. Pero he venido como vine hace doce años, cuando me necesitabas.
-Lo sé y se lo agradezco. Usted nunca me hizo otro mal que el que consideró imprescindible... Pero cada cual sigue su camino.
Un silencio muy largo. Sobre el tejado seguía cayendo la lluvia. El santo Malverde miraba impasible al vacío con sus ojos pintados.
-Todo eso de ahí afuera no garantiza nada -dijo al fin Vargas-. Y lo sabes. En catorce o dieciséis horas pueden pasar muchas cosas...
Me vale madres, respondió Teresa. Es a usted a quien le toca batear. Don Epifanio movió afirmativamente la cabeza mientras repetía lo de batear, como si ella hubiese resumido bien el estado de las cosas. Luego alzó las manos para dejarlas caer a los costados con desolación. Debí matarte aquella noche, se lamentó. Aquí mismo. Lo dijo sin pasión en la voz, muy educado y objetivo. Teresa lo miraba desde el barquito, sin moverse. Sí que debió, dijo con calma. Pero no lo hizo, y ahora le cobro. Y quizá. tenga razón en que la cuenta sea excesiva. En realidad se trata del Güero, del Gato Fierros, de otros hombres que ni siquiera conoció. Es usted quien al final paga por todos. Y yo también pago.
-Estás loca.
-No -Teresa se levantó entre los destellos de la puerta y la luz rojiza de las velas-... Lo que estoy es muerta. Su Teresita Mendoza murió hace doce años, y vine a enterrarla.
Apoyó la frente en la ventana medio empañada del segundo piso, sintiendo el vaho húmedo refrescarle la piel. Los focos del jardín hacían relucir las ráfagas de agua, convirtiéndolas en millares de gotas luminosas que se desplomaban en el contraluz, entre las ramas de los árboles, o brillaban suspendidas al extremo de las hojas. Teresa tenía un cigarrillo entre los dedos, y la botella de Herradura Reposado estaba sobre la mesa junto a un vaso, el cenicero lleno, la Sig Sauer con los tres cargadores de reserva. En el estéreo cantaba José Alfredo: Teresa no sabía si era una de las rolas que siempre cargaba para ella Pote Gálvez, el casete de los autos y los hoteles, o si formaba parte del ajuar de la casa:
La mitad de mi copa dejé servida, por seguirte los pasos no sé pa' qué.
Llevaba horas así. Tequila y música. Recuerdos y presente desprovisto de futuro. María la Bandida. Que se me acabe la vida. La noche de mi mal. Se bebió la mitad de la copa que le quedaba y la llenó de nuevo antes de volver a la ventana, procurando que la luz de la habitación no la recortara demasiado. Mojó de nuevo los labios en el tequila mientras canturreaba las palabras de la canción. La mitad de mi suerte te la llevaste. Ojalá que te sirva no sé con quién.
-Se han ido todos, patrona.
Se volvió despacio, sintiendo de pronto mucho frío. Pote Gálvez estaba en la puerta, en mangas de camisa.
Nunca se presentaba así ante ella. Llevaba un boquitoqui en una mano, su revólver en la funda de cuero sujeta al cinturón, y se veía muy serio. Mortal. El sudor le pegaba la camisa al grueso torso.
-¿Cómo que todos?
La miró casi con reproche. Para qué pregunta, si lo entiende. Todos significa todos menos usted y el aquí presente. Eso decía el gatillero sin decirlo.
-Los federales de la escolta -aclaró al fin-. La casa está vacía.
-tY adónde fueron?
El otro no respondió. Se limitaba a encoger los hombros. Teresa leyó el resto en sus ojos de norteño suspicaz. Para detectar perros, Pote Gálvez no necesitaba radar.
-Apaga la luz -dijo.
La habitación quedó a oscuras, iluminada sólo por la claridad del pasillo y los focos de afuera. El estéreo hizo clic y enmudeció José Alfredo. Teresa se acercó al marco de la ventana y echó un vistazo. Lejos, tras la gran verja de la entrada, todo parecía normal: se apreciaban soldados y coches bajo las grandes farolas de la calle. En el jardín, sin embargo, no advirtió movimiento. Los federales que solían patrullarlo no aparecían por ninguna parte.
-¿Cuándo fue el relevo, Pinto?
-Hace quince minutos. Vino un grupo nuevo y se fueron los otros.
-¿Cuántos?
-Los de siempre: tres feos en la casa y seis en el jardín.
-¿Y la radio?
Pote pulsó dos veces el botón del boquitoqui y se lo mostró. Ni madres, mi doña. Nadie dice nada. Pero si quiere podemos platicarle a los guachos. Teresa movió la cabeza. Fue hasta la mesa, empuñó la Sig Sauer y se metió los tres cargadores de reserva en los bolsillos del pantalón, uno en cada bolsillo de atrás y otro en el delantero de la derecha. Pesaban mucho.
-Olvídate de ellos. Demasiado lejos -acerrojó la pistola, clac, clac, un plomo en la recámara y quince en el cargador, y se la fajó en la cintura-. Además, lo mismo están de acuerdo.
-Voy a echar un lente -dijo el gatillero- con su permiso.
Salió de la habitación, el revólver en una mano y el boquitoqui en la otra, mientras Teresa se acercaba de nuevo a la ventana. Una vez allí se asomó con cuidado a observar el jardín. Todo parecía en orden. Por un momento creyó ver dos bultos negros moviéndose entre unos macizos de flores, bajo los grandes mangos. Nada más, y ni siquiera estaba segura de eso.
Tocó la culata de la escuadra, resignada. Un kilo de acero, plomo y pólvora: no era gran cosa para lo que podían estarle organizando afuera. Se quitó el semanario de la muñeca, guardándose en el bolsillo libre los siete aros de plata. No convenía ir haciendo ruido como si llevara un cascabel. Su cabeza funcionaba sola desde hacía rato, apenas Pote Gálvez vino a dar noticia del desmadre. Números a favor y en contra, balances. Lo posible y lo probable. Calculó una vez más la distancia que separaba la casa de la verja principal y de los muros, y repasó lo que durante los últimos días estuvo registrando en la memoria: lugares protegidos y descubiertos, rutas posibles, trampas en las que evitar caer. Había pensado tanto en todo eso que, ocupada ahora en revisarlo punto por punto, no tuvo tiempo de sentir miedo. Excepto que el miedo, esa noche, fuese aquella sensación de desamparo físico: carne vulnerable y soledad infinita.
La Situación.
Se trataba de eso mismo, confirmó de golpe. En realidad no venía a Culiacán para testificar contra don Epifanio Vargas, sino para que Pote Gálvez dijera estamos solos, patrona, y sentirse como ahora, la Sig Sauer fajada a la cintura, dispuesta a pasar la prueba. Lista para franquear la puerta oscura que durante doce años tuvo ante los ojos robándole el sueño en los amaneceres sucios y grises. Y cuando vuelva a ver la luz del día, pensó, si es que llego a verla, todo será distinto. O no.
Se apartó de la ventana, fue hasta la mesa y le dio un último sorbo al tequila. Media copa dejo servida, pensó. Para luego. Aún sonreía de labios adentro cuando Pote Gálvez se recortó en la claridad de la puerta. Traía un cuerno de chivo, y al hombro una bolsa de lona y aspecto pesado. Teresa llevó instintivamente la mano a la escuadra, pero se detuvo a medio camino. El Pinto no, se dijo. Prefiero volver la espalda y que me mate, a desconfiar de él y que se dé cuenta.
-Píquele; patrona -dijo el gatillero-. Nos han tendido un cuatro que ni el del Coyote. Pinches jotos.
-¿Federales o guachos?... ¿O los dos?
-Yo diría que es cosa de los feos, y que los otros miran. Pero cualquiera sabe. ¿Pido ayuda por radio? Teresa se rió. Ayuda a quién, dijo. Si fueron todos a tragar tacos de cabeza y vampiros a la taquería Durango. Pote Gálvez se la quedó mirando, se rascó la sien con el cañón del Aká y al cabo moduló una sonrisa entre aturdida y feroz. Ésa es la neta, mi doña, dijo al fin, comprendiendo. Se hará lo que se pueda. Dijo eso y se quedaron los dos mirándose otra vez entre la luz y la sombra, de un modo con el que nunca se habían encarado antes. Entonces Teresa rió de nuevo, sincera, los ojos muy abiertos e inspirando aire hasta bien adentro, y Pote Gálvez movió la cabeza de arriba abajo como quien entiende un buen chiste. Esto es Culiacán, patrona, dijo el gatillero, y qué buena onda que se carcajee orita. Ojalá pudieran verla esos perros antes de que les abrasemos la madre, o viceversa. Pues a lo mejor me río de puro miedo a morirme, dijo ella. O de miedo a que me duela mientras me muero. Y el otro asintió otra vez y dijo: pos fíjese que como todos, patrona, o qué pensó. Pero eso del picarrón lleva su tiempito. Y mientras nos morimos o no, igual ahí nomás se mueren otros.
Escuchar. Ruidos, crujidos, rumor de lluvia en los cristales y en el tejado. Evitar que todo lo ensordezcan los latidos del corazón, el batir de la sangre en las venas minúsculas que corren por el interior de tus oídos. Calcular cada paso, cada ojeada. La inmovilidad con la boca seca y la tensión que asciende dolorosa por los muslos y el vientre hasta el pecho, cortando la poca respiración que todavía te permites. El peso de la Sig Sauer en la mano derecha, la palma de la mano apretada en torno a la culata. El pelo que apartas de la cara porque se pega a los ojos. La gota de sudor que rueda hasta el párpado y escuece en el lagrimal y terminas enjugando en los labios con la punta de la lengua. Salada.
La espera.
Otro crujido en el pasillo, o tal vez en la escalera. La mirada de Pote Gálvez desde la puerta de enfrente, resignada, profesional. Arrodillado en su falsa gordura, asomando media cara detrás del marco, el cuerno de chivo listo, desprovisto de culata para manejarlo más cómodo, un cargador con treinta tiros metido y otro sujeto con masking tape a ése, boca abajo, listo para dar la vuelta y cambiarlo en cuanto el primero se vacíe.
Más crujidos. En la escalera.

0

63

Мой стакан, беззвучно шепчет Тереса, остался недопитым. Она ощущает пустоту внутри и полную ясность снаружи. Ни рассуждений, ни мыслей. Ничего, кроме бессмысленно повторяемой строчки песни и концентрации всех чувств на истолковании звуков и ощущений В конце коридора, над поворотом лестницы, висит картина – черные кони несутся по бескрайней зеленой равнине. Впереди всех – белый. Тереса считает коней: четыре черных и один белый. Она считает их так же, как считала двенадцать колонок лестничной балюстрады, пять цветов витража, выходящего в сад, пять дверей с этой стороны коридора, три бра на стенах и лампу на потолке. А еще она мысленно считает патрон в канале ствола и четырнадцать в магазине, первый выстрел как бы двойной, он немного жестче, приходится прикладывать больше силы, а потом остальные идут уже легко, один за другим, и так все сорок пять патронов из тяжелых магазинов, оттягивающих ей карманы джинсов. Запас есть, хотя все зависит от того, с чем придут эти мерзавцы. В любом случае, рекомендовал ей Поте Гальвес, лучше расходовать запас понемножку, хозяйка. Не нервничать, не торопиться, выпускать по одному. Так на дольше хватает и меньше уходит. А если кончатся патроны, материте их, от этого тоже бывает больно.
Скрипы – это шаги. Вверх по лестнице.
Над площадкой осторожно высовывается голова.
Черные волосы, молодой. Потом появляются плечи и рядом еще одна голова. Оба держат оружие впереди себя, описывая стволами полукруги в поисках цели. Тереса вытягивает руку, искоса смотрит на Поте Гальвеса, задерживает дыхание, нажимает на спусковой крючок.
«Зиг-зауэр» подпрыгивает, выплевывая, как удары грома, свои бум, бум, бум, и, прежде чем раздается третий, все звуки в коридоре поглощают короткие очереди автомата киллера, траа-та, грохочет он, траа-та, траа-та, и коридор наполняется едким дымом, и в нем видно, как разлетается на обломки и щепки половина колонок балюстрады, траа-та, траа-та, и обе головы исчезают, и с нижнего этажа доносятся крики и топот убегающих ног; и тогда Тереса перестает стрелять и отводит в сторону свой пистолет, потому что Поте с ловкостью, неожиданной в человеке его габаритов, наклоняется и бежит, пригнувшись, к лестнице, траа-та, траа-та, снова грохочет его «козий рог» на полпути, а добежав, он опускает ствол АК вниз, дает, не целясь, еще одну очередь, нашаривает в висящей на плече сумке гранату, зубами, как в фильмах, выдергивает из нее чеку, кидает в проем лестницы, все так же согнувшись, возвращается бегом и со всего размаху бросается животом на пол, а в проеме раздается: пум-пумбааа, и среди дыма, и грохота, и горячего воздуха, который волной бьет в лицо Тересе, все, что было на лестнице, в том числе кони, летит ко всем чертям. Вселенский хаос. Внезапно во всем доме гаснет свет. Тереса не знает, хорошо это или плохо. Она бежит к окну, смотрит наружу и убеждается, что сад тоже погрузился в темноту, и единственные пятна света – это фонари на улице, по ту сторону каменных стен и решетки. Пригнувшись, бежит назад, к двери, по пути натыкается на стол и опрокидывает его вместе со всем, что там оставалось, текила и сигареты к черту, и, снова упав на пол, выставляет из-за косяка только пистолет и половину лица. Лестничный проем теперь – почти черный колодец, слабо освещенный отдаленным уличным заревом: оно проникает внутрь сквозь разбитые стекла витража.
– Как вы там, донья?
Поте Гальвес прошептал это едва слышно.
– Хорошо, – так же тихонько отвечает Тереса. – Неплохо. – Киллер не говорит больше ничего. Она угадывает очертания его тела в темноте, в трех метрах от себя, через коридор. – Крапчатый, – шепчет она. – Твоя чертова белая рубашка так и светится.
– Ну, однако, делать нечего, – отвечает он. – Сейчас уже не до переодеваний… Вы хорошо все делаете, хозяйка. Экономьте патроны.
Почему мне сейчас не страшно, спрашивает себя Тереса. В конце концов, со мной все это происходит или с кем? Рука, которой она прикасается ко лбу, суха и холодна как лед, а другая, сжимающая рукоятку пистолета, мокра от пота. Пусть кто-нибудь мне скажет, какая из них моя.
– Вот они, сукины дети, возвращаются, – бормочет Поте Гальвес, поднимая «козий рог» к плечу.
Траа-та. Траа-та. Короткие, как и прежде, очереди, гильзы калибра 7,62 стучат об пол, как град, клубящийся среди теней дым, от которого щиплет горло, вспышки АК Поте Гальвеса, вспышки «зиг-зауэра», который Тереса сжимает обеими руками, бум, бум, бум, открывая рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки, прогибающиеся внутрь от грохота выстрелов. Она стреляет по вспышкам, возникающим на лестнице: из них вырывается и проносится мимо звонкое жужжание, дзиннн, дзиннн, а потом слышатся зловещие щелчки о гипс стен и дерево дверей, и со звоном обрушиваются стекла окон по другую сторону коридора.
Вдруг затвор пистолета застревает в заднем положении, щелк, щелк, не стреляет, Тереса растеряна, но тут же понимает, в чем дело, нажимает кнопку, чтобы выбросить пустой магазин, и вставляет другой, тот, что был у нее в переднем кармане джинсов, и затвор, освободившись, загоняет патрон в патронник. Она собирается снова стрелять, но не стреляет, потому что Поте Гальвес наполовину высунулся из своего укрытия, и еще одна его граната катится по коридору к лестнице, и на этот раз вспышка от взрыва в темноте кажется огромной, снова пум-пумбааа, сукины дети, и когда киллер поднимается и бежит, пригнувшись, по коридору, Тереса тоже встает и бежит рядом с ним, и они вместе добегают до разрушенной балюстрады, и когда наклоняются, чтобы изрешетить своими выстрелами все внизу, вспышки освещают по меньшей мере два тела, распростертых среди обломков ступеней.
Черт побери. От порохового дыма у нее саднит легкие.
Она изо всех сил давит в себе кашель. Она не знает, сколько времени прошло. Ей очень хочется пить. Страха нет.
– Сколько осталось патронов, хозяйка?
– Мало.
– Держите.
В темноте она ловит в воздухе два из трех полных магазинов, которые бросает ей Поте Гальвес. Третий оказывается на полу, Тереса ощупью находит его и сует в задний карман.
– Нам так никто и не поможет, донья?
– Не говори глупостей.
– Солдаты же там, снаружи… Полковник вроде бы приличный парень.
– Его полномочия кончаются на улице, у решетки.
Вот если бы мы добрались туда…
– Не выйдет. Чересчур далеко.
– Да. Чересчур далеко.
Скрип и шаги. Она сжимает пистолет и, сжав зубы, целится в тени. Может, пришел мой час, думает она. Но никто не поднимается. Черт побери. Ложная тревога.
И вдруг – вот они: не было слышно, как они поднялись. На этот раз граната, катящаяся по полу, предназначена им двоим, и Поте Гальвесу едва хватает времени, чтобы понять это. Тереса закатывается в комнату, прикрывая голову руками, и грохнувший взрыв озаряет коридор и прямоугольник двери ярко, как днем. Оглушенная, она не сразу понимает, что отдаленный шум у нее в ушах – яростные очереди Поте Гальвеса. Я тоже должна что-нибудь сделать, думает она. Поэтому приподнимается, пошатываясь, еще не придя в себя от взрыва, хватает пистолет, на коленях ползет к двери, опирается рукой о косяк, кое-как встает, выходит и стреляет вслепую, бум, бум, бум, вспышки среди вспышек, а шум нарастает, становится все отчетливее и ближе, и внезапно она оказывается лицом к лицу с тенями, бегущими к ней среди молний оранжевого, синего и белого света, бум, бум, бум, и мимо проносятся пули, дзиннн, дзиннн, и щелкают о стены вокруг нее, пока совсем рядом, сзади, из-под ее левой руки, не высовывается ствол АК Поте Гальвеса, траааааа-та, траааааа-та, теперь это не короткие очереди, а бесконечно длинные, она слышит, как он кричит: сволочи, сволочи, и понимает – что-то не так, наверное, попали в него или в нее, быть может, она сама в эту минуту умирает, не зная об этом. Но ее правая рука по-прежнему нажимает на спусковой крючок, бум, бум, и если я стреляю, значит, я жива, думает она. Я стреляю, следовательно, я существую.
Прижавшись спиной к стене, Тереса вставляет в «зигзауэр» последний магазин. Странно, что на ней ни царапины. Шум дождя снаружи, в саду. Временами она слышит, как Поте Гальвес ругается сквозь зубы.
– Ты ранен, Крапчатый?
– Да, не повезло, хозяйка… Зацепило-таки меня.
– Тебе больно?
– Здорово больно. Зачем говорить, что нет, если да.
– Крапчатый.
– Да.
– Здесь паршиво. Я не хочу, чтобы они сцапали нас тут без патронов, как кроликов.
– Командуйте. Вы же командир.
Крыльцо, решает она. Над ним наклонный навес, внизу кусты. Пролезть в окно на крышу не проблема, в нем уже не осталось ни одного целого стекла. Оно в другом конце коридора. Если удастся добежать туда, они смогут спрыгнуть в сад и добраться, или попробовать добраться до решетки ворот или стены, выходящей на улицу. Дождь может и помешать им, и спасти им жизнь.
Военные тоже могут начать палить по ним, но это просто еще один риск. Там, снаружи, есть журналисты и зеваки. Там это будет не так легко, как в доме. Дон Эпифанио Варгас может купить многих, но никто не может купить всех.
– Крапчатый, ты можешь двигаться?
– Ну, однако, могу, хозяйка. Могу.
– Тогда смотри: окно в конце коридора, а оттуда в сад.
– Как скажете.
Такое уже было однажды, думает Тереса. Было что-то похожее, и Поте Гальвес тоже был там.
– Крапчатый.
– Слушаю.
– Сколько осталось гранат?
– Одна.
– Ну, давай.
Граната еще катится, когда они бросаются бежать по коридору, и взрыв застает их как раз у окна. Слыша за спиной очереди «козьего рога» Поте Гальвеса, Тереса перекидывает ноги через раму, стараясь не пораниться об осколки, однако, опершись левой рукой, чувствует острую боль. По ладони стекает густая горячая жидкость, она выбирается наружу и дождь хлещет ее по лицу. Черепица навеса скрипит под ногами. Она засовывает пистолет за пояс и съезжает по мокрой наклонной поверхности, придерживаясь за водосточный желоб. Потом, задержавшись на мгновение, соскальзывает вниз.
Шлепая по грязи, она приподнимается, достает из-за пояса пистолет. Где-то недалеко приземляется Поте Гальвес. Удар. Стон боли.
– Беги, Крапчатый. К ограде.
Времени уже нет. Луч карманного фонаря торопливо шарит из окна первого этажа, и опять полыхают вспышки. Теперь пули шлепаются в лужи. Тереса поднимает «зиг-зауэр». Только бы это дерьмо не заело, думает она. Стреляет, не теряя головы, аккуратно, описывая стволом дугу, потом снова бросается плашмя в жидкую грязь. Внезапно до нее доходит, что Поте Гальвес не стреляет. Она оборачивается и в свете далекого уличного фонаря видит, что он привалился к столбу с другой стороны крыльца.
– Вы уж извините, хозяйка… – доносится до нее шепот. – На этот раз мне и правда крепко досталось.
– Куда?
– В самое нутро… Не знаю, дождь это или кровь, но льет так, что любо-дорого.
Тереса закусывает измазанные землей губы. Смотрит на огни за оградой, на уличные фонари, на черные в их свете силуэты пальм и манговых деревьев. Будет трудно сделать это в одиночку, думает она.
– А «козий рог»?
– Вон он, лежит… Как раз между вами и мной… Я вставил двойной магазин, полнехонький, но выронил, когда в меня попали.
Тереса чуть приподнимается. АК валяется на ступенях крыльца. Очередь, выпущенная из дома, заставляет ее снова вжаться в землю.
– Я не достану.
– Вот беда-то, однако… Мне правда очень жаль.
Она снова смотрит на улицу. За решеткой толпятся люди, воют полицейские сирены. Мужской голос выкрикивает что-то в мегафон, но она не разбирает слов.
Слева, в зарослях, чавкает грязь. Шаги. Вроде бы мелькнула тень. Кто-то пытается обойти их с той стороны.
Надеюсь, вдруг четко возникает в голове мысль, что у этих скотов нет приборов ночного видения.
– Мне нужен «рог», – говорит Тереса.
Поте Гальвес отвечает не сразу. Как будто сперва подумав.
– Я больше не могу стрелять, хозяйка, – отвечает он наконец. – Мочи нет… Но попробовать вам его подкинуть я могу.
– Не пори чепухи. Как только ты высунешься, тебя шлепнут.
– Да мне наплевать. Уж коли пришел конец, так пришел, никуда не денешься.
Еще одна тень, чавканье шагов среди деревьев. Время уходит, понимает Тереса. Еще две минуты, и единственный путь к спасению будет закрыт.
– Поте.
Молчание. Она никогда не называла его так – по имени.
– К вашим услугам.
– Брось мне этот чертов «рог».
Снова молчание. Дождь шлепает по лужам и листьям деревьев. Потом с той стороны крыльца доносится приглушенный голос киллера:
– Для меня было честью знать вас, хозяйка.
– А для меня – тебя.
Это баллада о белом коне, тихонько напевает Потемкин Гальвес. И, слыша эти слова, сопя от ярости и отчаяния, Тереса сжимает «зиг-зауэр», приподнимается и начинает стрелять по дому, чтобы прикрыть своего мужчину. И тогда ночь снова взрывается вспышками, пули щелкают по крыльцу и по стволам деревьев; и она видит, как среди огня поднимается массивный черный силуэт и медленно, отчаянно медленно, хромая, направляется к ней, и пули со всех сторон начинают лететь гуще и одна за другой вонзаются в его тело, раздергивая его, как марионетку, которой ломают суставы, пока он не валится на колени рядом с «козьим рогом». И, уже мертвый, в последней судороге агонии, поднимает автомат за ствол и бросает перед собой – вслепую, туда, где, он еще помнит, должна быть Тереса, – прежде, чем скатиться по ступеням и рухнуть лицом вниз в грязь.
И тогда раздается ее крик. Сволочи, проклятые сволочи, сукины дети, кричит она, и этот вопль разрывает ей внутренности, и она выпускает все оставшиеся патроны в сторону дома, бросает пистолет, подхватывает «козий рог» и бросается, скользя и чавкая в жидкой грязи, к деревьям слева, туда, где скрылись две тени, и кусты хлещут ее по лицу, и слепит льющая с неба вода.
Тень четче остальных, автомат к лицу, короткая очередь, отдача, приклад бьет ее в подбородок. Этого еще не хватало. Вспышки сзади и сбоку, решетка и стена ближе, чем раньше, люди на освещенной улице, голос, неразборчиво громыхающий в мегафоне. Тень исчезла, Тереса бежит, согнувшись, с раскаленным автоматом в руках, видит притаившуюся тень. Тень шевелится, поэтому Тереса, не останавливаясь, выставляет в ее сторону ствол «козьего рога» и делает один выстрел.
Наверняка не получится, едва угасает вспышка, думает она, пригибаясь еще ниже. Наверняка. Сзади опять выстрелы, дзиннн, дзиннн, проносится мимо ее головы.
Она поворачивается, снова нажимает на спусковой крючок, отдача чуть не выбивает чертов «козий рог» у нее из рук, вспышки от собственных выстрелов ослепляют ее, и, ничего не видя, она прыгает в сторону – в тот самый миг, когда чей-то автомат прошивает пулями то место, где она стояла секундой раньше. На тебе, сволочь. Еще одна тень впереди. Топот бегущих ног сзади, за спиной. Тереса и тень стреляют друг в друга в упор, так близко, что в мгновенном сполохе выстрелов она различает усы, вытаращенные глаза, провал открытого рта. Рванувшись вперед, она едва не толкает человека стволом АК, когда он падает на колени среди кустов. Дзиииннн. Новые пули ищут ее, она спотыкается, катится по земле. «Козий рог» клацает: клик, клак. Тереса бросается спиной в грязь и ползет так, отталкиваясь ногами, дождь льется по ее лицу, она давит на рычажок, выдергивает длинный сдвоенный магазин, переворачивает его, мысленно молясь, чтобы он не был чересчур забит грязью. Автомат больно давит ей на живот.
Последние тридцать патронов, думает она, обсасывая те, что выступают из магазина. Вставляет его. Лязг металла. Она с силой передергивает затвор. Снова лязгает металл. И тут от уже близкой решетки до нее доносится восхищенный голос какого-то солдата или полицейского:
– Молодчина!.. Покажите им, как умирает синалоанка!
Тереса оторопело смотрит туда. Не зная, выругаться или рассмеяться. Теперь никто не стреляет. Она переворачивается, становится на колени, потом приподнимается. Выплевывает горькую грязь, отдающую металлом и порохом. Бежит зигзагом между деревьями, но ее ноги слишком громко шлепают по грязи. Сзади снова вспышки и грохот выстрелов. Ей кажется, хоть она и не уверена, что у самой стены скользят новые тени. Она дает по короткой очереди вправо и влево, бормоча: сукины дети, пробегает еще пять или шесть метров и вновь пригибается. Дождь, соприкасаясь с раскаленным стволом «козьего рога», превращается в пар.
Теперь Тереса достаточно близко от стены; она видит, что решетка открыта, различает людей, лежащих или пригнувшихся за автомобилями, и разбирает несущиеся из мегафона слова:
– Сюда, сеньора Мендоса… Бегите сюда… Мы военные Девятой зоны… Мы защитим вас…
Могли бы защитить меня и чуток поближе, думает она. Потому что мне осталось двадцать метров, и они самые длинные в моей жизни. Уверенная, что ей ни за что не преодолеть их, она выпрямляется под дождем и по очереди прощается со старыми призраками, которые столько времени сопровождали ее. Увидимся там, ребята. И напоследок, как «аминь», бормочет про себя: проклятое Синалоа. Очередь вправо, очередь влево.
Потом она стискивает зубы и бросается бежать, спотыкаясь в грязи. Усталая, падает или чуть не падает, но теперь никто не стреляет. Вдруг поняв это, она останавливается, оглядывается и видит сад и дом, погруженные в темноту. Ливень барабанит по грязи у нее под ногами, пока она медленно идет с «козьим рогом» в руке к решетке, к людям, которые смотрят оттуда, к солдатам в блестящих от дождя плащах, к федералам в форме и в штатском, к машинам с всплесками синих и красных огней, к телекамерам, к людям, лежащим на тротуарах, под дождем. К вспышкам фотоаппаратов.
– Бросьте оружие, сеньора.
Она смотрит на слепящие прожектора, не понимая, что ей говорят. Потом наконец приподнимает АК, глядя на него так, будто забыла, что он у нее в руке.
Очень тяжелый. Чертовски тяжелый. Поэтому она роняет его на землю и снова идет вперед. Черт побери, думает она, проходя через отодвинутую решетку. Я устала. Страшно устала. Хоть бы у кого-нибудь из этих сукиных детей нашлась сигарета.

Свернутый текст


La mitad de mi copa, murmura Teresa sin palabras, dejé servida. Se siente vacía por dentro y lúcida por fuera. No hay reflexiones, ni pensamientos. Nada que no sea repetir absurdamente el estribillo de la canción y concentrar los sentidos en interpretar ruidos y sensaciones. Hay un cuadro al final del corredor, sobre el arranque de la escalera: sementales negros que galopan por una inmensa llanura verde. Delante de todos va un caballo blanco. Teresa cuenta los caballos: cuatro negros y uno blanco. Los cuenta igual que ha contado los doce barrotes de la barandilla que da sobre el hueco de la escalera, los cinco colores de la vidriera que se abre al jardín, las cinco puertas a este lado del pasillo, los tres apliques de luz en las paredes y la lámpara que pende del techo. También cuenta mentalmente la bala en la recámara y las quince en el cargador, el primer tiro en doble acción, un poquito más duro y luego los demás ya salen solos, y así uno tras otro, los cuarenta y cinco del parque de reserva que le pesan en los cargadores que lleva en los bolsillos de los tejanos. Hay para quemar, aunque todo depende de lo que traigan los malandrines. En cualquier caso, es la recomendación de Pote Gálvez, mejor irlo quemando de poquito a poco, patrona. Sin nervios y sin prisas, jalón a jalón. Dura más y se desperdicia menos. Y si acaba el plomo, tíreles mentadas, que también duelen.
Los crujidos son pasos. Y suben.
Una cabeza se asoma con precaución por el rellano. Pelo negro, joven. Un torso y otra cabeza. Llevan armas por delante, cañones que se mueven haciendo arcos en busca de algo a lo que disparar. Teresa extiende el brazo, mira de soslayo a Pote Gálvez, aguanta la respiración, aprieta el gatillo. La Sig Sauer salta escupiendo como truenos, bum, bum, bum, y antes de que suene el tercero se comen todo el sonido del pasillo las ráfagas cortas del Aká del gatillero, raaaca, suena, raaaca, raaaca, y el pasillo se llena de humo acre, y entre el humo se ve deshacerse en fragmentos y astillas la mitad de los barrotes de la escalera, raaaca, raaaca, y las dos cabezas desaparecen y en el piso de abajo hay voces gritando, y ruido de raza que corre; y en ésas Teresa deja de disparar y aparta el arma porque Pote, con una agilidad inesperada en un tipo de sus dimensiones, se incorpora y corre agachado hacia la escalera, raaaca, raaaca, hace de nuevo su cuerno a medio camino, y una vez alli saca el Aká con el caño hacia abajo, sin apuntar, larga otra ráfaga, busca una granada en la bolsa que lleva al hombro, le quita el pasador con los dientes como en las películas, la tira por el hueco de la escalera, se vuelve con una carrerita corta, agachado, y se lanza al piso de un barrigazo mientras el hueco de la escalera hace pum-pumbaaa, y entre humo y ruido y un golpe de aire caliente que le pega en la cara a Teresa, lo que hubiera en la escalera, caballos incluidos, acaba de irse a la chingada.
La de Dios.
Ahora se apaga de golpe la luz en toda la casa. Teresa no sabe si eso es bueno o es malo. Corre a la ventana, mira afuera y comprueba que también el jardín se ha quedado a oscuras, y que las únicas luces son las de la calle al otro lado de los muros y la verja. Corre agachada de regreso a la puerta, tropieza con la mesa y la derriba con todo cuanto tiene encima, el tequila y el tabaco al carajo, se tumba de nuevo, asomando media cara y la pistola. El hueco de la escalera es un pozo seminegro, débilmente iluminado por el resplandor que entra por la vidriera rota que da al jardín.
-¿Cómo se encuentra, mi doña?
Lo de Pote Gálvez ha sido un murmullo. Bien, responde Teresa bajito. Bastante bien. El gatillero no dice nada más. Lo adivina en la penumbra, tres metros más allá, al otro lado del pasillo. Pinto, susurra. Se ve de a madre tu pinche camisa blanca. Pos ni modo, contesta el otro. Ya no es cosa de cambiarse.
-Lo está haciendo bien, patrona. Conserve el parque.
Por qué ahora no tengo miedo, se interroga Teresa. A quién chingados creo que le está pasando todo esto. Se toca la frente con una mano seca, helada, y empuña la escuadra con una mano mojada de sudor. Que alguien me diga cuál de estas manos es mía.
Ahí vuelven los hijos de su madre -susurra Pote Gálvez, encarando el cuerno.
Raaaaca. Raaaca. Ráfagas cortas como las de antes, con los casquillos de 7.62 repiqueteando al caer al suelo por todas partes, el humo arremolinado entre las sombras dándole picor a la garganta, fogonazos del Aká del gatillero, fogonazos de la Sig Sauer que Teresa empuña con ambas manos, bum, bum, bum, abriendo la boca para que los estampidos no le rompan los tímpanos hacia dentro, tirando hacia los fogonazos que surgen de la escalera con zumbidos que pasan, ziaaang, ziaaang, chasquean siniestros contra el yeso de las paredes y la madera de las puertas, y levantan estrépito de cristales rotos al impactar en las ventanas del otro lado del pasillo. El carro de la escuadra detenido atrás de pronto, clic, clac, sin más tiros que pegar, y Teresa desconcertada, hasta que cae en la cuenta y oprime el botón para expulsar el cargador vacío, y mete otro, el que llevaba en el bolsillo delantero de los tejanos, y al liberar el carro éste acerroja una bala. Se dispone a tirar de nuevo pero se contiene, porque Pote ha sacado medio cuerpo fuera de su resguardo y otra granada suya está rodando por el pasillo hasta la escalera, y esta vez el fogonazo es enorme en la oscuridad, pum-pumbaaa de nuevo, cabrones, y cuando el gatillero se incorpora y corre agachado hacia el hueco, con el cuerno listo, Teresa se levanta también y corre a su lado, y llegan juntos a la barandilla deshecha, y al asomarse para quemarlo todo a tiros abajo, los fogonazos de sus disparos alumbran por lo menos dos cuerpos tirados entre los escombros de los escalones.
Chíngale. Le duelen los pulmones de respirar la pólvora. Ahoga la tos lo mejor que puede. No sabe cuánto tiempo ha pasado. Tiene mucha sed. No tiene miedo.
-¿Cuánto parque, patrona?
-Poco. -Ahí le va.
En la oscuridad, por el aire, agarra dos de los cargadores llenos que le echa Pote Gálvez y se le escapa el tercero. Lo busca a tientas por el suelo y se lo mete en un bolsillo de atrás.
-¿No va a ayudarnos nadie, mi doña? -No mames.
-Los guachos están afuera... El coronel parecía decente.
-Su jurisdicción termina en la verja de la calle. Tendríamos que llegar hasta allí.
-Ni modo. Demasiado lejos. -Sí. Demasiado lejos.
Crujidos y pasos. Empuña la pistola y apunta a las sombras, apretando los dientes. Quizá llegó la hora, piensa. Pero no sube nadie. Chale. Falsa alarma.
De pronto andan ahí, y no los han oído subir. Esta vez la granada que viene por el suelo está dirigida a ellos dos, y Pote Gálvez tiene el tiempo justo de advertírselo. Teresa rueda hacia dentro, cubriéndose la cabeza con las manos, y la explosión enmarca la puerta e ilumina el pasillo como de día. Ensordecida, tarda en comprender que el rumor lejano que oye son las ráfagas furiosas que dispara Pote Gálvez. Y yo también debería hacer algo, piensa. Así que se incorpora tambaleándose por el shock del estallido, agarra la pistola, va de rodillas hasta la puerta, apoya una mano en el marco, se pone en pie, sale afuera y empieza a disparar a ciegas, bum, bum, bum, fogonazos entre fogonazos mientras el ruido crece y se hace cada vez más claro y cercano, y de pronto se encuentra frente a sombras negras que vienen hacia ella entre relámpagos de luz naranja y azul y blanca, bum, bum, bum, y hay balas que pasan, ziaaang, y chasquean en las paredes por todas partes, hasta que por detrás, a un lado, bajo su mismo brazo izquierdo, el caño del Aká de Pote Gálvez se suma a la quema, raaaaca, raaaaaca, esta vez no con ráfagas cortas sino interminablemente largas, cabrones lo oye gritar, cabrones, y comprende que algo va mal y que tal vez le han dado a él o le han dado a ella, que a lo mejor ella misma se está muriendo en ese momento y no lo sabe. Pero su mano derecha sigue apretando el gatillo, bum, bum, y si disparo es que sigo viva, piensa. Disparo luego existo.
La espalda contra la pared, Teresa mete su último cargador en la culata de la Sig Sauer. Está asombrada de no tener un rasguño. Rumor de lluvia afuera, en el jardín. A veces oye quejarse entre dientes a Pote Gálvez.
-Estás herido, Pinto?
-La regué bien gacho, patrona... Algo de plomo llevo.
-¿Duele?
-Un chingo. Pa' qué le digo que no, si sí.
-Pinto. -Dígame.
-Aquí está cabrón. No quiero que nos cacen sin parque, como a conejos.
-Pos ordene nomás. Usted manda.
El porche, decide. Es un techo en voladizo con arbustos debajo, al otro extremo del pasillo. La ventana que se abre encima no es problema, porque a estas horas no le queda un vidrio sano. Si llegan allí podrán saltar al jardín y abrirse paso luego, o intentarlo, hasta la verja de la entrada o el muro que da a la calle. La lluvia lo mismo puede estorbar que salvarles la vida. E igual les tiran también los militares, pero ése es un riesgo más a correr. Hay periodistas afuera, y gente que mira. No es tan fácil como en la casa. Y don Epifanio Vargas puede comprar a mucha gente, pero nadie puede comprar a todo el mundo.
-¿Puedes moverte, Pinto?
-Pos fíjese que sí, patrona. Que puedo. -La idea es la ventana del pasillo, y al jardín. -La idea es la que usted quiera.
Ya ocurrió una vez, piensa Teresa. Ocurrió algo parecido y también Pote Gálvez estaba allí.
-Pinto.
-Mande.
-¿Cuántas granadas quedan? -Una.
-Pues ándale.
Todavía rueda la granada cuando echan a correr por el pasillo, y el estampido los encuentra junto a la tana. Oyendo a su espalda las ráfagas de cuerno que dispara el gatillero, Teresa pasa las piernas por el marco, procurando no herirse con las astillas de vidrio; pero al apoyar la mano izquierda, se corta. Siente el líquido denso y cálido correrle por la palma de la mano mientras consigue llegar afuera, la lluvia azotándole la cara. Las tejas del voladizo crujen bajo sus pies. Se faja la escuadra en la cintura antes de dejarse resbalar por la superficie mojada, frenando con el canalón que desciende del tejado. Luego, tras suspenderse un instante, se deja caer.
Chapotea en el barro, otra vez la escuadra en la mano. Pote Gálvez aterriza a su lado. Un golpe. Un gemido de dolor.
-Corre, Pinto. Hacia la barda.
No hay tiempo. Un haz de linterna los busca con urgencia desde la casa, y empiezan de nuevo los fogonazos. Esta vez las balas hacen chíu-chíu al hundirse en los charcos. Teresa levanta la Sig Sauer. Con tal, piensa, que toda esta mierda no me la atore. Dispara tiro a tiro con cuidado, sin perder la cabeza, describiendo un arco, y luego se aplasta de bruces en el fango. De pronto advierte que Pote Gálvez no dispara. Se vuelve a mirarlo, y a la luz distante de la calle lo ve recostado en un pilar del porche, al otro lado.
-Lo siento, patrona -lo oye susurrar-... Ahora sí me fregaron hasta la madre.
-¿Dónde?
-En la mera tripa... Y no sé si es lluvia o sangre, pero corren litros que da gusto.
Teresa se muerde los labios embarrados. Mira las luces tras la verja, las farolas de la calle que recortan las Palmeras y los mangos. Va a ser difícil, comprueba, conseguirlo sola.
-¿Y el cuerno?
Ahí mismo... Entre usted y yo... Le metí un cargador doble, lleno, pero se me fue de las manos cuando me dieron.
Teresa se incorpora un poco para ver. El Aká está tirado en los peldaños del porche. Una ráfaga salida de la casa la obliga a pegarse otra vez al suelo.
-No llego.
-Pos fíjese que de veras lo siento.
Mira otra vez hacia la calle. Hay gente agolpada tras la verja, sirenas policiales. Una voz dice algo por megafonía, pero ella no logra entenderlo. Entre los árboles, a la izquierda, oye un chapoteo. Pasos. Tal vez una sombra. Alguien intenta un rodeo por aquella parte. Espero, piensa de pronto, que esos cabrones no lleven visores nocturnos. -Necesito el cuerno -dice Teresa.
Pote Gálvez tarda en responder. Como si lo pensara.
-Ya no puedo disparar, patrona -dice al fin-. No tengo pulso... Pero puedo intentar acercárselo. -No mames. Te quiebran si asomas el hocico. -Me vale verga. Cuando se acaba, nomás se acaba y es la de ahí.
Otra sombra chapoteando entre los árboles. Se esfuma el tiempo, comprende Teresa. Dos minutos más y el único camino habrá dejado de serlo.
-Pote.
Un silencio. Ella nunca lo había llamado así, por su nombre.
-Mande.
-Alcánzame el pinche cuerno.
Otro silencio. Repiqueteo de la lluvia en los charcos y en las hojas de los árboles. Después, al fondo, la voz apagada del gatillero:
-Fue un honor conocerla, patrona. -Lo mismo digo.
Éste es el corrido del caballo blanco, oye Teresa canturrear a Potemkin Gálvez. Y con esas palabras en los oídos, resoplando de furia y desesperanza, ella empuña la Sig Sauer, se incorpora a medias y empieza a disparar hacia la casa para cubrir a su hombre. Entonces la noche se quiebra de nuevo en fogonazos, y los plomos chasquean contra el porche y los troncos de los árboles; y recortado en todo eso ve levantarse la rechoncha silueta del gatillero entre el resplandor de los balazos, y venir cojeando hacia ella, angustiosamente despacio, mientras las balas arrecian por todas partes e impactan una tras otra en su cuerpo, desmadejándolo como un muñeco al que le rompen las articulaciones, hasta que se desploma de rodillas sobre el cuerno de chivo. Y es un hombre muerto el que, en el último impulso de agonía, levanta el arma por el cañón y la arroja ante sí, a ciegas, en la dirección aproximada en que calcula debe de hallarse Teresa, antes de rodar por los escalones y caer de bruces en el barro.
Entonces grita ella. Hijos de toda su puta madre, dice arrancándose en aquel aullido las entrañas, vacía lo que le queda en la pistola contra la casa, la tira al suelo, agarra el cuerno y echa a correr hundiéndose en el barro, hacia los árboles de la izquierda por donde vio escurrirse antes las sombras, con las ramas bajas y los arbustos azotándole la cara, cegándola en golpes de agua y lluvia.
Una sombra más precisa que otras, el cuerno a la cara, una ráfaga corta que le golpea con el retroceso la barbilla, lastimándosela. Aquello salta de la chingada. Fogonazos atrás y a un lado, la verja y el muro más cerca que antes, gente en la calle iluminada, la megafonía que sigue encadenando palabras incomprensibles. La sombra ya no está, y al correr encorvada, el cuerno candente entre las manos, Teresa ve un bulto agazapado. El bulto se mueve; así que, sin detenerse, acerca el cañón del Aká, jala el gatillo y le pega un tiro al pasar. No creo que lo consiga, piensa apenas se extingue el fogonazo, agachándose cuanto puede. No lo creo. Más disparos atrás y el ziaaang ziaaang que suena cerca de su cabeza, como veloces moscos de plomo. Se vuelve y oprime otra vez el gatillo, el cuerno salta en las manos con el pinche retroceso, y el resplandor de sus propios tiros la ciega mientras cambia de posición, justo en el momento en que alguien acribilla el lugar donde estaba un segundo antes. Friégate, cabrón. Otra sombra al frente. Pasos corriéndole por detrás, a la espalda. La sombra y Teresa se disparan a quemarropa, tan cerca que entrevé el rostro a la brevísima luz de los disparos: un bigote, ojos muy abiertos, una boca blanca. Casi lo empuja con el cañón del cuerno al seguir adelante mientras el otro cae de rodillas entre los arbustos. Ziaaaang. Suenan más balas buscándola, tropieza, rueda por el suelo. El cuerno hace clic, clac. Teresa se tira de espaldas al barro, arrastrándose así, la lluvia corriéndole por la cara, mientras oprime la palanca, extrae el largo cargador curvo doble, le da la vuelta rogando que no tenga mucho barro en la munición. El arma le pesa en la barriga. Últimas treinta balas, comprueba, chupando las que asoman del cargador, para limpiarlas. Lo mete. Clac. Acerroja tirando atrás con fuerza del carro. Clac, clac. Entonces, de la verja cercana, llega la voz admirada de un soldado o un policía:
-¡Órale, mi narca!... ¡Enséñeles cómo se muere una sinaloense!
Teresa mira hacia la verja, aturdida. Indecisa entre maldecir o reírse. Nadie dispara ahora. Se pone de rodillas y luego se incorpora. Escupe barro amargo que sabe a metal y a pólvora. Corre en zigzag entre los árboles, pero hace demasiado ruido al chapotear. Más estampidos y fogonazos a su espalda. Cree ver otras sombras que se deslizan junto al muro, aunque no está segura. Tira una ráfaga corta a la derecha y otra a la izquierda, hijos de la, murmura, corre cinco o seis metros más y se agacha de nuevo. La lluvia se vuelve vapor al tocar el cañón ardiente del arma. Ahora está lo bastante cerca del muro y la verja para comprobar que ésta se encuentra abierta, distinguir a la gente que está allí, tirada y agachada tras los automóviles, y escuchar las palabras que se repiten por megafonía:
-«Venga hacia aquí, señora Mendoza... Somos militares de la Novena Zona... La protegeremos»...
Podrían protegerme un poquito más acá, piensa. Porque me quedan veinte metros, y son los más largos de mi vida. Segura de que no llegará a franquearlos nunca, se yergue entre la lluvia y se despide uno por uno de los viejos fantasmas que la han acompañado durante tanto tiempo. Ahí nos vemos, güeyes. Requetepinche Sinaloa, se dice a modo de remate. Otra ráfaga a la derecha y otra a la izquierda. Después aprieta los dientes y echa a correr, tropezando en el barro. Cansada que se cae, o casi, pero esta vez nadie dispara. Así que se detiene de pronto, sorprendida, gira sobre sí misma y ve el jardín oscuro y al fondo la casa en sombras. La lluvia acribilla el barro ante sus pies cuando camina despacio en dirección a la verja, el cuerno de chivo en una mano, hacia la gente que mira desde allí, guachos de ponchos relucientes por la lluvia, federales de paisano y uniforme, coches con destellos de luces, cámaras de televisión, gente tumbada en las aceras, bajo la lluvia. Flashes.
-«Tire el arma, señora.».
Mira los focos que la ciegan, aturdida, sin comprender lo que le dicen. Al fin levanta un poco el Aká, mirándolo como si hubiera olvidado que lo llevaba en la mano. Pesa mucho. Un chingo. Así que lo deja caer al suelo y echa a andar de nuevo. Híjole, se dice mientras cruza la verja. Estoy cansada a reventar. Confío en que algún hijo de su pinche madre tenga un cigarrillo.

0

64

Эпилог

Тереса Мендоса появилась в десять часов утра в здании Генеральной прокуратуры штата Синалоа на улице Росалес, перекрытой военными грузовиками и солдатами в боевой экипировке. Конвой подкатил на полной скорости с воем сирен и включенными фарами, сверкающими под дождем. На террасах зданий расположились вооруженные люди, повсюду виднелись серые формы федеральной полиции и зеленые – военных, на углах улиц Морелоса и Руби стояли барьеры, а исторический центр выглядел так, словно город находился на осадном положении. Из портала Свободного института права, где было выделено место для журналистов, мы увидели, как она появилась из бронированного «субурбана» с затемненными стеклами и вошла под арку здания прокуратуры, во внутренний двор с чугунными фонарями и колоннами из тесаного камня. Я стоял там вместе с Хулио Берналем и Эльмером Мендосой, и мы всего лишь несколько мгновений видели ее в зареве фотовспышек, которыми наперебой щелкали репортеры, пока она шла от машины к воротам в окружении агентов и солдат, под зонтиком, который кто-то держал над ее головой. Серьезная, элегантная, в черном костюме и темном плаще, с черной кожаной сумочкой и перевязанной левой рукой. Разделенные на прямой пробор, гладко зачесанные назад волосы, собранные узлом на затылке, серебряные серьги.
– Эта баба стоит любого мужика, – заметил Эльмер.
Она пробыла внутри один час пятьдесят минут: столько времени заняла дача показаний перед комиссией в составе прокурора штата Синалоа, командующего Девятой военной зоной, заместителя Генерального прокурора Республики, прибывшего из столицы, одного местного депутата, одного федерального депутата, одного сенатора и одного нотариуса в качестве секретаря. И пока она занимала свое место и отвечала на вопросы, возможно, ей бросились в глаза заголовки в кульяканских газетах, лежавших на столе перед членами комиссии: Сражение в Чапультепеке. Четверо федералов погибли, трое получили ранения, защищая свидетельницу. Погиб также наемный убийца. И другой, еще более сенсационный: Королева наркобизнеса осталась в живых. Позже сами члены комиссии, все еще находившиеся под впечатлением от всего происшедшего, рассказывали мне, что с самого начала с ней обращались крайне почтительно: генерал, командующий Девятой военной зоной, даже принес ей извинения за просчеты в организации ее безопасности, а Тереса Мендоса, выслушав его, ограничилась легким наклоном головы. Когда же ее выступление было закончено, все встали, она тоже поднялась и, сказав: благодарю вас, господа, направилась к двери, – с политической карьерой дона Эпифанио Варгаса было покончено навсегда.
Мы видели, как она снова появилась из-под арки ворот, окруженная телохранителями и военными, в свете вспышек, отражающихся от белого фасада. «Субурбан», включив мотор, медленно двинулся ей навстречу. И тут я увидел, что она остановилась, оглядываясь по сторонам, будто ища что-то среди людей вокруг.
Может, чье-то лицо, может, воспоминание. А потом сделала нечто странное: сунула руку в сумочку, пошарив там, извлекла что-то – листок бумаги или фотографию – и несколько мгновений смотрела на это. Мы стояли слишком далеко, и я начал пробираться вперед, расталкивая журналистов, чтобы посмотреть поближе, но солдат преградил мне путь. Может быть, подумал я, это та самая половинка старой фотографии, которую я держал в руках во время своего визита в дом в Чапультепеке. Но с такого расстояния разглядеть было невозможно.
А потом Тереса Мендоса порвала это. Чем бы оно ни было, бумагой или фотографией, я видел, как она разорвала это на мелкие клочки и пустила по ветру, а он тут же разметал их по мокрому асфальту. Потом ее заслонил от нас подъехавший «субурбан», и это был последний раз, когда я видел ее.
В тот вечер Хулио и Эльмер повели меня в «Ла Бальену» – любимую таверну Блондина Давилы, и мы, заказав три бутылки «Пасифико», стали слушать, как «Лос Тигрес дель Норте» в музыкальном автомате поют «Обугленную плоть». Мы пили молча, глядя на лица других мужчин, безмолвно сидевших вокруг нас. Позже я узнал, что как раз в те дни Эпифанио Варгас потерял свой депутатский статус. Он провел некоторое время в тюрьме города Альмолойя, пока решался вопрос о его выдаче: ее потребовало правительство Соединенных Штатов, однако после затяжного скандального процесса Генеральная прокуратура Республики Варгаса выдать все же отказалась. Что же касается других персонажей этой истории, каждый пошел своим путем. Алькальд Томас Пестанья по-прежнему заправляет судьбами Марбельи. Бывший комиссар Нино Хуарес продолжает исполнять обязанности начальника службы безопасности сети модных магазинов, превратившейся в мощную многонациональную компанию.
Адвокат Эдди Альварес теперь занимается политикой в Гибралтаре, где один из братьев его жены занимает пост Министра экономики и труда. А у Олега Языкова мне довелось брать интервью во время его недолгого пребывания в тюрьме Алькала-Меко в связи с неким темным делом, касающимся эмигранток-украинок и контрабанды оружия. Он оказался удивительно любезным, охотно и весьма тепло говорил о своей давней приятельнице и даже поведал мне кое-какие интересные подробности, которые я в последний момент успел присовокупить к этой истории.
О Тересе Мендоса больше ничего не известно. Некоторые утверждают, что она изменила имя и внешность и поселилась в Соединенных Штатах. Не то во Флориде, не то в Калифорнии. Другие уверяют, что она вернулась в Европу вместе со своей дочерью или сыном, если только родила кого-то. Говорят о Париже, Майорке, Тоскане; однако толком никто ничего не знает. Что же до меня, сидя в тот последний день перед бутылкой пива в таверне «Ла Бальена» города Кульякан, штат Синалоа, среди других посетителей, усатых и молчаливых, я жалел, что у меня нет таланта соединить все в трех минутах музыки и слов. Моей балладе – что ж поделаешь – предстояло воплотиться на пяти с лишним сотнях бумажных страниц. Каждый делает, что умеет. Но я был уверен, что где-нибудь, неподалеку от этих мест, кто-то уже сочиняет песню, которую скоро разнесут по Синалоа и по всей Мексике голоса «Лос Тигрес», или «Лос Туканес», или какой-нибудь другой легендарной группы. И те мужчины не слишком отесанные с виду, с густыми усами, в клетчатых рубашках, бейсболках и плетеных шляпах, что окружали нас, когда мы с Хулио и Эльмером сидели в той самой таверне (а может, даже за тем же столом), где когда-то сидел Блондин Давила, будут слушать эту песню из музыкального автомата: каждый со своей бутылкой «Пасифико» в руке, молча кивая головой. Будут слушать историю Королевы Юга. Балладу о Тересе Мендоса.

Ла-Навата, май 2002 года

Благодарности
Бывают сложные книги, многим обязанные большому числу людей. Кроме Сесара Бэтмена Гуэмеса, Эльмера Мендосы и Хулио Берналя, моих друзей из Кульякана, штат Синалоа, «Королева Юга» не могла бы появиться на свет без дружбы Хавьера Кольядо – лучшего в мире пилота вертолета: на его машине «БО-105» мы вместе много ночей преследовали катера в Гибралтарском проливе. Чеме Бесейро, капитану таможенного катера «Эйч-Джей», я обязан детальной реконструкцией последнего плавания Сантьяго Фистерры, включая камень Леона. Я в долгу перед Пэтси О’Брайан за ее подробные воспоминания о тюрьме, перед Пепе Кабрерой, Мануэлем Сеспедесом, Хосе Бедмаром, Хосе Луисом Домингесом Иборрой, Хулио Верду и Аурелио Кармоной за их советы по техническим вопросам, перед Сеальтиелем Алатристе, Оскаром Лобато, Эдди Кампельо, Рене Дельгадо, Мигелем Тамайо и Херманом Деэсой за их щедрую дружбу, перед моими редакторами Амайей Элескано и Марисоль Шульц за их энтузиазм, перед Марией Хосе Прада за ее беспощадное мышление, достойное Шерлока Холмса, и перед тенью всегда верной Аны Лионе, не оставляющей меня своим покровительством. Не могу забыть и Сару Белее, которая предоставила свое лицо для фотографии в полицейском досье и для снимка ее соотечественницы Тересы Мендоса в юности на обложке испанского издания книги. За исключением некоторых из перечисленных имен – их обладатели выступают в моей книге в своем, так сказать, естестве, – все остальные имена людей, названия мест, фирм, судов и адреса являются вымышленными или были использованы автором с той свободой, которая является привилегией писателя. Что же касается других имен, которые по очевидным причинам не могут быть здесь упомянуты, эти люди знают, кто они, скольким им обязан автор и скольким им обязана эта история.

Свернутый текст


Epílogo

Teresa Mendoza compareció a las diez de la mañana en la Procuraduría General de justicia del Estado, con la calle Rosales cortada al tráfico por camionetas militares y soldados con equipo de combate. El convoy llegó a toda velocidad entre ruido de sirenas, las luces destellando bajo la lluvia. Había hombres armados en las terrazas de los edificios, uniformes grises de federales y verdes de soldados, barreras en las esquinas de las calles Morelos y Rubí, y el centro histórico parecía el de una ciudad en estado de sitio. Desde el portal de la Escuela Libre de Derecho, donde estaba acotado un espacio para periodistas, la vimos. bajar de la Suburban blindada con cristales oscuros y adentrarse bajo el arco forjado de la Procuraduría, en dirección al patio neocolonial de faroles de hierro y columnas de cantera. Yo estaba con Julio Bernal y Élmer Mendoza, y apenas pudimos observarla un momento iluminada por los flashes de los fotógrafos que disparaban sus cámaras, en el corto trayecto de la Suburban al portal, rodeada de agentes y soldados, bajo el paraguas con que la protegían de la lluvia. Seria, elegante, vestida de negro, gabardina oscura, bolso de piel negra y la mano izquierda vendada. El pelo peinado hacia atrás con raya en medio, recogido en un moño bajo la nuca, con dos aretes de plata.
Ahí va una morra con güevos -apuntó Élmer. Pasó dentro una hora y cincuenta minutos, ante la comisión integrada por el procurador de justicia de Sinaloa, el comandante de la Novena Zona, un subprocurador general de la República venido del Distrito Federal, un diputado local, un diputado federal, un senador y un notario en funciones de secretario. Y tal vez, mientras tomaba asiento y respondía a las preguntas que le formularon, pudo ver sobre la mesa los titulares de los diarios de Culiacán de aquella mañana: Batalla en la Chapultepec. Cuatro federales muertos y tres heridos defendiendo a la testigo. También falleció un pistolero. Y otro más sensacionalista en materia de nota roja: Narca se les peló entre las patas. Más tarde me dijeron que los miembros de la comisión, impresionados, la trataron desde el principio con extrema deferencia, que incluso el general comandante de la Novena Zona ofreció disculpas por los fallos de seguridad, y que Teresa Mendoza escuchó limitándose a inclinar un poco la cabeza. Y cuando al terminar su declaración todos se levantaron y ella lo hizo a su vez, dijo gracias caballeros y se dirigió a la puerta, la carrera política de don Epifanio Vargas estaba destrozada para siempre.
La vimos aparecer de regreso en la calle. Cruzó el arco y salió al exterior protegida por guardaespaldas y militares, con los flashes fotográficos destellando contra la fachada blanca, mientras la Suburban ponía el motor en marcha y rodaba despacio a su encuentro. Entonces observé que ella se detenía, mirando alrededor como si buscara algo entre la gente. Tal vez un rostro, o un recuerdo. Después hizo algo extraño: introdujo una mano en el bolso, rebuscó dentro y extrajo algo, un papelito o una foto, para contemplarlo unos instantes. Estábamos demasiado lejos, así que avancé empujando a los periodistas, con intención de echar un vistazo más de cerca, hasta que un soldado me impidió el paso. Podía ser, pensé, la vieja media foto que había visto en sus manos durante mi visita a la casa de la colonia Chapultepec. Pero desde aquella distancia resultaba imposible averiguarlo.
Entonces lo rompió. Fuera lo que fuese, papel o foto, observé cómo lo rasgaba en trocitos minúsculos antes de aventarlo todo por el suelo mojado. Después la Suburban se interpuso entre ella y nosotros, y ésa fue la última vez que la vi.
Aquella tarde julio y Élmer me llevaron a La Ballena -la cantina favorita del Güero Dávila-, y pedimos tres medias Pacífico mientras escuchábamos a los Tigres del Norte cantar Carne quemada en la rockola. Bebíamos los tres en silencio, mirando otros rostros silenciosos alrededor. Algún tiempo después supe que Epifanio Vargas perdió aquellos días su condición de diputado, y que pasó un tiempo recluido en la prisión de Alinoloya mientras se resolvía la extradición solicitada por el Gobierno de Estados Unidos; una extradición que, tras largo y escandaloso proceso, la Procuraduría General de la República terminó denegando. En cuanto a los otros personajes de esta historia, cada cual anduvo su camino. El alcalde Tomás Pestaña sigue al frente de los destinos de Marbella. También el ex comisario Nino Juárez permanece como jefe de seguridad de la cadena de tiendas de moda, convertida en una potente multinacional. El abogado Eddie Álvarez se dedica ahora a la política en Gibraltar, donde un cuñado suyo es ministro de Economía y Trabajo. Y a Oleg Yasikov pude entrevistarlo algún tiempo más tarde, cuando el ruso cumplía una breve estancia en la cárcel de Alcalá-Meco por un confuso asunto de inmigrandes ucranianas y tráfico de armas. Resultó ser un tipo sorprendentemente amable, habló de su antigua amiga con pocas inhibiciones y mucho afecto, y llegó a contarme algunas cosas de interés que pude incorporar a última hora a esta historia.
De Teresa Mendoza nunca más se supo. Hay quien asegura que cambió de identidad y de rostro, y que vive en los Estados Unidos. Florida, dicen. O California. Otros afirman que regresó a Europa, con su hija, o hijo, si es que llegó a tenerlo. Se habla de París, Mallorca, Toscana; pero en realidad nadie sabe nada. En cuanto a mí, ese último día ante mi botella de cerveza en La Ballena, Culiacán, escuchando canciones de la rockola entre parroquianos bigotudos y silenciosos, lamenté carecer de talento para resumirlo todo en tres minutos de música y palabras. El mío iba a ser, qué remedio, un corrido de papel impreso y más de quinientas páginas. Cada uno hace lo que puede. Pero tenía la certeza de que en cualquier sitio, cerca de allí, alguien estaría componiendo ya la canción que pronto iba a rodar por Sinaloa y todo México, cantada por los Tigres, o los Tucanes, o algún otro grupo de leyenda. Una canción que esos individuos de aspecto rudo, con grandes bigotazos, camisas a cuadros, gorras de béisbol y tejanas de palma que nos rodeaban a julio, a Élmer y a mí en la misma cantina -quizás en la misma mesa- donde estuvo sentado el Güero Dávila, escucharían graves cuando sonara en la rockola, cada uno con su media Pacífico en la mano, asintiendo en silencio. La historia de la Reina del Sur.
El corrido de Teresa Mendoza.

La Navata, mayo de 2002

0

65

1
Департамент правительства США по борьбе с наркотиками (аббревиатура от англ. Drug Enforcement Administration). – Здесь и далее прим. переводчика.
2
В качестве названий глав использованы названия и строки реально существующих наркобаллад.
3
Имеется в виду одно из сооружений древнего (начал создаваться в IV веке н. э.) храмового комплекса в Теотиуакане, неподалеку от Мехико.
4
Кабальито (исп. caballito) – дословно: конёк.
5
Уаутльский гриб – галлюциногенный гриб Psilosybe mexicana.
6
Кантинфлас (Марио Морено Рейес, 1911 – 1993) – знаменитый мексиканский комик.
7
«Белые вздохи» – иносказательное наименование кокаина.

8
Нопаль (исп. nopal) – кактус опунция, иначе называемый индейской смоковницей. Его плоды съедобны.
9
Анастасио Сомоса (1896 – 1956) – президент Никарагуа в 1937-1947 и 1951-1956 гг.

10
Эскамолес (исп. escamoles) – съедобные личинки одного из видов муравьев; употребляются в пищу высушенными или обжаренными.
11
Марьячи (исп. mariachi) – мексиканские певцы и музыканты, исполняющие народные песни и произведения в фольклорном стиле.
12
Имеются в виду опиум, выращиваемый на подпольных плантациях в горах, и кокаин.
13
Р-15 – автомат, находящийся на вооружении мексиканской армии, а также широко используемый контрабандистами наркотиков.
14
Тэйбол-данс (от англ. table dance) – так называются в Мексике заведения, где показываются эротические шоу; по сути, зачастую это подпольные публичные дома.
15
Мария Феликс (1914 – 2002) – знаменитая мексиканская киноактриса.
16
Чикано (исп. chicano) – американец мексиканского происхождения.
17
Гринго (исп. gringo) – презрительное название иностранцев, главным образом – англичан и американцев.
18
Карлос Салинас де Гортари (р. 1948) – видный мексиканский политический деятель, президент Мексики в 1988 – 1994 гг.
19
Хуан Габриэль (р. 1950) – известный мексиканский эстрадный певец.
20
Искаж. англ. «Happy birthday to you» – с днем рождения.
21
Севиче (исп. ceviche) – рыба или морепродукты, замаринованные в лимонном соке с рубленым луком и перцем
22
Пресвятая Дева Гуадалупская считается покровительницей Мексики.
23
Экс-вото (лат. ex voto) – подношение Господу, Деве Марии или кому-то из святых в знак просьбы об исполнении какого-либо желания или благодарности за него.
24
Сентенарио (исп. centenario – дословно: столетие) – мексиканская золотая монета, выпущенная в 1916 г, к столетию войны за независимость от Испании (1810 – 1821) и находившаяся в обращении вплоть до 1930 г. Наркомафиози любят носить такие монеты на шее или как украшение.
25
Мелилья – город на средиземноморском побережье Северной Африки. С 1496 г. принадлежит Испании (считается частью провинции Малага), управляется мэром. Испанские власти представлены правительственным уполномоченным, несущим ответственность перед Министерством внутренних дел Испании. Марокко считает Мелилью своей территорией и требует ее возвращения.
26
Маврами в Испании традиционно называют арабов.
27
Рифы – один из народов, относящихся к берберам, коренному населению Северной Африки. Значительная часть их сосредоточена в Эр-Рифе – горном регионе на средиземноморском побережье Марокко.
28
Надор – город и провинция в северной части Марокко.
29
Имеется в виду диалект Кастилии, центрального региона Испании, занимающего около 1/3 ее территории. Превратившись в XIV-XV веках в национальный и литературный язык единой Испании, он считается эталоном испанского языка.
30
Имеется в виду гашиш.
31
Энчиладас (исп. enchiladas) – тонкие кукурузные лепешки (тортильи) с острой начинкой из мяса, овощей и т.д., весьма простые в приготовлении.

32
Сентимо (исп. centime) – 1/100 песо.

33
Широко распространенная в Мексике фраза одного из популярных телевизионных персонажей.
34
Путиклуб – бар или ресторанчик, имеющий среди своего персонала проституток.
35
Патера (исп. patera) – небольшая деревянная лодка для плавания по мелководью, широко используемая в районе Гибралтара.
36
Энолог – теоретик виноделия.
37
Букв.: хозяева табака (галис.).
38
Льянито (исп. llanito) – уроженец Гибралтара.
39
Золотой век (англ.).
40
От лат. finis terrae – конец земли.
41
Мансанилья – сорт белого испанского вина.
42
Кабельтов – морская мера длины, равная 185,2 м.

43
Лола-угольщица – героиня одного из эпизодов освободительной борьбы испанского народа против французских захватчиков во главе с Наполеоном (1808 год).
44
Свобода, равенство, братство (фр.) – лозунги Великой французской революции.
45
Сара Монтьель (Мария Антония Абад Фернандес, р. 1928) – знаменитая испанская киноактриса и певица, российскому зрителю знакома, главным образом, по фильму «Королева Шантеклера».
46
Понимаешь? (итал.)
47
Левант – теплый сухой восточный ветер, дующий в Средиземноморье.

48
Проклятые мафиози (итал).
49
В то время (лат.).
50
Херес-де-ла-Фронтера – город в испанской провинции Кадис (Андалусия).
51
Камарон, Хоакин Сабина, Мигель Бозе – известные испанские эстрадные певцы.
«Лос Чунгитос» – популярная группа, многие песни которой повествуют о жизни заключенных, контрабандистов и т.п.

52
В Испании несколько фамилий имеют люди аристократического происхождения.
53
Жавель – дезинфицирующая жидкость.
54
Альбайсин – наиболее живописный квартал Гранады, сохранивший многие черты, напоминающие о многовековой власти арабских завоевателей.

55
Альгамбра – одна из главных достопримечательностей Гранады, знаменитый дворец мавританских султанов, заложенный в XIII в.
56
Дуро – испанская монета (1 дуро =5 песетам).
57
«Педро Парамо» – книга известного мексиканского писателя Хуана Рульфо (1918 – 1986).

58
Малинче (после крещения – Марина) – индианка, служившая переводчицей испанскому конкистадору Эрнану Кортесу и помогавшая ему советами во время завоевания им территории нынешней Мексики (1519 – 1521). Став его любовницей, родила ему сына – Мартина Кортеса.
59
Буэнавентура – крупнейший колумбийский порт на побережье Тихого океана.
60
Да почиет в мире (лат.).
61
Международная межбанковская система передачи информации и совершения платежей.
62
Имеются в виду стихи из сборника «Цыганский романсеро» испанского поэта Федерико Гарсиа Лорки (1898 – 1936), среди персонажей которого фигурируют представители известных цыганских семей Эредиа и Камборьо.
Многие стихотворения этого и других циклов посвящены вражде между цыганами и жандармами.
63
Капитан Алатристе – герой серии книг Артуро Переса-Реверте «Приключения капитана Алатристе».
64
Инчауррондо – город в Стране Басков, области испанской провинции Гипускоа.
65
Октавио Пас (1914 – 1998) – мексиканский поэт, эссеист, прозаик, философ, лауреат Нобелевской премии 1990 г., один из крупнейших литераторов Латинской Америки.
66
Зд.: ёбть (ит.).
67
Увидимся (ит.).
68
Донья (исп. doña) – госпожа, сударыня; обычно ставится перед именем, отдельно же употребляется малообразованными людьми.
69
Черная смола (англ.).

70
Начала латинского афоризма «Sic transit gloria mundi» – «Так проходит слава мирская».
71
Хозяева муки (галис.).
«Мука» (fariña) – одно из жаргонных названий кокаина.
72
Галисийское сусло (исп. orujo de Gahcia) – крепкий (более 50°) алкогольный напиток, получаемый из перебродивших выжимок винограда.
73
Прекурсор – вещество, служащее основой для производства другого вещества.
74
Лос-Фреус (Los Freus), или Эс-Фреус (Es Freus) – три пролива (катал. freus) между островами Ибиса и Форментера и более мелкими островками.
75
Чилорио (исп. chilorio) – традиционное мексиканское блюдо: жареная свинина с перцем чили.
76
Справочник Адмиралтейства, содержащий подробную информацию об условиях плавания в различных районах морей и океанов, описания маршрутов, навигационные карты и т.п.
77
Дословно: в сомнении – за преступника (лат.); одна из юридических формул, означающая, что в случае сомнения дело решается в пользу обвиняемого.
78
Закон суров, но это закон (лат.).
79
Механи – марокканские полицейские.
80
Набор алгоритмов и программ для высоконадежного шифрования сообщений с помощью открытых ключей.
81
Диего Ривера (1886 – 1957) – мексиканский художник.
Эмилиано Сапата (ок. 1879 – 1919) – один из национальных героев Мексики, видный революционер и политический деятель.
82
ИРП – Институционно-революционная партия (Partido Revolucionario Institucionalista), находившаяся в Мексике у власти с момента своего основания 1929 г. За время правления фактически срослась с государственным аппаратом, став одной из составных частей партийно-государственной машины.
83
Аркеньо (исп. harkeño) – член harca (исп.-арабск.), мавританского военного отряда.

0