www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Дмитрий Вересов. Чёрный Ворон. Полёт Ворона, книга 2


Дмитрий Вересов. Чёрный Ворон. Полёт Ворона, книга 2

Сообщений 21 страница 24 из 24

21

II

— Еще! — хрипло простонала Таня, откинув на подушку голову с мокрыми волосами. — Еще!
— А ты ненасытная, — лениво заметил Никита и стряхнул пепел прямо на ковер у изголовья. — Что ли, так изголодалась при Ваньке, что никак не уймешься?
— Еще, — повторила Таня, словно других слов в русском языке не было.
Никита задумчиво оглядел себя, ее, одеяло, свалившееся на пол, далекий стол, на полированной поверхности которого одиноко стояла бутылка теплой минералки.
— Ладно, — наконец проговорил он, — попробую. Только ты спляши.
Это предложение вывело Таню из забытья.
— Офонарел, да? — со смехом спросила она и, приподнявшись, дернула его за причинное место.
— Кончай, — сказал Никита.
— И хотела бы, да без тебя никак.
— Я не в том смысле. Кончай тягать меня за хобот. Он этого не любит. Еще обидится и объявит лежачую забастовку.
— Не надо!
— Тогда пляши!
— Все тебе припомню, Захаржевский! Таня перевалилась через него, на четвереньках приземлилась на ковер, встала.
— Что ж ты, танцуй! — потягиваясь, сказал Никита.
— А ты спой тогда! — огрызнулась Таня и показала ему язык.
— Ля-а-а-а-а! — гнусаво взвыл Никита.
— Тиш-ше! — зашипела на него Таня. — Ну точно офонарел!
— Распевка, — сказал Никита, пожимая плечами. — Без нее никак. Ну, поехали, да? Три-шестнадцать... Эх, раз, еще раз... Ты что, заснула? Больше жизни, товарищ Ларина! Интересно, ты и на съемках такая же амеба?
— На съемках так не упахивают, — ответила ему Таня.
— Ах, мы жаловаться? А ведь кто-то только что просил еще...
— Слушай, а без танцев никак нельзя? — взмолилась Таня.
Никита почесал в затылке.
— Вообще-то можно... Только скажи волшебные слова, а потом поцелуй.
Таня навалилась на него, прошептала ему в ухо: «Пожалуйста, Никитушка!» — и чмокнула внос. Никита тряхнул головой.
— Две ошибки, товарищ Ларина!
— Какие? — осведомилась она и легонько укусила его за ухо.
— Во-первых, слова твои, конечно, волшебные, но не для этих случаев. Тут нужны другие.
— Какие же? Научи.
— Закрой глаза и повторяй за мной. Биби меня...
— Биби меня...
— ...мой сладкий зу и.
— ...мой сладкий зу и.
— Теперь — все вместе, а потом поцеловать, — распорядился Никита.
— Биби меня, мои сладкий зуи! — с выражением продекламировала Таня и впилась Никите в губы. Он довольно быстро отстранился.
— Ты не меня целуй, ты его целуй!
— Кого это его? — спросила Таня.
— Ну, кого просила... Мой сладкий зуй, — Для большей наглядности Никита провел рукой у себя между ног.
— И что, он будет... биби? — недоверчиво спросила Таня.
— Отбибикает за милую душу, — заверил ее Никита. — Только ты тоже к нему с душой...
Таня повторила заклинание и, развернувшись на пятой точке, прильнула, куда было ведено.
Это была одна из бесконечных вариаций на заданную тему. А тема была задана в тот летний день, когда она, преисполненная отчаяния и чаяния, позвонила ему с Садовой. Хотя прошло уже больше восьми месяцев, Тане казалось, что это было только вчера. Тогда он опередил ее в гонке до дому, и, когда она отворила дверь, встретил ее в шикарном шелковом халате, намытый, разодеколоненный, и тут же увлек ее в постель, где показал Тане неведомые дотоле чудеса секс-атлетики. Пока она, обалдевшая от таких щедрот природы и вусмерть удовлетворенная, спала, он приготовил роскошный ужин, существенно подкрепивший их силы. С тех пор они на практике изучили всю «Кама-Сутру», за исключением совсем уж акробатических поз, причем Таня, быстро пережив период начального смущения, обнаружила в себе не меньшее, чем у ее любимого, бесстрашие и не отказывала себе и ему в удовольствии в самой разнообразной обстановке. Особо следует отметить заднее сиденье оранжевой огневской «Нивы» и двуспальное купе «Красной стрелы» — всякий раз, когда Таня выезжала в столицу на съемки «Начала большого пути», выяснялось, что у Никиты тоже в Москве срочные дела. Сосредоточению на желаемом немало способствовал ритмичный стук колес и мелькающий в купе свет придорожного фонаря, поставленного освещать рную заоконную природу.
Если не считать этих поездок, о которых обычно было известно заблаговременно, Никита являлся к ней неожиданно, и она всегда была ему рада. Даже после самого утомительного дня — а работы у Тани этой осенью было много, — появление Никиты придавало ей сил и настраивало самым недвусмысленным образом: стоило ей увидеть его, руки сами собой начинали расстегивать пуговицы. У него тоже, по его собственному признанию, осень проходила под тютчевским девизом: «Весь день стоит, как бы хрустальный».
Но осень отдождила положенный срок, и наступила зима, мягкая, снежная, а на двадцать пятый день товарищ Клюквин вызвал всех участников «Начала большого пути» на, как он выразился, «предпремьерный показ». Иначе говоря, на приемку начерно еще смонтированного фильма государственной комиссией. Учитывая статус и тематику фильма, комиссия была назначена архипредставительная, возглавляемая лично заведующим идеологическим отделом ЦК КПСС... фамилию Таня забыла. Дальнейшая судьба киноэпопеи всецело зависела от решения этой комиссии, и хотя ни Клюквин, ни Шундров, ни кто-либо из их многочисленных прихлебателей в благополучном исходе не сомневался, волнение в начальственных рядах все же присутствовало и волнами спускалось вниз, затрагивая всех.
Уже в самом начале съемок Таня поняла, что Анатолий Федорович Клюквин — человек исключительно занятой, масштабный и государственный. Реквизировав под свой грядущий шедевр полдесятка лучших павильонов студии, он начал съемки в пяти местах разом, поставив во главе каждого участка одного из своих молодых помощников — шустрых и крепких парней, похожих то ли на кэгэбэшни-ков, то ли на профессиональных комсомольцев. Раз в день, около полудня, он появлялся на студии, вместе со свитой обходил площадки и удалялся. Через некоторое время к его дублерам прибегал курьер с записочкой, и молодые люди, объявив получасовой перерыв, уходили на инструктаж. Почти все кадры снимались с первого дубля. Здесь, как и во всем, товарищ Клюквин неукоснительно следовал указаниям свыше, а главное на этот год указание звучало так:
«Экономика должна быть экономной!» Огромная четырехчасовая картина была практически отснята за три неполных месяца. Что ж, и это было в полном соответствии: разве не был призыв «наращивать темпы» девизом всей пятилетки?
Госприемка прошла на «ура», всех, имевших отношение к фильму, угостили ошеломляющим банкетом и выдали поразительные, по крайней мере для Тани, премиальные — полторы тысячи рублей. За полтора месяца они с Никитой просвистели половину этой суммы в свободное от съемок и «биби» время, а вторую половину Таня положила на книжку. И вот теперь, в феврале, Таня вновь оказалась в Москве, в номере на тринадцатом этаже гостиницы «Россия» (товарищ Клюквин экономил только на пленке и съемочном времени), из окна которого могла разглядеть веселые луковки Василия Блаженного, чуть присыпанные снегом. Никита проводил ее со «Стрелы» до самого номера, а поскольку заехать за ней, чтобы отвезти на официальную премьеру во Дворце Съездов, должны были только в половине шестого, то времени для «сладкого зуя» нашлось с избытком.
В их любви была некоторая странность, недоговоренность, которая, может быть, и придавала ей столько очарования. Никита, нисколько не стеснявшийся на людях демонстрировать свою близость с ней — словами, жестами, поцелуями, — на свидания приходил как бы тайком, никогда не упоминая о них при третьем лице, наотрез отказываясь переехать к ней, предпочитая жить с матерью и отчимом, а в Москве селился не в соседнем с ней номере гостиницы, а у кого-то из своих многочисленных московских друзей, чаще — у Огнева.
Прожив с ним больше полугода, зная каждую родинку, каждую складочку на его теле, она мало что знала о нем, хотя о себе успела выложить все — от рождения на торфоразработках, раннего сиротства, детдома в городе Дно, жизни с Лизаветой и Виктором, вынужденном отъезде в Ленинград и работы прислугой при безумной парализованной старухе. Не остались неизвестными Никите и роман с Женей, и обстоятельства знакомства и последующего брака с Иваном, и прочее, и прочее... Умолчала она лишь об эпизоде с Рафаловичем — но это была уже не только ее, но и чужая тайна.
Естественно, все это выкладывалось от случая к случаю, к той или иной ассоциации. Таня просто не понимала, какие могут быть тайны от любимого человека. Возможно она и не была бы такой откровенной, но Никита был потрясающим слушателем — внимательным, сочувствующим понимающим. И нельзя сказать, чтобы он был, в свою очередь, как-то скрытен. Нет, он охотно и увлекательно рассказывал, отвечал на все ее вопросы, отмалчиваясь лишь тогда, когда Таня заводила речь о сестре Никиты и о Павле — ее муже. Только получалось как-то так, что рассказы были не о нем самом, а о чем-то побочном, хотя и интересном, а ответы мало что проясняли. Впрочем, Таня не требовала от него столь же исчерпывающей откровенности — куда важнее было то, что он здесь, рядом. Нежный и внимательный, неожиданный и ловкий. Неспособный наскучить, оказаться в тягость или не к месту.
Тане казалось, что именно такого она ждала всю жизнь.
И еще — она знала, что никакими силами не сумеет надолго удержать его. Более того, чем больше станет прикладывать к этому сил, тем быстрее и окончательное его потеряет. Откуда взялось у нее такое убеждение, она не знала — было, и все.
Так, она знала, что она у него не одна. В этом убеждали ее и синяки от засосов и царапины на его теле, и слабый аромат чужих духов — неприятный, тягучий, неженственный. Она запрещала себе зацикливаться на этом, свое от него она получала сполна, и если у него еще оставались силы на другую — что ж, пускай. Вон у Ваньки за все годы супружеской жизни никого, кроме нее, не было, а толку?
Кстати, у Ваньки с новой его пассией недолго продолжалось. Про это ей от Марины Александровны было доподлинно известно. Возвратился ее юридический муж к родителям, как собака с поджатым хвостом, ободранный, насквозь больной от многомесячного пьянства. Рухнул в беспамятстве прямо на пороге, а когда откачали, родители определили его в лечебницу возле Удельной, закрытую, с решетками на окнах и дверях, с обыском всех посетителей. Была она там, на мужа полюбовалась — ничего хорошего. Отощавший, заросший, глаза дикие. Ее поначалу не узнал, а узнав, начал клянчить водочки или колес. Она убежала тогда, было и жалко его до слез, и тошно...
Впрочем, Таню это волновало недолго. Она была счастлива: у нее был любимый человек, была захватывающая, тяжелая но невероятно интересная работа. Общение со знаменитыми актерами, постоянное постижение тайн мас-теоства, разъезды, калейдоскоп впечатлений — были даже такие два месяца, когда она умудрялась сниматься в трех фильмах одновременно. Имя ее уже стало появляться в печати, а в «Советском экране» вышла развернутая и вполне благожелательная статья о ее недолгом еще творческом пути с ее фотографиями в ролях Каролины Собаньской и Александры Коллонтай...
Переливчатый телефонный звонок прервал очередной ритуал пробуждения «сладкого зуя».
— Вот черт! — досадливо сказала Таня. — Не снимай.
— Пожалуй, надо, — сказал Никита. — Не забывай, какой сегодня день. Могут звонить с самых заоблачных высот с последними распоряжениями. Да и мне может один человечек звякнуть. Он снял трубку.
— Алло!
На лице его Таня увидела не шибко радостное удивление.
— Это ты, надо же... Как узнала? Впрочем, неудивительно... Оттуда звонишь, или снова в седле?.. Понятно... Да? Это окончательно?.. И что?
Он замолчал, слушая, лицо его расплывалось в зловещей, неприятной ухмылке.
— А лысого промежду тут не хочешь ли? По всем документам она моя, и фига ты у меня ее получишь. Если жить негде, так и быть, я же не изверг какой, вот завтра въезжай, только сегодня не смей. Но насчет продать и не думай... Имел я в виду твоих покупателей!.. Ну и что? Да, наслышан. Покойный следователь докладывал. Немалые трудовые сбережения плюс энное количество дури с дрянью... Сочувствую. Кстати, саму-то как отмазали?.. Ах, не мое дело? Конечно, не мое, слава Богу... Ну знаешь, это твои проблемы. У тебя есть шикарная квартира с обстановкой... Долго? Ну, нажми на дядю Коку, на Поля, пусть почешутся. К тому же, как я понимаю, на сцену вновь вышел прежний благодетель с неограниченными возможностями... Молчу, молчу, не дурак... Ах, не хочешь быть в Долгу? Очень благородно, только я-то тут при чем? Ах, обещал? Да мало ли что я обещал?.. Нет, нет, я не отказываюсь, но...
Видно, на том конце резко оборвали разговор. Никита в сердцах бросил трубку.
Таня, не понявшая из этого разговора ничего, кроме того, что для Никиты он оказался неприятен, спросила:
— Кто это?
— Да сестричка, не к ночи будь помянута.
— Она же в Ленинграде, в больнице.
— Уже нет, как видишь. В столице обретается.
— Как же она этот номер узнала? И что ты здесь?
— Легко. С ее-то связями...
— И чего ей надо было? — спросила Таня, невольно подхватив неприязненные Никитины интонации.
— Чего-чего! Денег ей надо было, вот чего.
— Слушай, так ведь у меня есть сотни две. И наверняка еще дадут. Может, поможем? Сестра все-таки. Никита посмотрел на Таню и сокрушенно вздохнул.
— Ох, и простота ты у меня, Татьяна Ларина! Чихать она хотела на твои две сотни. Квартиру она себе тут организует, с пропиской, вот что.
— И у тебя просит таких денег? Откуда?
Никита замялся.
— Да есть кое-какое совместное имущество... Только хренушки она его получит. Пусть и не мылится... Слушай, не знаю, как ты, а я проголодался. Давай-ка немножко причепуримся и совершим налет на здешний буфет. Кстати, рекомендую заправиться поплотнее: чутье мне подсказывает, что сегодня банкетом вас угощать не будут.
Чутье Никиту не подвело. В половине шестого Тане позвонили и попросили спуститься к ожидающей у западного входа черной «Волге». Она была во всеоружии: в ярком, почти сценическом макияже, в вечернем платье из белой парчи, поверх которого накинула каракулевую шубейку — неожиданный, как всегда, подарок от Никиты, — в лакированных туфлях с высоченными каблуками. От последнего она хотела отказаться (еще бы, в них она ростом почти догоняла Никиту, а он был не из лилипутов), но Никита убедил ее:
— Ты не просто роскошная женщина, а актриса, поэтому должна выделяться, бросаться в глаза. Для выхода в свет при твоем росте это самое то.
К «Волге» они спустились вместе. По пути договорились, что часам к десяти-одиннадцати — предполагаемому окончанию мероприятия — он подгонит огневскую «Ниву» поближе к Спасским воротам, встретит ее и отвезет кое-куда, где ни одна сука не помешает ему сделать ей одно важное заявление. На улице он галантно распахнул перед нею дверцу черного автомобиля, порекомендовал шоферу как можно бережнее проехать все пятьсот метров пути до Дворца Съездов и, насвистывая, удалился. Пригласиться на премьеру у него не было никакой возможности: туда были званы лишь участники фильма и делегаты февральского Пленума ЦК, к открытию которого, собственно, и была приурочена премьера.
Снабженный специальным пропуском автомобиль проехал прямо к Дворцу Съездов, миновав несколько постов охраны. На площадке перед Дворцом стояло множество таких же машин. Впрочем, были там и «Чайки», и даже два длиннющих бронированных ЗИЛа с тонированными стеклами. Двое крепких молодых людей в черных смокингах — таких тут было еще больше, чем автомобилей, — раскрыли перед Таней дверцу. Сверившись со списком и фотографией, другой молодой человек, в котором она узнала клюквинского подручного, распорядился впустить ее внутрь. В фойе ее перехватил второй клюквинец с биркой администратора на лацкане черного пиджака и препроводил в зимний сад, где уже собрались многие из участников фильма. Таня узнала главного оператора, Ию Саввину, о чем-то оживленно беседующую с Арменом Джигарханяном, Евстигнеева в замшевой курточке. В общем-то она знала почти всех и тут же вступила в общие разговоры. В зал их долго не приглашали.
Потом на возвышение возле пальмы бодро взгромоздился лично товарищ Клюквин и, трижды хлопнув в ладоши, провозгласил:
— Товарищи, внимание. Программа весьма насыщена, поэтому наше с вами мероприятие разбивается на два дня. Сегодня в рамках работы февральского пленума состоится премьера нашего фильма. Товарищ Зимянин выступит с кратким вступительным словом, потом мы покажемся товарищам делегатам, вместе с ними посмотрим фильм, после чего вас развезут по домам. Завтра в семнадцать ноль-ноль в Центральном Доме Актера состоится торжественный прием по случаю премьеры, ожидается присутствие высоких гостей, торжественный обед, — он подмигнул, — и, может быть, вручение почетных грамот и ценных подарков. Миша и Святослава Петровна раздадут вам пригласительные. А сейчас прошу тихонечко, в колонну по одному, проследовать за мной в левую ложу.
Из-за бархатной портьеры появилась рука, дважды взмахнула, и по этому сигналу приглашенные двинулись вслед за Клюквиным.
Делегаты пленума ЦК — люди важные и занятые, и каждая минута у них на счету. Когда съемочная группа потихоньку заполняла собой полутемную ложу, с высокой трибуны пожилой и невзрачный человек — должно быть, товарищ Зимянин — уже вещал про значимость ленинской темы в советском искусстве и про выдающийся вклад товарищей Шундрова и Клюквина в современную Лениниану. Усевшись, Таня с несколько нервным любопытством оглядела зал. В полупустом президиуме за спиной докладчика она разглядела лица, знакомые по плакатам и портретам. Она узнала Андропова, Громыко, Устинова в маршальском мундире. Брежнева не было — он с утра читал вступительный доклад, который передавали все радио — и телевизионные станции страны, а потом уехал отдыхать. Старенький все-таки. Знаменитый задник с огромной головой Ленина на фоне красного знамени был уже завешен гладким белым экраном. Таня перевела взгляд на зрительские места. Зал был до отказа заполнен людьми в одинаковых темно-синих костюмах, лишь кое-где мелькали генеральские и адмиральские мундиры и разноцветные, хотя и строгих тонов, костюмы женщин. Это обилие темно-синего неожиданно напомнило Тане зал ПТУ «Коммунара», и даже показалось, что уважаемый докладчик вот-вот начнет нараспев читать про «большие сдвиги в темной психологии детей». Оно конечно, публика здесь совсем не та — чиновная, выдержанная, дисциплинированная. Слушают молча, с достоинством, в нужных местах выдавая надлежащий ап-лодисмент. Никому и в голову не придет ставить подножки или плеваться жеваной бумагой. Но все-таки...
Таня прикрыла глаза — и открыла их от яркого света прожекторов, направленных прямо в их ложу. Сидящие рядом поспешно вставали, раскланивались, улыбались, щурясь от яркого света. Таня последовала их примеру. Скользнув по ложе, луч прожектора взмыл к потолку и стал гаснуть вместе с общим светом в зале. Негустые аплодисменты мгновенно смолкли. В меркнущем свете Таня увидела, как сидевшие в президиуме руководители страны встают и уходят — некоторые в зал, но большинство за кулисы.
По громадному экрану под героическую музыку побежали титры. Таня сосредоточилась: в смонтированном виде она еще не видела этот фильм, и ей было интересно, что же получилось.
А получилось неплохо — если отключиться от хрестоматийного сюжета и дурацких диалогов. Актеры блистательной игрой вытягивали фильм. На фоне звезд и сама Таня смотрелась неплохо. Особенно удалась ей сцена с Ульяновым-Лениным (Таня про себя улыбнулась нелепому каламбуру). В ней было и напряжение, и убедительно переданная упертость, непримиримость обоих персонажей, готовых идти к светлым своим идеалам через всенародное горе.
Потом она стала уставать и почувствовала голод. Сосед — в темноте она не разглядела, кто именно, — зашуршал шоколадной оберткой. Чуть скрипнули половицы, и в осветившемся проеме она заметила чью-то спину. Это мысль! Выждав для приличия несколько минут, Таня поднялась и, одарив лучезарной улыбкой широкоплечего мальчика в смокинге, охранявшего ложу, выплыла в коридор. Покурила в роскошном дамском туалете, съела в боковом буфетике бутерброд с черной икрой за семнадцать копеек, захотела взять второй, но, поймав на себе бдительный взгляд очередного мальчика, засмущалась, вернулась в ложу и стала досматривать кино...
— Вот ведь петух проколотый! — в сердцах высказалась Таня, эффектно бросив трубку.
Шеров, сидевший в глубоком кресле, поднял на нее насмешливые глаза.
— Что за словечки, а? Юность бурную вспомнила?
— Да ну его, сволочь!
— Не захотел помочь родной сестре? — участливо спросил Щеров.
— Это бы ладно, — сказала Таня. — Я бы, может, тоже не стала ему помогать. Главное, что он не хочет отдать мне мое, хотя и знает, что это мое. И данное слово
назад берет. Я такого не прощаю никому.
— И теперь прикидываешь, как его получше прищучить?
— Да, прикидываю.
— Знаешь, — сказал Шеров, — я тут невольно все твои разговоры слушал, и наметился у меня один вариантик, как братца твоего примерно наказать. Только мы его оформим как интеллектуальную игру, вроде теста для тебя. Я дам тебе две наводки, а до остального ты додумаешься сама. Если не додумаешься, я подскажу, только тогда пять тысяч с дачки — мои. Согласна?
У Тани загорелись глаза. Такими штучками она с детства увлекалась.
— Согласна. Но если додумаюсь, то столько же сверх цены — мое.
— Ладно... Наводка первая. Ты звонила в четыре места. В связи с этим ты задашь мне один вопрос, на который я в состоянии дать совершенно точный ответ. Подумай, какой вопрос ты мне задашь. Даю три минуты на размышление. Пойду помогу Архимеду заварить еще кофе, а ты пока думай.
Он вышел, а Таня закурила и сосредоточилась. Так.
Она звонила в четыре места. Домой, Огневу, Квасову и... А, собственно, куда? Откуда с ней разговаривал Никита? Пожалуй, это и есть тот самый вопрос. Она встала, потянулась и вышла на кухню. Шеров действительно возился с кофе.
— Ты что тут? — спросил он.
— Вопрос готов, — сказала Таня. — Куда я звонила в четвертый раз? Правильно?
— Умница! — воскликнул Шеров. — Чтобы прищемить зверю хвост, сначала надо узнать, где этот зверь сидит... Теперь ты последи за кофе, а я позвоню одному знакомому и узнаю ответ. Номер ты записала?
— Да. Последний на листочке. Листочек на столе.
— Кстати, можем добавить интересу. Пока я буду узнавать, ты хорошенько вспомни содержание всех разговоров и напиши на бумажке свой вариант ответа. Я приду сюда, и мы поменяемся бумажками. Если совпадет — получишь лишний балл.
— Маловато будет, — усмехнулась Таня.
— Ну, два балла. Только чур, не подслушивать. Не возвращался он довольно долго. Таня успела выпить чашку кофе, выкурить сигарету, полистать синий томик Мандельштама. И, естественно, написать свой вариант. Появившись на кухне, Шеров сказал:
— Немного затянулось, извини. Пришлось вместо одного звонка сделать три. Давай свою бумажку.
Взамен он отдал ей свою записочку. Таня прочитала:
«Гостиница „Россия“, № 1352, Ларина Т. В.» — и посмотрела на Шерова.
Он развернул Танину записку. Там было одно слово: «Ларина».
Шеров развел руками.
— Нет слов... А теперь главное. Ты сделала четыре звонка и в каждом случае получила какую-то информацию. Ты восприняла ее как последовательную цепочку: узнав одно, ты узнала другое, вследствие этого узнала третье, и так далее. Теперь представь себе все это не как цепочку, а как кусочки головоломки, которую нужно собрать и получить целостную картину. Когда все, повторяю, все кусочки сложатся в единую картину, нужно будет проанализировать ее и произвести логически вытекающее из нее действие, которое уязвит твоего братца самым неприятным образом и очень тонко, но в то же время убедительно покажет ему всю серьезность наших намерений и при этом не подставит никого из нас под удар. Я ненадолго отлучусь. Ты пока подумай, я тоже подумаю, а потом сопоставим наши решения и выработаем единый план.
Ровно через час Шеров вернулся. Таня сидела на кухне и с аппетитом уплетала яичницу с баночной ветчиной.
— Придумала? — спросил Шеров. Таня кивнула.
— Кому звоним, что говорим?
Она придвинула ему лежащий на столе листок бумаги с коротким текстом: «Юрий Сергеевич! Приезжайте сегодня вечером на дачу Захаржевского. Вас ждет незабываемое зрелище. Кто говорит? Ваш искренний поклонник и доброжелатель».
— Так, — моргну в, сказал Щеров. — Вообще-то я имел в виду не совсем это. Кстати, откуда ты взяла, что там будет зрелище?
— Как ты учил, сопоставила факты. Братец приехал в Москву с Лариной и торчит у нее в гостинице — это раз. Послал на фиг своего Огнева — это два. Взвился как ошпаренный, когда я о даче заговорила, — это три. Заказал продукты в Народном Контроле, хотя к его услугам если не лучшие, то очень неплохие столичные ресторации — это четыре. Из этого можно предположить, что братец мой задумал вечерок типа «гранд-интим», с эротической кухней и прочими ништяками. Это в его духе. А где такой вечерок устраивать, как не на даче? Ведь не .в номере же, запершись, пайку ведомственную хавать — это как-то совсем уж не комильфо... Хотелось бы, чтобы в разгар веселья явился Огнев и закатил что-нибудь этакое... Приятный сюрприз для братца, и для Лариной тоже. Как я полагаю, Никитушка не откровенничал с нею о своих астических наклонностях... Но даже если я что-то не так вычислила и товарищ Огнев поцелует замок у пустой дачи, большой беды не будет. Еще что-нибудь придумаем.
— С тобой на пару мы покорим весь мир! — воскликнул Шеров. — Теперь давай немного подредактируем текст и...
— У-же! — сказала Таня, качая головой.
— Что? — не понял Шеров.
— Звоночек уже имел место.
— Зачем же ты сама? Он ведь мог узнать тебя по голосу.
— А кто сказал, что я сама? Архимеда, попросила.
— Отсюда?
— Зачем отсюда? Снабдила двушками и отправила к автомату на углу...
Через полчаса Шеров вошел в гостиную, где Таня, лежа на диване, смотрела по видику какой-то боевик с мордобоем.
— Интересно? — спросил он.
— Не-а, — ответила Таня, посмотрела на него и ахнула. Он был одет в драный ватник, из-под которого выглядывала тельняшка.
— Ты что, Папик?
— Да вот, тряхнуть стариной захотелось, — смущенно сказал он и протянул ей байковые бабские панталоны.
После сеанса, завершившегося усталыми и недолгими аплодисментами, киношников вывели через боковой вход. Таня не стала дожидаться назначенного ей автомобиля, а пешком прошла через ворота и очутилась на Красной Площади. По пути никто не остановил ее — видимо, охрана интересовалась только входящими.
Сразу же за коротким мостиком ее обнял и, подняв с земли, закружил Никита.
— Ну что, комиссарша, как оно?
— Волнительно, — усмехнулась она. — Но с чувством глубокого удовлетворения.
Никита подозрительно глянул на нее.
— И с кем же ты успела столь глубоко удовлетвориться? Неужто с «сосисками сраными»?
— Нет, Лелика не было. Зато присутствовали все прочие члены.
— Ну, и как члены?
— Члены как члены. Твой куда интереснее.
— Еще бы. Угощений и раздачи слонов, как я понимаю, не было?
— Перенесли на завтра. В Дом Актера. Кстати, я тебя приглашаю.
— Спасибо. Ответное приглашение принято.
— Как это — «ответное»?
— Сегодня же я тебя приглашаю. Ты что, забыла?
— Ой! Точно, забыла. Слушай, а может, отложим? Поздно уже, я устала, проголодалась...
— Не отложим, — решительно сказал Никита. — Колесница ждет, горячее стынет, холодное тает.
— А куда мы?
— Для начала — в переулочек за ГУМом. Ближе поставить негде было.
Езда по зимнему ночному шоссе обошлась без приключений. Никита вел осторожно, объезжая заносы и блестящую в свете фонарей наледь. Таня сидела рядом, поджав ноги, и смотрела в ночную даль. Автомагнитола оглашала салон сладкими мелодиями Демиса Руссоса.
— Долго еще? — потягиваясь, спросила Таня, — Есть хочу, спать хочу.

— Нет, — напряженно ответил Никита. — Потерпи. Скоро и поешь, и отоспишься вволю.
— А зачем было тащиться в такую даль?
— Потому что мне так надо. Особое событие требует особой обстановки.
— Какое еще особое событие? — спросила Таня.
— На месте узнаешь, — сказал Никита и замолчал. Оставалось только догадываться. Впрочем, кое-какие соображения у Тани на этот счет были. Любитель эффектных сцен и интерьеров явно не случайно вез ее в даль, хоть, может, и не светлую, но все же... Неужели решился наконец? Ну что ж, Татьяна Захаржевская — звучит совсем неплохо. Хотя для экрана придется оставить прежнюю фамилию — уже как псевдоним. Да... С другой стороны, а не размечталась ли она понапрасну? Не исключено, что путешествие это закончится дачной пьянкой в компании московских папенькиных сынков, а особое событие окажется вручением очередного эпохального сценария или дегустацией нового вида подкурки, к которой Никита безуспешно приучал ее. К табаку, правда, приохотил, но больше — ни-ни... Да, лучше настроиться именно на такой вариант: если не хочешь разочарований, не надо очаровываться.
— Приехали, — сказал Никита, остановив машину возле ворот в высоком кирпичном заборе. — Пше прашем бардзо... Ты пока подыши, а я тачку в гараж отгоню, тут недалеко, и вернусь.
Таня вышла, с удовольствием размяла ноги, вдохнула полной грудью свежий полуоттепельный воздух, осмотрелась. Благодать! Прямая как стрела, освещенная редкими фонарями белая, безмолвная улица, по бокам — затейливые заборчики, над которыми нависают присыпанные мягким серебристым снежком еловые ветки. А дышится как! Особенно после города — загазованного, людного и потного, суетливого и суетного. Всюду тишина, и по ту сторону забора тоже. Стало быть, вариант с компанией золотой молодежи отпадает. Хотелось бы надеяться. Сегодня она уже некоммуникабельная. Никому-никому. Только Никите. Ему-то она всегда кабельная!
Усмехнувшись бородатой шуточке, она достала из сумочки сигареты и блаженно затянулась.
Через пару минут незаметно подошел Никита. Она даже вздрогнула, услышав совсем рядом его нарочито грубый голос:
— Балдеешь, падла?
— Господи, ну и шуточки у тебя! Так и в обморок грохнуться недолго.
— Погоди грохаться. Этот номер у нас во втором отделении.
Он отпер ворота, широко распахнул их и, сделав шажок в сторону, поклонился:
— Прошу вас, мадам!
Она ответила реверансом и гордо ступила в распахнутые ворота.
Прямая расчищенная дорожка вела к сверкающему разноцветными окнами чудо-домику, двухэтажному, обшитому золотистыми ровными досочками. Над высоким крыльцом призывно горел висячий фигурный фонарь.
— Что за черт?! — услышала она за спиной и удивленно обернулась. Никита широкими шагами догонял ее. Лицо его было встревоженным.
— Что случилось? — спросила она. Сердце екнуло от дурного предчувствия.
— Я же вроде тут электричество погасил везде. Только фонарь оставил... Или все-таки забыл...
Он, уже не обращая на нее внимания, стремительно Зашагал к дому. Она еле поспевала за ним.
— Ну, если Танька-сука решила мне подлянку устроить... — бормотал он на ходу.
— Никита, постой, я не...
Она не успела договорить. Никита одним прыжком взмыл на крыльцо, рванул на себя незапертую дверь и исчез в доме. Таня побежала следом за ним.
На паркете красивой, обшитой темным деревом прихожей, посреди толстых осколков, видимо, зеркала валялась сорванная с петель резная вешалка. Хозяйственный шкаф был распахнут настежь, все находящиеся в нем банки и пакеты были опрокинуты, разбиты, распороты.
С потолка на стены непристойно сползала большая фиолетовая клякса.
Вонь была нестерпимая — несло керосином, фекалиями, краской, скипидаром, дихлофосом и еще непонятно чем. Пробивавшийся сквозь миазмы слабый аромат цветов и яств придавал запаху особенную омерзительность. Зажав нос, Таня вслед за Никитой шагнула из прихожей в гостиную.
Здесь царил полный разгром — не просто варварский, а глумливый, извращенный. Кресла и диваны располосованы ножом, со шкафов сорваны двери, ковер усыпан осколками стекла. Все, что не было сломано, оказалось залито, затоптано, загажено. И лишь безупречно сервированный на двоих овальный стол и высокая люстра остались нетронутыми. Впрочем, приблизившись к Никите, застывшему возле стола, Таня, с трудом удерживая рвоту, увидела, что каждое блюдо на столе аккуратно посыпано хозяйственными и садовыми химикатами, окроплено керосином, скипидаром, санитарной жидкостью или попросту мочой. Посреди стола на пустом блюде возвышалась кучка экскрементов, в которую было воткнуто золотое кольцо камнем наружу и две алые розы. На белоснежной поверхности торта было коряво выведено: «Х.. вам!», вдоль бороздок надписи тянулись коричневые полоски — видимо, перед тем как оставить свой автограф, автор обмазал палец тем, в чем торчало кольцо.
— Что... что это? — давясь, прошептала Таня. Никита обернулся к ней. Губы его кривились в дикой ухмылке, в глазах плясали безумные искры.
— Это? — протяну л он, бесшумно приближаясь к ней. — Это, надо полагать, подарочек моей обожаемой сестры. Подарочек к нашему празднику.
Он все надвигался на Таню. Она невольно отступила, каблуком хрустнув по осколку.
— К... к какому празднику? — пролепетала она.
— К нашей помолвке. Она высказала свое неодобрение...
— Но, Никита... ты же мне ни слова не сказал. О помолвке.
— Да? Возможно. Вот.
Он наклонился над омерзительным столом, запустил пальцы в кучу дерьма, извлек колечко с камнем и, не обтерев, ткнул им Тане в грудь.
— Получай, невеста неневестная, — сказал он. — Это твое. Рада?
Таня отбросила от себя его руку с кольцом. Хотела что-то сказать, но не могла.
— Ах, не рада? — с глумливым сочувствием проговорил Никита. — Или перепачкаться боимся?
Он мазнул кольцом по щеке Тани и отшвырнул его в угол. Она покраснела и схватилась за щеку. Потом, зажмурив глаза, размахнулась и отвесила Никите душевную оплеуху. Он откинул голову и, продолжая то же движение, повернулся к ней спиной и медленно пошел вдоль стола. Таня ждала неизвестно чего, не в силах пошевелиться.
— Впрочем, нет, — бормотал Никита, словно забыв о ее присутствии. — Вряд ли Танька, вряд ли... Слишком простодушно, не по-нашему. Она бы напакостила изящнее, тоньше, подлее... Тут... тут другое что-то...
Бубня себе под нос и осторожно ступая между осколками и пятнами грязи, он направился в угол, к деревянной лестнице.
— А что там? Там-то что? — слышала Таня его хриплый полушепот.
Он миновал короткий пролет и скрылся за поворотом лестницы. Как только он исчез из виду, оцепенение моментально схлынуло с нее. Невольно копируя кошачьи движения Никиты, она направилась к дверям. Переступила через поваленную кадку с. пальмой, вышла в прихожую, пошла по зеркальным осколкам, взялась за ручку...
Тишину прорезал жуткий, звериный крик. Таня вздрогнула и замерла, держась за ручку. Крик сверху повторился.
— Что ж ты? — пробормотала Таня себе самой. — Беги, дура! Беги отсюда!
Но ноги не слушались ее. Она промчалась через гостиную и взлетела по лестнице. На площадочке второго этажа перед распахнутой дверью чернела густая лужа. Кровь... . Таня привалилась к косяку и тихо сползла на пол, в эту самую черную лужу.
Кровь была везде: залила весь пол, запятнала стены, размашистой дугой пересекла потолок, стекала на коврик со свисающей с кровати руки. Она видела спину Никиты, опустившегося на колени и навалившегося всем телом на кровать, закрывая собой лежащего.
На кровати, оскалив зубы и устремив вверх огромные глаза, лежал Огнев.
Эхо криков еще звучало в ушах Тани, но теперь она услышала тихий, монотонный, перемежаемый влажными вздохами шепот Никиты:
— ...только тебя, только тебя одного... Только ты мог понять меня, простить мне Ольгу — ты понимал, что так надо, что без престижной жены мне ничего не светит. И гаденыша Сайянта ты простил... когда из-за этого шоколадного провокатора меня вытурили из Вены. Тогда все отвернулись от меня, я потерял работу, семью, доброе имя. И только ты принял меня, поддержал... И потом в трудную минуту ты всегда был рядом, а я... Я отталкивал тебя, унижал, оскорблял, помнишь? Прости меня, прости... Я недостоин прощения, я понимаю. Помнишь, как я лгал тебе, уверяя, что Татьяна нужна мне как ширма... Ты говорил, что эта ведьма околдовала меня, крадет меня у тебя. Ты плакал, молил. И тогда я ударил тебя. В первый раз. А потом бил еще и еще... Прости, прости меня, Юрочка, милый, единственный мой...
Таня сидела в луже крови, не шелохнувшись, окаменев изнутри — душа отказывалась принимать этот ужас.
Никита вновь уронил голову на бездыханное тело Огнева и забормотал что-то, сначала невнятно, потом все отчетливей и громче, чуть ли не срываясь в крик:
— ...Я отдам свою кровь вместо твоей — хочешь? Возьми мою кровь и встань, воскресни!
Он стремительно вскочил с колен и занес над собой какой-то длинный, сверкающий предмет.
Таня дико закричала. Никита резко обернулся, выронив бритву.
— Ты! — крикнул он. — Ведьма! Сгинь!
Он подбежал к ней и с размаху ударил ногой в живот. Таня охнула, сложилась пополам и откатилась на площадку. Никита рванулся в глубь спальни...
Таня мячиком скатилась по ступеням и помчалась из дому вон...
Выбежав на ведущую к воротам дорожку, она оступилась, подвернув лодыжку, упала, мгновенно поднялась, отшвырнула во тьму туфли и, чуть припадая на ногу, выбежала на улицу.
Вокруг никого не было. Лишь у дальнего фонаря, раскачиваясь, обнимал столб мужик в ватнике.
— Станция! — крикнула она. — Где станция? Мужик посмотрел на нее, икнул и перекрестился.
— Где станция, я спрашиваю?! Ну!
Мужик ошалело махнул рукой туда, откуда она прибежала.
— Там?! Точно там?!
Мужик судорожно закивал головой, не переставая креститься...
В деревянном павильончике станции грелись, дожидаясь последней электрички на Москву, человек пять. Кассирша, гремя ключами, запирала свое хозяйство. И тут что-то ударило в дверь павильончика снаружи, та с треском распахнулась и на пороге появилась Таня — босая, растрепанная, без шапки, в расстегнутой шубейке, за ней волочился потяжелевший от крови подол блестящего парчового, платья. Ожидающие поезда вскочили. Окинув безумным взором комнатку, она рванулась к светящемуся окошечку.
— Господи!
— Да это же Ларина, артистка!
— Батюшки, вся в крови!
Не слыша этих восклицаний, Таня наклонилась к окошечку и прошептала прямо в белое лицо кассирши:
— Касса, милая, скорее...
Тут ноги ее подкосились, и она рухнула на дощатый пол.

0

22

III

...Сырой брезент шатра провисал под непрекращающимся, вечным мелким дождем, почти касаясь склоненных голов, покрытых серыми капюшонами. Фигуры в бесформенных балахонах сидели вокруг горизонтально поставленного и медленно вращающегося колеса. На поверхности колеса от одной сгорбленной фигуры к другой перемещались предметы, и каждая фигура, исполнив с одним предметом определенную операцию, бралась за другой. К Тане эти предметы попадали в виде черных дисков величиной примерно в половину ладони. Она снимала с колеса подъехавший диск, опускала тряпку в едкий белесый порошок и принималась натирать верхнюю поверхность диска, пока она не начинала тускло блестеть и на ней не проступали непонятные слова: «SCRIVNUS REX IMPERAVIT». Тогда она клала диск на колесо и бралась за следующий. Она не знала, как и когда попала в это запредельно унылое место, не знала, что это за место и кто окружает ее. Изредка, подняв голову, она осматривалась, но видела лишь колесо, склоненные головы, скрытые капюшонами, да низкий ветхий брезент, с которого капали просочившиеся капли. Одно она знала твердо: надо выполнять работу, не отвлекаться, не задумываться, не выпадать из общего тягучего ритма, ибо наказание будет неминуемым и страшным. Ей было... ей было никак. Не было никаких чувств, кроме смиренной тоски и всеподавляющего чувства страха перед тем, что произойдет с ней, если она допустит малейший сбой. Да еще неприятное, колючее ощущение грубой ткани балахона, надетого прямо на голое тело. Вот заблестел под ее огрубевшими руками еще один диск, значит, пора брать другой. Иногда она принималась считать начищенные ею диски, но очень скоро сбивалась со счета, да и смысла в нем не было, потому что дискам не было конца и потому что она не знала, что будет, когда она досчитает до какого-нибудь заветного числа, и боялась того, что будет, потому что здесь все изменения могли быть только к худшему.
Колесо остановилось. В центре его образовалась круглая дыра, из которой медленно поднималась стройная и неярко светящаяся фигура воина. Сначала показался высокий шлем, гордая голова, плечи, прикрытые металлическими наплечниками, круглый щит... Последними — мускулистые ноги в высоких сандалиях. Над колесом во всей красе возвышался центурион, в котором Таня с дрожью узнала Никиту. Одна рука его держала щит, а другую он поднял высоко над головой. В поднятой руке появилось ослепительно голубое копье и стремительно завращалось, оставляя в полумраке огненный круг. Вращение ослабевало, и вот копье замерло в руке центуриона. Его наконечник указывал на Таню.
— Ты, — сказал центурион, едва разжимая тонкие губы. — Пойдешь со мной.
Таня сползла со скамьи и плюхнулась коленями на склизкий холодный пол.
— Пощади, господин мой! Я всегда работала старательно, не ошибалась, не получила ни одного нарекания... Губы центуриона тронула надменная усмешка.
— Поднимись с колен, девка. Безграничнее твоей глупости лишь милость Божественного Цезаря Скривнуса, Повелителя Первого Круга... Так и быть, пусть его копье выберет другую. Ты увидишь, что это ничего не изменит.
В его поднятой руке вновь завращалось голубое копье — и замерло, указывая острием на другой край шатра, на одну из сгорбленных фигур в балахоне.
— Ты, — сказал центурион. — Пойдешь со мной. Таня подняла голову. Пронзительный голубой свет чуть не ослепил ее. Копье указывало на нее.
— Но... но... — пролепеталаона. — Как же так?
— Глупая девка, очень глупая, — процедил центурион. — Смотри. Эй, вы! — крикнул он, и фигуры послушно подняли головы. — Капюшоны снять!
Фигуры дружно обнажили головы и открыли покорные, бесстрастные лица. В каждом лице Таня узнала саму себя.
— Вот так, глупая девка, — сказал центурион и, с легкостью пройдя сквозь плотный обод колеса, взял ее за руку. — Идем со мной. Божественный Скривнус, Повелитель Первого Круга, приглашает тебя на обед.
Не выпуская ее руки, он вывел ее из шатра прямо сквозь брезентовую стену. Они оказались в бескрайней волнистой глиняной пустыне, под серым дождливым небом.
— Идем, — повторил центурион и четким шагом направился к горизонту, волоча ее за собой.
Его сандалии были снабжены шипами, а ее босые ноги скользили по мокрой глине. Она падала чуть ли не на каждом шагу. Центурион терпеливо дожидался, когда она встанет, потом снова брал ее за руку и вел дальше.
Впереди показалась гладкая черная поверхность, от которой даже на таком расстоянии веяло жутью.
— Что там? — дрожащим голосом спросила она.
— Маре Тенебрарум, — сказал центурион. — Море Мрака. Там ждет тебя Черный корабль Божественного Скривнуса, Повелителя Первого Круга. Смотри.
Он показал на черную точку в том месте, где серая глина сливалась с черной водой. Точка стала расти, обретать форму, и Таня разглядела в ней высокий трехмачтовый корабль с черными парусами. На грот-мачте развевался черно-алый флаг, при взгляде на который ее обдало нестерпимым холодом.
— Я не пойду туда, — сказала она и уселась прямо на мокрую глину.
Центурион посмотрел на нее презрительно и чуть сочувственно.
— Поразительно глупая девка, — сказал он. — Пойми же ты, что Божественный Скривнус всемогущ и может, в пределах Первого Круга, пребывать одновременно везде — и в своем дворце, и в императорской каюте Черного корабля, и в сером небе, и во мне, и в тебе, и в этом вот щите.
Он выставил перед ней щит, тут же замерцавший медно-красным. Таня завороженно смотрела на полированную поверхность щита. По обводу щита проступили хорошо знакомые ей буквы «SCRIVNUS REX IMPERAVIT», а в самом центре появилась мертвая голова с огромными незрячими глазами и плотно сжатыми губами.
— Хе-хе, а вот и я! — сказала голова, не разжимая губ, и Таня с диким ужасом поняла, что голова разговаривает перерезанным горлом. — Мы, Божественный Скривнус, и прочая, и прочая, ждем тебя на обед. Надеюсь, ты сумеешь доставить наслаждение нашему божественному желудку. Хе-хе-хе!
Таня сжалась.
— Нет!!! — крикнула она. — Не дамся тебе, Огнев! Голова исчезла в щите.
— Сестра! — вдруг каким-то бабьим голосом заверещал центурион. — Сестра!
Серое небо треснуло, как оберточная бумага, и в разрыве показалась громадная рука. Пальцы расширяли брешь, в которую бил яркий белый свет. Крохотный центурион поднял игрушечные ручки, закрываясь от света, глинистый берег таял, как во сне, а рука опускалась все ниже и ниже, пока не коснулась Таниного лба.
И Таня открыла глаза.
Над ней стояла женщина в белом халате и держала руку у нее на лбу. А над женщиной плыл белый, в трещинках, потолок.
— Где я? — прошептала Таня.
— А в больничке, милая, — сказала медсестра. — Склифосовского знаешь? Ну вот там.
— А этот... Божественный Скривнус?., Он хотел сожрать меня...
— Это, милая, наркоз у тебя отходит. После операции.
— Какой еще операции?
Таня попыталась сесть, но слабость отбросила ее голову на подушку.
— Не надо, милая, капельницу собьешь еще... А про операцию тебе завтра доктор расскажет. Сегодня поздно уже, домой пошел он.
Таня застонала.
— Слушайте, — сказала она. — Мне нужно рассказать. Срочно. Произошло ужасное. Позвоните в милицию, пусть пришлют кого-нибудь.
— Так были уже. И из милиции, и из прокуратуры. Телефончик в ординаторской оставили. Просили позвонить, как ты в сознание придешь.
— Звоните, — сказала Таня.
Медсестра с сомнением посмотрела на нее.
— А не торопишься? Может, до завтра погодим.
— Нет. Мне надо срочно... Только вот...
— Что, милая?
— Водички бы. И покурить.
Медсестра улыбнулась и достала из кармана пачку «Столичных».
— Специально для послеоперационных держим, — сказала она, вставляя сигарету Тане в рот и зажигая спичку. — Раньше с этим строго было — нельзя, и все тут. Только много больных, которые курящие были, через этот запрет после операции концы отдавали. И вышел новый указ: курящим курить давать.
Таня с наслаждением затянулась.
— Сколько я здесь?
— Не знаю, миленькая. Только сегодня заступила. А в прошлое мое дежурство тебя еще не было. Так что, может, вчера, а может, позавчера... Впрочем, погоди, оперировали тебя под утро, значит, скорее всего, ночью привезли — и сразу под нож. У нас профиль такой — час промедлишь, и можно больного на девятое отделение переводить.
— Девятое отделение — это что?
— Морг, милая.
Таня передернулась.
— Пожалуйста, позвоните им. Скажите, что я готова говорить,
Ночью Таня не могла заснуть, металась. Болел низ живота и особенно левая лодыжка. Таня исхитрилась поднять больную ногу и в свете ночника разглядела, что лодыжка опухла и потемнела. В метаниях своих Таня случайно вырвала из себя катетер и намочила кровать. К счастью, поверх простыни была положена клеенка, так что белье менять не пришлось. Пришла медсестра, поцо-кала языком, вправила трубочку обратно и вкатила Тане мощный успокаивающий укол. Он подействовал не сразу, и Таня только под утро забылась тяжелым черным сном.
Утром обещал приехать следователь, которому накануне по просьбе Тани позвонила медсестра. Но сначала у нее был очень неприятный разговор с лечащим врачом.
— Поздравляю вас, Татьяна Валентиновна, — жизнерадостно начал врач.
— С чем? — озадаченно спросила Таня.
— Со вторым рождением, — сказал врач. — Ведь мы вас с того света вытянули. Еще каких-нибудь полчаса — и все.
— Я не понимаю, — сказала Таня. — Что со мной было?
— Кровотечение. Сильнейшее. На данный момент своей крови в вас не более двадцати процентов.
— Но я ничего не заметила. То есть, конечно, я была вся в крови, но это чужая кровь, не моя...
— И ваша тоже... Понимаете, то ли от нервного потрясения, то ли от травмы у вас произошел выкидыш, вызвавший кровотечение...
— Погодите, какой выкидыш? — Таня приподняла голову и взглянула в глаза врачу. — Вы хотите сказать, что я?..
— Да, примерно пять-шесть недель, — сказал врач. — Странно, что вы не заметили... К сожалению, такого рода случаи без последствий не обходятся. Пришлось делать срочную операцию и...
Врач замолчал.
— И что? — встревоженно спросила Таня. — Говорите же! ,
— И...Ну, во6щем, теперь вы не сможете иметь детей...
— Как?!
— Видите ли, пришлось перекрыть трубы и удалить придатки практически целиком.
Таня заплакала. Врач положил ей руку на плечо.
— Ну, не убивайтесь так... Матку мы вам сохранили, а вы еще молодая. Бог даст, доживете до тех дней, когда придумают что-нибудь... по части искусственного оплодотворения. Теоретически у вас еще есть шанс...
Он еще что-то говорил ей, но Таня не слушала. Все. Теперь она — пустоцвет до конца дней своих... И никогда не придется ей... Господи, за что? За что?
Дура, надо было рожать! Хоть от Ваньки, а лучше того еще раньше — от Жени. Ну, помаялась бы, помыкалась молодой матерью-одиночкой, зато теперь не было бы этого холодного ужаса, этой черной пустоты внутри. Ведь никогда уже, никогда...
Разговор со следователем, приехавшим через четыре часа, когда Таня уже немного успокоилась, радости не прибавил. Следователь оказался (оказалась) некрасивой плоскогрудой брюнеткой, постарше Тани от силы года на два. Говорила она строго протокольным тоном, а в глазах сверкали нехорошие огоньки. Она уселась на табурет, разложила на тумбочке бланк протокола и принялась задавать вопросы в строгом соответствии с обозначенными пунктами: фамилия, имя, отчество, год и место рождения, род занятий, пол — последний вопрос следователь задала серьезно. Далее она потребовала от Тани изложить все обстоятельства дела и проворно записывала каждое ее слово, изредка прерываясь на вопросы и замечания типа:
— Ну и тумбочки тут у вас. Невозможно записывать! При этом так смотрела на Таню, будто именно она повинна в неудобности больничных тумбочек. Вопросы были въедливые, с неприятным подтекстом — следователь словно пыталась уличить Таню во лжи и с каким-то подчеркнутым удовлетворением вносила в протокол те моменты, когда Таня отвечала с неуверенностью или вообще затруднялась с ответом: точный адрес дачи, где было обнаружено тело Огнева, точное время прибытия, название станции, на которую прибежала Таня, номер автомобиля, на котором они туда приехали, и тому подобное. Потом она вслух прочитала Тане ее показания и велела написать внизу: «С моих слов записано верно» и расписаться.
Вторая фаза снятия показаний была намного противнее первой — следователь Девлеткильдеева (Таня узнала ее фамилию, когда читала протокол) приступила к установлению мотивов происшествия. Вопросы приняли совсем уже неприличный характер:
— В каких отношениях вы состояли с погибшим?
— В деловых, — ответила Таня. — Мы несколько раз снимались вместе.
— Общались ли вы вне съемок?
— Редко. Иногда бывали в одной и той же компании, на банкетах.
— Состояли ли вы в интимной связи?
— С кем? С Огневым?
— Я, кажется, задала понятный вопрос.
— Нет, — с раздражением ответила Таня. — Не состояла и состоять не могла.
— Как это — не могла?
— Ну... Он вообще не водился с женщинами.
— Это вы на что намекаете?
— Да ни на что я не намекаю! Огнев был гомосексуалистом. Это все знают.
У Девлеткильдеевой был такой вид, будто Таня только что залепила ей пощечину.
— Как вы смеете клеветать на знаменитого артиста! Его любили миллионы...
— Я не клевещу. Все знают, что это так. Вы спросите на студии, у друзей, у соседей...
— А вы мне не указывайте, кого о чем спрашивать! — взвилась Девлеткильдеева. — Это надо же — такое сказать про порядочного человека! Будто он подонок какой, уголовник с зоны!
Таня молчала — ей не хотелось спорить.
— Себя выгораживаете, гражданка Ларина! — не унималась Девлеткильдеева.
Таня недоуменно посмотрела на нее.
— О чем это вы?
— О том это я, что вся трагедия произошла именно из-за вас. Убеждена, что Огнев был влюблен в вас, вы вскружили ему голову, играли с его чувством, а сами в это время крутили роман с Захаржевским!
— Это только ваши домыслы!
— Ничего не домыслы! Свидетелей вашей связи с Захаржевским сколько угодно!
— Этого я как раз не отрицаю. Мы с Никитой любили друг друга, собирались пожениться...
— Но вы же замужем, насколько мне известно.
— Мы с Лариным не живем вместе. Я давно собиралась подавать на развод.
— Но не подавали. Везучая вы, Ларина, женщина — мужья, любовники...
«А вот ты, видно, невезучая», — подумала Таня, глядя на лошадиное, унылое даже во гневе лицо Девлеткильдеевой.
— Почему вы говорите во множественном числе? — спросила она. — У меня один муж, чисто юридический, и один... любовник.
Девлеткильдеева озлобленно махнула рукой — дескать, рассказывай! — и вновь уперлась в свои записи.
— Итак, вы не отрицаете, что состояли в интимной связи с гражданином Захаржевским?
— Не отрицаю.
— А аналогичную связь с гражданином Огневым, стало быть, отрицаете?
— Отрицаю категорически.
— Так и запишем... Ладно, на этом пока закончим. Вот здесь распишитесь.
Таня перечитала протянутую бумажку, расписалась.
— И еще напишите: «Об ответственности за дачу ложных показаний предупреждена».
Таня написала и с облегчением откинулась на подушку — сидеть ей было очень тяжело.
— Предупреждены, стало быть, — сказала Девлеткильдеева, укладывая бумаги в папку. — Это хорошо. Значит, не умрете от удивления, когда вас арестовывать придут.
— Что вы такое говорите?! Я правду сказала!
— Правду? Ну, это как посмотреть... Я лично убеждена, что вы намеренно исказили некоторые факты, чтобы представить себя в самом лучшем свете, а главное — выгородить своего дружка Захаржевского...
Таня, ничего не понимая, смотрела на следователя. На лице Девлеткильдеевой впервые за все время разговора появилась улыбка. В этой улыбке не было ничего хорошего.
— Только зря старались, Ларина, — с плохо сдерживаемым торжеством произнесла Девлеткильдеева. — Ваш любовник, гражданин Захаржевский, полностью сознался в убийстве гражданина Огнева Юрия Сергеевича!
Таня глотнула воздуху — и застыла, не в силах сказать ни слова.
— Так что поправляйтесь, Ларина, и подумайте хорошенько — у вас есть еще время изменить свои показания и действительно рассказать правду. Это зачтется. Готовьтесь, Ларина, — в следующий раз разговор у нас будет серьезный и в другом месте.
Девлеткильдеева встала с табуретки и направилась к дверям.
— Стойте! — крикнула Таня. — Погодите!
Следователь остановилась и повернулась к ней.
— Будем сознаваться? Дозрели? Хвалю.
— Да не в чем мне сознаваться, — досадливо сказала Таня. — Я про Никиту сказать хотела. Не убивал он, не мог! Они с Огневым друзьями были... Если он в чем и признался — так это на него помрачение нашло, когда он Юрумертвого увидел, да еще в крови...
В своем рассказе она скрыла от следователя всего две вещи — безумный монолог Никиты над телом Огнева и то, как он ударил ее в живот и грозился убить себя и ее.
— Убивал, не убивал — это мы выясним. На то поставлены, — сказала Девлеткильдеева.
— Я должна его видеть! — заявила Таня.
— Очную ставку мы вам организуем, — пообещала Девлеткильдеева. — Вот выпишут вас — и организуем.
Она хлопнула дверью. И тут же в палату вошла пожилая медсестра со шприцем.
— Ты уж прости, милая, у меня пост под самой твоей дверью. Слышала я кое-что... Уж не знаю, как там все было, только грешно этой басурманке больного человека мучить. Вон, совсем с лица спала... Дай-ка я тебе укольчик сделаю, мой, особенный. Проснешься — полегче тебе будет. Тогда и подумаешь, что дальше делать...
Первым тревогу поднял сторож привилегированного дачного поселка. Обходя ранним утром вверенную ему территорию, он увидел, что ворота дачи номер 186, записанной на имя Захаржевского Никиты Всеволодовича, распахнуты настежь, а в самой даче, несмотря на ранний, неурочный час, горит свет во всех окнах. Сторож вошел на участок, открыл незапертую дверь, увидел картину жуткого разгрома и помчался вызывать милицию. Прибывший на место милицейский наряд подвергся нападению со стороны гражданина Захаржевского, который, выкрикивая нецензурные слова, нанес удар в лицо сержанту Ивантееву, после чего силами рядовых Тучкина и Макарова, а также самого сержанта Ивантеева и пришедшего на подмогу сторожа был обезврежен, лишен свободы передвижения посредством наручников, закрепленных другим концом к батарее центрального отопления, после чего обезврежен дополнительно. Затем сержант Ивантеев произвел осмотр дома и, обнаружив в помещении второго этажа труп, в котором предположительно опознал известного артиста кино Юрия Огнева, вызвал по имеющемуся на соседней даче телефону следственную группу Одинцовского райотдела. Прибывшей на место происшествия группе во главе со следователем районной прокуратуры Девлеткильдеевой пришедший к тому времени в сознание Захаржевский признался, что вчера поздно вечером, после совместного распития спиртных напитков, поспорил, а потом и подрался со своим другом, артистом Огневым, и в ходе драки, находясь в состоянии умопомрачения, перерезал ему горло опасной бритвой. Эта версия и легла в основу начавшегося расследования.
Были незамедлительно опрошены имевшиеся на данный момент соседи по участку. Один из соседей, академик Ельмеев, показал, что вчера, между одиннадцатью и половиной двенадцатого ночи, прогуливая своего бассет-хаунда Джосселина, видел возле открытых ворот дома Захаржевских автомобиль, из которого выходила хорошо одетая стройная женщина высокого роста. Лица он в темноте не заметил. Автомобиль же опознал однозначно — оранжевого цвета «Нива», на которой Захаржевский несколько раз приезжал на дачу. «Нива» была найдена в боксе коммунального гаража, и по документам, обнаруженным в бардачке, было установлено, что машина принадлежит покойному Огневу, а Захаржевский пользовался ею по доверенности владельца.
К десяти часам утра возле дачи собралась толпа любопытствующих. Некто Семенов, местный житель, показал, что вчера ночью видел на улице высокую окровавленную женщину, которая допытывалась у него, как пройти на станцию. Девлеткильдеева тут же связалась с линейным отделом железнодорожной милиции, где ей сообщили, что в ноль двадцать пять в помещение ближайшей станции вбежала босая женщина в каракулевой шубе и залитом кровью парчовом платье, в которой присутствующие опознали киноактрису Татьяну Ларину. Вбежав в помещение, Ларина тут же потеряла сознание. Была немедленно вызвана постоянная бригада врачей из дачного поселка и после оказания на месте первой помощи Ларина была по «скорой» госпитализирована в больницу Склифосовского в сопровождении младшего лейтенанта линейного отдела Захарченко. Дело по факту этого происшествия возбуждено, протокол имеется.
Оставив досмотр места происшествия на лейтенанта Симакова и судмедэксперта Глухова, Девлеткильдеева ближайшей электричкой выехала в Москву. Уже в поезде у нее окончательно сложилась версия преступления, основанная, увы, не на реальных уликах, а на показаниях избитого и обезумевшего Захаржевского и на психологических портретах двух других участников драмы. Эти портреты следователь построила исключительно на кинотипажах, созданных этими актерами. Она не сомневалась, что Захаржевский привез Ларину на свою дачу с тем, чтобы предаться с ней разврату, но тут явился обуреваемый праведным гневом благородный Огнев, обольщенный коварной Лариной. Происходит выяснение отношений, перешедшее в драку с ломкой мебели, в ходе которой Захаржевский — явный прохвост, поскольку ничем не знаменит, а вон какую дачу имеет! — убивает Огнева опасной бритвой. Перепуганная и перепачканная кровью Огнева Ларина сбегает с места преступления, а Захаржевский, раскаявшись, сдается властям, при этом выгораживая Ларину, вскружившую голову и ему тоже. Бронебойная версия — прямо хоть фильм по ней ставь!.. Возможен, конечно, и такой вариант, что Ларина сама зарезала Огнева, но это маловероятно. Такие женщины убивают чужими руками, как миледи в «Трех мушкетерах» убила герцога Бэкингэма.
Остается послушать, что скажет эта роковая сучка, так ловко бухнувшаяся в обморок на станции и намеренная теперь перележать скандал на больничной коечке. Девлеткильдеева, ни разу не видевшая Ларину вживе, уже ненавидела ее, эту избалованную стерву, наделенную всем, что может пожелать душа, — красотой, славой, материальным положением, поклонниками, любовниками... Наверняка имевшую безбедное детство и юность — с высокопоставленными родителями, дорогими нарядами, красивыми мальчиками, лучшими репетиторами, престижным театральным институтом... Привыкшую обольщать мужчин и помыкать ими, привыкшую позволять им резать из-за нее друг другу глотки. Только бы сразу не сорваться, не выложить все, что она об этой твари думает...
В Танину палату следователь Девлеткильдеева поднималась в довольно взвинченном состоянии. Спускалась же вполне довольная собой. «Ничего, сучка, — шептала она. — Добью тебя на втором допросе». Но второго допроса не было.
Аниса Низаметдиновна Девлеткильдеева так и не узнала, что ее блестящая версия, возникшая из первых показаний Захаржевского, начала лопаться уже в тот момент, когда она садилась в электричку до Москвы. Лейтенант Симаков, оставленный досматривать место происшествия, в свое время попал в школу милиции, начитавшись Конан-Дойля, и был большим поклонником дедуктивного метода. Он первым обратил внимание на то, что характер повреждений, нанесенных обстановке дачи, однозначно свидетельствует о том, что они не могли быть следствием пьяной или даже трезвой драки. Скорее здесь имел место продуманный, целенаправленный и извращенный вандализм. В этой связи он особо выделил стол в гостиной, нетронутые блюда, намеренно сделанные несъедобными в результате добавления явно непригодных в пищу ингредиентов, как то стиральный порошок, керосин, фекалии и прочее. Вчера вечером за этим столом ничего не ели и не пили.
Вторым фактом, опровергающим версию убийства Огнева вследствие драки, было почти полное отсутствие следов крови в гостиной, где якобы выясняли отношения Огнев и Захаржевский, — они имелись только на отпечатках подошв, — при чрезвычайно большом количестве крови в спальне на втором этаже, куда, по словам Захаржевского, он отнес убитого им Огнева. В сочетании с этим обстоятельством характер резаной раны на горле убитого свидетельствовал, что Огнев мог быть зарезан только в спальне, где никаких других следов насилия обнаружено не было. Симаков поделился своими соображениями с экспертом Глуховым, и старик, повидавший на своем веку больше трупов, чем полных стаканов с водкой, полностью подтвердил их правоту. Более того, внимательно рассмотрев рану, зияющую на горле Огнева, опытный Глухов высказал предположение, что она могла быть нанесена только самим Огневым либо другим лицом, которое просунуло правую руку с бритвой Огневу под мышку. На указательном пальце покойного были обнаружены следы крема от торта, на котором была сделана надпись непристойного содержания.
Все это, наряду с другими любопытными мелочами, было занесено в протокол, подписанный Симаковым, Глуховым и двумя понятыми. Новые факты, по идее, требовали повторного допроса подозреваемого Захаржевского, но тот по указанию Девлеткильдеевой был препровожден в КПЗ при Одинцовском райотделе; ехать же туда и допрашивать Захаржевского в отсутствие следователя было бы нарушением субординации. Оставалось ждать до утра — Девлеткильдеева так или иначе не успевала вернуться в Одинцово до конца рабочего дня, а предпринимать что-то без нее нельзя. Разве что сдать вещдоки на экспертизу — возможно, к утру появятся первые результаты.
Но утром все пошло по неожиданному сценарию. В райотдел на черной «Волге» прикатил важный московский чин в сопровождении двух дюжих молодцов, затребовал все материалы по делу, изучил составленный Симаковым протокол, ознакомился с показаниями Лариной, выслушал романтическую версию Девлеткильдеевой, после чего, не стесняясь присутствия Симакова с Глуховым, произнес довольно ехидный монолог, в котором не оставил от версии одинцовского следователя живого места, отстранил ее от следствия и потребовал передать все материалы ему. Под конец разговора Девлеткильдеева разрыдалась, швырнула папку с делом в лицо московского гостя и убежала из кабинета со словами:
— Бесчувственный чинодрал!
Москвич только усмехнулся, вложил в папку выпавшие листочки и укатил, прихватив с собой вызванного по, его приказу Захаржевского.
То, что расследованием этого дела занялась Москва, было вполне логично: гибель известного артиста неминуемо вызовет большой резонанс, вот-вот поползут самые невероятные слухи как среди рядовых обывателей, так и среди артистической общественности, а главное — среди начальства. На обывателя можно было начхать — вокруг даже самой что ни на есть естественной смерти любой знаменитости этот самый обыватель, отрешенный от достоверной информации, неизбежно будет строить самые нелепые домыслы, и пресечь их нет никакой возможности, да и надобности тоже — пусть себе тешатся, судачат возле очередного некролога в «Вечерке». Но вот господа артисты непременно потребуют самого тщательного и скорейшего расследования, да и начальство, прислушивающееся к ним, начнет давить и требовать результатов на гора. И эти результаты придется оперативно дать — убедительные и, по возможности, соответствующие действительности.
Наряду с протоколами, составленными Симаковым и Девлеткильдеевой, показаниями Лариной и других свидетелей, письменным признанием Захаржевского в распоряжение следствия уже поступили первые результаты экспертизы: дактилоскопический анализ показал, что погром на даче Захаржевского был устроен Огневым единолично. Вообще же на даче свежих пальчиков, помимо принадлежащих Огневу, Захаржевскому и Лариной — последние имелись только на перилах лестницы и на косяке двери в спальню — не обнаружилось. Не считая, естественно, отпечатков, оставленных сторожем на ручке входной двери. На рукоятке бритвы, которой было перерезано горло Огнева, имелись отпечатки пальцев как Захаржевского, так и самого Огнева, причем последним бритву держал в руках Захаржевский, и было это в то время, когда кровь на ней уже успела запечься. Вкупе с анализом самого ранения получалось, с вероятностью процентов девяносто пять, что сам Огнев перерезал себе горло, после чего прожил не более полутора-двух минут. Время смерти предварительно устанавливалось в пределах двадцати одного — двадцати одного тридцати, то есть тогда, когда, по показаниям Лариной, она находилась во Дворце Съездов на торжественной премьере фильма, а Захаржевский ожидал ее на Красной Площади. Алиби Лариной было железным, даже если и не очень важным для следствия, поскольку основания подозревать ее могли быть чисто умозрительными — в момент смерти Огнева она находилась на глазах множества свидетелей, причем каких свидетелей!
В принципе если показания Лариной правдивы, то без труда устанавливалось и алиби Захаржевского: ведь в таком случае он должен был достаточно долго болтаться в районе Спасских ворот и наверняка кто-то — в первую очередь кремлевская охрана — не могла не обратить на него внимание. Сотрудник прокуратуры уже выехал в Кремль с фотографией и описанием внешности Захаржевского. Иванов, следователь по особо важным делам, которому главный прокурор Москвы лично поручил возглавить расследование, нисколько не сомневался, что Захаржевский будет опознан кем-нибудь из тамошних блюстителей. Это будет известно через час-другой, а пока неплохо было бы еще разок пообщаться с Захаржевским.
Иванов позвонил дежурному, чтобы подавал машину, а сам подошел к окну и, глядя на заснеженную улицу, закурил. Откуда ему так знакома эта фамилия — Захаржевский? Да мало ли? Фамилия хоть и не частая, но не такая уж редкая... Должно быть, был среди многочисленных «крестников» Иванова какой-нибудь однофамилец Никиты Всеволодовича.
Первый опыт общения с гражданином Захаржевским, в автомобиле по пути в Москву, оказался малопродуктивным. Растрепанный, в дубленке, накинутой на тренировочный костюм, в который его заставили переодеться, забрав его окровавленную одежду на экспертизу, весь в ссадинах и кровоподтеках — местные менты, как всегда, переусердствовали с «сопротивлением при задержании» и, между прочим, уничтожили гипотетические следы якобы имевшей место драки, — Никита Всеволодович производил впечатление человека невменяемого. Упорно глядя в одну точку воспаленными глазами, он всю дорогу тупо бубнил: «Это я... я убил Юру. Требую высшей меры». Налюбовавшись на подозреваемого, Иванов от вопросов воздержался. На своем следовательском веку Иванов повидал немало психов — и самых что ни на есть доподлинных, и «косящих под вольтанутого», и «филонов чистых». Опыт подсказывал ему, что в данном случае невменяемость определенно не симулируемая, носит не органический, а, скорее, ситуативный характер, вызванный шоком от пережитого. В самое ближайшее время будет ясно, возникнет ли потребность в полноценной психиатрической экспертизе. Пока же надо поместить подозреваемого в обстановку, наиболее полезную для следствия.
Иванов немного пораскинул мозгами и, не заезжая в прокуратуру, созвонился с кем надо из ближайшего отделения милиции. Место для Захаржевского он нашел: на сегодня вторая коечка у Гуса была свободна.
Гусиков Наум Елисеевич (не из евреев, а из староверов), он же Гус, крепкий башковитый рецидивист, специализирующийся на музейных и церковных кражах, отбывал десятилетний срок в «Матросской тишине» — и невероятно успешно совмещал отсидку с работой в органах. Гус оказался лучшей «наседкой» Москвы, если не всей страны.
Ссучился Наум Елисеевич по четвертой ходке, когда его прихватили с горячим товаром, взятым по заказу одного широко известного в узких кругах «искусствоведа». На этого деятеля Гусиков работал года четыре, давно уже просек всю цепочку, по которой большинство добытого им и его коллегами оказывалось в частных собраниях американских и израильских коллекционеров или на престижных лондонских аукционах. И всю эту цепочку чрезвычайно грамотно заложил следствию, уходя от реально светившей вышки. Ни один из его подельников — а среди них были директор музея, таможенники в больших чинах, сотрудник нашего посольства в Лондоне и даже майор КГБ — так и не понял, какую роль в их судьбе сыграл Наум Елисеевич. Более того, те из них, кому гуманный советский суд сохранил жизнь и отправил в дальние края морошку есть, порой вспоминали душевного парня Гусикова с теплотой и даже сочувствием: десять лет крытки не шутка!
Органы правопорядка оценили талант Гусикова по достоинству. Он был устроен по-царски в угловой двухместной камере со всеми удобствами, включая персональный толкан, раковину с краном, библиотечку и цветной телевизор. Последний, впрочем, убирался перед подселением очередного соседа, чтобы не подставить Наума Елисеевича под глухой форшмак. Питался он преимущественно домашним харчом, а на зарплату, выплачиваемую ему из особого фонда МВД, мог заказать прямо «на дом» все, что душе угодно, — от водки и папирос до обеда из «Метрополя» и гладкой бабы или мальчика на ночь. Каждый сентябрь он в компании «кумовьев» выезжал на спецмашине в какой-нибудь укромный лесочек Подмосковья собирать грибки, до которых был большой охотник.
Эти привилегии он отрабатывал с лихвой, раскалывая подследственных покруче любого профессионала. Арсенал его средств был огромен — от жесточайшего террора и насилия, физического и психологического, когда в обмен на перевод в другую камеру его жертва была готова на любые добровольные признания, до такого дружеского участия и помощи, что обольщенные сокамерники раскрывали ему душу, а потом писали ему из лагерей, куда попадали не без его помощи, самые теплые письма. Работал он без осечек — достаточно сказать, что последним его уловом был легендарный Сема Фишман, директор «Океана», отладивший поставку за бугор нашей черной икорки в баночках для селедки. Органы безуспешно кололи Сему полгода, а Гус справился с этим за две недели, за что получил неплохие премиальные.
Относительно Захаржевского Гусу были даны указания: фраера не обижать, признания не давить — и так уже в убийстве сознался, — а культурно закорешиться, обласкать, успокоить и не спеша раскрутить на откровенный и задушевный разговор. Про жизнь, про папу с мамой... про Танечку, про Юрочку. По мере готовности доложить.
Получив показания кремлевского курсанта, дежурившего в тот вечер у Спасских ворот и успевшего вдосталь поглазеть на гражданина Захаржевского, маявшегося возле его поста с половины десятого до пяти минут одиннадцатого, а потом удалившегося с шикарной дамой в каракуле, вышедшей из Кремля, Иванов полностью утвердился в убеждении, что Огнев демонстративно покончил с собой на даче Захаржевского, предварительно устроив там погром. Теперь главной задачей стало установить мотив, хотя, строго говоря, в случае самоубийства мотив — вопрос не столько юридический, сколько психологический, если угодно, нравственный. А здесь, судя по характеру самоубийства, — и психиатрический тоже. Надо бы получше разобраться, что за личность был этот Огнев, отследить его действия за последнее время, особенно в последний день жизни, определить, что толкнуло его на самоубийство, да еще такое дикое. Месть? Ревность? А что толкнуло Захаржевского на не менее дикое признание? Ведь, не будь дело «резонансным», окажись покойничек не всесоюзно известным артистом, а рядовым, скажем, инженером, рутинное следствие вполне могло бы, особо не вдаваясь, ухватиться за это признание для облегчения себе жизни — и схлопотал бы гражданин Захаржевский лет восемь по бытовухе. Зачем ему это надо? И какова во всем этом роль Лариной?
Опять-таки, не будь погибший столь известной фигурой, во все эти материи можно было бы и не вникать. Закрыть дело с формулировкой «покончил с собой в состоянии аффекта» — данных за аффект выше головы, достаточно взглянуть, что он сделал с дачей. Но вникать придется. Хотя бы для объяснений с начальством, с творческой, будь она неладна, интеллигенцией...
Иванов вздохнул и, услышав звонок, снял трубку. Звонил сотрудник, посланный на Белорусский вокзал. Огнева видели у касс, на перроне, садящимся в электричку семнадцать двадцать на Можайск. Установлено также, что он сошел где-то до Одинцово. Что же, все как и должно быть.
А теперь неплохо бы познакомиться с Татьяной Валентиновной Лариной. Похоже, из всех участников этой кровавой драмы она одна могла сказать что-то вразумительное.
Звякнули ключи, и дверь в камеру отворилась. Наум Елисеевич лениво поднял голову. Ничего особенного, просто дубак привел Шоколадку с очередного толковища с сычом. Запустив Шоколадку, цирик не ушел, а остался торчать в полуоткрытых дверях и дыбиться.
Шоколадка подошел к койке, раскрыл тумбочку, стал поспешно запихивать бебехи в пластиковый мешок.
— Что, сладенькая моя, в Кашенку намылили? — ласково осведомился Наум Елисеевич.
— Хрена тебе в Кашенку! — весело отозвался Шоколадка. — Все, подчистую выхожу. Воля, Гус, воля!
Даже не оглянувшись на надзирателя, он подбежал к койке Гуса и крепко поцеловал его — сначала в лысину, потом в усатые губы.
— Ты, дунька, давай там поживее, мне сменяться пора! — для порядку прикрикнул с порога контролер.
— Не дунька, а Люська, с вашего позволения! — гордо ответил Шоколадка. — А вам и вовсе «товарищ Захаржевский».
— Прошмандовка тебе товарищ, — отозвался надзиратель.
— Ладно, Васенька, не бухти, — добродушно заметил Наум Елисеевич. — Дай с корешем попрощаться... Ну, бывай здоров, Шоколадка, нажрись там за меня до усрачки.
— Ходку кончишь — вместе нажремся... Я буду ждать тебя, Гус.
Они еще раз крепко поцеловались.
— Ну вы, бля, во-още, — недовольно пробурчал надзиратель. — С утра не жрамши.
Наум Елисеевич похлопал кореша по спине.
— Ну, давай, Шоколадка, топай, не обижай сержанта. Через пятнадцать минут Никита Захаржевский, а ныне Люсьен Шоколадов, выйдя из ворот, впервые за три недели вдохнул воздух свободы. Перейдя улицу, он повернулся, посмотрел на покинутое им унылое здание за высокой и толстой стеной, перекрестился и трижды поклонился ему.
— Спасибо тебе, Тишина-матушка, спасибо тебе, Гус-батюшка, — прошептал он. — Исцелили вы безумие мое, очистили душу мою...
Он смахнул слезу, отвернулся и решительно зашагал по безлюдной улице. Вскоре он вышел к Сокольникам, выпил — у палатки кружечку пивка, пообщался немного с мужиками, от второй отказался, зашел в телефонную будку, набрал номер, перекинулся с кем-то парой фраз, вышел и направился к станции метро, где затерялся в толпе пассажиров.
А у рыжей Тани жизнь развивалась по своей схеме. Наутро после «вечера длинных звонков», еще не зная о развернувшейся на даче кровавой драме, Таня села вместе с Шеровым в поданную к подъезду черную «Волгу» и отправилась на свое новое место работы — в постоянное представительство Украинской Советской Социалистической республики, где, как она с немалым удивлением узнала накануне, Вадим Ахметович долго и плодотворно трудился в должности заместителя постпреда по торговле. Впрочем, по зрелом размышлении Таня удивляться перестала: в стране, где любое предпринимательство уголов-но наказуемо, каждому деловому человеку необходимо прикрытие в виде надежной государственной службы. А служба Вадима Ахметовича была в этом плане идеальной — место и ответственное, оправдывающее определенный стиль и уровень жизни, разъезды и прочее, и при том не слишком руководящее, избавленное от тотального взаимного рентгена, неотъемлемого атрибута любой высокой должности. Опять-таки, место работы — Москва, а каналы отчетности — в Киеве. В общем, если бы не было такого местечка, его следовало бы изобрести. Кстати, а кто сказал, что его не изобрели?
Случайных людей, как сразу заметила Таня, в постпредстве не держали. Два номенклатурщика, бровастых и бравых, внешне не сильно схожих меж собой, но удивительным образом напоминавших молодого Леонида Ильича. Одного, собственно постпреда, звали Иван Иванович Ру-банчук, второго, его зама, — Иван Соломонович Рубинчик. В приемной, куда выходили двери их шикарных кабинетов, восседала монументальная секретарша с простым хох — ляцким именем Лиана Авессаломовна. Познакомилась Таня и с Валерией Романовной, директором расположенной в постпредстве гостиницы, и с громадным, бритым наголо шофером Илларионом, откликающимся на имя Ларик. С Архимедом ее знакомить было не надо. Оказалось, что и он тут подъедается в должности делопроизводителя, а по совместительству — мужа бойкой Валерии Романовны.
— Ну вот, — сказал он, приложив фиолетовый штамп к Таниному заявлению о приеме на работу в должности экспедитора с окладом сто пять рублей, скрепленному подписями Рубанчука и Рубинчика. — Поздравляю. Трудовую давай.
— Да вот как-то... — замялась Таня.
Скорее всего, ее трудовая книжка благополучно покоится в недрах областного Управления культуры. Прокол! Ну да всего не упомнишь.
— Ладно, — успокоил ее Архимед. — Не проблема.
Остальные проблемы тоже разрешились без труда. Через пару недель отпустили, во всем разобравшись, из следственного изолятора дурака Никиту, который первым делом позвонил ей (телефончик, по просьбе Шерова, передал Никите следователь) и выразил готовность немедленно решить вопрос с дачей. Пришел он какой-то странный, тихий, пришибленный, глазки так и бегают. Таня приготовила ему душистую ванну, накормила, напоила, попыталась разговорить на известные темы, но он упорно отмалчивался. Дача, естественно, требовала ремонта и частичной замены обстановки, так что Шеров дал за нее несколько меньше, чем рассчитывала получить Таня. Добрав разницу у Николая Николаевича под залог будущей реализации ленинградского жилья, она вручила деньги Артему Мордухаевичу и уже в апреле въехала в свеженькую, сверкающую квартирку напротив Бородинской панорамы. Вскоре подоспели и денежки от Николая Николаевича, и Таня смогла обставить ее по своему вкусу. С Павлом, как она и предполагала, никаких проблем не возникло — из их имущества он не захотел ничего и выдвинул одно требование: чтобы Таня оставила ребенка ему, фактически и юридически. Что-то побудило ее передать ему записку:
«Я отпускаю тебя, Большой Брат». Ей очень хотелось присовокупить к записке голубой алмаз, подаренный ей Павлом еще до свадьбы. Но золотой медальончик с алмазом куда-то делся — не было его ни в ленинградской квартире, ни среди вещей, переправленных в Москву.
За организационными хлопотами как-то незаметно прошла весна. Таня устраивалась в новой жизни, а Шеров развернул полномасштабную реконструкцию дачи — возводил третий этаж, копал бассейн.
Жизнь ее обрела постепенно размеренность и своеобразный московский шик: ванны с шампанским вместо пенки, еженедельные театральные премьеры и абонемент в Большой, наряды из ателье для дипкорпуса, сауны, массажи, спецмагазины со спецтоваром, спецбуфеты со спецпродуктами, поездки на закрытую конноспортивную базу, где в ее распоряжение был выделен вороной ахалтекинец-семилетка — именно верхом на Агате ее запечатлел модный художник Илья Омлетов... Чистую радость от роскоши отравляло какое-то жалкое, противное восприятие этих благ со стороны этого круга: радовались они не столько самим вещам, сколько принципиальной недоступности этих вещей для простых смертных. Самым важным для них было не то, что вещи эти вкусны, удобны, красивы, даже не то, что они дороги, а то, что они дефицитны. Таня не могла взять в толк — неужели наслаждение хорошим, скажем, коньяком уменьшится, если этот коньяк свободно продавать в Елисеевском, чтобы каждый, имея деньги, мог позволить себе аналогичное удовольствие? Оказывается, еще как. Уж не это ли одна из причин, по которым в лавках так голо — и с каждым годом становится все голей?
Лётом Таня съездила на болгарские Золотые Пески, а на обратном пути Шеров встретил ее в Ужгороде, снял с поезда и отвез в горную курортную деревеньку. Места, которые они проезжали, представлялись Тане прямо-таки райскими. Вскоре брусчатую дорожку, круто вьющуюся меж отвесных стен и пропастей, за километр до въезда перегородил толстый полосатый шлагбаум. Шофер бибикнул, и из будочки неспешно вышел разъевшийся, исполненный непрошибаемого достоинства гаишник. Впрочем, разглядев в подъехавшей «Волге» Вадима Ахметовича, блюститель весьма шустро откозырял и дал отмашку. Шлагбаум стремительно взмыл в безоблачное небо.
В непростой этой деревеньке погостили они недолго, дней десять, наслаждаясь чистейшим воздухом, ходили по горным тропам стрелять куропаток, собирали опят, полазали по руинам средневекового замка, ловили в прудах зеркальных карпов. Попутно встречались с разными людьми, значительными и не очень, решали всякие вопросы. Здесь было хорошо, вольготно, пребывание омрачилось лишь одним пустячным эпизодом, как досадным, так и смешным.
С утра к Шерову с официальным визитом прибыл пузатый и надутый дяденька, распираемый от ощущения собственной важности. Они надолго уединились. Таня погуляла по холмам, вернулась — а мужчины все болтали. Ей стало скучно, и она решила съездить в соседнее село и отведать в тамошнем ресторанчике копченой оленины, которая накануне очень ей понравилась.
В ресторанчике было пусто. Вчерашний курносый официант поспешно принес ее заказ — зелень, порцию оленины, бутылку воды и...
— Шампанского я не заказывала, — сказала Таня, но чуть-чуть опоздала: официант уже откупорил бутылку и наливал в высокий бокал.
— Это от меня, уж не откажи, красавица, — бухнул откуда-то сбоку пропитой голос с непонятным, явно не украинским акцентом, и на соседний стул шумно приземлился грузный краснорожий мужичок. — Одну здесь уговорим, пару с собой возьмем... Олешка любишь? — Он чуть не носом ткнул в ее тарелку. — И олешка завернем, хошь целый оковалок, и айда на Латорицу!
Удивленная и раздосадованная таким хамским натиском, Таня в упор посмотрела на непрошеного кавалера. Редкие пегие волосешки, близко посаженные глаза неопределенного цвета, нос остренький — на вид типичный комсомольский вожак из сельских выдвиженцев, который много лет обжирался галушками и салом, щедро запивая горилкой.
— Не знаю, что такое Латорица, — холодно сказала она, — но меня туда что-то не тянет. Особенно с незнакомыми.
— Так познакомимся, — заявил пегий, обдавая Таню сложным букетом ароматов — водка, табак, «Шипр», гнилые зубы. — Яне Поп.
— Хоть и не поп, а шел бы отсюда, — с усмешкой посоветовала Таня.
Он что-то хрюкнул, налил себе шампанского, залпом осушил бокал и придвинулся совсем близко.
— Поехали, ну! — настойчиво прогудел он. — Искупнемся, позагораем, ну и прочее разное...
Он положил толстую потную лапу ей на плечо. Этого Таня уже не выдержала.
— Здесь искупаешься, клоп липучий! — отрезала она и вылила шампанское из бутылки ему на голову.
Он вскочил, сверкая глазами, и двинулся на нее. Она — спокойно ждала, сжимая в руке вилку, нацеленную ему в харю. Он остановился, пошарил в кармане, поднес к губам свисток и пронзительно засвистел. От входа к ним направился швейцар, бармен вышел из-за стойки, у дверей на кухню показался повар. Особой решительности в их лицах
Таня не усмотрела.
— Да я тебя... — захрипел незадачливый кавалер, утирая морду рукавом расшитой рубахи. — Да я здесь участковый... Нападение на сотрудника...
Таня вилку не опускала. К мокрому правоохранителю подскочил официант, что-то зашептал в ухо.
— В таком случае, гражданин участковый, составляйте протокол происшествия. Дайте-ка ему карандаш, — обратилась она к официанту. — Записывайте: Захаржевская Татьяна Всеволодовна, местный адрес — Соколяны, коттедж номер три...
Участковый смачно плюнул на пол, буркнул что-то вроде «Предупреждать надо!» и вышел.
— Вы уж извините, — нагнулся к Тане официант. — Пересядьте за тот столик, будь ласка. А я тут скатерочку поменяю.
— Спасибо, не надо. Что-то аппетит пропал. Счет, пожалуйста.
Дома рассказала Шерову. Оба похихикали над злополучным околоточным, и вылетел из головы этот нелепый случай.

0

23

IV

— Сапоги я, так и быть, беру за восемьдесят, а за пиджачок, уж извини, больше ста двадцати не дам, — сказала Нинка и отложила замшевый Танин пиджачок в кучку налево.
— Нинка, — устало сказала Таня. — Побойся Бога.
— Не хочешь — не надо, — бросила Нинка. — Больше-то все равно никто не даст. Немодное.
Она по-хозяйски развалилась в кресле в Таниной гостиной и стреляла глазами по сторонам — чего бы еще урвать по дешевке, раз уж такой случай подвернулся.
— Я бы еще вон тот хрусталек взяла, за тридцать, — сказала она, показывая на вазу, стоящую на серванте.
— Хватит, наверное, пока, — остановила ее Таня. — В другой раз.
— И то верно, — согласилась Нинка, — а то с тобой тут все сбережения профуфыришь... Но ты все-таки подумай, может, отдашь каракуль за триста. Больше ей-ей не могу.
— И я не могу. В комиссионке пятьсот пятьдесят дают.
Речь шла о той самой шубейке, в которой Таня бежала той жуткой февральской ночью на станцию и которая теперь, побывав в химчистке, мирно висела на вешалке в шкафу.
— Ну ладно! — Нинка вздохнула. — Ты, если что еще продавать надумаешь, мне первой скажи, а? Чай, подруги старые все же. Если бы я тебя тогда на халтурку не сагитировала, что б теперь было с тобой?
Таня молча пожала плечами.
— То-то, — удовлетворенно сказала Нинка и стала заталкивать отобранные вещи в предусмотрительно захваченную с собой приемистую сумку. — Эх-ма, на триста семьдесят рубликов раскрутила ты меня, подруга.
— На четыреста сорок, — тихо поправила Таня.
— Да где ж четыреста сорок, голуба моя?
Вынули вещи, стали пересчитывать, пересматривать.
Оказалось, что Таня права.
— Ну, извини, — пробормотала Нинка, пряча глаза. — Ошиблась маненько, бывает.
Она достала из сумки поменьше пухлый бумажник и принялась дрожащими пальцами отсчитывать десятки. При пересчете выяснилось, что она обмахнулась на двадцать рублей — и снова в свою пользу. Уличенная в этом Таней, она безропотно выложила недостающие десятки и облегченно вздохнула.
— Так, с делами все, — сказала она и извлекла из сумки бутылку «Столичной». — Теперь давай, девка, по-купочку спрыснем, про дела наши бабьи побалакаем.
— Лучше на кухне, — сказала Таня, пряча деньги в шкатулку. — Там и покурить можно, и закуска под боком.
Нинка, прихватив бутылку, отправилась на кухню. Таня достала из серванта две рюмки и последовала за Нинкой. Та уже уселась за стол и закурила. Таня достала из холодильника колбасу, огурцы, нарезала хлеба, разложила на тарелки. Нинка помочь не порывалась, только с бутылки пробку свинтила.
— Ух-х, хорошо пошла, хоть и теплая! — хрустя огурцом, заявила она после первой. — Ну, давай, подруга, рассказывай, как дошла до жизни такой.
Ее хитрые глазки так и буравили Таню. Еще бы — вся общага полтора года так и гудела от слухов о знаменитой артистке Лариной, родным коллективом, можно сказать, вскормленной. Слухи были один другого нелепее — Таню успели выдать за нашего посла во Франции, за шведского миллионера, за артиста Огнева, за артиста Костолевского и даже за Вячеслава Тихонова, трижды погубить в автокатастрофе, один раз — в крушении поезда, умертвить от рака груди, наделить ее миллионами, бриллиантами, виллой в Крыму, любовником из ЦК, внебрачным сыном от внука самого Брежнева и дочерью от американского певца-коммуниста Дина Рида. В том, что Огнев зарезался из-за нее, практически не сомневался никто. Ожесточенные споры велись лишь по вопросу «кто виноват?». Большинство, надо сказать, взяли сторону Тани — сказался местный патриотизм. Судили, рядили, иной раз дело чуть не до дра — ки доходило. А тут на тебе — сама на вахту позвонила, к позвала не кого-нибудь, а Нинку, прийти пригласила, к вещичкам прицениться. Поиздержалась, видать, артистка-то, просадила миллионы — или и вовсе их не было, и разговоры все — брехня. И теперь все это Нинка узнает из первых рук — и про миллионы, и про любовников, и про Огнева. Месяц теперь героиней ходить будет, не меньше. Таня, однако, не спешила удовлетворять ее любопытство. Выпив свою рюмку, она поморщилась, не спеша закусила, г зажгла сигарету, пустила дым в потолок и сказала лениво:
— Сначала ты про себя расскажи. Сколько уж не виделись.
— Да что я-то? Рассказывать нечего. В бригадирах теперь хожу, получаю неплохо. На личном фронте без перемен. Два мужика постоянных, один старый, другой молодой. Старого я дою, молодой меня доит. И знаю, что гад, а что поделать — красавчик, куколка, как глянет — я уже кончаю... Ты-то как?
— Я...
Раздался телефонный звонок. Нинка с досады аж плюнула. Таня вышла в комнату, взяла трубку. Нинка тихонько встала с табуретки и приоткрыла дверь — вдруг что интересное. Танин голос отсюда был слышен хорошо.
— Да, я... Здравствуйте, Юлия Юльевна... Опять ничего?.. А эпизоды?.. Четыре дня массовки? Взятие Ораниенбаума, отход Юденича?.. Спасибо, пожалуй нет, каждый день туда-сюда мотаться. Больше проездишь, чем заработаешь... Знаете, я ближайший месяц-полтора массовок брать не буду... Да, кое-что... Но если будет эпизод или вдруг роль, вы уж не забывайте, я в долгу не останусь... И вам спасибо большое.
Нинка, ничего не понявшая из разговора, первым делом спросила возвратившуюся Таню:
— Ну что там?
— Да так, пустяки всякие предлагают...
— Ну, а вообще?
— Вообще? Вообще, как сама видишь, на мели я, Нинка... Наливай по второй, что ли...
В Склифосовского Таня пролежала до середины марта.
Выписалась, забрала вещички из гостиничной камеры хранения, съездила на студию, получила причитающийся ей остаток за «В начале большого пути», двести с копейками, — мимо жирных подарков, обещанных Клюквиным каждому участнику фильма, она пролетела, как фанера над Парижем. Позвонила следователю Иванову — попрощаться и узнать, как же решилось дело с Никитой, который обезумел вконец и наклепал сам на себя, будто бы он зарезал Огнева. Следователь сообщил ей, что Захаржевский от самооговора отказался, из-под стражи выпущен и где он в данный момент — неизвестно. Что ж, неизвестно так неизвестно, разыскивать его она не собиралась. В Москве делать ей было нечего, и она вернулась в Ленинград.
Остаток весны Таня понемногу приходила в себя — поначалу жила как в тумане, автоматически, душевный ландшафт ее мало чем отличался от царства Божественного Скривнуса: промозглая и серая глинистая пустыня, без кустика, без травинки — но уже без сырых шатров, центурионов, без внушающих ужас черных парусов, без пасти Владыки, вырастающей прямо из перерезанного горла. Ей ни до кого не было дела — и никому не было дела до нее. Телефон молчал, безмолвствовал и дверной звонок, на улице, куда она выходила по возможности редко, никто не провожал ее взглядом, не перешептывался за ее спиной — или она всего этого не замечала. И на том спасибо.
Когда она вернулась домой, соседка молча передала ей два полиэтиленовых пакета, забитых письмами. Прежде Таня назвала бы их письмами от поклонников, но теперь, перебрав конверты и посмотрев на даты, увидела, что подавляющее большинство писем было отправлено на другой день после того, как в печати появились некрологи Огневу (в «Вечерке» написали «трагически погиб», а «Советская культура» обтекаемо сообщила: «ушел из жизни»). Отложив в сторону письмо Лизаветы, извещение о задолженности по коммунальным платежам и официальное уведомление из института о том, что студентка Ларина Т. В. за систематические пропуски занятий отчислена, Таня сложила остальные письма обратно в мешки и снесла на помойку. После этого всплеска поток писем иссяк, приходило два-три в неделю. Таня, от нечего делать, стала прочитывать их перед тем, как выбросить. Они были скучны и однообразны.
«Таких, как вы, надо изолировать от общества нормальных людей. Своим коварством и развратом вы убили замечательного артиста, а скольких неопытных молодых людей морально убивают с экранов ваши „героини“, такие же безнравственные, как и вы сами. Позор и безобразие!»
Вариация на тему Девлеткильдеевой. Глас народа № 1.
«Мы, нижеподписавшиеся, осужденные учреждения 14/219-Б, не верим, чтобы Вы, уважаемая Татьяна Ларина, были в этой мокрухе замешаны, и каждому, кто против Вас что вякнет, рога пообломаем. Мы все вас любим, и Ваша фотка в каждом бараке у нас висит на почетном месте».
Глас народа № 2.
«Уважаемая Татьяна Ларина! Мне четырнадцать лет, и я восхищаюсь Вами. Моя мечта — когда вырасту, быть похожей на Вас, чтобы из-за меня мужики тоже горло себе резали! Пожалуйста, пришлите мне Вашу фотографию с автографом».
Глас народа № 3.
Ближе к лету онемение стало проходить, а чувства — оживать. Ответила на встревоженное письмо Лизаветы. Заплатила в сберкассе за квартиру. Снесла в стирку гору белья и сдала в чистку каракулевую шубейку. Позвонила на студию, напомнила о себе — обещали дать знать, если что будет. Сходила прогуляться на залив, подышала свежим ветерком. Вечером купила полбанки, выжрала в одиночку и отрубилась. Назавтра весь день ревела. Потом помылась от души, обернула мокрую голову полотенцем, села на кухне, заварила кофе покрепче, положила перед собой чистый лист бумаги и стала думать, как жить дальше.
С работой пока что пауза. Возможно, и долгая. Чем такая пауза вызвана, отгадать несложно: Глас народа № 1. Ругательные письма, разумеется, шли не только ей, но и по начальству. А начальство — оно, конечно, в курсе, но не начнешь же народу разъяснять, как оно все на самом деле было: ведь официально-то у нас в стране никакого гомосексуализма нет, как нет наркомании, проституции, добрачных и внебрачных связей...
Из института ее выперли. Правильно, между прочим, сделали — она и дорогу туда забыла. Однако же теперь недолго осталось ждать, что и с квартиры ее попросят. Фактически она давно уже живет здесь незаконно, потому что к стройтресту, которому принадлежит этот дом, ее работа никакого отношения не имеет. Теперь же исчезла и последняя формальная зацепка — Таня перестала быть студенткой-целевичкой. Может, какое-то время, из уважения к былой славе, ей и дадут пожить здесь. Но в любом случае, надо настроиться на то, что придется теперь мыкаться по углам. Или возвращаться в трест, куда-нибудь в плановый отдел или бухгалтерию. Ведь среднее специальное у нее все же имеется.
Но как не тянет за конторский стол после света рампы! Нет, по крайней мере полгода форы она себе дает. Не получится с кино — в театр какой-нибудь устроится, в варьете. А квартира — да Бог с ней, с квартирой. Она теперь свободна, одинока, найдет себе какую комнатушку-и ладно. Не впервой. Из города-то ее никто не вытурит, пока она с ленинградским мужем расписана.
Деньги кончаются, и новых не предвидится. Опять же, есть два пути — либо залезть в сберкнижку, у нее там на срочном вкладе от актерских барышей тысяча с небольшим имеется, либо начать распродавать барахло, которого за это времечко тоже изрядно накопилось. Одежка лишняя, всякие там фарфоры, хрустали и побрякушки, без которых прекрасно можно жить, а таскать за собой по квартирам — одна обуза. Деньги — они и в Африке деньги. И карман не тянут. Нет, при таких ближайших перспективах — лучше налегке, но при своих.
И она позвонила Нинке. А теперь вот про все это дело ей же за бутылочкой рассказывает.
— Ой, да не про то ты, подруга! — бурчала Нинка, разливая по четвертой. — Ты лучше про кино расскажи, про актеров... — Набрала воздуху побольше и выпалила, наконец, тот вопрос, который давно уже покою не давал ни ей, ни всей общаге: — Правду говорят, что Огнев из-за тебя зарезался?
Неизвестно, как отреагировала бы Таня на этот проклятущий вопрос, только вышло так, что она недослышала его: позвонили в дверь, и она бросилась открывать, а Нинка, не сразу отреагировав, задала этот самый вопрос пустой табуретке.
— Га-а! — заорал с порога Белозеров, врываясь в прихожую и целуя остолбеневшую Таню в щеку. — Я ж говорил: дома она, в тоске и томлении. А ты все — в Москве, в Москве! Заходи давай!
И на шею Тане бросилась визжащая от радости Анечка Шпет.
— Вы... откуда вы? — вымолвила Таня, вконец теряя голову от такого напора.
— Да вот, последний день на плезире отработали, теперь вот отмечать это дело едем, решили крюка дать — да тебя, буку, с собой прихватить, — ответил Белозеров. — Мы же не то, что некоторые, старых друзей не забываем.
— Но, Сережа, — смущенно сказала Таня, — ты же знаешь...
— Знаю-знаю... Только все равно, это не повод. Могла бы позвонить, мы ж волнуемся.
— Вы тоже могли позвонить.
— Ох, все полеты, полеты... — Белозеров заглянул на кухню, увидел присмиревшую Нинку. — Здрасьте, девушка... Тань, ты тут, я погляжу, тоже не грустишь. Вон и бутылочку приговорили с подружкой.
— Пойду я... — поводя плечами, сказала Нинка и отправилась в комнату за сумками. Отговаривать ее никто не стал.
— Собирайся, мать, — сказал Белозеров авторитетно. — Надо тебе встряхнуться, это я как врач говорю.
Действительно, в театральный он поступил, уйдя с третьего курса медицинского.
— Да я не в том виде...
— Ничего, ничего, скоро будешь в самом том виде, гарантирую... Компания узкая, дружеская, выпендриваться не перед кем.
— А кто? — спросила Таня.
— Вилька за Анечкой заехал, а я примазался. С тобой четверо будет.
«Бабы не хватило», — поняла Таня, но мысль эту оставила при себе. Отчего бы не встряхнуться, коли зовут?
Она скоренько распрощалась с Нинкой, закрыла за ней дверь, натянула пестрый джемперок и вельветовые брючки и вновь предстала перед Белозеровым и Анечкой.
У подъезда ждал довольно подолбанный «Москвич». С водительского места Тане широко улыбался скульптор Вильям Шпет.
— Ну что, седоки, на фатеру или на хазу? — спросил он, когда все расселись по местам. Таня не поняла вопроса, но Анечка с Белозеровым дружно отозвались:
— На хазу!
— К Вильке в мастерскую, — пояснил Белозеров Тане. — Поближе к природе. Летом там благодать!
По дороге все развлекали Таню новостями из студийной и светской жизни и деликатно воздерживались от вопросов. Впрочем, киношники прекрасно знали суть происшедшего с Таней, Огневым и Захаржевским, сочувствовали Тане, негодовали на Огнева, даже из смерти своей умудрившегося устроить гнусный спектакль, и дивились на Захаржевского, которого до той поры считали нормальным мужиком. Интересовало их, пожалуй, только одно — куда после всей этой истории подевался сам Захаржевский. На студии он не появился ни разу. Заявление об увольнении по собственному желанию получили от него заказным письмом с московским штемпелем.
В мастерской Вильяма Шпета ничего не изменилось, зато изменилось все вокруг. Лужайка перед домом заросла густой, высокой травой, вдоль забора зеленела акация, а над крышей шумели тополя. Пахло природой, зеленью, волей. Этот запах пробивал всегдашнюю глиняно-скипи-дарно-масляную вонь мастерской.
Шпет усадил Таню на знакомый ей продавленный диванчик, Анечка занялась закуской, сам хозяин отправился за магнитофоном, а Белозеров, откупорив бутылки, взялся за гитару.
— Споем? — предложил он, перебирая струны.
— Давай сегодня без меня, а? Не до песен, что-то.
— Понимаю. — Помолчав, он добавил: — И берусь исправить положение.
Он взял аккорд и запел:
— Эх, Танюша, нам ли жить в печали...
Таня невольно улыбнулась.
Первые полстакана хорошо легли на уже принятое сегодня. Потом было еще. И еще. Она смеялась, пела, что-то рассказывала, изображала в лицах, танцевала...
Проснулась она от того, что прямо в лицо ей ударил солнечный луч. Таня отвернулась, но было поздно: глаза раскрылись сами собой. Она увидела, что лежит на широкой кровати, а рядом, уставив в потолок усатое лицо, похрапывает Белозеров.
— О Господи! — прошептала Таня. И как ее угораздило? Что было вчера? То есть чем закончилось — это понятно, но почему так получилось?
Она осторожно выпростала ногу из-под ноги Белозерова, пошатываясь, встала и наткнулась на стол. На столе булькнул чайник. Страшно захотелось пить. Таня взяла чайник и, запрокинув голову, стала с наслаждением тянуть из горлышка прохладную кипяченую воду.
— Привет! — сказал сзади Белозеров. — Ты так прекрасна!
Таня пискнула, выронила чайник, забежала за стол и присела.
— Ты что? — сказала она, краснея. — Не смотри.
— Не смотрю, — покорно сказал Белозеров, вздохнул, отвернулся к стенке и добавил: — А жаль.
Таня увидела на стуле свою одежку, откопала трусики, натянула, потом застегнула лифчик, влезла в брюки и джемперок, выпрямилась, одернула джемпер и сказала:
— Теперь можно.
Белозеров повернул к ней улыбающееся лицо.
— Танечка... — начал он и замолчал, не зная, что еще сказать.
Она молча ждала. Пауза затягивалась. Теперь уже начал краснеть Белозеров.
В дверь постучали.
— Да, да, войдите! — с облегчением воскликнули оба, посмотрели друг на друга и рассмеялись. В дверь просунулась кудлатая голова Шпета.
— Не спите, голубки? — прохрипел он. — Вот и славненько. Пошли пить чай с вареньем. А потом — на озера.
В мастерской был накрыт чайный стол: баранки, вазочки с вареньем, вафли, конфеты. Посередине пыхтел самовар.
— Прошу, — сказал Шпет, простирая руку к дивану, где уже сидела с чашкой в руках бледная, но веселая Анечка. — Опохмелиться не предлагаю. Сам этим делом не балуюсь, потому и не спился до сих пор.
— Рассказывай! — махнула рукой Анечка. — А кто всего неделю назад у Томских?..
— Это так, малозначительный эпизод, — прервал ее Шпет, опустив глаза, и тут же сменил тему: — Ладно, быстренько чаевничаем — и по коням. Погодушка аховая, надо ловить момент.
Купальник Таня одолжила у Анечки.
Шпет отвез компанию на Шуваловское озеро, где они, погревшись немного на бережочке, с удовольствием выкупались в коричневой и мутной, но, по заверению Шпета, экологически чистой воде. Таню купание освежило чрезвычайно. Отплыв от берега шагов на двадцать, она закрыла глаза — и на короткий миг вновь стала пятнадцатилетней девчонкой, плывущей по темной глади родного Хмелицкого озера... С берега ее окликнули, и иллюзия пропала. Но все равно на берег она вышла другим человеком — серое царство Скривнуса утонуло в глубинах подсознания. Голубое, чуть запыленное небо летнего Питера улыбнулось ей.
— Таня, Танечка...
Это говорил Белозеров, пристроившийся рядом, как только она прилегла на расстеленное пикейное одеяло.
— Ты уж извини меня... за вчерашнее. Ты не подумай только, что я... ну, воспользовался твоим состоянием. Я ведь и сам был бухой, дальше некуда.
— Да ладно тебе, Белозеров! Ну, было — и было.
Я ведь теперь женщина одинокая, свободная....
Белозеров мгновенно вскинулся, перешел на привычный для себя тон:
— Могу ли я считать ваши, сударыня, слова приглашением?
Таня медленно повернула голову, оглядела его лежащую фигуру с головы до ног. Онемело и чуть насмешливо смотрел ей в глаза.
— А ты будешь себя хорошо вести?
Сережка Белозеров был актером средним, а человеком ветреным и пустоватым, но добродушным и совершенно безвредным. В компании он был намного интереснее, чем на экране, а на экране — намного интереснее, чем в интимном общении. В последнем Таня убедилась, прожив с ним недельку-другую. Жили они у нее, потому что Белозеров, бросивший двух жен, оставил каждой по ребенку и по квартире, а сам ютился в восьмиметровой комнатушке при кухне огромной коммунальной квартиры на Пушкинской и приглашать туда Таню стеснялся.
За это время Таня узнала его с новой и немного неожиданной стороны. Выяснилось, что этот фатоватый красавец-гусар в домашней обстановке более всего склонен сутками валяться на диване с каким угодно журнальчиком и смотреть по телевизору все подряд, особенно футбол. Хотя он давно жил холостяком, никаких хозяйственных навыков Таня за ним не заметила, разве что брюки погладить. Более того, выяснилось, что у Сережки хронический гастрит на грани перехода в язву, вызванный нерегулярным столовским питанием, и что ему требуется особая диета. У Тани эти нюансы ее нового друга никаких неприятных эмоций не вызывали. Напротив, она даже стосковалась по роли заботливой супруги, которую ей после Ваньки играть не доводилось — рукастый Никита все делал сам.
Помимо непрошибаемого добродушия у Сережки имелась еще одна положительная черта, опять-таки неожиданная для Тани. Он умел молчать. Да, Иван, бывало, тоже замолкал и молчал неделями, но его молчаниебыло туго-туго заряжено разными отрицательными эмоциями — обидой, раздраженностью, недовольством, скукой. Молчание Ивана означало протест. Молчание Белозерова, легкое, безмятежное, означало просто молчание, отсутствие весомого повода для сотрясения воздуха. Тане полюбилось сидеть с ним вечерами в одной комнате, заниматься чтением, шитьем или еще чем-то под тихий шумок телевизора — и молчать.
Предложение руки и сердца от него поступило на третий день совместного проживания. Таня восприняла его спокойно.
— Сережка, милый, — сказала она. — Мне кажется, ты вбил себе в голову, что «как порядочный человек обязан» и все прочее. Только я не кисейная барышня, и мне — не надо от тебя такой жертвы. Живем — и живем. Надоест — разбежимся в разные стороны. К тому же ты не годишься в мужья, да и я вряд ли гожусь в жены.
То ли ей показалось, то ли Белозеров действительно вздохнул с облегчением.
Потом у него началась работа в новом фильме, он стал приходить поздно или вовсе оставался ночевать на Пушкинской, всякий раз ставя ее об этом в известность. Потом стал появляться через день, потом через два. Доброхотка Ира, которая повадилась захаживать к Тане то вместе с Анечкой и Любочкой, а то и одна, благо жила всего в двух остановках, не преминула поведать ей, что Белозерова видели целующимся с какой-то статисточкой в укромном уголке студийного коридора. Таня только пожала плечами. Лишь бы дурную болезнь не подцепил, а так — не все ли равно?
В начале августа явилась суровая комендантша и вручила Тане то, чего она давно уже ждала, — предписание в месячный срок освободить служебную жилплощадь. Расписываясь в получении, Таня невольно поймала себя на мысли: вот если бы была не комендантша, а комендант, нестарый к тому же...
За ужином она рассказала об этом Белозерову — может, поспрошает, нет ли у кого свободной комнатки на примете. Реакция его была неожиданной для Тани.
— Нет проблем, — улыбаясь, сказал он. — Так уж вышло, что моя родная и любимая тетушка работает управдомом в старом квартале, где валом нежилого фонда и всяких там служебных площадей. Сейчас я позвоню ей, а послезавтра сходим, потолкуем. Завтра не могу — весь день у станка.
Тетушка Белозерова, полная, несколько надменная дама, долго изучала Танин паспорт, трудовую книжку, которую она месяц назад забрала из института и по совету Белозерова захватила с собой. (На студии трудовая не требовалась — ее заменяла актерская карточка). Потом попросила Таню на минуточку выйти в коридор и о чем-то беседовала с племянником за закрытыми дверьми с табличкой «ЖЭК-17. НАЧАЛЬНИК». Таня посидела немного потом встала, изучила план эвакуации здания при пожаре, инструкцию по начислению пеней за неуплату... Наконец дверь в кабинет тетушки приоткрылась.
— Заходи, — сказал Белозеров. Голос его звучал весело, но несколько напряженно.
— Присаживайтесь, Татьяна... — Управдом заглянула в Танин паспорт. — Татьяна Валентиновна. Мы тут посовещались и решили попробовать один вариант. Скажите, образование у вас какое?
— Среднее экономическое, — мгновенно ответила Таня. — Там написано. — Она показала на трудовую книжку.
— Да-да, я помню... Видите ли, хозяйство у меня большое, по штатному расписанию я могу иметь двух бухгалтеров, а работает только один...
— Но я... — начала Таня.
— Погодите, дослушайте до конца. Екатерина Аркадьевна — это наш бухгалтер — вполне справляется с работой и одна, но часто вынуждена работать сверхурочно, с перегрузкой, а я не имею возможности поощрить ее материально. Если, допустим, мы оформим вас на работу вторым бухгалтером, я смогу на законном основании бесплатно выделить вам комнату со служебной пропиской, а за это попрошу вас два раза в месяц приходить ко мне и расписываться в ведомости на получение зарплаты. Вас такой вариант устроил бы?
— Конечно, — с ходу ответила Таня. — Только комнату надо бы посмотреть.
— Хорошая комната, хорошая, — заверила ее управдом. — В трехкомнатной квартире. Седьмой этаж, правда, последний, но лестница с лифтом, а над вами — сухой теплый чердак... Значит, если согласны, прошу завтра с утра ко мне, с дипломом и трудовой. Заявление я вам продиктую.
— Все же мне бы хоть одним глазком глянуть...
— Да пожалуйста. — Управдом залезла в ящик стола, пошурщада там, извлекла медный французский ключик с картонной бирочкой «42»" протянула Тане. — — Дом двадцать два, это как выйдете отсюда, третий налево по той стороне. Во двор зайдете, вторая парадная слева. Садитесь в лифт до шестого этажа, последнего, а потом еще на полэтажа подниметесь. Квартира сорок два. Она одна на площадке, не ошибетесь. Это ключ от комнаты, а квартиру вам откроют и комнату покажут.
— А вдруг нет никого? — спросил Белозеров.
— Там всегда кто-то есть, — ответила тетушка. — Это служебная квартира, там живут дворник и истопник с супругами.
Таня вздрогнула. Управдом, заметив это, улыбнулась.
— Да вы не бойтесь. Это люди особенные, молодые, и интересные. Вам там понравится... Только, прошу вас, наша договоренность остается строго между нами. Для всех вы с завтрашнего дня — бухгалтер ЖЭК-17 Ленинского района. Понятно?
— Понятно, — вздохнула Таня.
— Тогда до завтра. Не опаздывайте — я принимаю до двенадцати.
— Спасибо. До свидания.
Таня и Белозеров вышли на улицу и двинулись к дому двадцать два.
Дверь им отворила экзотическая особа — высокая, тонкая как жердь девица монгольского типа в черном атласном пончо с бахромой до полу, расшитом синими глазами и белыми башенками. Взгляд у нее был отсутствующий, губы накрашены ярко-коричневой помадой, длинные черные волосы подхвачены голубой шелковой лентой.
— Да? — процедила она без всякого интереса или любопытства и посторонилась, давая им войти.
— Здравствуйте, я Ларина, ваш новый бухгалтер и, скорее всего, соседка. Мне вот ключ от комнаты в домоуправлении дали, — она показала девице ключ, на который та и не глянула. — Мне бы на комнатку посмотреть.
— Смотрите, — сказала девица и, отвернувшись, пошла прочь. Таня переглянулась с Белозеровым — она не поняла, надо ли следовать за странной девицей или самостоятельно отправиться на поиски комнаты.
— Сюда, — сказала из коридора особа в пончо, указав длинным пальцем на первую же дверь, и поплыла дальше.
Таня вставила ключ в скважину на обшарпанной двери и повернула. Из открывшейся двери на нее пахнуло затхлым воздухом давно не проветриваемого и не обитаемого жилья. Она вошла первой.
Комната была длинной, узкой и пустой, не считая вдвинутого в торцовую стену древнего и громадного черного шкафа. Белозеров щелкнул выключателем, и в потолке загорелась голая пыльная лампочка.
— М-да, обстановка вполне пещерная, — высказался он, осторожно ступая по половицам. Как ни странно, они не скрипели. — И шкафчик типа «квазимодо» тут вполне уместен.
В Тане же вид пустого, необустроенного помещения тут же пробудил давно дремавшие профессиональные инстинкты. Она уже прикидывала объем работ, сроки, стоимость материалов, варианты отделки.
— Неужели ты согласишься жить здесь? — спросил Белозеров.
— Штукатурных работ почти не надо, только если проводку утопить. Обоев тринадцать кусков, если по десять пятьдесят... — сказала Таня.
— Не понял. — Белозеров озадаченно уставился на нее. Таня поймала на себе этот взгляд и вернулась в настоящий момент.
— Прости, я задумалась. Ты что-то спросил?
— Я спросил, согласна ли ты жить в этакой халупе?
— А что? Комната как комната. — Видел бы он старухину комнату на Карла Маркса! — Запущенная. Ну ничего. Время у меня есть, силы тоже. Наведу здесь марафет, потом и въеду. Из нее за четыре дня конфетку сделать можно. — Она подошла к окну, пощупала раму, потрогала шпингалет, открыла, выглянула на крышу соседнего дома. — Столярка в порядке, пол только отциклевать, электрики чуть-чуть, а остальное — веники.
— Ну ты дае-ешь! — протянул удивленный Белозеров. — Тут же материалу надо сколько, мастеров...
— Сколько надо материалу, я уже знаю, где достать — тоже идеи имеются, а мастеров хватит и одного — меня, в смысле.
Белозеров присвистнул.
— Не пялься, — сказала Таня. — Я маляр-штукатур шестого разряда, бригадир отделочной бригады. Пошли места общего пользования смотреть.
— Ни фига себе! — только и нашелся что сказать Белозеров, выходя из комнаты вслед за ней.
Коридор, санузел и ванную Таня тоже нашла запущенными, но в основе своей добротными. На паях с соседями вполне можно подновить. На относительно просторной кухне стояла грузная и со спины пожилая женщина, помешивая что-то в кастрюле на плите.
— Здравствуйте, — сказала Таня. — Я ваша новая соседка.
Женщина обернулась, и на Таню глянули большие серые глаза на совсем юном, широком лице. Лягушачий рот расплылся в изумленной восторженной улыбке. Звякнула ложка, ударившись о каменный пол.
— Мама! — сказала юная соседка. — Вы же Ларина, Татьяна Ларина, артистка знаменитая. В моем альбоме ваших фотографий пять штук! И что, вы у нас теперь жить будете? Вот это да! Только почему, ведь вы же актриса, а у нас коммуналка... Слушайте, а можно я до вас дотронусь — просто глазам не верю!
Не дожидаясь Таниного разрешения и судорожно вытирая руки о передник, соседка подбежала к Тане и робко дотронулась до ее плеча. Над отнюдь не низкорослой Таней она возвышалась больше чем на полголовы; глаза ее смотрели преданно, по-собачьи.
— Ой! — вскрикнула соседка прямо в ухо Тане. — А это же с вами Белозеров, да? У меня и ваши фотографии есть. Вы тоже здесь жить будете?
— Наездами-с, — с легким поклоном ответствовал Белозеров и шаркнул ножкой. Восторженная публика — это была его стихия, и он почувствовал себя на коне.
— Вы только не уходите, я сейчас! — крикнула соседка и пулей вылетела из кухни. Из коридора послышался топот ее нелегких ножек, стук пудовых ручек в двери и звонкий, восторженный голосок:
— Олежка, Галка, выдьте на кухню, не пожалеете! Тут такое, такое!
— Кавалерист-девица, — заметил Белозеров. — Интересно, она дворник, истопник или супруга?
Исполинская девушка вновь появилась на кухне, таща одной рукой уже известную Тане экзотическую даму в пончо, а другой — растрепанного рыжебородого мужчину лет сорока в майке и тренировочных штанах.
— Вот! — выдохнула она. — Знакомьтесь, ребята. Это Ларина и Белозеров, артисты знаменитые, они у нас жить будут, представляете, в Козлихиной комнате!
— Однако, — разводя руками, сказал бородач. — Прямо феноменология духа!
Дама в пончо приблизилась к Тане и протянула узкую ладошку.
— Галина Шапиро, — представилась она все тем же индифферентным тоном.
— Татьяна Ларина, — сказала Таня в ответ. — Зовите меня просто Таней.
— Сергей Белозеров, — в пандан ей представился Белозеров, пожимая руку бородачу. — Для друзей — просто Серж.
— Олег Пятаков, — назвался бородач и обхватил объемистую талию громадной девицы. — А это Светлана, моя жена.
— Вы дворник или истопник? — поинтересовался Белозеров.
— Я русский религиозный философ, — с гордостью ответил бородач. — Истопником у нас Светка работает.
— А еще, как мне сказали, здесь дворник проживает, — продолжил Белозеров, выжидательно глядя на даму в пончо. Та лишь томно повела плечами.
— Варлама нет сейчас, — ответила за нее Светлана. — Он в ресторане лабает. Группа «Ночной улет».
— Варлам — музыкант, — пояснила молчавшая доселе Галина Шапиро. — Работает в стиле «хард-рок». А ресторан — это так, деньги нужны на аппаратуру и вообще на жизнь. К тому же ребята отрабатывают технику, сыгрываются. А под занавес, когда посетители уже все пьяные и им все равно, дают две-три своих вещи.
— Надо же, — сказал Белозеров. — Как он только все успевает. И своя группа, и ресторан, и двор подметать.
— Дворником он только числится, для прописки, — едисходительно пояснила Галина Шапиро. — Нас с Варламом выжили из Улан-Удэ самым возмутительным образом. Он такой же дворник, как Татьяна Ларина бухгалтер.
«Ишь ты, запомнила, — подумала Таня. — С ней надо ухо востро».
— В нашей кодле друг от друга секретов нет, — словно прочел ее мысли Олег Пятаков. — Все в открытую. За Варлама работает и его зарплату получает некая Козлиха вреднющая и жадная баба. Она раньше здесь жила, но на радость всем нам, выбила у управдомши привратниц кую и отъехала туда.
— А вот и чай! — крикнула Света. — Идемте чай пить. Пока они разговаривали, она успела выдвинуть на центр кухни стол, расставить стулья и табуретки, накрыть новой клеенкой, поставить чашки, сахар, варенье.
— Шустрая она у нас, — ласково заметил Олег. — Пойдемте, действительно. Что стоя-то беседовать? Сюда бы еще покрепче чего...
Он выразительно посмотрел на жену. Света резко тряхнула головой. Тогда он перенес взор на мадам Шапиро. Та пожала плечами и удалилась.
— Вот я лично уволен с философского факультета за философию, — продолжил Олег, усевшись за стол и усадив по обе руки от себя Таню и Белозерова. — Бывшей женою изгнан из семьи. Работал в паровой котельной, где и познакомился со Светочкой. Оттуда меня тоже изгнали.
— И тоже за философию? — поинтересовался Белозеров.
— За пьянку его изгнали, — звонко ответила Света. — А я, дура, подобрала.
Пятаков укоризненно посмотрел на жену.
— Так вы, стало быть, диссидент? — полюбопытствовал Белозеров.
— Прямой критикой режима я не занимаюсь, — охотно пояснил Пятаков. — Однако же мои труды неопровержимо доказывают как несостоятельность марксизма, а тем более ленинизма, так и полную неорганичность коммунистической идеи и коммунистического способа правления для русского менталитета, а следовательно их обреченность...
— Ну вот, опять завел шарманку, — поморщилась Света. — Дай людям спокойно чайку попить.
Бесшумно появилась Галина и вручила Пятакову непонятую бутылку с золотистой этикеткой. Он по-хозяйски подбросил ее в руке, содрал фольгу и ногтем ловко отковырнул пробку.
— «Канн», — сказал он удовлетворенно. — Золотой кубинский ром. Гадость, между нами говоря, но приход дает. Светуля, нам бы стопочки.
Света молча полезла в буфет и достала несколько красноватых пластмассовых стаканчиков.
— Ну-с, со знакомством! — сказал Пятаков, разливая оом. Себе он налил полную, Галине тоже, Свете половину и выжидательно посмотрел на Белозерова с Таней.
— Мне половинку, — сказал Белозеров.
— И мне, — сказала Таня.
— Ладно, нам больше достанется. Эх, понеслась! Он залпом выглушил стопку. Остальные пригубили и поставили. Галина продолжала держать свой стаканчик в руках, прихлебывая мелкими глоточками.
— А может, чего солененького под это дело, а? — спросил Пятаков, глядя на Таню.
— Нет, спасибо, — сказала она.
Но Света уже доставала из холодильника колбасу, какие-то банки, шуршала оберточной бумагой, звякала тарелками, ножами. Вторая пошла уже под соответственную закусочку, и сделалось тепло и весело. Откуда-то взялась гитара, еще одна бутылка... Заполночь явился Варлам Шапиро — кудрявый, с тонкими чертами лица, похожий на Иисуса Христа и немножечко на верблюда. С собой он притащил большую хозяйственную сумку — сегодняшний гонорар музыкантам заплатили натурой. Света отправилась спать, а остальные перекочевали в комнату Шапиро, заклеенную плакатами с изображениями рок-звезд и завешанную восточными ткаными картинками, которые Галина называла тханками, и совсем уже непонятными Тане изображениями, которые именовались мандалами и маха-мудрами. В сени махамудр увеселение продолжалось еще какое-то время, но Таня и Белозеров давно уже потеряли всякий счет времени.
Очнулись они почти одновременно — на широком на-Дувном матрасе в пустой длинной комнате, прикрытые ка-кими-то не то скатертями, не то портьерами. Сцена отчасти напоминала сцену их совместного пробуждения у Шпетов но ее драматургическое наполнение было совсем иным Поднимаясь, Белозеров толкнул Таню в бок, разбудил ее и вместо извинения хрипло спросил:
— Который час?
Таня разлепила глаза и поднесла к ним запястье, с которого, по счастью, забыла накануне снять часы.
— Полдесятого.
Белозеров вскрикнул и схватился за голову.
— Да что такое? — обеспокоенно спросила Таня.
— Ничего! — злобно прошипел он. — У меня в двенадцать проба, а я по твоей милости валяюсь черт знает где, черт знает в каком виде...
— Ты забыл сказать — черт знает с кем, — вставила Таня. — Что ж ты меня не предупредил вчера?
Белозеров махнул рукой, вскочил и забегал по комнате в одних трусах, махая руками и приговаривая:
— Что делать? Что делать?
Тане сразу стало скучно. Она поднялась, надела лежавший рядом на полу джемперок, пригладила руками брюки, чтобы не казались слишком мятыми, надела их и пошла в ванную. Вернувшись, она застала Белозерова по-прежнему в трусах перед тусклым зеркалом, оказавшимся на внутренней стороне створки древнего шкафа. Он разглядывал свою физиономию, которая, по мнению Тани, нисколько со вчерашнего дня не изменилась, и причитал:
— Куда ж я такой пойду? Куда? Таня чуть было не ответила со всей пролетарской искренностью, куда именно ему следует идти, но сдержалась и посоветовала:
— Оденься, сходи умойся, потом попей чайку и иди на студию пешком — проветришься.
Белозеров посмотрел на нее дикими глазами.
— Ну что ты несешь, а? На студию — в таком виде? Мне надо побриться, переодеться...
Таня отвернулась, подняла с полу сумочку, достала из кошелька червонец и не глядя протянула Белозерову.
— Вот тебе на такси, катись домой, брейся, переодевайся и вообще делай что хочешь.
Белозеров дрожащей рукой взял десятку, машинально сунул было ее в карман брюк, но попал в трусы. Тане стало совсем тошно, она пошла на кухню, без спроса поставила на газ чей-то чайник и закурила, глядя во двор через немытое окно. Вышла Галина — это оказался ее чайник, и она как раз собиралась его ставить, — они вдвоем покурили, помолчали и пошли в их с Варламом комнату пить кофе. Варлама уже не было — с утра умчался по делам. После кофе Таня вернулась в свое будущее жилище и еще раз прикинула, сколько чего понадобится для легкого ремонта. Белозеров, слава Богу, уже смылся.
На другой день, ближе к вечеру, во двор въехал грузовичок, из которого вылезли Таня и лысый прораб Владимир Николаевич. Они на лифте подняли на последний этаж мел, обои, краску, клей, ведро с кистями, моток провода и циклевочную машинку, которая, в отличие от всего остального, была одолжена на стройке во временное пользование и подлежала возврату через два-три дня. Выгрузив все это хозяйство в пустой комнате, они уехали, а утром Таня вернулась уже одна, с кошелкой, из которой извлекла какое-то тряпье, переоделась и, закрыв газетами шкаф, принялась за дело.
Через четыре дня комнатка преобразилась и засверкала. Пятаковы и Шапиро приходили в нее любоваться, изумленно качали головами, а Галина принялась с непривычным для себя воодушевлением давать ценные советы по части оформления интерьера. Совместными усилиями они развернули древний шкаф боком и поставили его поперек комнаты, разделив ее на спальню без окна и гостиную. Таня раскрасила его в веселенький голубой цвет, а Галина разрисовала мандалами, ступами и цветочными орнаментами. В воскресенье, когда запах краски немного выветрился, Таня с помощью того же Владимира Николаевича перевезла сюда с Гавани свои вещи и всю ту мебель, которая не была встроенной и на которой не стояло инвентарного номера семейного общежития. За выездом бдительно следила ухмыляющаяся комендантша, которая произвела-таки на Таню начет в семь рублей за сломанную табуретку. Таня расплатилась — скандалить было себе дороже — и обязалась завтра же явиться с паспортом и выписаться по всей форме.
Напоследок Таня немного посидела одна в полупустой квартире, которую покидала навсегда. Что ни говори, а почти пять лет здесь прожито. Разные это были годы пестрые. А какие ждут впереди — как знать?
Числу к десятому сентября Таня решилась — оставила соседушке Варламу номер телефона хмелицкой почты, на случай, если ей позвонят со студии, и рванула на Валдай — помогать сестре убрать картошку, походить по клюкву и по грибочки. Тем более что дни стояли прекрасные, а отпуска у нее давненько не было — правда, и работы тоже.
Вернулась она через две недели, веселая, окрепшая, с мешком картошки, другим мешком, набитым банками с соленьями и вареньями, двумя ведрами клюквы и большим пакетом сушеных грибов. Со студии, как сообщил Варлам, никто так и не позвонил. Пару раз звонила Анечка Шпет, один раз Белозеров и еще раз кто-то очень пьяный и не пожелавший представиться. За день до нее вернулись из отпуска Пятаковы, ездившие на Светкину родину, под Самару, а еще через день прилетела из Улан-Удэ Галина, гостившая у матери. По случаю сбора кодлы был устроен неслабый сабантуй, в ходе которого получился разговор, имевший важные для Тани последствия.
— Администрация халдейская совсем охренела, — жаловался, чуть подпив, Варлам: у него это было обычное состояние, означавшее первую стадию опьянения. — Скоро того и гляди станут требовать, чтобы мы свои тексты литовали.
— А что случилось-то? Цензура? — спросил Пятаков.
— Цензура не цензура, а какой-то хрен с горы разослал по всем увеселительным заведениям циркуляр, чтобы, значит, репертуар музыкальных коллективов, обслуживающих по договорам такие заведения, включал в себя не менее шестидесяти процентов продукции на русском языке...
— Это правильно, — перебил Пятаков. — А то сплошное «би май бэби» везде.
— А ты что понимаешь? — взвился Варлам. — Думаешь, им это для подъема отечественной культуры надо? Для цензуры это надо, и еще чтобы перед начальством отчитаться о проделанной работе. А почему, как ты думаешь, мы почти сплошняком Англию гоняем? Потому что «Дип пёпл», «Ху» или даже Маккартни нам играть почетно это классики! А отечественное говно нам не тo что играть — слушать противно!
— Все у вас так — как отечественное, так обязательно говно! — завелся Пятаков.
— А ты много слушал? — ехидно спросил Шапиро. — Не спорю, есть много потрясных вещей, мы и сами, между прочим, не по-китайски поем, только хрена с два нам позволят кайфовые вещи играть. Мы и свое-то бацаем, только когда все уже упьются, чтобы не дай Бог не пришили идеологическую диверсию. Потому что с одной стороны есть установка начальства, а с другой — пьяная публика, которой подавай или иностранный хит, или «Папа, подари мне куклу!». А вот про куклу или про дяди Ванины вишни мы петь не станем под страхом смертной казни, равно как и комсомольскую попсу... Короче, нужен нормальный русский репертуар — номеров шесть-восемь, чтобы и не позорно было, и публике нравилось — или нас из стекляшки под жопу каблуком!
— Ну и что? В заправдашние дворники пойдете, — сказал Пятаков.
— А ты сам-то что в дворники не идешь?
— Я? Я философ...
— И Светка тебя всегда накормит, — закончил за него Шапиро. — А вот нам, представь себе, самим надо жен кормить, а кое-кому еще и детей. Вон у Биг-Бена трое... И еще, понимаешь, мы играть хотим! Тебе-то хорошо — взял бумажку, ручку, сел, задумался. А нам инструменты нужны, аппаратура! Вон, Клэптону надо «галошу» ставить, квакер, другие примочки. Да и мне давно пора выкинуть к свиньям собачьим свою ионику паршивую и завести что-нибудь приличное, скажем, «ямаху»... А тут отовсюду обломы!
— Варламчик, зря ты переживаешь, по-моему, — робко вмешалась в их разговор Света. Спорщики скептически переглянулись.
— Вы играйте Танины песни — они хорошие, душевные. Шапиро посмотрел на нее, как на больную.
— Это, что ли, я буду петь про хризантемы и воротник малиновый? Скажешь тоже!
— А зачем тебе петь? Вы Таню попросите.
Все посмотрели на Таню.
— Ну, не знаю, — с сомнением проговорил Варлам. — Уж больно у нас стиль разный. Да она и не согласится...
— А. может, и соглашусь, — сказала вдруг Таня. — Я уже полгода без работы сижу, так отчего бы не попробовать.
Варлам призадумался.
— Попытка не пытка, — сказал он наконец. — Завтра сходим в наш бункер, посмотришь, послушаешь, а ребята на тебя посмотрят. Может, и получится что-нибудь.
«Бункер» находился в подвале нового кооперативного дома на Софийской улице, первый этаж которого занимало правление. Председатель, в свое время изгнанный из института за джаз, был неравнодушен к альтернативной музыке, да к тому же получал от коллектива «Ночного улета» некоторую арендную плату.
В большом низком помещении с голыми кирпичными стенами и усеянном окурками бетонным полом стояли громадные допотопные динамики, провода от которых тянулись к не менее страхолюдным усилителям. Когда Варлам с Таней спустились сюда, трое «ночных улетчиков» были уже на месте, настраивались, разогревались. Шапиро представил их Тане — огромного усатого ударника звали Биг-Бен, настоящих же имени и фамилии его никто Тане не назвал; длинноволосый, меланхоличный и отрешенный от мира басист откликался, хотя и не сразу, на имя Костя. Соло-гитарист Саня Клепиков, маленький, взъерошенный и нервный, носил естественную при такой фамилии кличку Клэптон, хотя тут же признался Тане, что его кумиром является отнюдь не глубоко уважаемый им Эрик Клэптон, а Джонни Роттен из «Секс Пистолз» — группы, основавшей прогрессивное направление, именуемое «панк-рок».
Из них Таню узнал только Биг-Бен.
— Вы послушать нас пришли? — спросил он густым басом.
— Нет, — ответил за нее Шапиро. — Отныне Таня будет работать с нами.
— Ты что, Шэп, совсем сдвинулся? — поинтересовался Клэптон. — Я-то думал, он телку привел, а он... На фига нам это надо?
— Клэптон, ты, конечно, классный музыкант, но идиот, каких мало. Объясняю — во-первых, так мы удовлетворим известное тебе требование дирекции нашей тошниловки, во-вторых, создадим себе клевую рекламу...
— Это как это? — спросил озадаченный Клэптон.
— Ты что, не знаешь, кто такая Татьяна Ларина?
— Которая из Пушкина, что ли? — вдруг ожил басист Костя.
— Сам ты из Пушкина, хипан зависающий! Из кино.
— И она будет наши тексты петь? — сквасив рожу, спросил Клэптон. — Сумнительно мне чтой-то...
— Ну, если только в подпевке, бэк-вокалом, — пояснил Шапиро. — Она ведь с нами только лабать в харчевне будет, вперебивочку — пара-тройка наших номеров, пара-тройка ее, с папой Шэпом у рояля. А на сэшэнах — это мы потом посмотрим, как будем въезжать друг в друга, да и захотим ли? Все же стиль совсем разный.
— Да уж, — буркнул Клэптон.
— Давайте начинать, — сказал Биг-Бен. — А то мне в два Ирку к зубному вести.
— Ты присядь пока, — сказал Шапиро Тане, подводя ее к старинному ободранному креслу, притулившемуся в самом уголке.
Музыка «Ночного улета» показалась Тане резкой, неприятно-агрессивной, а тексты — бессмысленными. Впрочем, насколько это можно было оценить при такой манере исполнения, работали ребята достаточно мастеровито, за исключением басиста Кости, постоянно сбивавшегося с ритма и обругиваемого за это последними словами, что, судя по всему, было ему до фонаря. Основной вокал вел Шапиро, подпевку басом делал Биг-Бен, а визжачую — Клэптон, который в промежутках между куплетами давал длинные виртуозные запилы на своей красно-серебристой гитаре. Сегодня разучивали новый шедевр, созданный Варламом, видимо, с лютого бодуна:

По полям,
По лесам
Ходит-бродит
Черная смерть.
Черная смерть, черная смерть
Стучит в мой дом, стучит в мой дом.
Черная смерть, черная смерть
Хочет съесть моих детей!

Припев и вовсе поразил Таню:

Не ешьте вы меня, не ешьте!
Как хорошо нам в Будапеште!

Отыграв это творение три раза, при этом вдрызг переругавшись и тут же помирившись, «Ночной улет» принялся, как бы специально для Тани, исполнять наиболее лирические номера своей программы. Одна из песен была даже посвящена ее тезке:

Симпатичная девочка Таня
Побывать захотела в Ботсване.
Ее негры поймали, юбку кверху задрали
И пустили гулять по саванне...

Прочее было в том же духе. Работать с таким репертуаром ей не хотелось даже на подпевке. Однако потом, когда Шапиро объявил перерыв, а Биг-Бен деловито достал из необъятного портфеля термос с кофе и кулек с пирожками и все принялись перекусывать, Варлам пояснил ей, что этого от нее и не потребуется. Отыграв две-три вещицы из западного рока и кое-что из своего, побезобиднее, ребята уступят сцену ей, он пересядет с синтезатора за рояль, и они врежут что-нибудь салонное, душещипательное, с белогвардейским душком — а это будет если не в стиле самой Тани, то вполне в стиле ее экранного образа, и среди ресторанной публики пройдет на ура.
Тут же и попробовали. Хотя в бункере не было рояля, Шапиро выжал нечто сходное из синтезатора. Таня спела, что вспомнила, — хризантемы, белой акации гроздья душистые, русское поле, и, конечно же, воротник малиновый. Для первого раза получилось неплохо. Понравилось даже Клэптону, который примерно с третьей Таниной песни тихонько взял в руки гитару и стал подыгрывать, неплохо попадая в строй. Будущее Таниного симбиоза с «Ночным улетом» показалось ей не совсем безнадежным.
Того же мнения оказался и администратор новой «стекляшки» в Купчино, спортивного типа мужчина средних лет, который вытаращил глаза, когда Варлам привел в его кабинет саму Татьяну Ларину, благосклонно выслушал его предложение и с ходу предложил Тане самую высокую ставку — пятнадцать рублей за выход при четырех выходах в неделю, на трешку меньше, чем получали все «улетчики», вместе взятые. К работе было предложено приступать хоть завтра.
Для репетиций они на паях с Варламом взяли напрокат пианино и поставили его в Таниной комнате.
Жизнь налаживалась снова, но вряд ли это была та жизнь, о которой мечталось Тане.
Да, материально дела ее шли хорошо, как никогда. Помимо ставки, аккуратно выплачиваемой за каждое выступление, Тане нередко перепадали богатые продуктовые наборы, которыми она прикармливала вечно голодных и безденежных Пятаковых, бесплатные ужины с вином — за счет заведения, а потом, случалось, и за счет приглянувшихся ей посетителей. Подгулявшие гости нередко заказывали песню или романс и щедро кидали за это червонцы и четвертные. Танин репертуар расширился в соответствующую сторону: «Пара гнедых», «Ямщик, не гони лошадей», «Дорогой длинною», «Господа офицеры», «Черная Моль». Шапиро где-то надыбал старинные ноты с песнями известной петербургской дивы начала века Изы Крамер, в том числе и известное всем по цитатам в «Золотом теленке» «Последнее танго» — душераздирающую историю танцовщицы Кло, увезенной с крошечной аргентинской эстрады в блистательный Париж, и ее бывшего партнера Джо, который пробирается за ней в Европу и, оттанцевав с ней прощальное танго, втыкает в несчастную Кло кинжал на глазах изумленного бомонда. А еще были «Черный Том», «Модель от Пакэна»...
У Тани появилась своя устойчивая аудитория, постепенно выкристаллизовывался круг поклонников — деляг районного масштаба, фарцовщиков из тех, что посолиднее, офицеров из близлежащих военных учреждений, иногородних снабженцев, постоянно мотающихся в Питер по нуждам своих хозяйств... Поначалу Таня лишь принимала их заказы на песни, потом букеты, потом стала откликаться на их приглашения и подсаживаться к столикам. Впервые она сделала это после долгой внутренней борьбы, пожалев постоянно одинокого интеллигентного вида клиента, худощавого, в очках и неброском костюме. Он ужинал в «стекляшке» едва ли не каждый вечер и регулярно подходил к Тане после выступления, подносил букет, целовал руку и, глядя на нее печальными глазами, приглашал разделить с ним трапезу. Оказалось, что это — директор торговой базы. Он кормил ее ужинами и рассказами о своей несчастной семейной жизни и сволочной работе недели три, и Таня уже с трепетом начала думать, что вот-вот придет пора расплачиваться за эти ужины. Но потом директор исчез. Может, погорел на своей базе, может, еще что. Сам по себе этот человек был Тане малоинтересен, но мужское внимание льстило ей. И не только льстило. С тех пор как летом удрал из ее пустой комнаты Белозеров, едва не забыв надеть штаны, у нее никого не было. И оттого внутри разливалась противная пустота...
Потом был жестянщик со станции техобслуживания, мужик веселый, разбитной, компанейский. Он подкупил Таню тем, что в дни ее выступлений в «стекляшке» подгонял прямо к ее дому базовскую «Волгу», а поздним вечером, после выступления и ужина в его компании, лично подвозил ее обратно. Ездить в не вполне трезвом виде он ничуть не боялся — все гаишники были ему друзья, а машиной он правил, как бог. И вот однажды он остался у нее на ночь. Это была прекрасная, божественная ночь, но утром он сам все испортил — уходя, оставил на столе сторублевку. Таня догнала его на лестнице, швырнула купюру в его удивленное лицо и велела забыть сюда дорогу.
Потом был штурман дальнего плаванья. Этот прожил у Тани целый месяц, после чего отправился бороздить северные моря на своем ледоколе. От него у Тани остались два подарка — роскошная беличья шуба и гонорея.
Тане повезло — она зацепила болезнь в самом начале: после операции в Склифосовского она внимательно следила за своими женскими делами и, заметив неполадки, моментально помчалась к гинекологу в клинику для театральных работников, куда пока еще имела право обращаться. Диагноз, поставленный весьма деликатно, но однозначно, привел ее в шок. Она разревелась прямо в кабинете, и врач, прежде чем назначить ей курс соответствующих уколов и процедур, напоила ее валидолом.
Танино целомудрие, поначалу вынужденное, а потом и полу добровольное, порожденное стыдом и страхом, длилось аж до мая месяца. А в июне она поехала отдыхать в Сухуми не с кем-нибудь, а с тем самым администратором ресторана, который принимал ее на работу. Никодим Леопольдович гостил в доме своего абхазского коллеги и еще в самолете предупредил Таню, что семья, в которую они едут, отличается строгостью и патриархальностью нравов, а потому пусть она не удивляется, что он представит ее своей женой и будет звать Мариной. Особой патриархальности в этой семье, каждый мужчина которой — от тестя хозяина дома до его внучатого племянника — безуспешно к ней клеился, она не ощутила. Мариной же она пробыла до того дня, когда, как снег на голову, свалилась настоящая Марина и устроила дикий скандал с битьем мужа и чужой посуды. Таня чудом избежала побоев и в тот же день улетела в Ленинград, уцепив из кассы только что сданный билет за двадцать минут до отлета. Но Марина на этом не успокоилась и продолжила скандалить в Ленинграде. Она явилась к директору ресторана, непосредственному начальнику Никодима Леопольдовича, и потребовала, чтобы он немедленно уволил эту развратницу Ларину. Но директор, стреляный воробей, имевший с Лариной неплохой навар, поступил мудрее и уволил Никодима Леопольдовича. Во избежание. На студию она давно перестала звонить, старым друзьям и знакомым — тоже.
Таня усиленно прикармливала огромную Светку, а заодно и Пятакова. Они с удовольствием и благодарностью принимали от нее деликатесы, но Таня замечала, как в Светкиных чистых глазах к благодарности примешивается грусть. Таня чувствовала, что вызвана эта грусть ежедневным зрелищем падения былого кумира. «Господи, в кого я превращаюсь?» — думала она, глядя в окно своей комнаты на соседние тусклые крыши.
«Ночной улет» развалился. Сначала загремел в наркологическую лечебницу басист Костя. Весной плюнул на музыку и подался в какой-то Новый Уренгой на заработки Биг-Бен. На их места в срочном порядке взяли двух «пассажиров» из самодеятельности. Клэптон недолго терпел это безобразие и после крупного разговора с Варламом подстригся, надел галстук и ушел в ансамбль комсомольской песни. Варлам распродал оставшуюся аппаратуру, сдал ключи от бункера прогрессивному председателю кооператива, на вырученные деньги купил себе самую дешевую «ямаху» и найдя Тане нового аккомпаниатора, пожилого лысенького дядю по фамилии Брандис, открыл, на основе себя и своей «ямахи», новое направление в роке, названное им «сиротский панк».

0

24

V

Московская Танина служба в принципе мало отличалась от работы в Отрадном, только масштабы были совсем другие. Она стала основной «хозяйкой» Шерова. Ее уютная квартира постепенно превратилась в некое подобие салона, где встречались и деловые, и светские знакомцы Шерова; многих он приводил к ней на смотрины. После милых бесед и развлечений с очаровательной хозяйкой гости уходили довольные, а Шеров оставался и выяснял у проницательной Тани ее мнение... Здесь встречались люди, которых немыслимо было бы видеть вместе в какой-либо другой обстановке. Полковник из ОБХСС деловито обсуждал перспективы частных капиталовложений с начснабом «Ростсельмаша». Главный московский раввин Менахем Плоткин пил на брудершафт с кэгэбэшным журналистом Кислюком. Полуопальный режиссер Началовский мило беседовал с начальником зарубежного отдела Главпура генералом философских наук Кошкохватовым, известным общественности по периодическим статьям о низком политико-моральном состоянии армий блока НАТО, а лауреат Ленинской премии драматург Шундров делился творческими планами с очаровательной Шурочкой Колчак-Пепеляевой из парижской газеты «Монд».
Все это было очень мило, но быстро приелось, и Таня с радостью ухватилась за предложение Шерова отправиться в компании Архимеда и малознакомого ей толстого бодряч-ка по фамилии Сосновский с инспекционной поездкой на некоторые точки его обширного хозяйства. Никакой особой миссии на Таню не возлагалось, но по возвращении Шеров ожидал от нее кое-какого конфиденциального доклада по итогам ревизии. О6 этом знал только Архимед, для всей же местной публики она должна была оставаться скучающей московской барышней из окружения «хозяина».
Поездка началась с орденоносного колхоза на Кавказе, промышлявшего чаем, специями, но основной доход получавшего с конопляного поля и цеха по производству мешковины... Спустя много лет Тане принесли любопытную русскую книжку. В английском переводе она называлась «The Place of Skull», что примерно означало «лобное место». Имя автора — Чингиз Айтматов — было ей хорошо знакомо, равно как и тематика первой части этого романа, который она нашла многословным и претенциозным. Она еще сильно хохотала над страстями по поводу добычи конопляного зелья: там герои мотались по диким степям, бегали от ментов, срывались с подножек товарняков, попадая под колеса... Господи, зачем, когда все можно вполне законно, тихо-мирно? В ту поездку, пока мужчины сидели в правлении и шуршали бумажками, Таня погуляла по окрестностям, посмотрела... Трактор после работы в поле тряпочкой обтереть, пыль собрать аккуратненько — вот тебе готовый «пластилин» высшего качества. А уж с цветочками и вершками матерки и вовсе просто — идет за отход, списывается по акту, а чаще так. С транспортировкой тоже несложно: катит отсюда дурь по всей стране в баночках якобы с аджикой, перцами, томатной пастой. Кому надо, разберутся. В свое время ее немного просветил покойный Якуб, но воочию работу всей машины она увидела только сейчас. В одном из местных бригадиров, носатом, в полувоенном френче, она чуть было не признала легендарного Гамлета Колхозовича, с которым общалась пару раз. Впрочем, вряд ли это был он — тот, скорее всего, рулит у себя в Азербайджане, а здесь Дагестан другие люди, хотя без поллитры не разберешься...
Понятно, движением такого товара Вадим Ахметович впрямую не занимался — слишком стремно, несмотря на фантастические доходы. А вот с умом распорядиться образовавшейся наличкой помогал. В умелых руках Шерова и компании денежки проходили длинный цикл перерождений и возвращались владельцам не только с приличным приростом, но и начисто отмытыми... Будучи вхож практически во все нужные кабинеты, где, между прочим, тоже живые люди сидят и кушать хотят, Вадим Ахметович умело сцеплял экономические интересы самой разной публики, несхожей по сфере деятельности, по местоположению, по уровню, и создавал себе почти неограниченные возможности игры на разнице между налом и безналом, между государственными и реальными ценами, на прочих несуразностях экономики развитого социализма. Недовольных не было. Те же конопляные колхозы процветали и получали ордена, приварок же, полученный Вадимом Ахмето-вичем, был ему одному ведом.
Потом московская троица посетила еще несколько интересных местечек, в том числе феерический полуостров Таймыр, размером в полторы Франции. Чистейшие реч — • ки, кишащие идущей на нерест семгой, сосны на пригорках, утопающих в серебристом кустарнике, — и только подойдя совсем близко, поймешь, что все это игрушечное, карликовое, и кусты — не кусты, а полярный мох. А полыхающее северное сияние, аврора бореалис... Таня наблюдала за переливами небес с небывалым сладким томлением в груди. Куда-то рвалась душа. Она отошла шагов на полсотни от спутников, немножко всплакнула, сидя на седом от лишайника валуне, и возвратилась посвежевшая и бодрая.
А потом был золоторудный комбинат, расположенный на одном из притоков Вилюя. Туда, пересев с ЯК-40 на затерянном в тайге аэродроме, добирались вертолетом. Везли долгожданные предложения по весьма щекотливому вопросу — так называемой «неучтенке». Шеров изыскал для 1 комбината возможность гарантированно реализовать неучтенные излишки продукции по рыночному курсу, причем — , более чем законно — в смысле, с ведома и одобрения такого-то лица, чье слово по значимости перевешивало все законы государства Советского. Естественно, что принимали их здесь по высшему разряду.
Поселок поразил Таню ухоженностью, чистотой и полным отсутствием индустриальности в пейзаже — веселенькие коттеджи в один-два этажа, дорожки, присыпанные красноватым песком, клумбы с георгинами, лиственные аллеи. В отведенной комнате приятно удивил толстый пушистый ковер, штофная зеленая ткань на стенах, большой цветной телевизор, красивая мебель светлого дерева, словно попавшая сюда из богатой усадьбы прошлого века, но при этом совершенноновая. Ванная выложена ярким желтым кафелем, латунные ручки и краны блестят ослепительно. Махровые полотенца, стерильная мочалка, запаянная в целлофан, даже пипифакс. С горячей водой, как поспешила убедиться пропылившаяся в дороге Таня, тоже проблем не было.
— У вас, Игнат Сергеевич, не комбинат, а прямо дом отдыха какой-то, — поделилась она своими впечатлениями с директором, не преминувшим пригласить высоких московских гостей на ужин.
— Так тут у нас центральная контора, а производство в шести километрах. Там такого великолепия нет, — охотно пояснил седой и широконосый Игнат Сергеевич, подкладывая ей на тарелку кусок прозрачного заливного хариуса. — Вот еще бруснички моченой отведайте, кабаня-тинки, рябчика. Все свое, не покупное, и сметана, и хлеб, и картошечка, даже хрен — и тот с подсобного хозяйства. Только вот бананы — те привозные. И можжевеловку сами гоним, ничем не хуже ихнего хваленого джина. Чистая, как слеза.
Он разлил ароматную светлую жидкость по хрустальным рюмочкам.
— Слеза комсомолки, — уточнила Таня, вспомнив современную классику.
Игнат Сергеевич принял ее литературную ассоциацию за топографическую и отозвался с удивлением:
— Не, зачем? Комсомольские у нас же и берут.
Выяснилось, что Комсомолкой называется один из четырех приисков, входящих в хозяйство Игната Сергеевича, а еще есть Хожалый, Шикша и Измаил, последний, правда, практически иссяк и в эксплуатации нерентабелен. Слова про Измаил хозяин почему-то произнес скороговоркой и поспешил сменить тему.
Смысл недомолвки директора стал Тане ясен через два дня, когда они с Архимедом (Сосновский остался на комбинате разбираться с организационными деталями) отправились осматривать прииски. Ехали врозь, на здоровенных оранжевых «магирусах», изготовленных в Западной Германии специально для сибирских условий. Шофер Тане попался молодой, вихрастый, разговорчивый. В беседе с ним Таня узнала много интересного. Оказывается, золото в этих краях разрабатывается давно и с размахом. Прииски оснащенные, золотишко стране давали по плану и даже с избытком.. Но лет десять назад башковитые местные начальники стакнулись с начальниками московскими и пошла двойная бухгалтерия. Добыча плавно, но устойчиво пошла вниз, а наверх полетели унылые реляции, что залежи катастрофически истощаются. Заинтересованные лица в Москве потихонечку внедряли в начальнические умы идею, что комбинат, мол, на одном только Хожалом и держится, а остальные участки только в убыток работают и пора признать их некондиционными... После соответствующего постановления на комбинат ускоренными темпами потекли живые денежки для расчета с артельщиками, быстренько слетевшимися на лакомую некондицию.;
Вместе с деньгами стали прирастать и возможности всяких комбинаций. Дальше — больше. Комбинатское начальство, и без того не бедное, окончательно жаба задушила. Уже и старатели из фавора вышли — дескать, много им, рвачам, отдавать приходится. И тогда самый богатый прииск, Измаил называется, вывели из-под артельщиков, вроде бы закрыли окончательно. Колючкой обнесли, охрану выставили, сплошь из уйгур, которые сначала стреляют из берданок своих, а потом только орут: «Стой, кто идет?» Якобы чтобы всякие-разные туда не шастали, в отвалах не копались, законсервированные матценности не разворовывали. Жила-то там глубоко под землей идет, и ман-тулит там в штольнях за харчи и винцо самый пропащий контингент — бичи, бродяги беспаспортные, алкаши, откинувшиеся бездомные зэки... Документами там особо не интересуются, да и зачем? Кто туда попал — тому уж обратно ходу нет, только в земельку-матушку. Кое-кто, правда, в бугры выбивается, в учетчики, в обслугу, а самые волчары — в охрану внутреннюю, своих же шмонать да на работы конвоировать. Спецов на Измаиле, почитай, и нету, механик на движке, и еще начальник, крепко пьющий мужчина из инженеров. Ну, а на крайние случаи имеется на комбинате специальная выездная бригада из людей нетрепливых... Тут шофер закашлялся смущенно, замолчал.
Последний час шли под фарами и в Шикшу прибыли, когда артельщики уже отужинали. В столовке, чистенькой, со свежими цветами и белыми салфетками на каждом столике, было пусто, только доедали два припозднившихся старателя и хлопотала у бачков повариха. Завидев гостей, она всплеснула пухлыми руками, тут же навалила им полный таз салата с помидорами и по глубокой тарелке плова.
Пришел председатель, больше, по мнению Тани, похожий на молодого доктора физико-математических наук, за ним потянулись рабочие — все как на подбор ладные мускулистые ребята. Чувствовалось, что они здорово умотались за день, но нашли в себе силы вернуться сюда, чтобы посмотреть на гостей. Главным образом, надо полагать, на Таню. То ли по причине позднего часа, то ли из-за присутствия рабочих о делах не говорили. Появилась гитара. Тане было здесь вольготно и как-то надежно, будто знала этих ребят с детства. Невольно вспомнился Павел. А ведь он из того же теста. И еще подумалось: сложилась бы жизнь по-другому... Стало грустно. Председатель заметил это и, истолковав по-своему, предложил отправиться на боковую. Беседа моментально смолкла, гитару зачехлили...
В отведенной ей крохотной комнатушке, смежной с председательским кабинетом, Таня спала крепко, без сновидений. Разбудил ее луч солнца, упавший на лицо сквозь окошко, и громкие, возбужденные голоса из соседнего помещения:
— Спасибо, что предупредил. Двоих в охрану на карьере поставлю, одного — в поселке. Ну, и сам, конечно.
— Людей дашь?
— Людей не дам, лишних нет. Оружия тоже не дам — на всю артель один карабин, один револьвер и дробовиков пара-тройка...
— Этого добра у самих навалом. Транспорт дай.
— Нет у меня транспорта. Оба «магируса» на рассвете с рудой ушли, «газон» самому нужен.
— Ну и жмоты вы, артельщики, одно слово, капиталисты. Это ж Ким, убийца, пойми ты! А ну как на прииск выйдет?
— Выйдет — встретим. Комсомольских я по рации "Редупрежу, а дальше ему не забраться. Смотри — вот здесь река, здесь топь. Верхами не пройдет, там пропасть. Комсомольские пару человек у моста выставят. А вы на своем конце дорогу перекройте. И обязательно у поймы и на зимовье брошенном...
— Да уж это-то Поручик сообразит, хоть и дурак.
— Он, что ли, погоней командует?
— Больше некому.
— Охо-хо...
И как раз на сокрушенном вздохе председателя из своей светелки вышла Таня, одетая и причесанная. Председатель кивнул ей, как старой знакомой, а его собеседник — сутулый, морщинистый, в потрепанном офицерском кителе без погон — ошалело вытаращил подслеповатые глазки.
— Что случилось? — спросила Таня.
— Да вот ЧП у соседей, — пояснил председатель. — Работничек у них в тайгу подался.
— Уйгура зарезал под утро и ушел, — добавил второй. — А людей не хватает катастрофически. Контингент ведь тоже без охраны не оставишь: все разграбят и разбегутся.
— Вы с Измаила, — догадалась Таня. В голове ее очередной раз прозвенел знакомый звоночек. Пульс участился, сузились зрачки. «От меня не уйдет», — подумала она — или кто-то другой, четкий, безошибочный и беспощадный, кому она добровольно делегировала управление собственной персоной.
Человек без погон подозрительно посмотрел на нее, а председатель поспешно сказал:
— Это московского хозяина человек. Она в курсе.
— А давайте-ка мы с Архимедом поможем, — вызвалась Таня. — А после наши вопросы решать будем. Это ведь не срочно.
— Все вопросы мы с утра уже решили, и Архимед на комбинат с «магирусами» отбыл. А вас будить пожалел. Я же все равно туда после обеда собирался, вместе бы и поехали. Только теперь уж, видно, не поеду, пока беглого не поймают.
— Это ж сколько я проспала?
— Порядочно. Скоро полдень.
— Дайте мне ствол какой-нибудь, — распорядилась Таня. — Я с ним поеду.
— Ствол не дам и ехать не советую, — ответил председатель.
— Я взрослый человек и решения принимаю сама, — отрезала Таня, а беспогонный тут же закивал, как китайский болванчик.
— Ты, Михал Семеныч, не беспокойся, как накроем голубчика, я твою барышню самолично доставлю, хошь сюда, хошь на комбинат.
— Я не его барышня, — тем же резким тоном проговорила Таня. — И мне нужно оружие.
— Будет вам оружие, милая, непременно будет. Поделимся с радостью.
— А, поступайте как знаете. Председатель пожал плечами и отвернулся.
Трясясь в «газике» на узкой лесной дорожке, человек в кителе представился, — Петр Денисович Чинский, начальник прииска Измаил — и несколько подробнее обрисовал сложившуюся ситуацию:
— Этот Ким в апреле к нам прибился. Прямо из лесу, тощий, завшивленный весь, как доходяга последний, но, по всему видать, мужик самостоятельный. Документов при нем никаких, говорит, украли по пьянке — ну да наша публика, почитай, вся такая. Короче, кайло дали, к делу приставили. Работал крепко, остервенело. Ни с кем дружбы не водил, не разговаривал. Так только, буркнет что-то, если кто очень уж досаждает, и посмотрит этак исподлобья. Аж мороз по коже проберет. Но не пил, не буянил. Мы уж думали бригаду ему давать, а тут вон какая история...
Держась одной рукой за баранку, второй он слазал во внутренний карман кителя, извлек оттуда плоскую фляжку и приложился к ней. За этими манипуляциями не заметил очередной колдобины, лихо на ней подпрыгнул, поперхнулся, закашлялся и наскочил на следующую. «Газик» тряхануло основательно.
— Дайте-ка я поведу, — предложила Таня.
— Дороги не знаешь, — приосанившись, ответил Чинский.
Таня промолчала. Насколько ей было известно, других дорог в радиусе полусотни километров здесь не имелось.
Дорога резко вильнула вправо, и совсем неожиданно показались ворота. Не ворота, а три мощные горизонтальные доски, концами закрепленные на двух столбах. Пространство между досками было густо пересечено кругами колючей проволоки. Проволока тянулась дальше, по обе стороны дороги.
Из будки у ворот навстречу «газику» бежал человек и на ходу орал:
— Здоров, начальник! Артельные подмогу дали?
— Ни хера не дали! — крикнул Чинский, высунув шись через открытое боковое стекло. — Вот только и привез... охотницу. Из Москвы.
Бегущий хрипло выматерился и, добежав, прислонился к дверце. Дышал он тяжело, с присвистом, колыхая от вислым животом. Явно не в лучшей форме.
— Как обстановка, Поручик? — спросил Чинский.
— Что обстановка-то! — огрызнулся тот. — Шестеро уйгур с бригаденфюрерами тайгу прочесывают, Хикматов в караулке, остальные трое быдло стерегут, я всех распорядился в бараки согнать. Сам вот тут дежурю, вас дожидаюсь.
— Работяг стеречь и двоих хватит, — рассудил Чинский. — Я тебя подменю, а ты сходи к баракам, возьмешь там кого порасторопней и сюда. По пути к Хикматову забегите, прихватите вон для барышни ствол поизящнее. С вами пойдет.
Поручик повернулся, открыл рот, желая, видимо, сказать что-то язвительное, но, посмотрев на Таню, только впустую щелкнул хлебалом и отправился выполнять распоряжение начальника.
— Почему Поручик-то? — спросила Таня. — Из военных, что ли? Вид у него не особенно бравый.
— Да какой военный? — досадливо махнул рукой Чинский. — В ментовке на курорте отъедался в чине старшего лейтенанта, да поперли его оттуда, а кто-то умный присоветовал на наш комбинат завербоваться, в вохру. Только он и там не удержался, по пьянке главному технологу рыло начистил, вот его ко мне и списали, в помощники по режиму. А по простому говоря, народишко в страхе держать. Это, скажем прямо, умеет. Прямо эсэсовец какой-то... — Чинский замолчал. Видимо, разговор на эту тему был ему неприятен.
Через несколько минут подошел Поручик, а следом зй ним семенил маленький и кривоногий азиат в застиранной солдатской гимнастерке, волоча чуть не по земле длинную .винтовку. Поручик молча протянул Тане «Макарова» в кобуре, которую она тут же защелкнула на ремне, а сам повернулся к Чинскому.
— Мы тогда на зимовье двинем, в засаду. Все равно ведь где-то здесь кружит, далеко уйти не мог. Если через плавни проскочит, мимо не пройдет. Тропка там одна.
— Валяйте. Эх, не порешил бы он Эфиопа, пса нашего, давно бы уж взяли гада, — Чинский устало махнул рукой и обратился к Тане. — Вы как, не передумали? Там вброд через камыши надо. Долго и утомительно.
— Не страшно, я привычная.
От Таниной улыбки Чинский смутился.
— А ты смотри, если что с гостьей нашей случится, головой ответишь, — сурово сказал он Поручику.
— А как же, — невразумительно отозвался тот. — Вы готовы? Тогда пошли. Айвас, не отставай давай.
Шли долго, то продираясь сквозь буреломы, то перескакивая, как белки, с ветки на ветку по стланику, которым густо поросли сбегающие к ручью склоны холмов. Первым, пыхтя как паровоз, двигался Поручик. Он шел не оборачиваясь, ему было не до разговоров, на спине синей куртки проступило жирное пятно пота. Только под горой возле камышовых зарослей остановился, закурил, поглядел на Таню поверх руки, прикрывавшей огонек папиросы.
— Теперь вброд. Кое-где по пояс будет. Так что спички там и все, что мокнуть не должно, повыше переложите. Оружие тоже воды не любит.
— Понятно, — коротко ответила Таня.
Подождали отставшего Айваса и углубились в камыши. Теплая стоячая вода припахивала тиной, заливала в сапоги. Илистая взвесь противно чавкала, но дно было твердое, нога не проваливалась. Продвигались медленно, сильно досаждали слепни, слетевшиеся на дармовое угощение. Как-то неожиданно камыши кончились, открылся склон, заваленный нагромождениями камней. Из-за одной такой кучи выглядывала покосившаяся печная труба.
— Прибыли, — с облегчением сказал Поручик, уселся на траву и принялся стягивать мокрый сапог.
— А этот Ким раньше нас проскочить не мог? — спросила Таня. — С ночи ведь бегает.
— Не мог, — убежденно заявил Поручик. — Наши вход в плавни сразу перекрыли.
— Что-то я никаких «наших» там не приметила.
— Так они издалека увидели, что это мы идем, ну и не стали высовываться... Айвас, давай-ка по такому случаю костерок разведи, посушимся.
Тот прислонил винтовку к валуну и послушно отправился за хворостом. Таня осмотрелась, выбрала подходящую груду камней, из-за которой хорошо просматривались камыши, и пошла туда, на ходу расстегивая кобуру, извлеченную из-за пазухи. В сапогах хлюпало. Потом переобуемся, когда костер разгорится.
— Вы зачем? — лениво спросил Поручик.
— В дозор, пока вы костром занимаетесь. Говорите, он может только оттуда появиться?
— Больше неоткуда.
— Как узнать его, отличить от ваших?
— Он в черной робе, здоровый, как медведь. А уйгуры все в гимнастерках, малорослые. Да вы не беспокойтесь, загодя увидим, если что.
Спереди тихо колыхались камыши, сзади возился Айвас. Затрещал костер — и в это же мгновение в камышах раздался выстрел. Таня повернулась к мужчинам.
— Стреляли, — подражая Сайду из «Белого солнца пустыни», сообщила она.
— Слыхали, — столь же лаконично ответил Поручик. — Айвас, сходи туда, посмотри. А вы, пожалуйста, оставайтесь на посту.
Айвас молча подхватил винтовку и спустился к плавням. Таня смотрела, как в зарослях исчезла его макушка.
Больше не стреляли...
— Ну что, лярва, поговорим?
Таня резко развернулась. В руках у нее плясал пистолет. Такой же пистолет в руках Поручика был нацелен ей в живот. Поручик надвигался на нее с кривой ухмылкой.
— Назад! — прошипела Таня. — Еще шаг, и стреляю.
— Попробуй, — сказал Поручик и сделал два шага. Опустив большим пальцем левой руки рычажок предохранителя, Таня дважды дернула спусковой крючок и тут же отпрыгнула в сторону, приземлившись на бок. Еще в полете она поняла, что сработала впустую — вместо выстрела раздался лишь металлический щелк.
А Поручик стоял метрах в полутора, глядя гордым победителем, и пистолет не опускал.
— Обойму-то тебе я пустую вставил. На всякий случай.
Таня села и буднично, устало спросила:
— Ну, и на фига тебе все это надо?
— А ну, смотри на меня, сука! — рявкнул Поручик. — Внимательно смотри! Узнала? Я-то тебя сразу признал.
— А я вот не припоминаю.
— Конечно, такая фря простых людей не замечает. Напомню. Карпаты, прошлое лето...
— Участковый, что ли? Который не Поп?
— Бывший участковый, по твоей, паскуда, милости. А Яне Поп — это мое имя. На всю жизнь запомни.
— А много ты мне жизни-то намерял, поп ментовский? — Таня усмехнулась, и это взбеленило Поручика.
— Будешь выеживаться — пристрелю, как собаку!
— А труп мой как по начальству предъявлять будешь? Тебе ведь сказано — головой ответишь.
— На Кима спишем. Он так и так не жилец.
— А я жилец?
Лицо Поручика расплылось в безумной улыбке.
— Будешь слушаться — подумаю... Ну-ка, пушку бросай. Вон туда.
Наклоном головы он показал на кустик, растущий в нескольких шагах. Таня перехватила бесполезный «макаров» за ствол и зашвырнула в кусты.
— Так-то лучше, — откомментировал Поп. — А теперь — на колени, сука, и рот раскрой пошире! И без фокусов — башку прострелю!
Таня покорно поднялась на колени.
Махая пистолетом, Поручик пошел на нее. Свободной рукой он нашаривал ширинку своих офицерских брюк.
— На меня смотри! — прохрипел он, нависая над ней. В висок ей уткнулось пистолетное дуло, в нос — другое дуло, горячее и темное. — Ну, что возишься там?
Танина голова поднырнула под руку с пистолетом, правая рука взметнулась вверх. Поручик качнулся вперед, выронил пистолет, схватился обеими руками за живот.
— Что ж ты... — выдохнул он и начал заваливаться. Еще на Таймыре она привыкла держать за голенищем широкий рыбацкий нож, чтобы без лишних задержек потрошить свежий улов и еще — чтобы в темпе рубить леску, если особенно большая рыбина потянет удочку вместёс рыбаком в студеную воду. Вот и здесь пригодился.
Яне Поп лежал ничком и тихо, жалобно стонал. Под туловищем растекалась черная лужа. Судя по всему, нож вошел чуть выше причинного места — очень кстати бывший участковый расстегнул штаны — и поехал вверх, распоров толстый живот. Таня сидела не шевелясь и не сводя с него глаз. Через десяток-другой секунд по лежащему телу пробежала конвульсия, потом он затих.
— Погиб поручик от дамских ручек, — пробормотала Таня.
Перед ней встала та же проблема, которой она минуту назад озадачила неудавшегося мстителя. Как предъявить имеющийся труп по начальству. Разумеется, самозащита в чистом виде, но свидетели-то где? Чинский вроде не в восторге от навязанного ему помощника, но это еще не значит, что он спокойно воспримет героическую гибель последнего. Может, воспользоваться рацпредложением покойничка и списать инцидент на Кима, если его, конечно, самого еще не замочили, скажем, тем одиночным выстрелом.
Таня подобрала валяющийся у ног пистолет Поручика, отщелкнула обойму, проверила — этот при патронах. Но сразу на свой наблюдательный пункт не пошла, а свернула к костру, умирающему без топлива, подбросила сучьев и, наконец, разулась, выставив сапоги голенищами к пламени. Рядом положила мокрые носки. Хорошо бы поесть — позавтракать сегодня не успела. Поручик, разумеется, поперся сюда налегке, а вот у Айваса был вещмешок. Вот, кстати, и он...
Таня насторожилась — снизу, из камышей, донеслось громкое сопение, хлюп и шорох, словно ломился какой-то крупный зверь. Она глянула на неохватный старый кедр, заползла за мощный ствол и там залегла.
На склон, отдуваясь, выкатился человек. Громадный, в рваной черной спецовке и насквозь мокрых штанах, на плече — короткоствольный кавалерийский карабин. Огляделся, будто затравленный зверь, остановился взглядом на костре, заметил сапоги, сразу как-то сжался, сорвал карабин с плеча. Выждал. Таня, затаив дыхание, следила за ним из-за кедра. Рука с пистолетом лежала на моховом ковре. Чтобы правильно прицелиться, нужно немного выползти из-за ствола...
Ким походил на помесь Шварценеггера с гориллой. Мощные челюсти, надбровные дуги, под которыми прятались еле видимые глазки, узкий, несуществующий лоб, длинные руки с неправдоподобно большими ладонями... Он, должно быть, увидел труп своего заклятого врага. Неслышно, на цыпочках, подошел, застыл над телом Поручика, повернувшись к Тане мощной, сутулой спиной.
Почти не таясь, она вышла из-за кедра, прицелилась, держа пистолет обеими руками, — и всадила в эту спину всю обойму. Будто в кино, на черной ткани спецовки эффектными брызгами взметывались дырочки. Ким грузно рухнул на колени и повалился прямо на Поручика.
У Тани закружилась голова — так было всякий раз, когда ее сознание покидал «охотник». Она присела, нетвердой рукой достала из мятой пачки сигарету. Теперь оставалось только ждать.
— Я сама не понимаю, как все произошло, — говорила она, прихлебывая горячий чернущий чай из эмалированной кружки. — Мы с Яне дежурили у камней попеременно. Я, должно быть, задремала возле костра и очнулась от крика Яне. Увидела, что он лежит, а над ним стоит этот, спиной ко мне. И тогда я выхватила пистолет...
— Успокойтесь, милая, все хорошо. Вы поступили отважно и правильно. И не переживайте, что человека убили. Ким был не человек, а бешеный волк. На его совести здесь, на прииске, три убийства и Бог весть сколько прежде.
Говорил Чинский, а всего в конторе сидели четверо — он, Таня, Архимед и еще средних лет человек, крепкий, с суровым лицом. Начальник охраны комбината. Получив от председателя артели радиосообщение о происшествии на соседнем прииске и о том, что в преследовании беглеца принимает участие Таня, он немедленно поднял вертолет с десятком отборных вохровцев и парой обученных овчарок и полетел на Измаил. Пока около зимовья происходила конфронтация Поручика и Тани, собаки уже взяли след Кима. Он, как выяснилось, отсиживался в глухом буераке, днем рискнул выбраться, возле брода зарезал второго уйгура и отобрал карабин. Тот выстрел, что слышала Таня, произвел товарищ погибшего, обнаружив труп. Он стрелял в воздух, вызывая подмогу. И вышло так, что первым на месте гибели Яне Попа и Кима оказался Архимед. Это сняло многие проблемы...
— Что Ким не стал стрелять, а предпочел завалить Попа ножом, это как раз понятно, — словно разговаривая с самим собой, произнес начальник охраны. — Непонятно другое. Как Поп, все же милиционер бывший, подпустил его так близко и дал себя угробить, а главное, почему у него штаны спущены оказались.
— Отлить, наверное, собрался. Вот и бдительность утратил, — тем же тоном откликнулся Архимед, а Чинский добавил:
— Да он вообще был вояка никакой, только понты колотил да на работягах безответных отрывался. Вон, даже пушку свою не зарядил.
— Хорошо еще, что про вашу не забыл, — обратился начальник охраны к Тане и поднялся. — Думаю, товарищи, что это происшествие предавать огласке нецелесообразно. Пойду проинструктирую своих орлов.
В Москве жизнь текла прежним порядком. Ничего принципиально нового не было месяца три, а потом Шеров пригласил Таню к себе домой, сообщив, что в гостях у него человек, которому он очень хочет ее представить. Он встретил ее в прихожей, но вместо гостиной провел в спальню.
— Закрой глаза, — сказал он и застегнул ей на шее какую-то цепочку.
Таня открыла глаза и посмотрела в большое зеркало на трюмо. Ее старая цепочка с медальоном, в котором — голубой алмаз, когда-то подаренный Павлом.
— Гад же ты все-таки, Шеров. Я-то обыскалась. Почему не сказал, что он у тебя?
— Чтобы ты возвратила его своему благоверному? Извини, это не входило в мои планы.
— А теперь входит?
— Увидишь. Пойдем в гостиную. Там, за журнальным столиком, разложив перед собой кожаную папочку, сидел отдаленно знакомый ей пожилой пижонишко Лимонтьев, которого Шеров несколько лет назад неизвестно зачем сделал директором какого-то скучного института. Завидев Таню, он поспешно вскочил, поцеловал руку, сказал пару затрепанных комплиментов, после чего продолжил беседу с Шеровым. Со второй его фразы Таня напряглась — речь шла о тех самых голубых алмазах, которыми когда-то с таким энтузиазмом занимался Павел. В институт приехала американская ученая дама со смешной фамилией Кайф и шибко интересуется алмазами и, в частности, давнишними разработками Павла. Ох, не случайно Шеров возвратил ей медальон именно сегодня. Он ничего не делает случайно. Таня слушала их мудрый разговор и понимала, что у Вадима Ахметовича возник на тему алмазов шкурный интерес, и сделалось как-то не по себе.
— Оно? — обратился к ней Шеров. Таня кивнула — нелепо было отрицать очевидное.
— Покажи.
Не хотелось, но пришлось предъявить алмаз Лимонтьеву, у которого глазки разгорелись самым непристойным образом, и пригласить его к себе, уже с американкой.
После ухода Лимонтьева у Тани был серьезный разговор с Шеровым. В ее жизни существовало два человека, которые в ее сознании никак не совмещались, пребывая в разных, несоединимых мирах. Сближение этих миров чревато гибелью для менее жизнеспособного из них, сколь бы прекрасен и чист он ни был. И Таня без обиняков заявила Шерову, что категорически запрещает ему каким-либо образом вмешивать Павла в свои делишки. Вадим Ахметович был на редкость терпелив и смиренен, подробно и убедительно растолковал, что намеченный альянс законен и результаты его будут для Павла Чернова положительны во всех смыслах. Человек получит возможность вернуться к любимому делу, начнет наконец зарабатывать, воспарит духовно. Шеров клятвенно пообещал Тане ни к каким комбинациям Павла не подключать, ограничить его участие в проекте чистой наукой и при первой же возможности отпустить с миром. Таня не столько поверила тогда Шерову, сколько согласилась с его логикой. Потому что очень хотелось с ней согласиться: изредка общаясь с Адой по телефону, она знала, насколько хреновы у Павла дела.
И дала себя убедить. Правда, напоследок не удержалась и впервые позволила себе угрозу в адрес шефа.
— Смотри у меня, кобелина, — заявила она своим «эротическим» тоном. — Ежели с моим чего по твоей милости случится!..
— Да ты чё, лапушка! — под стать ей ответил Шеров. — Падла буду, век воли не видать!
Но оба понимали, что реплики их шутливы только по форме.
Тридцатого сентября «стекляшка»: закрылась на спецмероприятие — отмечали золотой «полтинник» товароведа Смирнова. Этот скромный труженик оказался человеком с широкой душой: гостей собралось человек восемьдесят, вино лилось рекой. Не было числа пьяным целованиям, трогательным признаниям типа: «Я тебя уважаю!» В начале вечера Таня пела с эстрады, потом, уступив свое место цыганам, оказалась во главе длинного стола по левую руку от юбиляра, который подливал ей вина и заплетающимся языком шептал на ухо всякие любезности, опасливо косясь направо, где восседала его монументальная жена. Таня танцевала до упаду, смеялась громко и звонко... Дальше все помнилось урывками: вот она, уединившись с кем-то в уголочке, что-то излагает, дергая за пуговицу; вот, убежав на кухню, сладко рыдает там, обнявшись с посудомойкой; вот снова выплясывает, теперь уже на столе, опрокидывая бутылки босыми ногами...
Она проснулась дома, разбитая, с больной головой. Заставила себя встать, добралась до стола, налила себе воды из чайника, кинула туда две шипучие таблетки заграничного средства как раз от таких случаев. Называется «Алка-Зельцер», подарок фарцовщика Гриши... Морщась, выпила, потом села, закурила и стала ждать, когда полегчает. За окном светило чахоточное осеннее солнце, и на сердце было муторно — не только от похмелья.
Преодолевая маету, Таня встала под душ — горячий, потом холодный. Вернувшись в комнату, села возле трюмо и стала привычно приводить себя в порядок, а для начала включила фен, чтобы высушить и уложить волосы. Фен зажужжал, и Таня услышала у себя за спиной скрип кровати и хриплый стон. Она обернулась — на кровати сидел незнакомый мужик, голый, весь в тугих бараньих кудряшках и с выражением тупого изумления на помятой физиономии. Господи, откуда он взялся, такой? Неужели вчера подцепила? И только сейчас заметила.
Кудрявый стыдливо прикрылся простынкой и скорбно проблеял:
— Где это я? Где?
Таня ответила лаконично и в рифму. Он вылупил на нее мутные глаза, предварительно протерев их.
— А ты кто?
— Конь в пальто! — опять в рифму ответила Таня. и неприязненно добавила: — А вы сами, гражданин, кто такой?
— Я? — трясясь всем телом, переспросил мужик. — Я Потыктуев.
Таня взглядом отыскала его одежку, неприглядной кучей валявшуюся у стены, поднялась, брезгливо подняла всю кучу и бросила на кровать.
— Вот что, Потыктуев, катись-ка ты отсюда, — устало и беззлобно сказала она, ушла за шкаф и встала возле окна.
Судя по сопению, доносившемуся из-за шкафа, ночной ее кавалер одевался, хотя и не без труда. У Тани не было ни малейшего желания помогать ему. Вскоре сопение стихло.
— Ну что там? Собрался? — крикнула Таня.
— Похмелиться бы... — жалобно проблеял Потыктуев.
— Еще чего?! Давай, мотай по-быстрому, дома похмелишься.
Из-за шкафа выплыл одетый, покорный и понурый Потыктуев.
— Ну, я пошел... — робко сказал он.
— Иди... Стой, карманы проверь, кошелек. А то припрешься потом, начнешь выступать, что тебя здесь обокрали...
Потыктуев послушно обхлопал карманы.
— Не, вроде все на месте.
— Тогда вали. Дорогу сам найдешь.
Скрипнула дверь в комнату, потом входная. Таня смотрела в окно. Через две-три минуты через улицу проплелся Потыктуев. Таня присела на подоконник. Было очень хреново. Похоже, критическая точка. Дальше-то что?
Таня вздохнула и пошла на кухню. Пока она ставила на плиту чайник, выполз Пятаков в трусах и тельняшке. Он открыл кран и, подставив под струю пересохшие губы, принялся жадно лакать прохладную воду.
— Ну что, философ, плохо?
— Ох, плохо! — сказал Пятаков, глядя на Таню красными глазами.
— И мне нехорошо. Подлечиться не хочешь? Пятаков ничего не ответил, только кивнул поспешно и посмотрел на Таню с невыразимой благодарностью.
— Тогда одевайся и в магазин. Я финансирую. Только не дрянь какую-нибудь... Пятаков снова кивнул.
— И Светку предупреди, чтобы не ругалась потом.
— Она на работе! — радостно сказал Пятаков и помчался одеваться.
Философ расстарался и приволок марочного «Аштарака». Таня знала это густое, золотистое, чуть припахивающее плесенью вино, и оно нравилось ей. Первый стакан они выпили молча, степенно. В голове у Тани заметно прояснилось, и она почувствовала, что зверски голодна. Но готовкой заниматься не хотелось ни в какую — легче застрелиться, Значит, бутерброды. Она заглянула в холодильник. Там было все, нужное для хорошего бутерброда, — финское масло, семга, копченая колбаса, даже икорка. Недоставало лишь одного ингредиента — хлеба. Ни крошки.
— Философ, у тебя хлеб есть? Пятаков оторвался от второго стакана и виновато покачал головой.
В хлебнице Шапиро тоже было пусто.
— Ладно, схожу в булочную. Проветрюсь заодно. А потом покушаем. Ты только смотри, не надирайся без меня тут.
Пятаков кивнул — дескать, понял, ну о чем речь? И, конечно же, надрался. Надрался и отрубился, пока Таня в булочную ходила. Вернулась она со свежей буханкой, позвонила в дверь, и никто ей не открыл. А она, как назло, ключи забыла. Ладно, можно полчасика посидеть : во дворике, отдышаться, может, пройдет мимо Светка, Варлам либо Галина, или философ очухается. Спешить-то сегодня все равно некуда.
Таня спустилась, села на скамеечкуво дворе, лицом к парадной, закурила.
— Дай-ка, девка, папиросочку...
Таня подняла голову. У скамейки стояла не то чтобы старуха, но женщина в возрасте — в дорогом, но сильно поношенном пальто, с жесткой рыжей химией на голове. Лицо красное, в морщинах.
Таня знала эту женщину — она жила в том же подъезде, только двумя этажами ниже, одна, без детей, без мужа, на грошовую пенсию, подрабатывала гардеробщицей в доме культуры и была не дура выпить. Имени соседки Таня, разумеется, не знала.
Она не глядя протянула женщине пачку «Кента». Та взяла ее в руки, повертела, вытащила сигарету, понюхала, сказала: «Ишь ты!» — сунула в рот, вернула пачку Тане и плюхнулась рядом с ней.
— Все блядуешь, девка? — спросила она, выпуская дым.
— Да пошла ты!.. — огрызнулась Таня. Тоже мне, блюстительница выискалась!
— Ты погоди кипятиться-то, я ведь не в осуждение... Сама в твои годы ох бедовая была! Я тех, которые мохнатку свою берегут, никогда понять не могла... Ну, берегут — и доберегутся, когда она никому уж на хрен не нужна. И что — много тогда радости от целомудрия-то? То-то... Ты из сорок второй будешь?
Таня рассеянно кивнула. Монолог полупьяной бабки интересовал ее минимально, но идти пока что было некуда.
— Та комната, где Козлиха раньше проживала, твоя теперь?
— Да.
— Веселенькая комнатка! Там все больше такие оторвы жили — нам с тобой и не угнаться! Ну, про Козлиху я не говорю, та просто стерва, вся на говно изошла... А вот до нее жила там Муська, тоже дворничиха, так такой дым коромыслом стоял — Боженьки! Каждый день у нее праздник. Одно время ко мне бегать повадилась. Надежда, дескать, Никаноровна, выручи трешку до получки! Первое время выручала, а потом надоело — все равно ведь не отдаст, зараза пьяная! С милицией выселяли, Муську-то, вот так! А еще прежде того была та комната за Галеевой, которая еще пивом на Розенштейна торговала. Тоже, скажу я тебе, штучка была, мужики табунами вокруг нее ходили... Таня, скучая, слушала соседку.
— До Галеевой, значит, пустовала твоя комнатка несколько лет. А перед этим жил в ней милиционер, только недолго, женился, в квартиру отдельную переехал. До милиционера жила там Валька Приблудова, так та вообще...
— Стойте! — вскрикнула Таня. — Как вы сказали? Валька Приблудова?
— Ну да, Валька, — удивленно отозвалась Надежда Никаноровна. — В УРСе работала, сначала продавщицей, потом уборщицей.
— Расскажите мне про нее! — взволнованно попросила Таня.
— Да на что тебе? — Соседка смотрела с явным любопытством.
— Ну... ну, в общем, была у меня знакомая такая, Приблудова Валентина... Думаю, не та ли самая?
— Это вряд ли, — авторитетно заявила бабка. — Та Приблудова невесть куда сгинула, когда тебя еще и, на свете не было. Ты с какого года?
— С пятьдесят шестого, — сказала Таня.
— А ту в пятьдесят пятом из города выслали... У Тани перехватило дыхание. Неужели это правда, неужели она живет в той же комнате, где жила когда-то ее непутевая мать?
— А вы не помните, дети у нее были? — спросила она.
— Нет... Хотя, погоди, была вроде дочка, так Валька ее матери в деревню сбагрила... Да, точно, еще фото показывала — страшненькая такая, вылитая чукча!
О Господи!
— А за что ж ее выслали? — спросила она, стараясь сохранять спокойствие.
— Ой, девка, тут такое было! Весь дом гудел. Бухгалтера одного у нее на квартире по пьянке прирезали.
— Кто? Она?
— Да нет, полюбовник ее последний, музыкант. Прирезал, а когда его арестовывать пришли из окошка вьгбросился... А с виду вроде интеллигентный такой мужчина, видный из себя, чернявый, вроде как ты... У Тани в груди бешено заколотилось сердце.
— Алексеем звали, — продолжила соседка. — Фамилию не вспомню, но заковыристая такая... Он сюда из лагерей пришел, по реабилитации, политический был, а Эдик, дружок мой, его к себе в оркестр пристроил. В доме культуры играли, по танцплощадкам, ресторанам...
Таня вздрогнула. Вспомнилось, как Никита рассказывал ей, что такое карма рода. Кусочки судьбы родителей передаются детям, как внешность, характер... Они как бы заново переживают жизнь в своих детях...
— А фамилию того Алексея так и не вспомните? — спросила она.
— Что-то не пойму я, девка, с чего это ты вдруг? — Надежда Никаноровна с подозрением посмотрела на нее. — Коли любопытно, постараюсь... Хотя столько лет прошло! Заходи ко мне как-нибудь, квартира восемнадцать, спросишь Поликарпову. За бутылочкой-то, может, и припомню...
— Приду, — пообещала Таня и встала со скамейки — в арке, ведущей на улицу, показалась Галина.
Попав домой, она не стала есть — аппетит пропал, — а вновь подошла к окну, тому самому, из которого, по словам Поликарповой, выбросился ее отец... Она повернула шпингалет, не без труда отодвинула неподатливую раму, ею же самой приведенную в порядок всего год назад, высунулась в окно... У нее закружилась голова... Боже мой, как манит далекий серый асфальт!.. Это не больно. С такой высоты — не больно. Раз — и все! Здравствуй и прощай, Татьяна Алексеевна!
Она резко попятилась от окна, опрокинув стул. Что, жизнь проиграна вчистую? Это в двадцать-то пять? Ну нет, мы еще повоюем, черт возьми! Все еще тысячу раз переменится. Да-да! Сегодня же вот и переменится!
Таня гордо выпрямилась, захлопнула окно и направилась к трюмо. Есть хотелось зверски — но сначала надо привести себя в порядок, нельзя же выходить на люди, даже на коммунальную кухню, такой лахудрой. Отныне никто, даже ближайшие друзья и соседи, не увидит ее распустехой, неряхой...
Ощущение, что критическая точка позади, не покидало Таню ни в этот день, ни назавтра, хотя никаких внешних перемен не произошло. После полудня она заглянула к Никаноровне, прикупив перед визитом бутылочку того же «Аштарака». Бутылочка, впрочем, не понадобилась — бабка была и так изрядно пьяна и молола всякую чушь. Таня скоро поняла, что ничего путного от Надежды Ни-каноровны не услышит.
В тот вечер она была в голосе, и ни пьяный гвалт, ни выходки подгулявших гостей не раздражали ее ничуть. Часам к одиннадцати, когда в зале сделалось потише, а Таня почти отпела свою программу и собиралась спуститься поужинать, к эстраде широким трезвым шагом подошел крепыш в военно-морской форме. Он положил на крышку рояля сотенную и сказал не принимающим возражений голосом:
— Сейчас вы лично для меня споете «Воротник», а потом придете за мой столик. Нам есть о чем поговорить.
Таня, слегка опешив, пригляделась к столь решительному клиенту. С освещенной сцены трудно было что-то разглядеть в полумраке зала, но когда моряк поднял глаза и без улыбки посмотрел на нее, она вздрогнула.
Это был Рафалович.



27 июня 1995

В раскрывшуюся дверь шагнул лысоватый полный мужчина в черном смокинге с атласными манжетами и лагканами. В дверях он развернулся, желая продолжить разговор, но японка закрыла двери и удалилась, и новому гостю осталось только обратить взгляд в комнату. Он чуть кивнул Люсьену, прошел мимо длинного стола и уселся в мягкое кресло возле левой стены. В отличие от бородача, похрапывающего у окошка, мужчина в смокинге имел вид ухоженный и не по-нашему холеный. От него так и несло массажами, соляриями, саунами, заморскими курортами, дорогими лосьонами. Однако, заглянув в его жесткие, холодные глаза, Люсьен окончательно разуверился в мысли, что попал на какую-то подозрительную презентацию: люди с таким взглядом в клиенты на подобные мероприятия не попадают, а если устраивают их, то сами никогда не показываются, препоручая все приспешникам.
— А наш сокамерник прав, — сказал мужчина, ни к кому не обращаясь. — Пять минут полного покоя перед важной встречей — что может быть лучше.
Он потянулся и закрыл глаза.
Люсьен чуть закашлялся, хлебнув не в то горло, а потом спросил:
— Встреча важная, да? Вы что-то знаете?
— Кое о чем догадываюсь, уважаемый господин Шоколадов... — произнес мужчина, не раскрывая глаз. Люсьен подскочил:
— Как, вы меня знаете?
— Доводилось. Хотя и под другой фамилией.
— Но откуда? Вы кто?
— Не бойтесь, не из полиции нравов.
— Но объясните...
— Тс-с. Слышите голоса в прихожей? Сейчас не с вами все объяснят.

0


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Дмитрий Вересов. Чёрный Ворон. Полёт Ворона, книга 2