www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Дмитрий Вересов. Чёрный Ворон, книга 1

Сообщений 21 страница 33 из 33

21

IV

У Тани давно уже выработался свой подход к решению проблем – не дергаться, не зацикливаться, не хвататься лихорадочно за первые попавшиеся варианты, не суетиться. А определить для себя веер самых приемлемых решений, приглядеться, спокойно подождать подходящего случая, – а тогда уже действовать решительно, четко, сочетая импровизацию и сценарные заготовки.
А случай возникнет обязательно – надо только уметь его увидеть.
Летом Таню направили на языковую практику в "Интурист". Выбрала она стандартные двухнедельные туры средней престижности – группы по пятнадцать-двадцать штатников, неделя в Ленинграде, неделя по Руси. В Танины обязанности входили экскурсии по городу и окрестностям, присутствие на всех мероприятиях, улаживание конфликтов, ведение расчетов по туру, светское общение, ответы на вопросы – и плотная слежка за туристами на предмет нелояльного, аморального и просто нестандартного поведения. Все это удивительно напоминало ее работу у Шерова, и Таня справлялась блистательно, вызывая удивление и зависть коллег, профессиональных тургидов. Она пасла группу на протяжении тура, встречая ее в Пулково и провожая там же. После каждой группы Таня сдавала два отчета – финансовый и политический, получала зарплату и два-три дня отдыха, после чего в назначенный час приходила в центральный офис на Исаакиевской и отправлялась за новой группой.
Селили туристов в "Советской", возле Балтийского вокзала. За Таней и ее сменщицей Людой был на лето закреплен в той же гостинице номер 808, уютный, одноместный.
В первый же день работы Таня обратила внимание на молоденьких, хорошо одетых и довольно симпатичных девочек, которые стайками или поодиночке отирались у входа, курили на лавочках в скверике перед гостиницей. Такие же девочки, только посмазливее и понаряднее, попадались и в холле, и в ресторане, и в кафе на этажах. Таня стала запоминать их повадки и лица, приглядываться. Естественно, она с первой минуты поняла, кто это такие, – и у нее начал складываться план. Но прежде надо было кое в чем разобраться и кое-что уточнить.
Как-то, возвращаясь с группой из Павловска, Таня приметила крепких молодых людей, которые подходили к девочкам, перекидывались какими-то фразами, крепко брали их под локоток и уводили внутрь гостиницы. Таня отвела свое стадо в ресторан, но ужинать не осталась, отправилась в кафе на втором этаже. Там она взяла чашку кофе, села за столик у окна, положила перед собой расчетную книжку и листок бумаги и углубилась в бухгалтерию, изредка поглядывая в окно.
Минут через пятнадцать из гостиницы почти одновременно выбежали десятка два девочек, молча и поспешно разбрелись, явно в расстроенных чувствах. Еще через десять минут к входу подъехал автобус без окошек, и те же крепкие молодые люди стали выводить и сажать в него оставшихся девочек. Одни садились понуро и покорно, другие вырывались и что-то доказывали. Автобус отъехал.
От внимания Тани не ускользнуло, что некоторых особенно стильных и приметных девочек в этот вечер у гостиницы не было. Никого из них она не увидела и внутри. Это подтверждало кое-какие Танины предположения.
Другая Танина группа состояла из трех пожилых супружеских пар, одиноких старушек, старичка, двух уродливых перезрелых девиц и Джонни – бородатого разбитного мужичка, коммерсанта из Айовы, который уже в аэропорту начал оказывать Тане усиленные знаки внимания. Таня пошла на контакт, за ужином позволила ему немного порезвиться под столом с ее ножкой и даже кивнула, когда он, склонившись к ее уху, шепотом пригласил ее после ужина в свой номер на рюмочку мартеля.
В его номере Таня не спеша и с удовольствием выпила полбокала мягкого и ароматного коньяку, а потом дружески, но твердо разъяснила Джонни, что входит в ее профессиональные обязанности, а что не входит. На прощание она намекнула ему, что проблема его мужского одиночества при желании вполне разрешима. Расстались они лучшими друзьями, Вечером, когда группа возвратилась из Кировского театра, Джонни подошел к девушке, курившей у выключенного фонтана, обменялся с ней несколькими фразами и, взяв ее под руку, гордо направился в гостиницу. В холле он встретился с Таней. Она подбадривающе подмигнула ему. Девушка была из тех, кто в прошлый раз с плачем выбегал из гостиницы.
Джонни был откровенен с Таней, и она посоветовала ему не экономить на интимных услугах во избежание дурной болезни, кражи или неприятностей с гостиничной администрацией. И порекомендовала обратить внимание на холлы, кафе, ресторан. Приведя новую подругу в номер, следует сразу же отправить ее в душ, а самому подальше припрятать кошелек, оставив лишь заранее оговоренную сумму.
Через день, за ужином, Джонни подсел к молоденькой пышной блондинке в роскошном вечернем платье, которая потягивала через соломинку пепси-колу. По пути он оглянулся на Таню. Та еле заметно кивнула – эту блондинку она давно заприметила и даже знала, что ее зовут Анджела.
Джонни вступил с Анджелой в разговор. Минуты через три она встала и плавной походкой покинула ресторан. Джонни допил коктейль, принял от невозмутимого бармена нераспечатанную бутылку "Мартини", расплатился и вышел.
Таня встала. Пора действовать. Ах, как сладок ты, охотничий азарт!
Она вышла в холл гостиницы, миновала стойку администрации, улыбнувшись знакомой дежурной, и направилась в дальний конец к телефонам-автоматам.
Порылась в сумочке, нашла монетку, опустила, набрала номер.
На стойке администрации оглушительно зазвонил телефон. Дежурная сняла трубку.
– Старшую, – сухим, начальственным голосом сказала Таня. – Кто у вас там сегодня, Зуева?
– Д-да, – сказала дежурная. Таня краем глаза увидела, как она, прикрыв ладонью трубку, крикнула: – Наталья Семеновна, вас! Возьмите трубочку.
– Слушаю, – раздалось в трубке через несколько секунд.
– Северо-западное управление, капитан Медникова, – безапелляционно произнесла Таня. – В двадцать один ноль-ноль силами городского УВД и нашего управления в вашем учреждении проводится оперативное мероприятие. Прошу оповестить персонал, сохранять полное спокойствие и оказывать всяческое содействие...
– Какое, простите, мероприятие? – спросили на том конце.
Таня ждала этого вопроса. Она моментально сменила чеканный бюрократический тон на бабски-раздражительный:
– До чего вы, женщина, непонятливые! Русским языком вам говорят – на блядей облава!
– Так ведь была уже...
– То было профилактическое мероприятие Ленинского райотдела, – с прежним металлом в голосе проговорила Таня.
– А т-теперь? – голос в трубке дрогнул.
– Полномасштабная операция, – сказала Таня и незаметно нажала на рычаг телефона. Продолжая что-то говорить в трубку, она покосилась в направлении администраторской. Из двери позади стойки вышла представительная, похожая на народного депутата женщина и что-то взволнованно и тихо стала говорить дежурной.
Этот ход Таня рассчитала во всех подробностях. В сущности, неважно, примут ее звонок за чистую монету или нет. Она внутренне ликовала в предощущении глупых физиономий, когда сообразят, как их провели... Ну, не поверят, начнут выяснять про Северо-западное управление и капитана Медникову – вечер, никого на месте нет... А вдруг правда? А вдруг, сохраняя инкогнито, позвонил и предупредил "наш человек в Гаване", в существовании которого Таня нисколько не сомневалась? Даже если тот, а скорее всего та, на кого в конечном счете и был рассчитан звонок, решит, что это провокация, она обязательно известит своих девочек – как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть.
Таня взглянула на часы. Три минуты девятого...
Звонки по номерам начнутся, скорее всего, через полчаса, чтобы красотки, которые уже при деле, успели хоть что-нибудь заработать... А теперь ей самой надо бы поспешить.
Подойдя к дверям комнаты Джонни, Таня прислушалась. Шум воды. Это хорошо.
– Кто? – крикнул по-английски раздраженный голос.
– о Джонни, это Таня! Срочно! Чрезвычайное происшествие! – крикнула она в ответ.
– Иду!
В дверях появился сердитый Джонни, еще в брюках.
– Какого черта... – начал он.
Таня вытащила его в коридор и зашептала:
– Облава! В гостинице полиция и КГБ! Твою девочку посадят в тюрьму, а тебя вышвырнут из страны и сообщат в госдеп!
– Что-о?! – заревел Джонни. Таня поспешно зажала ему рот рукой.
– Тише! Доверься мне. Возьми пиджак и деньги, спускайся в бар и посиди там. Я останусь с девочкой, а когда они придут, скажу, что это моя кузина, или еще что-нибудь. Мне они поверят...
– Но я... я заплатил вперед...
– Не беспокойся. Через полчасика позвонишь снизу в номер, и я скажу, были они или нет. Если все будет нормально, ты поднимешься. Я уйду, а ты получишь свое. Во второй раз они не заглядывают.
Джонни облегченно выдохнул.
– Таня, я твой должник. Ты только скажи...
– Потом сочтемся. Поспеши!
Через две минуты из ванной вышла распаренная, благоухающая Анджела, обернутая в белое махровое полотенце.
– Джо-онни, – промурлыкала она, обернулась – и застыла в полном изумлении.
На кровати вместо Джонни она увидела совершенно голую рыжеволосую красотку со смутно знакомым лицом. Та нежно ей улыбалась и шептала:
– Ну, иди же ко мне, моя сладенькая!
Таню заносило черт знает куда. Она это понимала, но как хотелось приколоть дуреху!
– А... а Джонни?
– Он скоро придет. Мы с Джоником взяли тебя на пару. Сначала я, потом он... Господи, что она несет?!
– Я коблих не обслуживаю. – Анджела глянула волчицей.
Тут Таня побледнела. Знакомое чувство обожгло, как пощечина. Змеиным шепотом она произнесла:
– Не груби, солнышко. Три счетчика. Джоника на пятнашку зарядила?
– На двадцатку...
– Грины по три сдаешь? – решила поломать ее Таня.
– По четыре...
– Ой, врешь, сладенькая... Но на первый раз прощаю – такая ты пампушечка! Смотри сюда.
Рыжая потянулась, достала со столика сумочку и извлекла оттуда четыре хрустящих новеньких пятидесятки.
– Хороша икебана? Твоя будет – и Джоник добавит, само собой... Теперь иди ко мне, моя богинечка...
В раже своем готовая на все, пошла ва-банк, забыв про омерзение, которое только что испытывала от этой шлюшки.
– Я... я не умею...
– А тут и уметь ничего не надо. Брось полотенчико, ложись сюда и прикрой глазоньки... Я покажу тебе кусочек рая...
Телефонный звонок был громким и противным.
– М-ням, – сказала Анджела, не выпуская из пухлых губ Танину грудь, и махнула свободной рукой – мол, ну его!
– Возьми трубку, сладенькая, – сказала Таня, чуть отодвигаясь, – наверное, что-нибудь важное.
Или Джоник.
Анджела выпустила Танину грудь, поцеловала ее в губы и, присев на кровати, взяла трубку.
– Хэлло! – сказала она. Лицо ее тут же изменило выражение. Она слушала внимательно, испуганно, изредка вставляя:
– Да... да... поняла.
Бросив трубку, она молча кинулась одеваться.
– Что случилось, кисонька? – лениво спросила Таня.
– Одевайся скорее, – взволнованно проговорила Анджела, безуспешно пытаясь натянуть трусики – обе ноги она просунула в одну, как бы это сказать... штанину, и теперь трусики упорно не лезли выше колен.
– Эй, порвешь, – предупредила Таня. – В чем дело-то?
– Менты идут по всем номерам... Большая облава!
– Ну и что?
Анджела изумленно взглянула на безмятежную Таню.
– Чего ты испугалась, глупенькая? Мы сейчас спокойненько оденемся, сядем за столик, выпьем вина, поболтаем. А шмон придет – так что с того? Имею я право после трудового дня посидеть с подружкой в собственном номере?
– Но номер-то не твой!
– И что? Мы пиджачок Джоника в шкаф повесим, а если спросят, я скажу, что поменялась номерами с туристом – на уличный шум жаловался.
Видя, что Анджела смотрит по-прежнему встревоженно и удивленно, Таня пояснила:
– Я ведь здесь на совершенно законном основании. Работаю в "Интуристе", живу здесь с группой... Ну, наливай, что ли, подруженька, если оделась уже. Или нет, причешись сначала.
И Таня не спеша стала одеваться.
Уже сидя за столом и разглядывая на свет бокал с темно-красным "мартини", Таня спросила:
– Кто звонил-то?
– Мадам, – сказала Анджела и тут же раскашлялась, поперхнувшись.
– Кто такая, как зовут?
Таня уже стряхнула с себя наваждение. Голос стал жестким и требовательным.
Анджела посмотрела на нее с невыразимой мукой.
– Так ты легавая?
– Неужели похожа? – Таня улыбнулась и поняла, что дамочка сломалась.
– Нет.
Анджела решительно тряхнула головой; Испугалась. Таня заметила страх, промелькнувший в глазах девушки.
– Ну вот видишь. А мадам мне нужна по делу. Интересному делу.

Она играла с Анджелой, как кошка с мышонком.
Розовым мышонком...
– Ой, расскажи!
– Попозже. Сначала про мадам.
– Зовут ее Алевтина Сергеевна. Она в верхнем ресторане работает, метрдотелем. Строгая такая, партийная, ни за что не скажешь...
– И у нее все девочки под началом?
– Ты что, только самые клевые! – Анджела самодовольно улыбнулась. – Пятерых я знаю, а других только так – по лицам. Многие по вызову приезжают...
– Она сейчас работает?
– Каждый вечер. А что?
– В общем, я останусь тут Джоника караулить, а ты допивай, сходи к своей Алевтине Сергеевне и скажи ей, что я жду ее ровно в одиннадцать в дальнем правом холле второго этажа. Там, где большой аквариум, знаешь?
– Знаю. А если она не захочет?
– Тогда скажи ей, что всю телегу насчет облавы пустила я.
Анджела посмотрела на Таню с каким-то даже благоговением.
– Ну, ты даешь!
– Не даю, а беру, – уточнила Таня. – Все, что мне надо. Ну, иди, только обязательно потом возвращайся, а то Джоник расстроится. И денежки не забудь...
Анджела встала, протянула было руку к лежащим на углу столика деньгам, но на полпути отвела ее. – Не возьму, – тихо и хрипловато сказала она. Таня поднялась, подошла к Анджеле, прижала к себе и поцеловала. Языком она раздвинула ей губы и просунула язык глубже в рот. Анджела ответила тем же. Поцелуй получился страстным, но недолгим. Таня разжала объятия и отошла на полшага.
Неожиданно для себя девица отъехала умом. Это было видно по растерянному виду и блаженным глазкам. Как в народе говорят, попробуешь пальчика – не захочешь мальчика. Взяв со стола салфетку, Таня кинула ее Анджеле.
– Губки оботри, солнышко.
Пока Анджела вытирала губы и заслезившиеся глаза, Таня вынула из сумочки еще шесть пятидесяток и добавила их к четырем.
– Посмотри на меня, – сказала она Анджеле. Та посмотрела.
– Здесь пять сотен, – продолжила Таня. – Они твои. Купи себе что-нибудь хорошее – от меня. Если не возьмешь, я обижусь. Это не плата за услугу.
Анджела кинулась к Тане с объятиями. Та мягко, но решительно отстранила ее:
– Иди. И сделай все, как я просила. Ради меня. Анджела пошла к дверям. На пороге она остановилась, раскрыла сумочку, достала из нее двадцатидолларовую бумажку и положила на резную консоль.
– Я не приду, – сказала она. – Не могу сегодня...
– Понимаю, – сказала Таня. – Ступай. Я навру ему что-нибудь.
Она не стала дожидаться Джонни. Раз до сих пор не позвонил, значит, нашел другое развлечение. А если даже и нет – утром можно объясниться.
Таня вышла из номера и захлопнула дверь. В коридоре, по пути в свой номер, она столкнулась с Джонни. Он шел в обнимку с двумя пьяными финнами, размахивая ключами. Из кармана у него торчала непочатая литровка "Столичной". Финны тоже были не пустые.
Джонни тупо уставился на нее, но тут же расплылся в улыбке.
– О, мисс Танья! – радушно проревел он. – Это мои друзья! Мир-дружба! Пойдемте с нами, а?
– В другой раз, Джонни!
Джонни посмотрел на нее с пьяной обидой, но, моментально забыв о ней, подхватил новых друзей, и все трое, гогоча, двинулись к нему в номер продолжать веселье.
Таня вошла к себе, захлопнула дверь, направилась в ванну и вымыла лицо теплой водой с мылом.
Потом посмотрелась в зеркало.
– Партийная, говоришь? – пробормотала она. Она не стала подкрашивать губы. Раскрыв стенной шкаф, она сняла с вешалки строгий серый пиджак и юбку к нему. Одевшись, она положила в карман ключ, зажигалку и пачку сигарет, взяла со стола недочитанный английский детектив и, захлопнув дверь, направилась к лифту.
Таня села на диванчик в холле с аквариумом, раскрыла книжку и стала читать.
– Таня?
Таня подняла глаза. Перед ней стояла подтянутая женщина средних лет в строгой гостиничной униформе. Бесцветные волосы уложены в высокую прическу. Узкие, поджатые губы. И ледяные глаза.
– Да, это я.
Обе одновременно достали из карманов одинаковые сигареты – длинноствольный "Уинстон" – одновременно протянули друг другу, посмотрели на пачки, и одновременно расхохотались.
Алевтина Сергеевна плюхнулась на диван рядом с Таней.
– Ну, рассказывай, темнилка рыжая!
После нескольких удачных проб деловое сотрудничество стало регулярным. Анджела, ставшая кем-то вроде связной между Таней и Алевтиной Сергеевной, привезла заграничную папку с твердыми пластмассовыми корочками. В этой папке было в алфавитном порядке подколото тридцать шесть тонких прозрачных папочек со своего рода "личными делами": имя или псевдоним, возраст, основные антропометрические характеристики (рост, вес, объем груди, талии, бедер, длина ноги в шаге, размер одежды и обуви), главные ролевые характеристики ("гаврош", "тургеневская девушка", "поэтесса-интеллектуалка", "генеральская жена", "африканская страсть", "невеста-девственница", "вокзальная", "пастушка", "эсерка Каплан", "Снежная королева", "партайгеноссе" и так далее, включая даже "мясника"), любимые позы и виды соитий, индивидуальный прейскурант на основные и дополнительные услуги и телефон диспетчера Оксаны Сергеевны. Это была родная сестра Алевтины, жившая на алименты от мужа – полковника милиции. Таня эту сестру не видела ни разу, хотя по телефону общалась регулярно. В некоторых делах имелись особые отметки типа "храпит", "спиртного не давать!", "забывшись, кусается", "ценности прятать от греха!".
К каждому делу прилагался стандартный набор цветных фотографий: лицо крупным планом и пять в полный рост – одна в одежде и четыре без оной – вид спереди, вид сзади и две произвольные, наиболее эффектно подчеркивающие искусство фотографа и прелести модели. Потом, когда некоторые фотографии изрядно затрепывались, Таня придумала делать новые прямо на ранчо. Джабраил, мастер на все руки, наловчился щелкать девочек не хуже анонимного фотографа Алевтины.
Этот бесценный альбом Алевтина составила специально для Тани, почувствовав, видимо, что с появлением "темнилки" ее собственный бизнес выходит на качественно иной уровень.
Изучив папку, Таня вынула из нее одно дело – Анджелы, "начинающей актрисы". Его она не станет показывать никаким гостям, а прибережет для личного пользования.
Папка лежала прямо в гостиной, и Таня охотно показывала ее всем гостям. Они смотрели, как правило, делали свой выбор, вместе с Таней составляли график и приблизительную смету. Потом Таня звонила диспетчеру, оставляла заказ и согласовывала технические детали. Иногда требовалось внести изменения. Скажем, кто-то мог заболеть, влипнуть в неприятность с милицией – такое изредка случалось, – или отправиться с надежным клиентом в путешествие. Тогда Таня обсуждала изменения с гостем и только после этого делала повторный звонок.
Девочки добирались автобусом, электричкой или приезжали на такси. Иногда их привозил на "Волге" Джабраил. Сначала безмолвная Женщина отводила их в Танин кабинет, где Таня проводила с ними предварительную беседу о нюансах предстоящей работы и давала на подпись заранее составленный счет в двух экземплярах. Этот счет Таня всегда составляла с десятипроцентным люфтом, чтобы сразу пресечь всякие споры и разногласия. И только потом девочки вместе с Таней шли к гостям. Покидая ранчо наутро, а то и через день-два, они забирали с собой один экземпляр счета, который затем передавался Алевтине, а второй Таня складывала в особую коробочку – Папику к оплате.
Девочкам гости не платили ничего. Выпрашивать у них что-либо запрещалось категорически под угрозой колоссального штрафа или увольнения – здесь вам не гостиница. Таня об этом даже не напоминала, уповая на доходчивость наставлений Алевтины. И действительно, ни одного такого случая замечено не было. Очень часто гости делали девочкам подарки по собственной инициативе. Это не возбранялось.
Собственно оплата услуг Таню не касалась совершенно. Некоторые гости оставляли деньги Па-пику или, в его отсутствие, Джабраилу. В других случаях Папик брал все расходы на себя. Раз в месяц Таня суммировала накопившиеся счета, заносила итог в специальную графу домашнего гроссбуха и показывала Папику или Джабраилу. Джаба приносил соответствующую сумму денег, складывал в портфель и ехал в город, на квартиру диспетчера. Там его ждала Алевтина. Она пересчитывала деньги, сверяла сумму по тем счетам, которые хранились у нее, и забирала деньги, выдавая Джабраилу расписку, которую Джабраил привозил и отдавал Папику. Девочки получали зарплату непосредственно у Алевтины. И никто, кроме Тани и Алевтины, не знал, что пять процентов комиссионных со всей суммы откладывались на счет Тани, и она могла получить их у Алевтины по первому требованию и без всякой расписки.
Эта схема начала работать в сентябре. Папик узнал о ней в начале августа, когда Таня привезла очередную группу в Москву и в свободный вечер, предварительно созвонившись, приехала к нему на квартиру. Тогда он отмолчался, но судя по тому, что уже в сентябре удвоил ей жалование, а с октября накинул еще, Танину инициативу оценил очень положительно.
Раз в месяц к Тане приезжала Анджела, но ее визиты на ранчо были преимущественно деловые. Она привозила от Алевтины новые "личные дела", изымала дела уволившихся по состоянию здоровья, семейным обстоятельствам (т. е. удачному выходу замуж, как правило, за иностранца) или, наоборот, в связи с переходом на другую работу (в большинстве случаев, принудительную). Они ужинали с Джабраилом или с гостями, которым Таня представляла Анджелу как свою подругу. Потом, по указанию Тани, Женщина стелила Анджеле постель на диванчике прямо в Таниной спальне. Естественно, как только Женщина закрывала за собой дверь, Анджела перепрыгивала в Танину широкую кровать. Ночь принадлежала только им.
К особам с нетривиальной половой ориентацией Таня себя не причисляла, и памятная постельная сцена, с которой, собственно, и началось знакомство с Анджелой, была с ее стороны сугубо деловой авантюрой. Ну, и любопытство, конечно – хотелось лично испытать, что это за "розовая любовь", о которой столько читала у Жаклин Сьюзен. Однако теперь Таня была вынуждена признаться себе, что "это дело" оказалось несравненно приятнее и волнительнее, чем стриптизы перед Генералом или игры с Папиком. Главным образом, из-за пьянящего привкуса крайности, недозволенности. До чего же сладко постоянно переступать через грань – а без этого до чего серо и скучно!
Утром Таня подвозила Анджелу до метро, а сама ехала дальше, в университет. Жизнь была прекрасна и удивительна. Но это еще прелюдия, цветочки. А ягодки, конечно, впереди.

0

22

Глава четвертая
НЕБО В АЛМАЗАХ
27 июня 1995

Когда неделю назад Иван Павлович вместе с обычными рекламными листовочками вынул из ящика явно нездешнее послание от неведомых Розенов, он был крайне озадачен. Случайная ошибка исключалась – на конверте стоял его адрес и фамилия, которая повторялась и на самой карточке. Всю ночь гадал, что бы это значило, и под утро нашел единственное относительно достоверное объяснение.
Как-то еще в начале зимы в лениздатовском буфете к нему подсел чуть-чуть знакомый молодой литератор по фамилии Дресвистов – Иван Павлович произведений его не читал да и не мог читать, поскольку они нигде еще не публиковались – и сообщил, что намеревается издавать альманах современной некоммерческой литературы на паях с какой-то международной еврейской организацией. Первый выпуск планируется, естественно, пробным, и никто никаких денег не увидит, зато и за публикацию платить не надо, и во всем мире прочтут, и вообще какая баснословная реклама за бесплатно. Иван Павлович не очень понял, при чем здесь он и какое отношение к евреям имеет сам Дресвистов – юноша облика явно славянского и даже деревенского. Но тот с такой горячностью заговорил о грядущих благах, о поездках, круизах, пальмах, ананасах и международных премиях, что Иван Павлович размяк, повез Дресвистова к себе на Охту, напоил чайком и отдал ему свой двадцатилетней давности непристроенный рассказ про художника-авангардиста, у которого жена ушла к майору Финансову.
Рассказ, откровенно говоря, был так себе, хотя с другой стороны, коммерческим его никто назвать не рискнул бы. Дресвистов, человек дела, тиснул рассказ, как и обещал, и даже выдал Ивану Павловичу два экземпляра альманаха – серой тетрадочки в шестьдесят страниц на туалетной бумаге. Представлены в нем были авторы, из США, Израиля, России, Латвии и Украины. Никого из них, кроме себя, Иван Павлович не знал. Вещицы были все больше какие-то странненькие, так что даже юношеский опыт Ивана Павловича на их фоне поражал зрелостью взгляда и основательностью письма. Должно быть, кто-то там, за бугром, скорее всего, этот самый Розен, прочел-таки это нелепое издание и, выделив нечто, не лишенное таланта, решил побеседовать с молодым автором и даже чем-нибудь М поддержать. Неплохо бы материально, конечно, но на это Иван Павлович особо не рассчитывал. Вот я если бы он был юношей или евреем... Однако ни закрашиватъ седину, ни надевать на шею магендовид Иван Павлович не собирался. Несолидно для русского писателя! Вот побеседовать – отчего бы не побеседовать? На всякий случай Иван Павлович заблаговременно положил в сумку "представительский набору, два номера "Искусства кино" с его статьями (в примечаниях упоминались и сценарии И. П. Ларина), затрепанную книжечку "Участковый Тарасова", сборник "Рассказы ленинградских писателей 1983 года" и самое кассовое свое произведение – повесть "Падлам", опубликованную шесть лет назад в "Неве", тут же экранизированную (продюсер оказался жуликом, фильма так никто и не увидел, а Иван Павлович получил только грошовый аванс и много попорченных нервов), и выдержавшую с тех пор три переиздания. Подумав, он присовокупил несколько небольших рукописей – стихи, мистическую мелодраму "Коридор зеркала", фрагменты начатого во студенчестве и оставшегося незаконченным романа "Поступь слонам". Это на случай, если речь пойдет о высоком искусстве.
Перепроверив содержимое сумки, Иван Павлович сунул в карман ключи и пачку "Беломора" и вышел из квартиры.
На Заневском бодрость оставила его. Захотелось обратно, на тахту, к телевизору. Начинался рабочий день, на остановках толпились люди, другие спешили на площадь, к метро. Иван Павлович закурил и двинулся туда же, но не на метро, а дальше, к мосту.
С каждым шагом чуть-чуть прибывали силы. На мост он ступил уже выпрямившись, твердым шагом, а с моста сходил уже чуть не вприпрыжку. По Неве гулял свежий ветерок, погожее утро улыбалось.
Где-то возле Полтавской он почувствовал, что устает, что путь впереди неблизкий и часть его можно бы и проехать. Он втиснулся в подошедший троллейбус, некоторое время притирался, стараясь поудобнее разместиться в объеме, выпавшем на его долю, и лишь затем смог обратить внимание и взор на окружающее.
За окном плыл Невский, неузнаваемо изменившийся за последние годы – и особенно на уровне первых этажей, что, собственно, и мог видеть притиснутый к компостеру Иван Павлович. Новые вывески, новые лавки, кафе, новые люди, не очень понятные Ивану Павловичу... Впрочем, попадались и другие, из его времени – а в троллейбусе и вовсе ехали только такие. Троллейбус – это вообще вне перемен в течение жизни, это для каждого – постоянное. У кого-то состарилась мама, дети подросли и разлетелись в дальние края, внуки народились, зять десять лет деньги копил, да так квартиру и не купил, брата убили в Цхинвале, племянник женился и развестись успел, и снова жениться... а троллейбус все катит, как в шестидесятые, в семидесятые, в восьмидесятые – те же маршруты, та же публика, те же контролеры. Меняется лишь плата за проезд.
У Литейного люди схлынули у передних дверей, и на секунду, пока не зашли новые пассажиры, там стало свободно, даже пусто. Взгляд Ивана Павловича упал на открывшуюся заднюю стенку водительской кабины – и он вдруг вскрикнул. Стоявшие рядом взглянули удивленно и встревоженно, дружно отодвинулись на шажок. Но ему не было до них никакого дела...
То ли водитель – или его напарник – был большим эстетом и любителем недавней старины, то ли наоборот, нисколько не интересовался художественным оформлением кабины и сохранил его в том виде, в каком получил от предшественника, – это ведь неважно. В любом случае прямо на Ивана Павловича с так хорошо знакомого ему, чуть выцветшего календаря пятнадцатилетней давности смотрели те самые, неповторимые, бездонные, получившиеся на фото аквамариновыми глаза. Из прошлого обращалось к нему лицо с нежным овалом, пухлые, чуть приоткрытые губы, слегка вьющиеся черные волосы. Сомнения не оставалось – это была она. Она... Все то немногое, что осталось в этой жизни, отдал бы, лишь бы не знать этого лица, не видеть никогда, не вспоминать – или же иметь перед глазами каждый день и час – но живое, любящее, любимое...
Он рванулся к выходу, но поднимающиеся в троллейбус люди затолкали его обратно с обычными в таких случаях репликами:
– Спать меньше надо!
– Ишь, залил глаза с утра пораньше!
И далее в том же духе. Иван Павлович не реагировал, будто и не слышал, лишь сгорбился весь и упорно выворачивался спиной к кабине. Возле "Елисеевского" он сошел и, не разбирая дороги, засеменил прочь – куда угодно, забыв обо всем, лишь бы подальше от этого троллейбуса, от старого календаря, от этой мучительной красоты и мучительных воспоминаний...
...Если бы он очнулся на несколько секунд позже, катастрофа была бы неизбежна. Первым пришло осознание вкрадчивого женского голоса:
– Сто пятьдесят и?..
– Извините, – срывающимся голосом пролепетал Иван Павлович. – Я передумал. Мне, пожалуйста, кофе и... стакан пепси-колы.
Буфетчица безропотно налила требуемое и молча вынула из кулака Ивана Павловича деньги. Зажав в дрожащих руках чашку и стакан, Иван Павлович двинулся к дальнему столику. Тяжелая сумка соскользнула с плеча и повисла на локте. Иван Павлович поставил кофе и пепси на стол, плюхнул сумку под стол и тяжело опустился в кресло.
Надо же! Надо же! А впрочем, календарь тогда нашлепали миллионным тиражом, и ничего, в сущности, нет сверхъестественного, что... Ладно, будем считать, что ничего не было, что все как всегда. Только вот руки дрожат...
Часы над стойкой показывали самое начало десятого. От угла Большого и Второй линии, где он сейчас находился, оставалось пройти весь Васильевский остров. Времени более чем достаточно. Идти медленно, дышать поглубже, не думать о... Но как не думать, когда стоит лишь закрыть глаза, и лицо с этого календаря светится на изнанке век! Все. Все. Довольно.
Иван Павлович нарочито медленно допил кофе и поднялся...



(1976)

I

Проводив глазами Павла, оттаскивающего на перрон последнюю коробку, Таня села в машину и завела мотор. Надо было спешить. Папик особо подчеркнул, чтобы сегодня к ужину не опаздывала – можно подумать, у нее есть обыкновение опаздывать! А по дороге надо забрать билеты для Розен-кранца, засвидетельствовать почтение Терентию Ермолаевичу из Охотничьего треста, договориться с ним насчет вертолета для большого волчьего поля, уточнить день, потом забросить мамочке Адочке голландский стиральный порошок...
Таня ехала по заснеженному городу, и мысль ее непрестанно возвращалась к Павлу. Поди же ты – заскочила случайно в факультетский буфет, увидела его, и чуть ноги не подкосились. Почудилось, будто это Генерал. Со спины та же крепкая, поджарая фигура стайера, тот же стриженый темно-русый затылок, а когда он начал разворачиваться и показал профиль, сходство сделалось совсем полным. Однако анфас это был совсем другой человек – чертами вроде и похож на Генерала, разве что лоб повыше, но выражение, тональность лица... И все-таки где-то она видела это лицо, определенно видела. И только когда подошел Ванечка Ларин, сначала к ней, а потом и к тому парню, Таня определенно вспомнила: Павлик Чернов, Поль, брат Никиткиной одноклассницы Леночки Черновой, которую все звали Елкой, признанный предводитель "мушкетеров" – тех же Никитки, Ванечки Ларина, Елки и примкнувшего к ним Леньки Рафаловича, Елкиного Ромео... Надо же, какой стал – вылитый Марлон Брандо в молодости, брутальный персонаж. Наверное, девочки направо и налево штабелями падают...
В свою компанию Никита ее не приглашал. Интереса к "мушкетерам" Таня брату не показывала никогда, но тянулась всей душой в их благородный круг. Однако братец был ревнив, и Таня понимала, что ее туда он не допустит.
Павел же всегда был особенный. Наслышанная о нем еще в школе, она в его присутствии приосанивалась, повышала голос, чтобы заметил. Потом, из-за Генерала, и думать забыла. И вот надо же, встретились...
Очень хорошо, что рядом с ними тогда оказался Ванечка, собрат-филолог. Таня была, пожалуй, единственной из признанных факультетских красавиц, которая не только не убегала, завидев Ларина, но и вполне дружески с ним общалась. Объяснение тому было простое: любовью к ней Ванечка переболел еще в школе и теперь держался с ней настолько спокойно, будто она в его глазах утратила не только красоту, но и половые признаки вообще. Для него она была "сестренка настоящая", поскольку всегда одалживала на бутылочку-Другую, а долга никогда не спрашивала.
Как-то раз, уже изрядно под газом, он выцыганил у нее целый червонец и в приливе чувств назвал ее "братком". Таня притворно нахмурилась и отвела руку с червонцем в сторону.
– Да ты, Ларин, уже назюзюканный сверх меры. Какая я тебе "браток"?!
– Настоящий! Сестренка-то, даже самая клевая, больше трехи не даст.
Таня рассмеялась и подарила Ванечке второй червонец, призовой.
И вот теперь это чудо в перьях женится, а Павел специально заехал за ним на факультет, чтобы отовариться к свадьбе в обкомовском распределителе и отвезти продукты на черновскую дачу, где, собственно, и будет гулянка. Не ее, конечно, дело, но лично она таким, как этот Ванечка, вообще запретила бы жениться. Ох, и нахлебается с ним его будущая жена, как ее... Татьяна. Тезка.
Иное дело Павел... Хоть времени у нее было впритирку, неожиданно для самой себя предложила подбросить их до распределителя, а потом и до Финляндского. Хотелось еще хоть полчасика побыть с ним рядом... Теперь она с ним на равных. Не сомневалась, что сейчас-то уж он ее заметил. Волнение накатило легко и приятно. "Чистый он, как прозрачный" , – подумала Таня. Захотелось умыться самой, . вывернуть себя наизнанку, ополоснуть в прохладных струях дождя и ни о чем не помнить, не думать. Все забыть. Что было и что будет. Сейчас, через час, к вечерочку, поздней ночкой...
Поставив машину в гараж, Таня побежала в подвал под циркулярный душ. В шкафчике, где она держала шапочку и полотенце, ее ждала записка. "22.30. № З". Таня прочла, вздохнула и встала под душ. Сегодня Папику хочется любви...
Ужин она организовала так, чтобы сытые и умиротворенные гости начали часам к десяти позевывать и искать повода удалиться на покой. Что ж, покой так покой. Не считаться с волей гостя – не в правилах этого дома. Пожелав всем спокойной ночи, Таня зашла к себе, переоделась в халат и тихо спустилась в подвальный этаж, где были оборудованы душевая и сауна. В предбаннике она сразу жб подошла к особому вишнёвого дерева шкафчику, в котором находились наряды весьма своеобычные.
Таня отобрала из них те, которые соответствовали "номеру три"...
Посреди выложенной голубой кафельной плиткой комнаты на биде восседал Шеров в разодранной телогрейке и немереных линялых ситцевых трусах, спущенных на колени. Под белой задницей журчала вода. Таня подошла к нему, уперла руки в бока и заорала благим голосом:
– Ты чё расселся, дармоед!
– Ну шо ты, любонька, хай подымаешь? – Изо рта разило крутым перегаром.
– Нажрался, кобелина!
Ей хотелось расхохотаться, но это не входило в условия. Попервой, едва захихикав, она получила такую отповедь, что помнила каждое его слово. Хоть и казался тогда пьяным, на деле было все не так. Науку эту усвоила, но и обиды своей не забыла.
– Лапушка... – осоловело заплетался языком босс. – Иди что покажу... Она подошла ближе.
– Чё ты показать-то можешь?
– А ты?
Руки его развязали штрипки на байковом халате больничного покроя. Халатик распахнулся, открыв глухой блекло-розовый бюстгальтер, прячущий Танину грудь. Застежки из белых пуговиц. Простеган белой суровой ниткой. Длинные салатного цвета панталоны были ей совсем не по размеру. Болтались чуть не до колен. В таком обличье можно увидеть старую торговку на одесском пляже, которая одновременно работает и загорает. Белье фирмы "Сто лет Коминтерну". Шерова же это чрезвычайно возбудило.
– У-у, кобель!.. – сокрушенно покачала головй на это зрелище Таня и, нагнувшись пониже, медленно закрутила кран биде. Босс с размаху, по-хозяйски, шлепнул ее по заду.
– Тьфу ты, лошак скаженный! – сплюнула она и, прихватив шланг, тонкой струйкой воды остудила его плоть.
Папик затрясся, сполз на дол. Взяв шефа под мышки, Таня поволокла его на выход,
На этом ее роль заканчивалась: кульминировать о Папик предпочитал в одиночку. Так что любовь получалась стерильная, можно сказать, целомудренная. Другой Вадим Ахметович не признавал. Надо полагать, смолоду приучился, используя его же выражение, "минимизировать негативные последствия". Как то дети, дурные болезни, лишние эмоциональные и материальные обязательства, душевный дискомфорт и пустую трату времени. Теперь по-настоящему уже и не может, наверное, да и не хочет, привык. А что – весело и необременительно, и можно отыгрывать роли, на которые в жизни ни за что не подписался бы. Таню же такое положение вещей устраивало идеально...
Через минут двадцать, совершенно трезвый, он варил ей кофе, как истый дамский угодник после интимной близости.
– Папик, я замуж хочу, – неожиданно для себя сказала Таня
Шеров выпрямился и вопросительно пocмотpeл на нее.
– Замуж вообще или замуж конкретно?
– Замуж конкретно.
– М-да, – сказал он. – Не ожидал, хотя ситуация классическая. Что ж, отвечу тоже по классике: "Когда бы жизнь семейным кругом я ограничить захотел..."
Таня с улыбкой поцеловала Шерова в лоб. Ну и самоуверенность!
– Папик, милый, ты-то тут при чем?
– Тогда кто же?
Она рассказала ему все то немногое, что знала про Павла.
– Да, – сказал он, немного подумав. – Неожиданно, но очень перспективно. Сын того самого Чернова, обкомовского? Ты уверена?
– Господи, да я ж у них в доме бывала. Давно, правда.
– А осилишь?
– Или! – Таня весело подмигнула.
– Чем, говоришь, он занимается?
– Павел? Камнями какими-то. Геолог. Могу разузнать поточнее.
– Разузнай, пожалуйста... А вообще так у нас с тобой получается: замысел твой я одобряю, но отпустить тебя в ближайший год-два не могу. Ты мне здесь нужнее.
– Возьми замену.
– Кого?
– Анджелу, например. Шеров поморщился.
– Это после тебя-то?.. Хотя некоторые задатки в ней есть... Что ж, начинай потихонечку вводить в курс дела. Я через годик проэкзаменую, и если справится – отпущу тебя.
– А если его за этот год у меня уведут?
– Это уже твои проблемы. Постараешься – не уведут.

0

23

II

Направленность научных изысканий Павла Дмитриевича Чернова определилась благодаря случаю, совершенно анекдотическому.
Он тогда только что закончил университет и работал на ставке "мнс-бс-бз" (младший научный сотрудник без степени и без звания) в лаборатории, возглавляемой молодым доктором наук Кухаренко. Лаборатория занималась физическими характеристиками промышленных минералов и была загружена множеством заказов от самых различных ведомств. Работы было невпроворот, графики жесткие, зарплата мизерная, но Павла все это устраивало – живя в доме, мягко говоря, обеспеченном и не собираясь пока что обзаводиться собственной семьей, материальных забот он не ведал, да и потребности его были невелики. Работая у Кухаренко, он набирался бесценного опыта, создавал прекрасный задел на будущее – и еще ему очень нравилось то, что лаборатория относилась к числу очень немногих советских научных учреждений, где действовал только "гамбургский счет". Здесь не задерживались ни дураки, ни имитаторы кипучей деятельности, мастера завиральных планов и блистательных отчетов, ни те, кто стремился выдвинуться в науке за счет активной работы по линии месткома или парткома, связей или личного обаяния, ни "местоимения" – люди, замордованные жизнью, распростившиеся со своим профессиональным достоинством или изначально его не имевшие и приходящие на работу только просиживать штаны. Таким здесь очень быстро становилось неуютно, и они спешили подыскать себе какое-нибудь менее обременительное местечко. Не менее важным для Павла было и другое обстоятельство: в лаборатории не придавалось абсолютно никакого значения тому, что он сын "того самого" Чернова. Как-то раз он вышел в коридор покурить и наткнулся на Кухаренко. Вид у шефа был сердитый и озабоченный.
– Вот что, Чернов, – сказал Кухаренко, – мне только что звонили из АХУ, к ним поступили шайбы, которые мы заказывали еще в прошлом квартале. Паньшин в командировке, лаборант загрипповал. Так что придется тебе съездить, получить по накладной. Срочно.
Стеклянные шайбы для электронной микроскопии были предметом дефицитнейшим, и Павел знал, что получить их надо обязательно сегодня. Он тут же надел пальто и отправился на трамвай.
По пути в АХУ – Административно-хозяйственное управление Академии наук – он заглянул в гастроном и купил две бутылки портвейна. При общении с хозяйственниками это могло очень пригодиться. Такого рода операции он проводил, пересиливая колоссальное внутреннее отвращение, и смирял себя лишь тем соображением, что от его чистоплюйства может пострадать важное дело.
Выстояв очередь в отделе снабжения, Павел сунул в окошко свою накладную.
– Гражданин, вы что, с Луны свалились? – спросила раздраженная тетя в окошке.
– Это что-то меняет? – в свою очередь спросил Павел. – Мне бы шайбы получить...
– Как идиоты, честное слово! И каждому надо объяснять! – взбеленилась тетя и добавила фразу, ставшую девизом советского сервиса: – Вас много, а я одна!
Павел только усмехнулся. Хамство такого рода – так сказать, функциональное – давно уже не вызывало в нем ничего, кроме жалости к хаму.
– Если угодно, считайте меня идиотом, – сказал он. – Только объясните, что здесь не так.
– А то не так, что с января месяца мы принимаем заявки только с отметкой нашего ВЦ! – пролаяла тетка.
– М-да, – задумчиво сказал Павел. – И последний вопрос: что такое ВЦ?
– Ну точно, идиот, – констатировала тетка. – ВЦ – это вычислительный центр.
– Понял. И зачем это надо?
Тетка всплеснула руками.
– Да накладную же обсчитать! Финансовый документ!
И в сердцах захлопнула окошко.
Павел отошел, развернул накладную, прочитал и расхохотался. Там было написано: "Шайба стеклянная стандартная, Д – 28 мм, 100 шт. Цена 1 шт. 1 р.
Итого 100 (сто) рублей 00 коп.".
Он было сунулся обратно в окошко, но передумал. Эта тетя вряд ли поверит, что сто на один можно умножить без машины.
Где находится ВЦ, Павел узнал без труда, зато на сами поиски ушло без малого полчаса. Павел мотался по извилистым коридорам старого здания, где для того, чтобы попасть в желанный полуподвал, нужно было, пройдя полверсты с тремя поворотами по первому этажу, подняться на третий, спуститься на первый с другого конца, повернуть обратно, свернуть в восьмой коридор налево, спуститься в подвал, пройти до двери с надписью "Посторонним вход воспрещен" и подняться на полэтажа.
Оказавшись у двери с красной табличкой "ВЦ АН", из-за которой слышалось зловещее гудение, Павел постучал. Никакого ответа. Он постучал еще и еще раз. Никого. Он дернул за ручку и вошел.
Взору его открылась картина чуть не инфернальная. В удушливой смрадной жаре по обе стороны в бесконечность уходили громадные, до потолка панели с бесчисленными кнопками, индикаторами и мерцающими разными цветами огромными электронными лампами. Панели дрожали, скрипели, визжали, внутри что-то гудело, ухало и стрекотало. Где-то вдали послышался легкий взрыв и звон разбитого стекла. Одна из панелей мигнула и погасла. Последовал громкий страдальческий стон:
– Опять! Ну сколько можно!..
Промелькнула тень в развевающемся халате, послышались звуки какой-то возни, неотчетливое, но явно нецензурное бормотание. Что-то треснуло, из-за поворота вылетел сноп искр вместе с обрывком громкой фразы:
– ...твою мать! Ну и хрен с тобой! Потом наступила относительная тишина. Павел подал голос:
– Эй!
– Кого еще там черти носят?!
Прямо на Павла несся высокий очкарик с всклокоченной бородой в мокром рабочем халате. Когда очкарик приблизился, Павел увидел красные, воспаленные глаза и ощутил характерный алкогольный, точнее, похмельный выхлоп.
– Ну что за мандрапа-пупа? – крикнул встрепанный очкарик.
– Да вот, – Павел протянул накладную. – Снабженцы к тебе послали. Поставь отметочку.
Очкарик обалдело посмотрел на Павла и выразительно покрутил пальцем у виска.
– Ты что, чувак, с дерева упал?
– С Луны свалился, – сказал Павел, вспомнив разговор с теткой из отдела снабжения.
– Оно и видно, – сказал встрепанный более спокойным тоном. – У нас очередь на машинное время знаешь какая... В общем, иди откуда пришел...
– Вот как? – Павел посмотрел на собеседника особым "удавьим" взглядом, который в критических ситуациях получался у него не хуже, чем у отца. Научиться такому взгляду невозможно; Павел его унаследовал.
Очкарик заметно смутился.
– Да я не в том смысле... Иди обратно в отдел снабжения. Там в сорок пятом кабинете есть такой Филимон Лукич. Оставь у него бумажку, недели через три отметочка будет...
– Когда? – недоверчиво спросил Павел.
– Ну, может, через две. Раньше никак нельзя. Как нам тут БЭСМы поставили, эти ахушники окончательно аху – я извиняюсь – ели. Все свое говно шлют нам на обработку, а у нас по институтам загрузочка будь здоров, и своя тематика имеется... Работаем в три смены, машины не выключаем сутками, пропади они!
И он в сердцах пнул по ближайшей железной панели.
– За что ж так-то? – спросил Павел.
– А ты знаешь, что это за хренотень? – злобно спросил очкарик. – Сплошная кибернетика с математикой, а сокращенно – кебенематика! Одних ламп тысячи три, значит, раз в два дня, по теорверу, одна из них дает дуба. И стоп машина. Запускай программу по новой. А если она длинная – значит еще сутки долой, это как минимум... Короче, ты меня понял. Дуй к Лукичу и раньше двадцать пятого не приходи...
Павел вздохнул. Он знал, что не только к двадцать пятому, но и к завтрашнему дню на складе не останется ни единой шайбы.
– Слушай ты, пень, – беззлобно сказал он, протягивая бумажку. – Вникни в содержание, сделай, что надо, а за мной не заржавеет.
Он расстегнул портфель и показал горлышко бутылки. Взъерошенный математик взял бумагу, не сводя глаз с портфеля.
– Ты не сюда смотри, ты туда смотри, – сказал Павел, грозя пальцем.
Очкарик, нахмурив лоб, стал изучать бумагу.
Потом он тряхнул головой, хихикнул, убежал куда-то вместе с накладной и через минуту вернулся.
– Вот тебе штамп. Иди получай свои хреновины. А я сейчас программу на твою заявочку составлю. Запущу вне очереди, чтоб никто не придрался...
– Зачем?
– Должна ж быть перфокарта и распечатка с машины. Для отчета. Мы с ней на пару шустро работаем. Часика за три справимся.
– Сто на один умножить? За три часа?
– Ага, и получить девяносто девять и три в периоде. Принцип цепей. Техника, что ж ты хочешь?
– Я? Хочу технику потолковей... В общем, я пошел шайбы выколачивать, а на днях, если позволишь, загляну к тебе. Что-то меня твое хозяйство заинтересовало. Держи гонорар...
Через два часа, собрав пять требуемых подписей, Павел стоял перед кладовщиком, который придирчиво изучал накладную.
– Непорядок, – сказал наконец кладовщик. – Вот тут не по форме. И тут: "За Сметанина Коммод".
– Сметанин в отпуске, – сказал Павел, успевший поднабраться кое-каких сведений.
– Не знаю, не знаю, – заявил кладовщик. – Мне не докладывались.
– У меня и другой документ есть, – сказал Павел и вытащил вторую бутылку.
Так он заполучил дефицитные шайбы, знакомство с программистом Шурой Неприятных и тему для серьезных размышлений...
Потом Павел занимался своей текущей работой, Другими делами, но исподволь все возвращался к сцене в вычислительном центре, вспоминал собственные слова: "Хочу технику потолковее". То он ловил себя на том, что смотрит на физические свойства разных минералов с позиции того, нельзя ли их каким-то образом использовать в микросхемах или в чем-то подобном, чем можно заменить вакуумные лампы, то вдруг, гуляя по парку, с удивлением слышал собственный голос, повторяющий:
"Может, не кремний, не металлы а, скажем, углерод". Однажды ему приснилось, что он раскрывает толстую книгу, на переплете которой написано:
"Сверхпроводимость".
Постепенно эти разрозненные сигнальчики свелись в некую предварительную гипотезу. Павел обложился специальной литературой, кое-что просчитал, прикинул. Гипотеза стала обретать четкость.
Весной он подал. документы в аспирантуру – почему-то Горного института. Летом, во время отпуска, он увязался в экспедицию, проводимую одним из заказчиков лаборатории Кухаренко по кимберлитовым брекчиям Якутии.
Его потянуло на алмазы. Коллеги недоумевали: предмет, невероятно притягательный для обывателя, но для серьезного ученого – очень так себе.
Получив заявление Павла об увольнении, Кухаренко вызвал его на ковер. Разговор в кабинете продолжался четыре часа, потом они вместе вышли на улицу и незаметно отмахали полгорода, споря, махая руками, вворачивая в беседу такие термины, что прохожие озирались на них с некоторой опаской – уж не с Пряжки ли сбежали милостивые государи?
Прощаясь возле Витебского вокзала, Кухаренко сказал:
– На мой взгляд, ваши шансы на успех примерно один к четырем. Я бы на такое соотношение не пошел. Вы, судя по всему – другое дело. Дерзайте.
И крепко пожал Павлу руку.
Вступительные в аспирантуру Павел сдал легко, почти незаметно для себя. На новом месте его вновь обдало позабытым душком, липким и неприятным: его вновь воспринимали исключительно как сына "того самого" Чернова. Противно, конечно, но по большому счету не так уж важно – людей, так его воспринимавших, он уважать не мог, а стоит ли брать в голову, как тебя воспринимают те, которых ты не уважаешь? Более того, этот нюансик даже помог ему – он в мгновение ока обзавелся идеальным научным руководителем. То был седовласый почтенный академик, все время которого уходило на всяческие симпозиумы, президиумы, коллегии и, эпизодически, на собственно науку. Своим аспирантам он предоставлял полную свободу, ничего им не навязывал, работ их не читал. Защищались у него все – тупицам "помогали" подчиненные академику научные работники.
По этой же причине у Павла там не появилось новых друзей, даже приятелей, за одним, пожалуй, исключением. Здесь был случай даже забавный – Малыхин, комсомольский вожак откуда-то с Урала, явно рвался зацепиться за город и за институт, сделать хорошую карьеру. Он с первых дней начал обхаживать Павла, набиваясь ему в друзья. Это было так очевидно, так наивно и простодушно, что Павлу сделалось даже смешно – и он чуть-чуть допустил к себе Малыхина и изредка захаживал к нему в общежитие перекинуться в картишки или выпить винца и послушать малыхинские излияния по части организации безоблачного будущего. Первый раз это было накануне Нового года, второй раз – в конце февраля, через месяц после исторической свадьбы Ванечки Ларина у них на даче.
Еще студентом этот Малыхин каждое лето наведывался на разработки уральских самоцветов, чемоданами вывозил оттуда яшму, орлец, малахит, реализуя их здесь по каким-то своим каналам и получая неплохой приварок к стипендии. Потом у него вышла какая-то неприятность, и с очередных гастролей он вернулся с пустым чемоданом и побитой рожей. Впрочем, унывал он недолго, распродал оставшийся запасец и переключился на другой регион. Взяв себе тему по памирской хрусталеносной зоне, он свел знакомство с ребятами из душанбинского треста "Самоцветы" и уже два лета выезжал туда в поля. Таким образом он убивал сразу двух зайцев – набирал научный материал и разживался материалом для коммерции. На смену уральским камням пришли лалы, турмалины, топазы, благородная шпинель и гранаты.
Во время второго визита Павла, как раз, в день стипендии, Малыхин с гордостью слегка подвыпившего человека продемонстрировал ему свою действительно небезынтересную коллекцию. Был среди них один не очень броский камешек, голубой, мутноватый, с трещинками, при виде которого у Павла участился пульс. Он сразу понял, что это за камень, но для проверки легонько провел им по другим камням, по лежавшему рядом стальному ножу. Алмаз.
Тот алмаз, который Павел держал в руках, явно относился к числу технических и в ювелирном смысле ничего ценного собой не представлял. Но ювелирные достоинства интересовали Павла в последнюю очередь. Цвет! Изменение цвета, как правило, показывает наличие, пусть самое ничтожное, какой-то примеси. А это может дать самое неожиданное изменение физических характеристик. В том числе и тех, которые больше всего интересовали Павла.
– Ну что? – самодовольно спросил Малыхин. – Понравился алмазик?
– Занятная штучка, – ответил Павел со всей небрежностью, которую мог осилить. – Тоже оттуда?
– Ага, – сказал Малыхин. – Прихватил из любопытства.
– Одолжишь покрутить? – тем же тоном спросил Павел.
– Зачем одалживать? Дар-рю! – великодушно заявил Малыхин. – У меня таких еще штук несколько. Хоть все бери. Русскому человеку для друга ничего не жаль.
– Ну я не именинник и не девица, чтоб мне подарки делать, – сказал Павел. – Ты коньячок употребляешь?
– Я-то? – Малыхин лукаво усмехнулся. – Хороший, под хорошую закусочку, с хорошим человеком. Павел вздохнул.
– Ладно, – сказал он. – Одевайся. Что тут поблизости есть из приличного? "Фрегат"? "Лукоморье" ?
Малыхин сморщился.
– О чем ты говоришь? Какое, к чертям, "Лукоморье"? Сейчас ловим тачку, я тебя в такое место отвезу – закачаешься!
– В какое?
– Увидишь. Как говорится, бензин ваш – идеи наши. Если только сегодня Петрович у дверей – мы увидим небо в алмазах...
В ресторанах Павел бывал нечасто. Несколько раз в студенческие годы, отметить конец сессии или начало учебного года, потом на паре банкетов по разным поводам, на свадьбе у приятеля – и все. Это была не его стихия. Зато Малыхин чувствовал себя, как рыба в воде. Петрович, оказавшийся на службе, мгновенно распахнул перед ним дверь, кинув в очередь алчущих:
– У товарищей заказано!
За это Малыхин что-то сунул в выставленную ладошку, и они с немного смущенным Павлом прошествовали в гардероб и далее в зал, встретивший их раскатом балалаек, звоном посуды и нестройным гулом голосов.
– А-ля рюс. Уважаю! – сказал Малыхин, садясь за свободный столик. Несмотря на очередь за дверями, таких столиков было довольно много.
Они заказали коньяку, салат, осетрины на вертеле. Малыхин продолжал что-то говорить, но Павел не слушал его. Ему стало скучно. В немилом месте, с немилым человеком, под немилую музыку... "Я готов отдать весь "а-ля рюс", особенно в ресторанном варианте, за..." – неожиданно подумал он. За что же? Ну, хотя бы за "Полет валькирий".
– Павел? Вот не ожидала...
Милей этого голоса в природе быть не могло. Он поднял голову, и глаза подтвердили: она.
С той встречи в январе он не виделся с Таней Захаржевской, но образ ее преследовал его весь месяц, возникая, по большей части, неожиданно, в те минуты, когда он вовсе не думал о ней.
Несколько раз ему виделся один и тот же сон: он катит с высокой крутой горы, лыжи легко и уверенно несут его, скорость нарастает, ему жутко и весело. А впереди и внизу маячит ее зимняя джинсовая куртка, а над курткой – копна медных волос. Она не оборачивается, но знает, что он сзади, и машет ему палкой, зовя за собой. Он отталкивается сильней, все набирает скорость, но расстояние не уменьшается, и все не кончается склон. Наконец он отрывается от поверхности и летит, летит – сначала вверх, а потом вниз. Ниже, ниже и быстрее. Тает свет, и перед ним распахивается густеющая чернота, в которой все ярче светятся ее волосы. "Обернись же, посмотри на меня!" – без слов молит он. И вот она поворачивается, и золотое, нестерпимо яркое сияние ее глаз ослепляет его. Он вскрикивает – и просыпается...
Он ругал себя, что в тот раз не договорился с нею о встрече, не узнал, как можно разыскать ее. Один раз он позвонил на квартиру Захаржевских и спросил Таню. Подошла ее мать, сказала, что Таня там почти не бывает, и поинтересовалась, кто спрашивает и что передать. Отчего-то Павел смутился, как школьник.
– Я вообще-то Никиту разыскиваю, – сказал он, представившись. – Потерял, понимаете, его московские координаты. Вы не подскажете, как с ним связаться?
Еще прежде, на каникулах, он несколько раз пытался вывести Ника на разговор о Тане – исподволь, как бы в развитие какой-нибудь другой темы. Ему очень не хотелось раскрывать перед Таниным братцем свою в ней заинтересованность.
Ник, обычно такой словоохотливый, отмалчивался либо ограничивался короткими, туманными и совсем не добрыми намеками, что побуждало Павла незамедлительно сменить тему.
Ванечка Ларин, напротив, охотно говорил о Тане, к которой относился с явной симпатией. Но, как выяснилось, знал он о ней немногим больше Павла, да и не особо интересовался – у него была своя Таня. И какая!.. С тех пор как молодожены уехали с дачи в Солнечном, Павел с ними больше не встречался. Все не получалось...
– Да вот, приятель затащил, – сказал он, как бы оправдываясь и указывая на Малыхина. Тот сидел, радостно вытаращив глаза.
– Меня, можно сказать, тоже, – с улыбкой сказала Таня. – Перебирайтесь за наш столик. А то там такая тоска.
Она щелкнула пальцами и бросила подошедшему официанту:
– Их заказ принесите вон на тот столик. Туда же еще один стул.
Малыхин с Павлом послушно двинулись вслед за ее шуршащим вечерним платьем к угловому столику, за которым сидели сухопарый средних лет гражданин с козлиной бородкой и хорошенькая пухлая блондинка чуть постарше Тани, с кукольным курносым личиком и алым капризным ртом. Таня подошла к человеку с бородкой и что-то сказала ему на ухо. Тот поднял голову, посмотрел на Таниных спутников и развел руки в стороны.
– Милости прошу, как говорится. Друзья Тани – наши друзья! – Его противному скрипучему голосу плохо давались радушные интонации. – Бадан Станислав Андреевич, начальник главка, – представился он.
– Наш гость из Киева, – добавила Таня. – А это моя подруга Анджела.
– Начинающая актриса, – уточнила Анджела и хихикнула.
– Чернов Павел Дмитриевич, геолог, – с легким кивком ответил Павел, невольно пародируя речь Бадана. – А это мой коллега, Малыхин Геннадий... как тебя по батюшке?
– Можно просто Гена, – отчего-то краснея, пролепетал Малыхин.
Судя по всему, за этим столом мероприятие было в самом разгаре, хотя квадратный мельхиоровый поднос с богатыми закусками – икра, семга, крабы – еще отнюдь не опустел. По кивку Бадана официант принялся разливать по рюмкам водку, раскладывать снедь на чистые тарелки. Павел заметил, что Таня отодвинула рюмку и налила себе фужер фруктового напитка.
– Я за рулем, – сказала она, поймав на себе его взгляд.
– Ну, со знакомством! – проскрипел Бадан, потирая сухие ладошки...
"Странная компания, – подумал Павел, когда в нем улеглась горячая волна, поднятая первой рюмкой. – А впрочем, что мне до них? Главное – она здесь". Он отрезал кусочек рыбы и стал жевать, не сводя глаз с Таниных рук...
– Танцевать хочу, – через некоторое время заявила Анджела. Бадан косо посмотрел на нее. Малыхин икнул, деликатно прикрыв рот салфеткой.
– Разве под это танцуют? – тихо спросил Павел у Тани. Балалаечники вовсю наяривали "Ваньку-ключника".
– Ты здесь первый раз? – удивленно спросила Таня. – Тут через дверь другой зал, там вполне современная музыка. И никаких "вишен в саду у дяди Вани".
– Ты же знаешь, я этого не люблю, – между тем выговаривал Анджеле Бадан.
– Ну, папочка, ну один разик, – не унималась Анджела. – Вон, кто-нибудь из мальчиков меня пригласит...
Малыхин, ловя момент, проворно вскочил, хотя тут же пошатнулся.
– Вы позволите? – обратился он к Бадану. Тот посмотрел на него, на Анджелу и махнул рукой:
– Только два танца, поняла?
– Спасибо, папочка!
Анджела расцеловала Бадана и подхватила Малыхина.
– Я бы тоже размялась, – сказала Таня, – Ты как?
– Я плохо танцую, – грустно сказал Павел. – Но люблю.
– Так пошли. Здесь главное – чтобы хотелось.
Она взяла Павла за руку, и через короткий коридорчик они вышли в большой зал, где гремела музыка и отплясывали веселые люди.
– Давай же! – Выведя его на край танцевального пятачка, она положила ему руку на плечо.
Он взялся ладонью за ее талию, и они закружились.
"Какая крепкая талия! – подумал он. – Как у балерины. Какие плавные и точные движения. Какая соразмерность частей и гармоничность целого какой гениальный дизайн..."
О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедер твоих как ожерелье, дело рук искусного художника... Голова твоя на тебе, как Кармил, и волосы на голове твоей, как пурпур; царь увлечен твоими кудрями. Уста твои как отличное вино.
"Отчего у меня под ногами плывет и качается пол? Я же почти не пил ничего..." Они возвращались, и вновь приходили потанцевать, и Бадан с Малыхиным, разрезвившись, выпивали за кацапско-хохляцкую дружбу, за погибель мирового империализма и сионизма, подпевали "Калинке" и сами некрасивым дуэтом исполняли "По-пид горою, по-пид зеленою". И надутая Анджела отпаивалась шампанским, как водицей, а потом рыдала у Тани на плече и уверяла, что все мужики – сволочи. И Бадан наскакивал на Павла молодым петушком, бия себя в грудь и визгливо отстаивая свое право "оплатить за все". И под руки пришлось оттаскивать от желтых "Жигулей" и запихивать в такси пьяного Малыхина, который все порывался продолжить увеселения в компании "другана Станьки и зашибенных фемин"...
Но все это была хмарь, бесовщина, круги на воде. Лишь в самом центре существовала незыблемость, неправдоподобно четкая и насыщенная цветом – ее лицо.
Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоей миловидностию!

0

24

III

Встречались они нечасто. У обоих было много работы. Обычно Таня сама звонила Павлу, заезжала за ним домой или в институт, и они убегали в театр, на выставку – мартовская погода не манила на лоно природы. Иногда звонил он, но ни разу не заставал Таню дома. Он разговаривал с Адой Сергеевной и через нее передавал Тане предложение следующем свидании.
Приехал на гастроли гремевший в те годы театр на Таганке. Дмитрий Дормидонтович отдал свои билеты Павлу. Но накануне спектакля Таня позвонила и сказала, что пойти никак не сможет. Елка, вообще не любившая театр, идти отказалась. Павел все же пошел, а второй билет продал первому же ловцу лишних билетиков – плотная толпа желающих начиналась за несколько кварталов до дворца культуры, где проходили спектакли.
Давали "Десять дней, которые потрясли мир" по Джону Риду. Не Бог весть какой интересный материал, но, как говорили все, Любимов сотворил из него нечто потрясающее.
Даже билетеры были переодеты красногвардейцами, а контрольные ярлычки они накалывали на штыки винтовок, как пропуска в Смольный в кинофильме "Ленин в Октябре". Протягивая свой билет, Павел поморщился: если такой реализм будет и в гардеробе, то не экспроприируют ли пальто?
Первое действие Павел зевал и ерзал в кресле. Спектакль напомнил ему постановку гоголевской "Женитьбы", описанную у Ильфа и Петрова. Появление легендарного Владимира Высоцкого, весьма колоритно исполнившего давно известную Павлу песенку про толкучий базар, немного его оживило, но потом опять пошла пламенная тягомотина, и Павел твердо решил на второе действие не оставаться.
Когда перед антрактом дали свет, он огляделся и замер. В левой ложе сидела Таня и оживленно беседовала с каким-то лысым дядей в импортном бордовом костюме.
В нем все вскипело. Не разбирая дороги, он устремился в гардероб, набросил на себя пальто и, не застегиваясь, пошел через фойе на выход.
– Привет.
Она смотрела на него со спокойной улыбкой, в руке у нее дымилась сигарета.
– Ты... – сказал он и замолчал, не зная, что сказать дальше.
– Я на работе, – сказала она. – Сопровождаю делегацию. Извини, что не объяснила.
Он криво усмехнулся.
– А тогда, в ресторане, тоже была делегация?
– Тогда меня упросила Анджелка. Ей не хотелось ужинать наедине со своим Козловым.
– То есть с Баданом?
– Какая разница? С козлом, одним словом... "Мальборо" хочешь?
– Где ты работаешь? – жестко спросил он.
Таня прищурила один глаз, щелкнула замком сумочки и извлекла вишневого цвета корочки с золотым гербом.
– Не знаю, обязана ли я отвечать на твой вопрос, но отвечу, потому что тоже люблю во всем ясность. Смотри.
Она вложила ему в руку раскрытое удостоверение.
"Министерство культуры РСФСР. Ленинградское областное управление. Захаржевская Татьяна Всеволодовна. Старший референт". Ее фотография. Внушительная подпись. Печать.
– Но... но ты же еще студентка.
– Совмещаю. Я не из ленивых.
– Прости меня... Дай-ка сигарету.
Они курили и молчали. Для него это было молчание покоя, почти коматозного. Отток адреналина. Он смотрел на нее и понимал, почему молчит она – просто потому, что выдалась минутка, когда можно обойтись без слов.
"Если она может так молчать со мной, значит..." Дали звонок. Таня выбросила окурок и обернулась к Павлу.
– Пошли досматривать шедевр?
Конечно, если бы в ложе рядом с нею... и потом, после спектакля... Но там у нее – работа, и мешать нельзя.
– Нет, – сказал он, – не хочется. Позвони мне завтра.
– Послезавтра, – уточнила она и вздохнула. – Я бы тоже ушла, но...
– Понимаю, – сказал он. – Послезавтра. Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе.
Когда Павел в первый раз "покрутил" на своей аппаратуре алмазики из коллекции Малыхина, он решил, что технику просто зашкалило. Такое случается. Он все проверил, на всякий случай повторил замеры на других приборах. Нет. Еще при первом взгляде на эти камешки интуиция подсказала ему, что тут возможно что-то интересное, но чтобы такое!
Это могло означать... Что? Новую эру в электронике? Устройство размером с мизинец, начиненное "алмазными" микросхемами, вместо сотни пирамид Хеопса, носящих ныне название ВЦ? Третью промышленную революцию?
Спокойствие, только спокойствие, как говорил Карлсон. Пик, у подножья которого он оказался, выше Эвереста, и вершина его теряется в заоблачных высях. И каждый шаг наверх может оказаться последним. Значит, по крайней мере первые шагов пятьдесят – по поверхности, что уже видна отсюда, – надо просчитать с точностью до миллиметра.
Точнейший химический анализ – раз. Детальнейшая характеристика месторождения – два. Параметры работы в электроцепи, схемы и компоненты – три. Воздействие сред, особенно низкотемпературных – четыре. Пять. Шесть. Семь.
И каждое из этих "раз-два-три" развернет свой веер "раз-два-три", а те "раз-два-три" дадут обильные побеги "а-б-в" и так далее. Сад двоящихся дорожек. Или десятерящихся?
Как говорят американцы: "One thing at a time".
Все по порядку. Сначала химия. Потом – пробить командировочку на Памир. Действуй, Чернов!
За ночь южный ветерок разогнал дождевые тучи, и в лужах весело поблескивало утреннее солнышко. Павел встал, потянулся, посмотрел на часы. Половина седьмого. Душ, завтрак, а вместо пробежки – пройтись до института быстрым шагом, и скорей в лабораторию...
Он допивал кофе, когда на кухню выплыла непричесанная Лидия Тарасовна в полосатом халате и с вечной "беломориной" в зубах. Как всегда, при виде матери настроение у Павла упало на несколько градусов.
– С добрым утром, ма, – сказал он подчеркнуто весело. – Кофеек на плите. Не курила б ты натощак.
Лидия Тарасовна смерила сына привычным холодно-обиженным взором и произнесла сипло:
– Поздравляю, сынок. – Тон у нее был такой, что Павел внутренне съежился, ожидая продолжения типа: "Растили тебя, кормили-одевали, здоровье положили, а ты..."
– Что случилось, ма?
– И ты еще спрашиваешь?
"У всех дети как дети, а ты... – мысленно продолжил Павел. – Опять ария на тему "Мысли только о работе, а на дом родной забил?" Больше вроде упрекнуть не в чем. Хотя когда ее это останавливало?"
– Ты со своими камнями совсем утратил нормальные жизненные мерки... – изрекла она.
"Начинается".
– ...и нормальные человеческие свойства.
"Приехали".
– Ты даже спрашиваешь меня, с чем я тебя поздравляю. Хотя кому, как не тебе... Ты хоть знаешь, какое сегодня число?
– Ну, десятое.
– Не "ну, десятое", а десятое апреля.
– И что? – Он еще произносил этот вопрос, а ответ уже пришел сам собой. Господи! Сегодня же его собственный день рождения! Двадцать пять лет. Четвертак разменял. Однако... Да, так поздравить может только родная мать...
– Вспомнил наконец? И какие же у тебя на сегодня планы?
– Вообще-то я в институт собирался, поработать надо. А вечерком приду, посидим, отметим...
– А в институт для чего? Замок целовать?
– Зачем замок?
– Затем, что сегодня воскресенье. Нет, ты положительно моральный урод.
– Положительно моральный – уже не так плохо.
– Не издевайся над матерью! Конечно, никого из друзей ты не пригласил. Откуда у такого друзья? И те, что были, давно поразбежались. Может быть, удосужишься позвать хотя бы ту девушку, что заезжала за тобой на автомобиле? Как ее... Таня. Она производит неплохое впечатление.
"Ого! И не припомню, чтобы она о ком-нибудь так лестно отзывалась. Тем более за глаза".
– Боюсь, что она не сможет. Она очень занятой человек.
– Ну, как знаешь. Только потом, когда на старости лет останешься совсем один, пеняй на себя. – Она выразительно посмотрела на сына и продолжила совсем другим тоном: – Отец на сегодня заказал проднабор. Подвезут к трем. До шести делай что хочешь, но в шесть ноль-ноль чтобы был за столом.
Она отправилась, а Павел налил себе еще кофе, выпил, быстренько переоделся в уличное и вышел из дому. Институт закрыт – что же, он просто прогуляется, приведет в порядок мысли и чувства, а часиков в девять непременно позвонит Аде. Вдруг Таня все же сумеет выбраться? Чем черт не шутит?
Свершилось чудо – Таня оказалась не только дома, но и свободна. Ровно в назначенный час она явилась в неброском, но элегантном и дорогом светло-сером костюме-тройке с плиссированной юбочкой до колен. Образ молодой и преуспевающей бизнес-дамы из какого-нибудь американского фильма. Посмотрев на нее, Павел тихо охнул и помчался переодеваться в выходной костюм.
Танин подарок, который она вручила Павлу пройдя в его комнату, был удивительно созвучен тому облику, который она приняла сегодня: массивные серебряные запонки, булавка для галстука и черная с серебром авторучка – подарочный гарнитур от Кельвина Кляйна из Нью-Йорка в добротном футляре тисненой кожи.
– Ты сошла с ума, – сказал Павел, целуя ее в щеку и ошалевая от аромата духов. – Это подарок для миллионера.
– Если бы мир был устроен как следует, мы оба были бы трижды миллионерами. Не запрещай мне исправлять ошибки мироздания.
– Ну погоди же. Не ты одна имеешь на это право. На твой день рождения...
– Ты опоздал, радость моя. Он был ровно неделю назад.

– И ты ничего мне не сказала? – с упреком спросил он.
– Я его не отмечаю с десятого класса.
– Почему?
– Не люблю считать годы. Да и некогда.
– Тогда... тогда позволь мне сделать мой подарок сегодня!
Он рванулся к своему столу и достал из верхнего ящика тряпичный мешочек, в котором лежал самый крупный из малыхинских алмазов – единственный, который Павел не стал использовать для опытов. Он дрожащими пальцами развязал шнурки и вытряхнул камень Тане на ладонь.
– Какой интересный! – сказала Таня. – Что это?
– Вся моя жизнь, – серьезно ответил Павел.
– Как в кощеевом ларце, в хрустальном яйце?
– В некотором роде.
– Спасибо. Выходит, теперь твоя жизнь принадлежит мне? – Таня положила камень обратно в мешочек и завязала шнурки. – Отвернись на секундочку, – сказала она Павлу.
– Все, – через несколько мгновений сказала она. Павел повернулся. Она застегивала верхнюю пуговицу на блузке. – Буду носить у сердца. – Павел шагнул к ней, крепко обнял, прижался губами к ее губам.
Ее губы ответили – сильно, страстно, требовательно. Она прильнула к нему всем телом, и мир поплыл у него перед глазами.
– Таня... Таня... – шептал он.
– Потом, милый, после. – Она сделала шаг назад, уходя из его объятий. – Посмотри, я не очень растрепанная?
– Нет.
– Теперь три глубоких вдоха – и пошли к твоим. Неудобно, ждут ведь виновника торжества.
И они прошли в гостиную, где был накрыт праздничный стол. Таня оказалась единственной гостьей, и постепенно внимание всей семьи переключилось на нее, как на единственного свежего человека. Она держалась непринужденно, остроумно и почтительно отвечала на вопросы, которые задавала преимущественно Лидия Тарасовна, сама рассказала несколько интересных историй и вскоре прочно взяла в руки все нити застольной беседы. Таня не отказалась от пары бокалов сухого вина – сегодня она приехала на метро.
Лидия Тарасовна была очарована ею. Дмитрий Дормидонтович, посидевший с семьей полчасика, а потом удалившийся к себе в кабинет, своего впечатления особо не выказал, но Павел понял, что впечатление это вполне благоприятно. Елка, мрачноватая поначалу, постепенно отошла и активно включилась в дамский диалог матери и Тани. Павел чувствовал, что сестра благодарна Тане за ее появление – Лидия Тарасовна (между собой, а то и при отце, Павел и Елка никогда не называли ее "мамой", а только "мадам" или "оне") все торжества в узком семейном кругу превращала в сущий ад, но при гостях преображалась волшебным образом, особенно если гости эти ей чем-то приглянулись.
Павел провожал ее до метро самым кружным путем. Постоял с ней возле станции. Невзирая на ее возражения, спустился и поехал вместе с Таней. Выйдя, довел ее до самого дома...
– Извини, – сказала она, – я не могу пригласить тебя к себе. Уже поздно.
– Конечно, – сказал он. – Я, наверное, и не стал бы подниматься. Это было бы... неправильно.
– Ты прав.
Она поцеловала его в губы и легонько оттолкнула от себя.
– Иди же... Стой. В метро уже не успеешь. У тебя есть на такси?
– Есть.
– Правда?
– Да. Я хочу видеть тебя. Завтра. Каждый день.
– Завтра я не могу.
– Когда же?
– Пока не знаю. Я позвоню тебе.
Конечно, ни на какое такси у Павла не было, – забыл кошелек, а в карманах бренчала только мелочь, – и он пошел пешком через весь ночной город и добрел к себе на Черную Речку только под утро. Спать он не ложился вовсе и уже к восьми утра был в институте – бодрый, свежий, счастливый, готовый к трудам.
Она не позвонила. Ни завтра, ни через день, ни через неделю. Он, должно быть, совсем надоел Аде своими звонками. Апрель был ужасен, и Павел спасался только работой, стараясь как можно меньше бывать дома. На первомайские праздники он уехал в Солнечное и заперся там на даче, обложившись расчетами и выкладками. Точно так же он поступил и на День Победы. К исходу мая он почти перестал возвращаться в город, благо дела уже не требовали постоянного его присутствия. Ада позвонила ему прямо на дачу.
– Павел, здравствуйте, я звоню по поручению Тани. Она просила извиниться перед вами. У нее была срочная дальняя командировка, и она там заболела...
– Что, что с ней? Скажите!
– Нет, не волнуйтесь, теперь уже все в порядке. Только из-за болезни она задержалась, смогла прилететь только на полдня и снова уехала.
– Куда? Надолго?
– За границу. До конца июня. Понимаете, это ее первая заграничная поездка...
Павел застонал.
– Вы... вы ей передайте... Впрочем, нет, не надо, я сам ей напишу.
– Напишете?
– Да. Я скоро улетаю. В экспедицию на Памир.
– Надо же! Ну счастливого вам пути и счастливого возвращения. Мы обе будем ждать вас.
– Спасибо.
Павел повесил трубку.



IV

На ранчо все шло тихо-мирно, своим чередом. Но в конце апреля появился гость, которому суждено было стать последним для Тани.
Это был высокий, толстый, седой и очень вальяжный грузин лет шестидесяти. Он прибыл в отсутствие Шерова, которого на ранчо ожидали со дня на день. Получив предварительные указания от хозяина, Джабраил распорядился принять гостя по высшему разряду.
Гость привез с собой бочонок великолепного полусладкого вина и несколько бутылок коньяка с рельефным позолоченным профилем Шота Руставели. Этот двадцатипятилетней выдержки коньяк прославился тем, что никто и никогда не видел его на прилавках какого бы то ни было советского магазина.
Тане он велел называть его "дядей Афто", от похода в Эрмитаж и театры отказался, альбом с девочками просмотрел с интересом, но от их услуг тоже отказался, зато с удовольствием прогулялся с Таней по островам, подернутым первой нежной зеленью. Обедал и ужинал он на ранчо.
На второй вечер, когда они остались в гостиной одни, он накрыл руку Тани своей большой волосатой ладонью и выразительно посмотрел в глаза. Таня приготовилась дать вежливый отпор, но по интонациям дяди Афто поняла, что дело тут совсем в другом.
– Знаешь, дэвочка, – сказал он. – Моя дочь Нино вышла замуж за мингрела, рыжего, как пламя, и подарила мне внучку Кэтэван, по-русски Катя. Ты, дэвочка, очень похожа на мою Катю. Когда я тебя увидел здесь, мое старое сердце заныло. Я не понимаю, объясни мне, ты – жена Вадима?
– Нет.
– Ты любишь его?
– Нет. Я у него работаю.
– Извини, но разве это работа для хорошей девушки? Тебе нужно найти порядочного, надежного человека, выйти за него замуж и подарить ему много красивых и умных детей...
В голосе дяди Афто была какая-то магическая сила, которой Таня не могла противостоять; у нее язык не поворачивался сказать этому старому прохвосту, что это не его ума дело.
– У меня есть жених, – тихо сказала она. – Это очень хороший человек.
– Если он хороший человек, зачем он мирится, что ты здесь? Зачем не заберет тебя?
– Он не знает, что я здесь работаю. И вообще, дядя Афто, я не понимаю, чем так плоха моя работа. Я то же самое делала на каникулах в "Интуристе", а когда получу диплом, наверное, уйду туда совсем. Уверяю вас, я не ложусь под гостей – это в мои обязанности не входит...
– Мне жалко тебя, дэвочка.
Таня обозлилась – как смеет этот жирный ворюга жалеть ее! – но виду не подала. Дядя Афто с грустью посмотрел на нее и переменил тему разговора. Он так интересно рассказывал про старый Тбилиси, что Таня уже через две минуты совершенно забыла про свою злость.
Утром, когда дядя Афто еще спал, Джабраил задал Тане особенно крепкий душ Шарко и уже на самом исходе процедуры сказал:
– Сегодня в город не едешь. Хозяин звонил – он ждет вас с Афто на пикник, часам к двенадцати. Повезешь его к озеру, сразу за озером свернешь налево, на проселок, проедешь километра два. Я там буду ждать.
– Почему не едешь с нами?
– Я пораньше поеду. Шашлык готовить надо.
Утро было теплое, ясное, с обещанием погожего, почти летнего дня. Таня с удовольствием попила кофейку и позволила себе побездельничать в ожидании пробуждения дяди Афто. Шеров время от времени устраивал такие "завтраки на траве", подбирая какое-нибудь живописное местечко. Там всегда бывало весело, а шашлыков, равных тем, которые на таких пикниках мастерил Джабраил, вероятно, не существовало в природе.
Дядя Афто проснулся не в очень хорошем настроении – ломило спину, давала о себе знать много испытавшая печень. Но, глядя на розовое, оживленное лицо Тани, слушая ее веселый голос, рассказывающий об ожидающих их умопомрачительных шашлыках на лоне весенней природы, и сам постепенно приободрился, помолодел и принялся рассказывать о традициях шашлычного стола. Он продолжал рассказ и сидя рядом с Таней в желтых "Жигулях".
Промчавшись по шоссе, они сразу за озером свернули на глухой проселок. Проехав по ухабам километра три, Таня с облегчением увидела на обочине темную фигуру Джабраила.
– Вот и Джаба, – сказала она дяде Афто. – Дальше, наверное, пойдем пешком.
Она притормозила возле неподвижного Джабраила. Дядя Афто не по годам проворно выбрался из машины, обошел ее спереди и, повернувшись к Джабраилу спиной, галантно нагнулся перед Таниной дверцей, намереваясь распахнуть. Она не успела даже взяться за ручку – в секунду лицо дяди Афто страшно перекосилось, побагровело, руки его стремительно взметнулись к горлу, он выгнулся, отпустив дверцу и отступив на шаг от машины.
Этот стоп-кадр будет стоять перед глазами Тани до конца дней. Дядя Афто, в последнюю секунду спинным мозгом почувствовавший опасность и успевший-таки просунуть пальцы под велосипедную цепь, которую накинул ему на шею Джабраил. Сведенное судорогой предельного усилия лицо Джабраила. Мужчины стояли совершенно неподвижно, вжимаясь в землю ногами, чтобы не потерять равновесия. Вся сила рук Джабраила шла на то, чтобы сжимать цепь, а Афто не мог вытащить из-под цепи руки, иначе тут же был бы задушен. Глаза обоих выкатывались из. орбит.
Слабо понимая происходящее, она дернула за ручку, чтобы бежать от этих застывших лиц. Потыкала, всхлипывая, открыть не сумела. Обмякла в полной безысходности от того, что деваться некуда. Она почти явственно услышала в голове негромкий щелчок – и тело перестало подчиняться парализованному разуму, перешло в автономный режим. Таня нашарила под водительским сиденьем монтировку, переползла к незащелкнутой правой дверце, по следам дяди Афто обошла капот и обрушила монтировку на голову старика.
Гори все синим пламенем. Он рухнул, будто подкошенный. Джабраил на мгновение выпустил цепь, чтобы не упасть рядом с Афто, пошевелил занемевшими пальцами, наклонился и уже беспрепятственно сдавил цепью шею Афто. Тот дернулся и замер. Лицо его мгновенно почернело, изо рта вывалился толстый язык.
Джабраил отпустил цепь, выпрямился, посмотрел на лежащего Афто, снова нагнулся и, ухватив труп под плечи, стащил с проселка.
– За ноги бери, – прохрипел он, обращаясь к Тане, которая замерла с монтировкой в руках. – Яма близко.
Таня, двигаясь как робот, подошла и взялась за лодыжки Афто.
Вдвоем они оттащили покойника метров на пятнадцать в лес, к свежевыкопанной яме, у края которой торчали из кучи земли две короткие саперные лопатки. Они сбросили Афто в эту яму.
– Помогай, – сказал Джабраил, взявшись за лопатку. – Быстро надо.

Но она не могла. Едва успев добежать до кустов, она грохнулась на колени, зажимая рот от подступившей рвоты. В голове металось: "Не тварь дрожащая, а право имею!" и еще почему-то: "Зачет, зачет..."
Когда вернулась, вскопанный участок ничем не отличался от окружающей земли, не успевшей просохнуть после зимы. Танины джинсы и высокие замшевые ботинки, лицо и руки были перепачканы землей и блевотиной.
– Иди, – сказал Джабраил. – Оботрись какой-нибудь тряпкой в машине и поезжай. Я следы уберу.
Таня безмолвно вышла к проселку, села в машину и поехала на ранчо.. Оставив машину возле ворот, она ворвалась в дом, чуть не сбив с ног открывшую ей дверь Женщину, взлетела по лестнице к себе в спальню и, как была, рухнула поперек кровати, перепачкав белоснежное покрывало.
Тело ее несколько раз дернулось в рыданиях, а потом она то ли потеряла сознание, то ли заснула.
Она не знала, сколько времени провела в забытьи. За окном был еще день – теплый, почти летний. Она с омерзением скинула с себя грязные ботинки, джинсы, свитер и в одном белье устремилась в душ. По дороге ей никто не встретился.
Отмывалась она долго, тщательно, горячей водой и мылом. Когда наконец вышла и стала вытираться, сообразила, что переодеться ей не во что. Она распахнула особый шкафчик, после некоторого раздумья остановилась на богато расшитом халате турецкого султана. Закрывая дверцу, она отчетливо поняла, что больше никогда не раскроет этот шкафчик.
Сегодня перевернута еще одна страница жизни. Зачет сдан.
Поднявшись на второй этаж, она услышала приглушенные голоса, доносящиеся из-за чуть приоткрытой двери в конце коридора. Из кабинета Шерова.
Таня влетела в кабинет, ринулась мимо стоящего Джабраила прямо к письменному столу, перегнулась через стол и влепила Шерову оглушительную пощечину.
Голова его дернулась, но он тут же вернул ее в исходное положение и, скорбно улыбнувшись, подставил Тане другую щеку.
– Бей, – сказал он. – Ты имеешь право.
Занесенная рука Тани остановилась на полпути.
– Джабочка, – сказал Шеров. – Придержи-ка ее. Только нежненько.
Джабраил подошел к Тане сзади и заключил ее в железные объятия.
– Выслушай меня, – сказал Шеров. – Так было надо. Получилось так, что или он – или я. Пришлось идти на крайние меры. Ты не представляешь, кто такой оказался этот Афто...
– Да насрать мне на вашего Афто! – взорвалась Таня. – Делайте с ним что хотите! Зачем вы меня-то за болвана в эти игры посадили?!
Шеров переглянулся с Джабраилом.
– Понимаешь, так тоже было надо, – сказал Шеров. – Если бы мы тебе рассказали, Афто определенно заподозрил бы неладное. Нюх у него был собачий. А ты молодец! Ах, какой молодец!
– А вы – два козла вонючих! – с жаром сказала Таня.
– Очень может быть... А вот тебе надо отдохнуть. Хорошо отдохнуть... Джабочка, открой-ка ей ручку до локтя.
Шеров встал, подошел к тумбочке, достал оттуда железную коробку и извлек из нее полиэтиленовый шприц и ампулу с темно-красной жидкостью. Таня забилась в руках Джабраила, но тот держал крепко. Пальцы Шерова нащупали вену на локтевом изгибе и ловко ввели шприц. Таня перестала сопротивляться.
– Это... это яд? – упавшим голосом спросила она.
Шеров улыбнулся.
– Танечка, ты нас за каких-то негодяев держишь. Ты погоди, сейчас тебе будет так хорошо...
И действительно, секунд через десять комната наклонилась и нежно-нежно отплыла куда-то вдаль. К Тане приблизился висящий над столом Шерова пейзаж с лесной дорогой. Она воспарила над своим телом и плавно опустилась на теплую, мягкую дорогу. Над ней шумели вековые дубы, играя тенями листьев на ее прохладной коже. Она сделала один легкий шаг, другой, потом обернулась и посмотрела вверх. Половину неба занимало колеблющееся в дымке лицо Шерова.
– Папик! – блаженно простонала она. – Я тебя люблю! Ты убил меня...
Джабраил растерянно сжимал в руках обмякшее тело Тани.
– Джабочка, отнеси ее, пожалуйста, на кроватку, – сказал Шеров. – Пусть девочка отдохнет хорошенько. Я с ней потом поговорю.
Таня проспала двое суток. Когда она открыла глаза, у изголовья сидел Шеров и нежно держал ее за руку.
– Проснулась, хорошая моя? – спросил он. – На-ка.
Он поднес к ее губам стакан с какой-то мутной жидкостью.
– Не очень вкусно, но надо выпить, – сказал он.
Таня послушно выпила горьковатую, но не такую уж противную жидкость. Почти мгновенно с глаз ее сошла пелена, сознание сделалось ясным и чрезвычайно активным. Она приподнялась и села.
– Ты сделала для меня больше, чем можешь представить себе, – сказал Шеров. – Я твой Должник. Как минимум, ты заслужила хорошую премию и длинный отпуск. Вот, – сказал он, протягивая ей конверт.
Таня раскрыла конверт. В нем лежала нераспечатанная пачка денег, заграничный паспорт на ее имя, билет на самолет до Одессы и путевка в круиз
"Одесса-Ленинград" вокруг Европы.
– Теплоход отходит двадцать восьмого мая, – сказал Шеров. – Варна-Стамбул-Афины-Неаполь – Рим – Мальта – Марсель – Барселона – Лиссабон – Гавр – Париж – Гавр – Лондон – Копенгаген – Гамбург – Стокгольм – Хельсинки – Ленинград. Всего двадцать четыре дня. Придется тебе сдавать сессию досрочно. Впрочем, у тебя почти месяц на подготовку. Потом можешь отдыхать на свое усмотрение. Раньше пятнадцатого августа я тебя не жду. А это твои отпускные.
Он протянул ей еще одну пачку.
Таня положила деньги и все остальное на подушку, выпрыгнула из постели и закружилась по комнате, увлекая за собой Шерова. "Имею право. Имею право на все!"
– Папик, хочу шампанского! – смеясь, заявила она.
– Что ж, прошу в гостиную. Потом переодевайся, собирай вещички, и Джаба отвезет тебя к матери. Поживешь пока дома.
– Так надо?
– Так надо. Пошли пить шампанское.

0

25

V

Павел Чернов, Малыхин и крепкий белобрысый усач млели на брезентовых шезлонгах на белом галечном берегу возле облепиховой рощи и смотрели на грязно-молочные воды пограничной реки Пяндж, с равномерным шумом проносящиеся перед ними.
– Все же благодать тут у вас, капитан Серега, – громко, перекрывая шум, сказал Павел. – Воздух свежий, вроде и жара за тридцать, а незаметно совсем – ветерок. Зелень какая-никакая.
– Летом оно ничего, – согласился усатый. – Туристочки-альпинисточки, Гармчашма с ваннами, танцы на веранде. А зимой – хоть волком вой. Холодрыга не хуже Сибири, ветрище, как в трубе. Халатники – и те по своим кибиткам сидят, носу не высовывают. Солдатушек в наряд поднимать – так сердце кровью обливается... Эй, Сидоров, шевелись давай, а то командир от жажды дохнет!
К ним шустро подбежал солдатик в шортах и поставил у ног каждого по уже откупоренной влажной бутылке пива из тех, что охлаждались в ледяной воде у края речного берега.
– А на фига ж вам тут, Серега, . стараться? – подал голос Малыхин. – Кому на хрен нужна такая граница и такая заграница?
– Большому начальству, кому ж еще? Даже местные, из отряда, понимают – когда у чечмеков Навруз или еще какой праздник, предупреждают, чтобы не препятствовали воссоединению, так сказать, семей. А тут все друг другу родственники – вот и гуляют туда-сюда. Это только нашему брату, русскому, нельзя. Один шоферюга в Поршневе напился, полез в Пяндж искупаться, вылез не на том берегу, так домой возвращался через Кабул, Москву...
– Хорошо еще, что не через Магадан, – вставил Малыхин.
– Это вполне мог бы. Какая-никакая, а граница. Не балуй.
На другом берегу к самой реке подкатил армейский джип. Из него вылезли трое афганцев в шароварах и круглых шапках в сопровождении смуглого вислоусого офицера в белой форме. Заметив людей, сидящих в шезлонгах, афганцы заулыбались, замахали руками, что-то бесшумно закричали.
Капитан Серега мгновенно поднялся, надел фуражку, сложил ладони рупором и заорал:
– Здорово, засранцы!
С того берега еще оживленнее замахали руками, потом все дружно поклонились, сели в джип и уехали.
– За что ж ты их так? – отсмеявшись, спросил Павел.
– А засранцы и есть! Тоже мне, воинство Аллахово! У нас-то тут уж на что раздолбайская служба, а там и вовсе никакая. Они же сами говорят: на что нам границу охранять, если ее за нас шурави охраняют. У них там каждому новобранцу по пять патронов выдают на два года службы, так они их в штаны зашивают, чтобы не потерять. Как службу кончил – так сдать обязан все пять, а не то – сто палок.
– Шариат! – глубокомысленно заметил Малыхин.
– Ладно, тут еще хоть какая-то жизнь пограничная идет. По крайней мере начальство рядышком, скучать не даст. А вот у Володьки Селихова на двенадцатой и вовсе смех: с нашей стороны на сто верст голые горы, с ихней на двести. Наряды в основном своих же солдатиков отлавливают, которые нажрались до посинения и не в ту степь укандехали... Вот дальше, на Кызыле, уже плохо – Китай. Там на заставе в прошлом году один сержант до того от бдительности свихнулся, что свой же пост перестрелял, а потом сам застрелился. Так что еще порадуешься, что тут тебе Афган, патриархальная идиллия-дебилия – добрый шах, счастливый народ, могучий старший брат под боком... Не, ребята, вам бы точно к Володьке на Харгуш смотаться, вот где лафа. На архаров бы с "газиков" поохотились, рыбалку знатную организовали, хошь с динамитом, хошь по-культурному... А пейзажи там какие – прямо лунные! Здесь, конечно, тоже красиво, но все же чувствуешь, что на Земле еще. А там как на другой планете.
– Может, через годик, – сказал Павел. – Свои дела я здесь сделал, командировка кончается. Домой пора, к родным микроскопам!
– Завтра едешь?
– Завтра.
– С транспортом определился?
– Нет пока. Ну да отловлю кого-нибудь. Барахлоо мне потом Малыхин довезет, а образцов у меня килограмм на двадцать, не больше. Справлюсь.
– А то смотри, у нас как раз на завтра прапор и еще трое из хозчасти в Хорог за продуктами командированы. Могут и тебя прихватить.
– А что, это выход. Спасибо.
– Тогда уж и я смотаюсь, – сказал Малыхин. – Тебя провожу, погуляю малость, ребят с базы проведаю, поварешка там у них симпатичная опять же...
Все засмеялись.
– Лады, – сказал, поднимаясь, капитан Сере-га. – Вы тут отдыхайте, а нам с Сидоровым пора служить Советскому Союзу... Пивко мы вам у бережка оставим. И не забудьте, ровно в семь жду к себе на отвальную. Не придешь – кровно обидишь, Догоню и зарежу!
Все снова засмеялись.
– Согласен. Только при условии, что я тебя s Питере ответно принимаю.
– Договорились... Сидоров, за мной!
Отвальная получилась в украинском духе: сало с помидорами, галушки, вареники с вишнями. Было много водки. Как только кончалась бутылка, хмурый косоротый прапорщик жестом фокусника извлекал из своего бесформенного и безразмерного портфеля новую. Павел быстро запьянел и осоловел от обильной, вкусной еды, извинился перед хозяйкой, разбитной и пухлой хохлушкой, и отправился на боковую в специальную светелку .для гостей, где им с Малыхиным было заблаговременно постелено. Он тут же заснул, крепко, без сновидений, и не знал, что все прочие еще долго пили и закусывали, потом уселись играть в домино "на интерес" – проигравший должен был пролезть под столом и при этом трижды прокукарекать. Его даже не разбудили громкие взрывы смеха, когда очередную партию проиграла хозяйка, которая сразу же после похода под стол как-то резко посуровела и заявила, что ей с капитаном пора спать. Капитан Серега покорно поплелся умываться, а Малыхин перемигнулся с прапорщиком, и оба ретировались в запасную пустую каптерку, где до самого утра тихо квасили "под лунный свет".
Павла разбудила капитанша и пригласила к столу доедать оставшееся после вчерашнего. К концу завтрака явился желтый, трясущийся Малыхин, наотрез отказался от еды и сообщил, что пора ехать. . На дороге уже стоял ГАЗ-51 с крытым кузовом, в который трое солдат загружали всякое хозяйство, в том числе и собранные Павлом образцы. За рулем, как истукан, сидел небритый и неприветливый прапорщик.
– Дав-вай садись в кабину, там трясет меньше, – просительно и виновато глядя на Павла, сказал Малыхин.
– Да ладно тебе! Сам садись – тебе нужнее.
А я уж по-простому, с народом.
Малыхин для виду еще немного повыпендривался, но было видно, что ему очень хочется в кабину. На том и порешили.
Павел порекомендовал солдатам закрыть на кузове тент сзади, но открыть спереди, а самим сесть на переднюю лавку лицом вперед, как это делают геологи. Сам он залез в кузов последним, на прощание помахав рукой капитану и капитанше. Взревел мотор, и машина рывком стронулась с места.
Ехать до Хорога было километров сорок пять, но это были, что называется, "веселенькие километры". Памирский тракт, тянущийся здесь вдоль русла Пянджа и вдоль афганской границы, являл собой узенький, осыпающийся серпантин с коварными разворотами, резкими подъемами и спусками. Места, где трасса не зажималась с одного бока отвесной скалой, а с другого не поджималась столь же крутым обрывом, можно было пересчитать по пальцам. Ведьмин язык дороги то подрезало крутыми обрывами, то перекрывало оползнями и камнепадами. Вместо дорожных знаков почти на каждом километре красовалось нечто экзотическое про родную компартию: "Шаъну шараф ба КПСС" или: "Плани панчсоларо пеш аз мухлат ичро мекунем". Может, про пятилетку?
Сначала дорога шла поперек устья горной речки, впадающей в Пяндж. Еще выше, не доходя до тракта, речка разбивалась на тысячи ручейков, образуя островки, отмели, подпитывая рощицы арчи, ивняка, облепихи и шеренги светлых пирамидальных тополей, выстроившихся вдоль трассы и своими корнями скрепляющих ее основание. Это был спокойный, благодатный участок. Дорога могла расшириться до трех полноценных рядов. На таких отрезках шоферы обычно наверстывали упущенное время.
Прапорщик дал по газам, машина тряско и весело помчалась. Подставив лицо встречному ветру,
Павел смотрел на дорогу. Он прощался с этим ни на что не похожим краем ровно на год. За неполный месяц, присоседившись к отряду душанбинского треста "Самоцветы", в который ввел его Малыхин, давно уже свой здесь человек, он излазал всю хрусталеносную зону Памира, изучил – со своей позиции – знаменитые пещеры Марко Поло. На неделю ушел в глубь массива, куда, можно сказать, не ступала нога человека, в сопровождении двух ишаков и колоритнейшего местного старичка, носившего четыре шапки одновременно и почти не умевшего говорить по-русски, зато прекрасно знавшего горы и своих покладистых ишаков. В платежной ведомости старичок был оформлен как "чабан А. Памиров" – документов с настоящими именем и фамилией у старичка не было, а ответить на вопрос, как его зовут, он никак не мог. Именно там, в самых безлюдных горах, в мраморных толщах, Павел нашел наиболее интересные и перспективные образцы. Большая их часть ехала теперь у его ног в зеленом вьючном ящике, а несколько самых крупных и чистых голубых алмазов висели в кожаном мешочке на шее. Это была рекогносцировка. На следующее лето уже со своим отрядом, со своей машиной...
Дорога резко вильнула вправо, обходя глубокое ущелье. Справа придвинулась стена. Левые колеса, повизгивая, сбрасывали мелкие камушки в пропасть. Прапорщик, сбросив скорость, повел машину медленно, аккуратно, четко попадая в колею, наезженную прошедшим транспортом. Солдатики притихли, как по команде развернулись лицом вперед и сжали борт пальцами. Прошла минута, две, три. Машина уверенно ползла по кромке ущелья, и оставалось пройти еще девять десятых этого неприятного участка. А потом опять тополя, белые кишлачки, прозрачные арыки, стройные, изысканно красивые памирки в расписных изорах и цветастых ярких платках – и так уже до самого Хорога... Напряжение ушло. Павел и солдаты ослабили хватку, а один и вовсе отпустил борт.
– Закуривай, ребята, пока ветерка нет! По рукам пошла пачка уникальных местных сигарет "Ала-Арча" (табачное довольствие рядовых погранцов, а в магазине, если кому-то вдруг захочется – шесть копеек). Павел тоже закурил, задумался...
На выходе из ущелья дорога расширялась, выравнивалась. Здесь уже не было нужды в черепашьем ходе. Из открытого окна кабины Павел услышал хриплый смех и обрывок фразы:
– ...ну чо, теперь с ветерком...
И опять началась бодрая тряска, и огоньки сигарет посыпались искрами, и тем, кто в кузове, пришлось отложить перекур.
От ущелья дорога плавным широким поворотом забирала вправо. ГАЗ уже выкатил на этот поворот, и тут Павел по какому-то еле заметному, но категоричному отсутствию смены ритма в машинном теле почувствовал, что... не впишутся... Нелепо... Совсем уже не опасное место, а не впишутся.
– Э-э-э, – предостерегающе начал он. Колеса упорно несли вперед, и он только успел крикнуть: – Прыгай! За мной!
Он вскочил на борт уже заваливающейся носом вниз машины и резко оттолкнулся, стараясь взять как можно правее, чтобы не попасть под задние колеса.
Под колеса он не попал, но и на дорогу приземлиться не удалось. Еще на лету он увидел, как машина, нырнув, ушла в пропасть, как из кузова вслед за ним взмыл еще кто-то...
Павла волчком закрутило по обрывистому склону. Мир закружился, налился красным, как кинокамера в фильме ужасов, и померк...


VI

Таксист помог донести чемоданы до самых дверей, за что был одарен ослепительной улыбкой и пятеркой сверх счетчика, и отчалил, премного благодарный. Таня вынула из кармана заранее приготовленные ключи – домой она позвонила прямо из порта, и никто трубку не взял – и открыла дверь.
В прихожей на нее пахнуло ароматным, сладким дымом трубочного табака. Странно, Ада трубку не курит, дядя Кока не курит вообще. Может быть, погостить приехал кто-нибудь?
Таня занесла в квартиру чемоданы и отправилась на розыски. В гостиной никого, в кухне тоже, только в раковине полно грязной посуды, на столе ополовиненный "Ленинградский набор" – коробочка с крохотными пирожными, – початая бутылка горького "кампари", стакан, на плите исходит последним паром раскаленный чайник. Она выключила газ, открыла форточку.
– Эй, есть кто живой? – громко позвала она. – Чайник чуть не загубили!
Ноль эмоций. В лавку, что ли, выскочили, раззявы?
– Ну и фиг с вами! – сказала Таня и полезла под холодный душ, скинув одежду прямо в ванной.
Остальное подождет. Жарко!
Душ здорово взбодрил ее. Напевая и пританцовывая, Таня промчалась в свою комнату и принялась рыться в ящиках комода – подыскивала бельишко посимпатичнее. Вдруг отчего-то захотелось принарядиться, пусть даже никто и не видит...
За спиной раздалось нарочитое покашливание и два-три хлопка в ладоши. Таня резко выпрямилась, развернулась, инстинктивно прикрывшись какой-то тряпочкой.
На ее тахте лежал совершенно голый Никита и гнусно ухмылялся.
– Мне повизжать для порядку? – ангельским голоском осведомилась Таня.
– Ты нэ пой, – с кавказским акцентом проговорил Никита. – Ты так ходы, ходы...
– Нашел Людмилу Зыкину! – Таня хмыкнула, нащупала в ящике другую тряпочку, кинула ему. – Прикройся, охальник. Смотреть противно!
– Ой, цветет калина в поле у ручья. Тело молодое отрастила я... – заголосил он ей в затылок. Она даже не заметила, как лихорадочно блестели его глаза, как он украдкой облизнул пересохшие губы...
Надо же, вот уж кого не ожидала! За пять лет студенческой жизни братец, впрочем, как и она сама, не шибко баловал родной дом своими посещениями. На первых порах еще наезжал – на зимние каникулы, на майские, а потом разругался с Адой и дядей Кокой, и как отрезало. Вещички с вокзала закинет, буркнет что-то взамен разговора и отчалит по друзьям или еще куда. Главное, размолвка вышла из-за сущей ерунды. Точнее, из-за того, что старшие отважились наконец на то, что давно уже следовало бы сделать – с концами сдали папашу-маразматика в богадельню.
Еще учась в школе, она недоумевала, как может Никита, такой эстет и чистюля, ходить за старым идиотом, как нянька, выносить за ним горшки, менять вонючие подштанники, мокрые или обкаканные – старик, садясь на горшок, нередко забывал стаскивать перед этим трусы, а то и штаны. Дошло до того, что братец милый надумал вообще не поступать в свой распрекрасный институт – видите ли, матери одной будет со стариком не справиться. И соизволил отъехать в столицу только после многократных Адочкиных заверений.
В институт он поступил, а в конце ноября, вернувшись с затянувшегося допоздна свидания с Генералом, Таня застала в доме большую перестановку. В гостиной на месте пожилого дивана образовалось антикварное бюро красного дерева с креслом, , в бывшей Никитиной комнате вырос роскошный двуспальный гарнитур. Вещи брата перекочевали в полутемную людскую, откуда начали уже потихоньку выветриваться ароматы академика. Ада, опустив глазки, поведала не особо любопытствующей дочери, что папе опять стало хуже, и его пришлось срочно положить в больницу. Ненадолго... Дядя Кока с Адой всю зиму сочиняли какие-то бумаги касательно Всеволода Ивановича, ездили по инстанциям. Таню они ни во что не посвящали, но очень скоро ей стало ясно, что Захаржевский В. И. едва ли вновь переступит порог своего дома. Кто бы возражал? А вот Никитушка отчего-то надулся. Даже с ней общаться перестал, хотя она тут ни с какого боку. Так только, здрасьте – до свиданья. Один раз, правда, по делу позвонил, прямо на ранчо, вскоре после того, как она с Павлом, считай, познакомилась. Денег попросил – другу на кольца, впопыхах забыли, перед самой свадьбой спохватились, а всю капусту уже на торжество выложили. Сначала она давать не хотела, перетопчутся как-нибудь, но узнав, что речь идет о Ванечке Ларине, согласилась и даже решила про себя, что про долг этот якобы забудет. Не ради Ванечки, естественно. Ради Павла, принимавшего в этой свадьбе живое участие. Насколько она понимала этого человека, он непременно в голове отложит, какая она щедрая. Да и сумма довольно смешная – четыреста рваных. Можно и не вспоминать про отдачу.
Вскоре на кухню притащился Никита, сел напротив, закурил, плеснул себе аперитива. Трусы напялил – и на том спасибо.
– Хлебнешь?
– Не-а. Горькое, теплое...
– Есть и сладенькое, и прохладненькое.
Он извлек из холодильника литруху итальянского вермута, откупорил, посмотрел на Таню. Она кивнула.
– Наливай... А по какому поводу гуляешь, да еще в одиночку, если не ошибаюсь?
– Не ошибаешься. Еле вырвался, приехал, понимаешь, с дружками оттянуться напоследок, да в городе нет никого.
– Напоследок?
– Свободу пропиваю, сестренка. Женюсь.
– Поздравляю. – Таня сдобрила кислую интонацию лучезарной улыбкой и подняла стакан с вермутом. – Sei brav und gesund!
Никитка залпом выпил полстакана неразбавленного кампари и поморщился.
– Спасибо, сестренка, одна ты меня правильно понимаешь и пожелала самое то. Именно отвага и здоровье в ближайшее время понадобятся мне больше всего.
Таня вопросительно посмотрела на него.
– Сейчас сама увидишь, – сказал он, вышел, через минуту вернулся со стопочкой фотографий и положил перед ней.
С верхней фотографии на Таню гестаповскими глазами смотрела молодая дама весьма своеобразной наружности – мощные челюсти, безгубый рот стянут в куриную гузку, нос тяжелой каплей свисает с узкой переносицы, жидковатые волосы строго расчесаны на косой пробор. Таня даже присвистнула.
– На редкость удачное фото! Снимаю шляпу перед твоим героизмом.
– Только шляпу? – с какой-то странной усмешкой спросил он и тут же поспешил добавить: – Ты не поверишь, но это действительно очень удачное фото. Ты остальные посмотри.
Таня посмотрела и убедилась в правоте его слов.
Никитина невеста была сфотографирована в разных позах и в разной обстановке – за письменным столом с книжкой в руках, на диванчике с бокалом шампанского в тощей руке, на Гоголевском бульваре, целомудренно держась за руки с Никитой, на пляже. И краше, чем на первой фотографии, не выглядела нигде.
– Она у тебя пловчиха? – спросила Таня, показывая на пляжную фотографию.
– Пловец, – серьезно ответил он.
– Это как понимать? Уж не на сексуальную ли ориентацию намекаешь?
– Если бы... Пловец – это фамилия такая. – Ольга Владимировна Пловец.
– Знаешь, – задумчиво проговорила Таня, – я бы на твоем месте взяла фамилию жены. Никита Владимирович Пловец По Мутным Водам. Тебе пойдет...
Он вспыхнул и тут же отвел взгляд.
– Побежит!.. Ладно, не сыпь мне соль на раны. Давай лучше еще по одной.
Таня прикрыла стакан рукой. Никита пожал плечами и налил себе.
– Ты лучше расскажи, где ты такое сокровище откопал.
– Где-где! В стольном граде, где ж еще. В самом что ни на есть бомонде, в "хуй сосаети", извините за английский.
Таня фыркнула.
– Мерси, сосайте сами, вам не привыкать... Мне-то можешь про бомонд не заливать. Девочки там упакованные, как принцессы. Особенно те, на которых природа отдохнула. – Она еще раз посмотрела на фотопортрет Никитиной невесты. А тут "человек работы Москвошвея". И микроскопа не надо.
– В министерских кругах принято считать, что – скромность полезна для здоровья.
– Хочешь сказать, что вот это – из мидовских кругов? Не поверю.
– Количество министерств в нашем государстве рабочих и крестьян прямо пропорционально росту благосостояния народа.
– Эк залудил, политинформатор хренов! Ну, и в каком же ведомстве такие пловцы произрастают?
– Папочка наш, Пловец Владимир Ильич, имеет четверть века беспорочной службы в Минтопэнерго.
– В Мин кого?
– В Минтопэнерго, Министерстве топлива и энергетики СССР.
– Министром?
– Заместителем начальника канцелярии третьего отдела одиннадцатого управления третьего Главка.
– Погоди, что-то я не догоняю... Бенефис-то в чем?
– Элементарно, Ватсон. Все наши внешние ведомства – организации кастовые, закрытые. Человеку со стороны, если он не высокий партийный назначенец, в этой системе координат мало что светит. В лучшем случае выйдешь на пенсию советником посланника. Который всем советует, а его все посылают.
– А если не со стороны?
– В смысле?.. А, ты вот о чем... Пробовал, не вышло ничего. Невесты у них считанные, на свой круг запрограммированные... Да и в корень зрить надо, как Козьма Прутков советовал.
– Поясни.
– Видишь ли, так уж получилось, что реально все благосостояние обожаемого фатерлянда строится на природных ресурсах, в первую очередь, топливных. Только ими мы торгуем без балды, только они приносят в казну настоящие денежки, которые и дают нам возможность худо-бедно поддерживать штаны и еще прикармливать разных макак, назвавшихся марксистами-ленинцами. Надежней этой кормушки не отыскать, как ни крути... А Владимир свет Ильич винтик в машине вроде бы и маленький, зато на самом нужном месте. Через его канцелярию все проводки по экспортным операциям проходят... В общем, мне уже намекнули, что через годик ждет меня одно весьма хлебное местечко в очень цивильном зарубеже. Оленька как раз Академию народного хозяйства закончит, я на венском островке ООН отстажируюсь... Sounds good, isn't it?
– Abso-fucking-lutely. Зашибись! Гудее некуда. То-то я смотрю, ты счастлив без меры.
– Ну, матушка, за все платить приходится.
– И когда же грядет радостное событие?
– Послезавтра. Билет у меня на завтрашнюю "Стрелу". Гуманные Пловцы аж на неделю гульнуть отпустили. Но в час "икс" при полном параде явиться на эшафот...
Никита налил себе еще полстакана, выпил, судорожно заглотил пару крошечных бисквитов. Таня смотрела на него с легкой улыбкой.
– Ада с дядей Кокой?.. Уже там?
– Там-там. Контакты наводят со сватьями будущими, к свадьбе готовятся, вопросы всякие утрясают. – Он горько усмехнулся.
– Выходит, у тебя теперь с ними мир?
– Полный. Слияние в экстазе. Что было, то было, прошлого не воротишь. Да и не надо... Слушай, ты как хочешь, а я курну.
– Так и я не против. "Мальборо" будешь?
– Тут другое требуется... У меня табачок. – "Клан", женатый, между прочим.
– Кто женатый?
– Табачок. Я в него черненького немного всыпал. Утоли мои печали...
Таня недоуменно посмотрела на брата.
– Ну, под курочка, – пояснил Никита. – Неужели не пробовала ни разу?
– Да как-то и не тянуло особо.
– Надо же! А мне говорили, что в избранных кругах питерского студенчества сей пагубный порок в большом почете.
– Возможно. В этих избранных кругах я не вращаюсь.
– А зря. Перспективно мыслить надо, дружбу культивировать. Это сегодня они томные оболтусы, а завтра сядут в начальственные кресла...
– Спасибо, не интересуюсь.
– Но карьеру без связей не...
– А кто тебе сказал, что я хочу делать карьеру?
– Тогда чего же ты хочешь?
– Не знаю. Жить.
– Просто жить?
– Не просто, а на всю катушку. Брать от жизни все, чего пожелаю, и, в отличие от некоторых, не целовать начальство в зад.
Никита вскинулся.
– А как?! – закричал он – Обнося богатенькие хатки? Помогая делягам половинить закрома Родины? Этак, знаешь ли, тебя скоренько научат скромности в желаниях.
– То есть?
– То есть загремишь так, что никакие дяди Коне отмажут.
– Что это ты, братец, вдруг так забеспокоился? Боишься, как бы сестра тебе анкетку не попортила? А ты не боись – в мои планы такие варианты не входят. Только вот желательно, чтобы ты свои умозаключения о моей деятельности держал при себе.
– Не дурак, тебе одной и говорю.
– А раз не дурак, то и ладно. – Таня плеснула себе и Никите не успевшего потеплеть вермута. – Чтоб все у нас хорошо было... Слушай, у тебя там по случаю моего приезда ничего пожевать не заготовлено?
Оказалось, что заготовлено. Нашлась и жареная курица в духовке, и грибной салат, и баночка икры – и еще штоф "Фрателли Герчи". Под это-то хозяйство Таня и изложила братцу свое предложение, ради которого собиралась сегодня же специально выехать к нему в Москву. Но вот не понадобилось.
А предложение это было следствием очередного Таниного экспромта, сыгранного непосредственно в круизе. Еще на паспортном контроле в одесском пассажирском порту Таня заметила одно знакомое лицо. Этот кряжистый чернокудрый мужичок с гордым именем Архимед несколько раз приезжал на ранчо вместе с Шеровым и относился к числу людей, наиболее приближенных к Вадиму Ахметовичу. Своего рода телохранитель, но и не только – Шеров нередко уединялся с ним в кабинете и обсуждал, судя по всему, вопросы довольно важные. Она тогда направилась было к Архимеду через весь зал, но тот как бы между делом отсигналил ей: мы пока незнакомы.
Не успел скрыться за бортом родной берег, как к Тане начал клеиться довольно странный субъект – круглый, розовый, лысый дядечка лет сорока в темных очках и шикарном белом костюме. Дядечка благоухал коньяком, но кобелировал относительно интеллигентно, и Таня не стала посылать его куда подальше, а от нечего делать приняла его приглашение выпить по коктейлю в баре "Александра Пушкина". За коктейлем они разговорились. Таня узнала, что зовут этого мурзика Максимилианом, что его покойный папа был выдающимся архитектором, лауреатом множества премий, а сам Максимилиан работает в одном серьезном учреждении, из тех, чьи названия не произносят вслух. Последним словам, произнесенным театральным шепотом и с многозначительной оглядкой, Таня позволила себе не поверить – с работниками подобных учреждений она сталкивалась по работе в "Интуристе" и неплохо изучила их повадки. Максимилиан просто набивал себе цену. За вторым коктейлем последовал третий, а потом Максимилиан заказал целую бутылку экспортной водки и шампанского для отказавшейся от водки Тани. Закончились эти посиделки тем, что Максимилиана еще за час до ужина пришлось отволочь в каюту, и в этот вечер он был уже не боец.
Таня сама не сумела бы сказать, что побудило ее продолжить это малоинтересное знакомство, но когда на второй день зеленый и дрожащий всем телом Максимилиан выполз к обеду и начал бубнить что-то невразумительное насчет морской болезни, она ответила неотразимой улыбкой, предложила ему место за ее столиком и угостила джином с грейпфрутовым соком. К вечеру он опять накачался в лежку. На следующее утро, загорая в шезлонге около бассейна, Таня услышала, как Максимилиан противно канючит выпивку у красавца бармена, коротавшего нерабочие часы под ласковым черноморским солнышком. Бармен лениво и презрительно отбрехивался, а потом пожал загорелыми плечами и Молча нырнул в бассейн. Таня выждала, когда Максимилиан, помаявшись вволю и так и не заметив ее, сокрушенно вздохнул и отправился несолоно хлебавши вниз. Таня, не особо спеша, догнала его, увлекла в свою каюту и налила стаканчик из своих запасов. Благодарность Максимилиана не знала границ, однако вскорости он запросил еще. Таня ласково и твердо отказала, смягчив отказ напоминанием, что бар открывается через каких-то полчаса. По Варне они бродили под руку и заглянули не в один кабачок... Только через неделю Таня поняла, почему ее безошибочная интуиция подвигла ее возжахаться с этим деятелем. После дневной экскурсии по Неаполю их отвезли полюбоваться на шикарное, переливающееся неоном казино, подарили по красивой фишке и провели по игорному залу. Туристы блуждали между столами с изумленно открытыми ртами. Кое-кто набрался смелости и сделал ставку на рулетке. Впрочем, выиграла только одна толстая тетя, ненароком поставившая на "нечет". Максимилиан же замер у стола с "трант-э-карант" и, напряженно шевеля губами, следил за картами, веером вылетающими из ловких рук крупье. Лицо его сказало Тане все, что нужно было знать.
На теплоходе она не дала Максимилиану наклюкаться в баре, а, прихватив его вместе с бутылкой, отправилась на палубу. В умело направляемой Таней неспешной беседе под звездами он поведал ей о своей роковой страсти, стоившей ему семьи, карьеры (с папиной протекции он начал трудовой путь заместителем директора Дома архитектора, ныне же является многолетним безработным, не попадающим под статью о тунеядстве только благодаря корочкам творческого союза), друзей, здоровья. От богатого наследства осталась только двухэтажная родительская дача в "боярской слободе", что в сорока километрах от Москвы на Можайском направлении – все остальное давно спущено в карты или пропито с горя из-за проигрышей. За карточные долги ушла и шикарная папина квартира на Воробьевых горах, а в круиз Максимилиан отправился на самый остаточек денег, полученных за обмен этой квартиры на блочную одиночку в Кузьминках.
Этот жалостный рассказ настолько растрогал самого рассказчика, что он закончил его рыданиями на Танином плече. Нашептывая ему что-то ласковое, Таня отвела его в каюту и уложила баиньки, а сама вернулась на палубу, чтобы подумать на свежем воздухе... Около полуночи она постучалась в каюту Архимеда.
Туристам из СССР повезло: первые капли по-южному основательного летнего дождика застали их уже у трапа теплохода, так что прогулка по Ла-Валетте, главному средиземноморскому оплоту тамплиеров, не омрачилась ничем. Усталые туристы с большим аппетитом пообедали, а потом кто разбрелся по каютам подремать под музыку дождя, кто перешел в салон – почитать, поболтать, покатать шары на бильярде. Максимилиан радостно занялся лечением абстинентного синдрома – утром Таня не позволила ему ни капли. Таня сидела напротив, потягивая через соломинку лимонад. Когда Максимилиан вернулся с четвертой порцией, он увидел в ее руках карты: Таня раскладывала пасьянс. Стакан в его руках задрожал, и он поспешно поставил коктейль на столик.
– Это у тебя что? – задал он поразительно умный вопрос.
– Картишки. Пасьянс раскладываю от не фиг делать... На палубу не выйдешь, читать неохота, кино только в шесть... Может, в дурачка перекинемся? Я правда, в дурака не очень люблю.
– А во что любишь? – сдавленным голосом спросил он.
– Где хоть немного головой работать надо. Преферанс, на худой конец, кинг. В бридж давно научиться мечтаю. Поучишь?
– Я... я не играю в бридж.
– Какой же ты картежник после этого?
В глазах Максимилиана проступило страдание. "Только бы не расплакался, как вчера", – подумала Таня.
– Ну... я... у нас больше в азартные играют. Банчок там, храп, три листика, девятка...
– Это без меня, – сказала Таня и начала складывать карты.
– Погоди, погоди, в преферанс-то я играю...
– Что ж, тогда неси бумагу. Ручка у меня есть.
– Как, "гусарика"? – разочарованно спросил Максимилиан. – Давай пригласим кого-нибудь.
– Клич, что ли, кликнуть? – с усмешкой спросила Таня. – Начнем вдвоем, а там желающие найдутся... Ну что, "ленинградку"? По сколько? Только я на крутые деньги не играю, но и бесплатно не хочу: оба зарываться будем и игра некрасивая пойдет.
– По гривенничку за вист? – с надеждой спросил он.
– По пятачку, но с темными.
– Сдавай...
Первым к ним подошел Саша, знакомый стюард.
– Вообще-то в салоне в азартные игры не полагается, – сказал он, убирая со столика пустые бокалы,
– Так то азартные, а у нас коммерческая, – сказала Таня, показывая на пульку, нарисованнуюо на листочке. – Тогда уж скорее бильярд надо было убрать. Лучше присаживайся, третьим будешь.
– Я на работе, – с явным сожалением сказал он. – Но вы играйте, пока моя смена.
За картами Максимилиан совершенно преобразился – глаза заблестели, движения сделались проворными и точными. Колоду он тасовал и внахлест, и ленточкой, и веером, лишь немного уступая в ловкости крупье из неапольского казино. Таня довольно быстро выпала в минус и внутренне приуныла – катает парнишка умело, как бы ее затея боком не вышла.
– А, Танечка, Максимилиан, никак пульку пишете?
Это спросил Архимед, неспешно подошедший к ним с чашкой кофе в руке. С ними он, как и было условлено ночью, "познакомился" во время выхода на мальтийский берег.
– Продуваюсь в пух, – шутливо посетовала Таня.
– А что, может, и мне стариной тряхнуть, пока погода нелетная. Приглашаете?
Максимилиан энергично кивнул, почуяв настоящего партнера. Таня пожала плечами.
– Ну, если деньги карман жгут. Это настоящий монстр, предупреждаю.
– Однова живем. – Архимед махнул рукой и сел на свободное место. Максимилиан перевернул листочек и начал чертить пульку на троих. Таня остановила его.
– Ты посчитай. Раз уж проигралась, надо платить. Я настаиваю.
Максимилиан послушно посчитал. Танин проигрыш составил пять рублей восемьдесят копеек. Она Достала кошелек, подошла к бару и вернулась с тремя "флипами" – легкими пенными коктейлями.
– Я правильно распорядилась проигрышем? – обратилась она к Максимилиану.
– А? Да-да, идеально... – рассеянно произнес он, тасуя карты, и обратился к Архимеду: – Мы до вас по пятачку играли. Вы как?
– Однако! – Архимед почесал в затылке. – Ну ладно, сдавайте.
К ужину они с Архимедом проиграли на пару тридцать три рубля. По ходу игры они сидели и в большем минусе, порядка полусотни, но Максимилиан постепенно ослабил внимание, сделался благодушным и рассеянным и все чаще отлучался к стойке за очередной порцией допинга. После ужина Таня решительно заявила Максимилиану:
– Баста! С тобой играть – без штанов останешься...
– Что было бы весьма увлекательно, – игриво вставил Максимилиан, после выигрыша пребывавший в мажорном настроении. – А может быть, все-таки как-нибудь, а? Ну, пожалуйста, уж больно поиграть хочется.
– "Гусарика" с Архимедом распиши. Он вроде не против.
– Не против, – подтвердил Архимед. – Не люблю проигрывать. Жажду реванша.
– Скучно вдвоем-то, – заметил Максимилиан. – Надо третьего искать... О, вон как раз тот парень идет, который больше других возле нашего стола отирался... Молодой человек, можно вас?
Тщедушный круглолицый паренек в джинсовом костюме "Ли" обернул на него лицо былинного пастушка, озадаченно моргнул и подошел к их столику.
– Вы мне?
– Да, вам. Я заметил давеча, что вы преферансом интересуетесь, – начальственно рокотнул Максимилиан.
Паренек моргнул еще раз, покраснел и с трудом выговорил:
– Ага...
– Не откажетесь ли быть третьим? А то наша дама что-то притомилась.
– Ну, можно вообще-то...
– Только предупреждаю, господа картежники, что в салоне через десять минут начнется "Блеф" с Челентано, – вмешалась Таня. – Так что ищите себе другое пристанище, а я пошла место занимать.
– Может, и правда лучше кино посмотрим? – обратился к Максимилиану Архимед.
– Ну, Архимед, вы же обещали. Только мы с молодым человеком... Кстати, как вас?
– Гоша.
– Максимилиан Аркадьевич... Только мы с Гошей поиграть настроились...
– Ладно, – вздохнул Архимед. – У меня каюта одноместная. Там удобно будет.
Мужчины отправились на картеж, а Таня, с удовольствием посмотрев замечательную итальянскую комедию, сходила на танцы, прогулялась по палубе, прошлась пару раз по коридору мимо каюты Архимеда. За дверью было тихо.
К завтраку не вышли ни Максимилиан, ни Архимед, ни Гоша.
В двенадцатом часу Архимед показался на верхней палубе, где Таня принимала солнечные ванны, и устало плюхнулся в соседний шезлонг. Его смуглое лицо было пергаментно желтым, под глазами чернели круги.
– Как оно? – осведомилась Таня.
– На полторы сотни опустил меня, сучара. А Гошу на все три.
– Это ж надо умудриться столько в преф сдуть. Вы что, по рублю за вист играли?
– Под утро на "очко" перешли. Везунчик он, твой Максимилиан.
– Кому везет в карты... – Не договорив, Таня наклонила голову и поцеловала Архимеда в висок.
– Ох, стиляга-динамистка... – Архимед вздохнул. – Пошли, что ли, по "хайнекену" вмажем с горя. Я угощаю.
Последние десять дней круиза азартная троица резалась в карты едва ли не каждую ночь. Архимед с Гошей рвались отыграться, но все больше проигрывали, хотя и не так крупно, как в первый раз. Максимилиан ходил бледный, но весьма довольный собой и почти трезвый.
– Ну вот, – похвастался он Тане уже после Стокгольма. – Круиз, считай, уже окупил. То ли еще будет, ой-ей-ей! – Он понизил голос. – В Хельсинки я устрою им тихую Варфоломеев-скую ночь, а дома мы с тобой гульнем от души, эх, и гульнем же!
– Ты, Максимилиан, особенно-то не зарывайся.
Он махнул рукой и самодовольно хохотнул.
– Да ну, чего там. Это ж лохи, караси, кость совсем не рюхают. Тыщи на три обую, чует мое сердце.
В Хельсинки, где "Пушкин" стоял последнюю ночь круиза, чтобы утром взять курс на Ленинград, Гоша с Архимедом "обули" Максимилиана на двадцать шесть тысяч. Момент был загодя выбран Таней: она посчитала, что раньше этого делать не стоит – слабак Максимилиан мог в расстроенных чувствах сигануть за борт или рвануть на берегу в ближайший участок и попросить политического убежища. А так он до самого Ленинграда находился под неусыпным контролем Архимеда, который поддерживал его смертельно раненную душу в нужном тонусе, перемежая водочку с убедительными рассказами о том, что такое "счетчик" и как среди солидных людей принято поступать со злостными должниками. В последний час дошедший до полной кондиции Максимилиан был передан под опеку Тани, которая всячески утешала его и дала слово, что поможет ему расплатиться с долгом в течение тех четырех дней, которые дали Максимилиану победители.
– Дай Бог, если сумею тысяч двадцать пять набрать. Это же такие сумасшедшие деньги. Ума не приложу, как отдавать буду... У меня на книжке всего три четыреста, остальное придется в темпе одалживать у друзей, родственников. Под покупку дачи.
– Какой дачи?
– Твоей, разумеется.
– Но... но она стоит сорок тысяч как минимум...
Таня печально улыбнулась.
– Максик, милый, ну хоть режь, больше не наберу так быстро. Есть у меня, правда, один очень состоятельный знакомый, но он в отъезде, увижусь я с ним через месяц самое раннее.
Максимилиан обхватил голову руками и застонал.
– Через месяц уже пятьдесят набежит! Эти гниды мне счетчик включили – по куску в день! Таня вздохнула.
– Ох, Максик, предупреждала я тебя – не послушался... Эй, а может кто из твоих подороже купит?
– Какое там? У кого такие бабки есть, так те сейчас на курортах пузо греют! Мертвый сезон.
"Так я тебе и позволила по друзьям твоим бегать! Посидишь пока на дачке, Гоша за коньячком тебе бегать будет, а Арик пылинки сдувать. Хотел гульнуть – вот и гульнешь напоследок", – подумала Таня, а вслух сказала:
– Вот видишь. Соглашайся на мой вариант. Лучше не найдешь.
На самом-то деле ей нужно было не двадцать пять тысяч, а двенадцать – по шесть на брата. Во столько оценили свои услуги Архимед и Гоша, потомственный московский катала, пока малоизвестный в Троцком кругу, ибо еще только начал набирать стартовый капитал – вещь архиважную для всякого солидного игрока. Одних шеровских "отпускных" на это хватало с избытком.
От лишних подробностей этой истории она Никиту избавила, рассказав только, что познакомилась в круизе с одним богатым наследничком-пропойцей, который по дружбе предлагает выгодно купить дачу в престижном подмосковном поселке. Брат слушал ее, не перебивая, склонив набок голову и попыхивая трубочкой, а когда она замолчала, спросил:
– При чем же здесь я?
– Официально оформить покупку на себя может только москвич. У тебя же прописка есть?
– Есть. Тестюшка будущий заблаговременно подсуетился, чтобы мне, значит, без затруднений на дунайский островок отбыть. После свадьбы будет у нас с Пловцом собственная малогабаритка в Бибирево.
– А не мелко ли плаваете?
– Чем богаты... И то спасибо, что двухкомнатная – на каждого по индивидуальной камере, хоть глаза друг другу мозолить не будем.
– Совет да любовь! – Таня усмехнулась.
– Ладно, хорош дыбиться. Ты лучше скажи, сестрица разлюбезная, я-то что с твоей покупки буду иметь?
– Мое доброе расположение. Мало?
– Маловато будет. Еще?
– А еще прощу тебе четыре сотни, что Ваньке на кольца зимой занимал.
– И только-то? Да что для такой лихой герлы-урлы четыре сотни?! Мелочевка. Подмосковная-то чай подороже станет. Бывал я в тех палестинах, каждый домик там тянет не меньше полста тысяч.
– Сколько тянет – не твоего ума дело. Говори, что тебе надобно? Деньжат подкинуть, что ли?
– Да будет тебе. Советские дипломаты не продаются. Американку дашь?
– Какую еще американку?
– Три желания. Исполнишь?
– Смотря какие желания...
– Нет уж, без условий. Любые. Не бойся, ничего особенно лютого не выдумаю, родную сестренку не обижу.
– Как бы я сама тебя не обидела ненароком... Ладно, я согласная. Только мотри, Микита, Бог он таё...
– Это ты чего? – вылупив глаза, спросил он.
– Так, классику вспомнила. У Толстого так один шибко положительный дед Аким сына своего наставлял, тоже Никиту. Только плохо кончил тот Никита, не послушал мудрого старичка...
Никита плавно выпустил в потолок колечко сладкого дыма.
– Ну, не знаю, до сей поры кончал нормально. Народ не жаловался...
Таня прыснула в кулак, Никита разлил вермут по стаканам...
За час Таня успела сделать нужные звонки – по своим каналам заказала на завтра авиабилеты до Москвы, связалась с Архимедом. Тот сообщил, что дачка и впрямь очень дельная, порядок в ней наведен образцовый, личные вещи хозяина перевезены в Кузьминки, документы на продажу готовы, продавец не просыхает, приручен полностью и ни на какие фортели явно не способен; сказал, что подошлет Гошу с машиной прямо во Внуково, к самолету. Оставалось собраться, но это быстро. Теперь можно немного дух перевести...
Она лежала на тахте и лениво потягивала Никитину трубочку. Сам он устроился поперек, положив голову ей на колени, и наигрывал на гитаре что-то лирическое. Таня хихикнула – ее начал разбирать "женатый" братский табачок.
– Эй, новобрачный, сбацай повеселее. Про аллигатора знаешь? А рядом с ними, ругаясь матом, плывет зеленый...
– Ой, не в жилу...
– А что в жилу?
– Похоронный марш в жилу. Сыграют мне скоро Мендельсона, а выйдет как бы Шопена.
– Не нуди, братик, никто тебя на аркане не тянул.
– Ах, что ты понимаешь? Повязать себя на всю жизнь с Пловцом, когда рядом такие красоты...
Рука его вкрадчиво поползла вверх по гладкой Таниной ноге, забралась под халат...
– Ты что, дипломат, на головку охромел?
– Отнюдь. На голову – это возможно. А головка в норме. Хочешь, продемонстрирую?
– У тебя Пловец есть, ей и демонстрируй. И ручонку свою поганую с моей орхидеи прочь. Не про тебя рощена.
– Всем, значит, можно, а мне нельзя?
– Это кому это "всем"? Mind your Russian, козлище. Фильтруй базар.
– Прости, звездочка моя непорочная... А как насчет без орхидеи? Сулико, суасант-нёф, фелляция, прочие извраты с применением нехитрых подручных средств? А потом по бокальчику яду, как классические декаденты? О, тайну нашей пылкой кровосмесительной страсти мы унесем с собой в могилу...
Он прильнул губами к Таниной коленке. Она засмеялась и легонько шлепнула его по затылку.
– Эй, не балуй, а то сейчас некрофилией с тобой займусь!
– Не займешься. На кого тогда дачку оформишь?.. Кстати, об американке...
Он принялся оглаживать Таню по интимным местам. Она приподнялась и резким движением отбросила его руку.
– Ты сначала американку заработай!
Он отвернулся и пробубнил что-то неразборчивое.

0

26

VII

И такого пробуждения у нее еще не бывало. Пудовые молоты ударяли в виски, во рту пылала раскаленная Сахара, подпихивая под сомкнутые веки горячий песок. Таня по миллиметру отворила глаза – и поспешно захлопнула: так резануло свирепое солнце. Заставив себя глубоко вдохнуть и прокатив волевую волну по одеревеневшим мышцам, она резко села. И тут же со стоном откинулась на подушку. Во второй раз она поднималась медленнее, аккуратнее, фиксируя каждое новое положение и приноравливаясь, сколько возможно. Вот опустилась нога, больно соприкоснувшись с пушистым ковролином. Вот пальцы сжались на кайме одеяла, по голым нервам послали сигнал плечу, и рука судорожно откинула одеяло. Еще два глубоких вдоха-выдоха – и Таня поднимается, но, не устояв, падает на колени, уткнувшись лбом в кровать. Пальцы бесцельно шарят по простыне. Еще вдох, еще попытка. Таня встает. Орут протестующие мускулы, но она сжимает зубы и делает шаг. Второй. На третьем шагу все тело раздирает внезапная боль, но в то же мгновение сознание словно вышибается в пустоту – и эта боль как бы происходит с кем-то Другим, а в ушах шелестят собственные иронические слова: "Но ведь ты же советский человек!"
Благодаря этому невесть откуда взявшемуся отстранению, Таня смогла без особых приключений добраться до ванной, оказавшейся, к счастью, совсем рядом, и там придирчиво рассмотреть себя в зеркало. Лицо, конечно, оставляло желать лучшего и даже, по строгим Таниным меркам, не вполне заслуживало определения "лицо". Впрочем, принимая во внимание такое пробуждение, деформации были минимальными и, положа руку на сердце, заметными только ей одной. Но вот ниже картина оказалась довольно странной. От живота почти до колен – темная кровь, где пятнами, где подсыхающими струйками. "И ведь что характерно, – насмешливо подметило так своевременно обособившееся сознание, – выше пояса мы в маечке, а ниже – все голо, как в той песенке. И с кем же ты, мать, на сеновале кувыркалась?"
На самом-то деле было не смешно. Гадко.
Стыдно. И обидно. Украли последнее, что было. Вывозили оскверненное тело в ее же крови. Не смешно извиваться под душем, методом проб и ошибок подбирая наименее мучительную позу, не смешно раскорячкой возвращаться в малознакомую спальню, брезгливо перебирать запятнанное экс-белоснежное постельное белье, копаться в ворохе собственной одежки, безнадежно мятой и поспешно сброшенной на кресло у окна, спускаться по деревянным ступенькам, морщась при каждом) шаге, сжимая дрожащей рукой полированные перила. Мутило. Перед глазами появилось лицо дяди Афто.
Утро помещицы...
Внизу, в просторной, богато обставленной гостиной, стоял густой кислый дух вчерашней пьянки. Источник этого духа ничком валялся на ковре возле неприбранного дивана, дрожа затылком с реденькими взмокшими волосами. Должно быть, как вчера уронили, так и лежит... Мельком отметив это обстоятельство, Таня вышла в холл, открыла левую дверь и очутилась, как и предполагала, на кухне. Тут было прибрано и свежо: открытая форточка щедро подавала внутрь благоухание нагретого солнцем соснового бора. Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего... Таня по-хозяйски открыла сверкающий белый буфет, отыскала хрустальную сахарницу и банку с молотым кофе, поставила на плиту турку...
Вот так, значит... Конечно, целомудрие – не та штука, которой есть смысл гордиться в двадцать лет, и в принципе в список своих добродетелей Таня его не вносила. И сохранила, пожалуй, лишь потому, что мужчины в ее жизни – Генерал и Шеров – отличались некоторыми, скажем так, особенностями. Тем не менее кто-то должен за это поплатиться. Еще и потому, что с некоторых пор это не ахти какое достоинство приобрело для нее смысл и придавало уверенность...
Кто? По большому счету, подозреваемый один, но, чтобы знать наверняка, не хватает решающих штрихов. Она их найдет. По голосу поймет, так ли... Значит, еще раз, что было вчера? Быстрый и плавный перелет в столицу, где в аэропорту их уже дожидался Гоша на родительской "Волге", поездка с ветерком по приветливому солнечному городу. Сначала на какое-то Алтуфьевское шоссе, где Никитка последние полтора года снимал квартиру на паях с приятелем-актером, находящимся сейчас в отъезде. Там они сбросили вещички, которые не имело смысла тащить на дачу, в том числе и бошевский кухонный миксер со множеством насадок – Танин подарок новобрачным, еще кое-что, перекусили на скорую руку и помчались на дачу.
Дом пришлось осматривать наспех, но Таня с вервого взгляда поняла: это то, что надо. Не столь монументально, как у Шерова в Отрадном, зато изысканно и благородно. Несколько запущенный, но красиво поросший кустами участок, крутая, в немецком стиле крыша, высокое крыльцо. На первом этаже – просторный холл, вполне современная кухня и солидных размеров гостиная с витой лестницей на второй этаж, а там – галерея, две спальни, ванная в югославском кафеле... За домом хозблок – гараж на две машины, еще что-то там. А за оградой – ухоженный, чистый лес, одурело горланят птицы и детишки на невидном отсюда речном пляжике...
Захватив Архимеда и бледного, провонявшего коньяком, но дочиста отмытого и выбритого Максимилиана, впятером помчались обратно в Москву, регистрировать куплю-продажу в нотариальной конторе и в главном управлении дачного треста, в ведении которого находился поселок. Нужные звоночки были сделаны заблаговременно, и приняли их оперативно, без проволочек, так что они не опоздали отметиться, что называется, и на местном уровне. В машине Максимилиан пару раз начинал было ныть, но Архимед быстро приводил его в чувство, давая глотнуть из объемистой алюминиевой фляжки, которую тут же отнимал, чтобы клиент не отрубался раньше времени. Добротно обработанный идеологически, в инстанциях Максимилиан вел себя исключительно прилично, бумаги подписывал четко и даже весело, как бы с чувством большого облегчения. Никита держался корректно, но как-то подавленно, изредка бросая на сестру непонятные взгляды...
Сладив дело, все возвратились на дачу. Гоша с Архимедом задерживаться не стали и отвалили, получив с Тани причитающуюся сумму. Они предложили забрать с собой в город Максимилиана, который ревел белугой, не выпуская из рук пачку сотенных, что дали ему подержать на минутку. Но тут неожиданно проявил великодушие Никита – вот тебе и нужный щелчок, неспроста это – предложил, на правах нового хозяина, не мешать хозяину бывшему на всю железку отметить переход своей собственности в чужие руки.
– А утречком мы с сестрицей в лучшем виде доставим его, болезного, в стольный Кипеж-град, – закончил он, отсалютовал изрядно окосевшему Максимилиану бокалом холодной водки, выпил и крякнул.
Архимед с Гошей переглянулись и дружно пожали плечами.
– Только в карты с ним не садись, – предупредил на прощание Архимед.
По ласковому вечернему солнышку Таня отправилась изучать окрестности, а оставшиеся принялись с удвоенной энергией поглощать запасы экспортной "Столичной", которой в холодильнике оставалось еще фугаса три. За этим занятием их и застала Таня, вернувшись с прогулки, которой осталась вполне довольна.
– Холодненькой, с устаточку, а, мать? – радушно предложил Никита, завидев ее на пороге. ("И опять на него не похоже", – подумала Таня.) – Вот еще!
– Ну, тогда давай сооружу тебе фирменный коктейль "водкатини". Вроде на кухне я ликерчик неплохой приметил.
Он утопал на кухню, а Максимилиан принялся разглядывать Таню с такой надрывной тоской, что она не выдержала, досадливо поморщилась и вышла на крыльцо покурить. Потом вернулась, приняла высокий стакан, в котором пенилось .что-то желтое и стучали кубики льда...
Вот, собственно, и все. Сразу вслед за этим настало омерзительное пробуждение в спальне на втором этаже. А в промежутке... Опоили какой-то дрянью и надругались, как над героиней мещанской мелодрамы. И кто?
Таня встала, извлекла из холодильника початую бутылку водки, налила полный стакан и вышла в гостиную.
– Вставай! – Она брезгливо ткнула Максимилиана носком кроссовки в бок. Тот мученически застонал, перекатился на спину и разлепил мутный левый глаз.
– Выпей!
Таня опустилась на корточки и поднесла стакан к его губам. Он жадно глотнул, поперхнулся, закашлялся, вновь припалок стакану, допил до конца и резко сел.
– Уходим. Даю на сборы десять минут.
– А-а? – Он глазами показал на стакан.
– На станции получишь литр. И двести рублей лично от меня. За освобождение Кремля.
Электричка ушла за шесть минут до их прихода.
До следующей ждать два часа. Долго. Сгрузив Максимилиана на перроне, Таня сошла на площадь позади станции, окинула ее взглядом и остановилась на серой, явно казенной "Волге", возле которой крутился совсем молоденький вихрастый парнишка – в летней матерчатой кепке. Увидев, как она направляется к его карете, он широко улыбнулся и раскрыл дверцу.
– Прошу! В Дом творчества?
– В Москву. – Улыбка мгновенно покинула круглое лицо. – Пятьдесят до Кунцева, до Алтуфьевского семьдесят, – на том же выдохе закончила Таня.
– Да ты чего... – начал он, потом махнул рукой: – А, садись, коли не шутишь. С ветерком домчим.
– С ветерком, – повторила Таня. – Спешу я, хороший мой...
В дороге было время обдумать ситуацию. Не смертельно, но хорошего мало. Нет, разумеется, Павел – современный молодой человек, чуждый всяким там средневековым страстям относительно непорочности невесты (тут Таня невесело усмехнулась, вспомнив про шкуру неубитого медведя), но если он будет у нее первым, то сумеет оценить это по достоинству... Сумел бы. Но теперь... Утраченного не вернешь.
Да так ли уж и не вернешь? Вспомни Ангелочка. Эта видавшая виды двадцатидвухлетняя оторвочка с невинными васильковыми глазками и розовой поросячьей кожей, выглядевшая от силы на шестнадцать, краса и гордость Алевтининого цветника, напрочь исчезла после успешного дебюта на ранчо, В ответ на Танин запрос Алевтина рассказала историю весьма интересную и поучительную. Ангелочек, девушка рассудительная и способная видеть перспективу, давно уже присматривала себе надежного жениха, по возможности иностранного или хотя бы иногороднего, никак не связанного с ее нынешней жизнью и работой. В свободные дни и вечера она с этой целью захаживала на концерты, вернисажи, в театры. Очень скоро ей повезло – она познакомилась с Нукзаром, студентом консерватории, жгучим южным красавцем, весьма впрочем скромным и благонравным. Запавший на свежую девчоночью красоту Ангелочка, Нукзар не совладал со своим страстным темпераментом, а наутро, исполненный праведного раскаяния, сделал заспанной любимой оофициальное предложение. Немного покобенившись для виду, Ангелочек это предложение приняла. Но для того, чтобы избежать скандала и соблюсти все приличия, нужно было решить одну чисто техническую проблему. Дело в том, что зажиточная семья Нукзара строго придерживалась вековых традиций, одна из которых заключалась в том, что каждая входящая в семью женщина наутро после свадьбы должна была предъявить строгой и дотошной комиссии доказательства утраты девственности в первую брачную ночь. Всякие халявные варианты, вроде того, каким воспользовалась та испанская принцесса, наутро показавшая новой родне флаг Японии, исключалась начисто. Услышав такие вести, Ангелочек пустила слезу, а Нукзар, запинаясь и пряча глаза, рассказал, что проблемы такого рода возникают не у них одних и что специально для устранения таких проблем в соседней республике существует одна почти легальная клиника. Недешево, зато с полной гарантией. И Ангелочек отправилась в ереванское предместье...
А Таня все выворачивала себе мозги набекрень, мучительно, гадала, как поступить. Может, и простила бы. Подошел бы и сказал: мол, спьяну. Нет. Со зла. Знала кошка, чью мышку съела. Такое не прощают.
Никитину высотку нашли без труда – она одиноко торчала длинным пальцем в небо на фоне зеленых насаждений. Если со вчерашнего дня планы не претерпели изменений, он должен быть здесь. И один. Согласно сценарию, в начале четвертого за ним должны заехать Ада с дядей Кокой, чтобы препроводить любимое чадушко прямо в ЗАГС и сдать непосредственно на руки новому его семейству. Придумка, надо сказать, не блестящая, но в данной ситуации оказалась очень кстати. В Танином распоряжении около часа. Хватит с лихвой.
Поднимаясь в лифте на одиннадцатый этаж, она собралась, успокоилась, сосредоточилась.
– Кто? – услышала она за дверью настороженный голос брата, "соединила нос с грудью" и ответила бархатистым Адиным голосом:
– Открывай, сынуля. Я тебе сладенького привезла.

Он открыл дверь – и был встречен прицельным пинком в пах, отбросившим его к дальней стене прихожей.
– Т-с-с, – на всякий случай предупредила Таня. Никита поднял голову, опалив сестру ненавидящим взглядом, и начал распрямляться. Не дожидаясь, когда он закончит движение, Таня широким балетным прыжком подлетела к нему и ударила так, как учил Джабрайл – двумя руками одновременно, по симметричным точкам над ушами...
Он пришел в себя от хлестких шлепков по щекам. Прямо над ним, щекоча рыжими кудрями, нависало знакомое лицо. Он дернулся, намереваясь оттолкнуть от себя это страшное лицо, но не смог даже пошевельнуться – вытянутые руки, связанные над головой, были накрепко прикручены к массивной дверной ручке, а раздвинутые ноги – одна к батарее, другая к нижней планке шведской стенки, которую Юра установил для поддержания формы. Хотел плюнуть, но обнаружил, что рот забит какой-то тряпкой и плотно заклеен пластырем.
– Для твоей же пользы, – словно прочитав его ощущения, заметила Таня. – А то начнешь орать, соседи милицию вызовут, придется им разъяснить кое-что. И не дрыгайся, только больнее будет. – Таня постепенно входила в раж.
Она выпрямилась, взяла что-то с подоконника.
– Вот. Не обессудь, что раньше времени распаковала. Буду знакомить тебя с принципами действия.
Остановиться уже не могла.
Никита прищурил глаза и с тоской увидел в ее руках новенький немецкий миксер, включенный в сеть.
– Эта вот насадочка предназначена для взбивания крема, – деловым тоном продолжила она и нажала на кнопочку. Угрожающе заурчал мотор. Никита судорожно выгнулся. – Ну-ну, не дергайся, я же еще не начала. Расслабься и постарайся получить удовольствие. Легкий массажик для разогрева. Кровь теплыми толчками приливает к коже...
Она наклонилась и без нажима провела бешено вращающимся венчиком по голой тощей груди, оставляя розовый след. Никита застонал. Она нажала посильнее. Его глаза округлились.
– Такие вот дела, братка, – приговаривала между делом Таня. – Записку я твою прочла – и про срочный отъезд к любимой невесте, и адрес ЗАГСА запомнила, и время. Про "завтра" ты, конечно, ловко ввернул – с понтом, что вчера отъехал, до инцидента. Красиво обставился. Одного только не учел...
Она взболтала венчиком его уши, немедленно налившиеся малиновым жаром, выключила миксер и поднялась.
– А вот этим ковыряльником прокручивают тесто, – сказала она, прилаживая в гнездо миксера неприятного вида кривую железку. – Но мы им в других отверстиях покрутим. Потом овощерезку попробуем. В режиме яйцерезки... – Никита ревел. Ей было мерзко, будто увидела Севочку обкаканного. Его пришпиленное тело ходило ходуном. – Не хочется? А мне как хочется – не передать. Но не буду, – впервые ее голос зазвучал с искренней ненавистью. – А знаешь, почему не буду? Потому что не хочется из-за такой мрази, как ты, под суд идти, руки об тебя, клопа вонючего, марать не хочется... – Она понизила голос, слова пошли медленные, весомые: – Радости тебе от хозяйства твоего немного будет. Одно горе, помяни мое слово. Пожалеешь еще, что я его сегодня на фарш не перевела.
Она отложила миксер и взяла в руки большие портновские ножницы,
– Про Самсона и Далилу помнишь? Как она ему волосы отрезала, и он сразу силу потерял. Вот и тебе – модельную стрижку на память. Под глобус... Башкой-то не верти, порежу... Жаль, нет времени полную красоту навести, я так, начерно, – она простригла широкую полосу от лба до середины затылка, сдула обрезанные густые светло-русые пряди и принялась за левую сторону головы. – Ну все, хватит с тебя, все равно теперь, чтобы заровнять, всю головку налысо обрить придется. Будь здоров, кровосмеситель, с законным тебя браком. Развязывать, на всякий случай, воздержусь, а дверь открытой оставлю. Ада придет – освободит. Что ей, Пловцу, всем прочим врать, сам придумаешь, не мне тебя учить... Извини, но свадьбу посетить не смогу – дела...
Оглянулась и залилась в хохоте. Никита валялся в собственной луже.
До метро она доехала на троллейбусе, а оттуда позвонила Архимеду.
– Арик, хорошо, что застала. Я приеду. Можно?.. Записываю адрес.
Следующая неделя выдалась хлопотной. Узнав через Алевтину координаты ереванского слесаря-гинеколога, она скоренько слетала к нему на переговоры. Гонорары доктор Фалджян брал кавказские, основательные, а тут еще пришлось предложить доплату за внеочередность – у доктора все места были расписаны на полгода вперед. Да и то он кобенился, не хотел, и только вскользь упомянутые Таней фамилии авторитетных земляков Амбруаза Гургеновича, знакомых ей по шеровскому ранчо, убедили. Потом пришлось в темпе лететь в Ленинград. Из аэропорта Таня успела на полчасика заскочить домой, где, по счастью, никого еще не было, собрала чемодан и тут же отъехала к Алевтине, оставив родным короткую записку. У Алевтины она прожила несколько дней, забрала причитающиеся ей за год работы комиссионные, смоталась к Маше Краузе и по-быстрому, невыгодно, реализовала почти все имущество, нажитое совместно с Генералом, включая и памятный браслетик с топазами. Из ремонта она выйдет практически голяком. Но главное ее богатство останется при ней. Голова. Остальное приложится.
В клинике доктора Фалджяна Таня провела две с половиной недели, малоприятных не столько медицинскими обстоятельствами, сколько сенсорным голодом – облупившиеся белые стены внутри и снаружи, унылый дворик с темными кипарисами и чахлым розовым бордюром, занудный однообразный режим, хриплый телевизор, показывающий только бледные тени, соседки – скорбные армянские девы, с их покаянными придыханиями и толстыми свежевыбритыми ногами. От такой тоски Таня готова была волком выть и при первой же возможности убежала в высокогорный молодежный лагерь "Звартноц". Лишь на третий вечер, немного напитавшись ощущениями, она нашла в себе силы позвонить в Ленинград.
– Куда ты пропала? – с непривычным напряжением спросила Ада.
– Дела, – сказала Таня. – Возникли срочные дела, я же написала. Даже на Никиткину свадьбу не смогла...
– А свадьбы не было, – с какой-то странной интонацией сказала Ада.
– Что так?
– Пришлось отложить. Пока Никита не поправится.
– Что с ним?
– В самый день свадьбы, хулиганы... изверги! Ворвались в квартиру, связали, избили, еще и волосы все состригли.
– Господи, какой ужас! Их поймали?
– Какое там! Он и примет-то никаких назвать не может. Четверо мордоворотов с черными шарфами на рожах. Кроме него их никто не видел. Или боятся говорить... А тут еще и Павел твой разбился...
– Как ты сказала? Повтори.
– В экспедиции. Машина в пропасть упала. Остальные погибли, а он успел выскочить, но сильно разбился. Сейчас в Душанбе, в больнице.
– В какой? Погоди, я ручку достану...
– Зачем ручку?
– Адрес записать. Я вылетаю к нему. Ада попеняла, что Никита сестру не заботит, и попросила перезвонить через часик, а Таня быстренько наменяла в почтовом окошке еще стопочку пятиалтынных и позвонила Черновым – сначала домой, где никто не взял трубку, потом на дачу. Поговорив с присмиревшей от лавины семейных катастроф Лидией Тарасовной, она присела на лавочку рядом с одиноким междугородним таксофоном, достала пачку "Арин-Берд" и задумалась, пуская сизый дым в черное южное небо...
Что есть любовь? Изысканная приправа, призванная одухотворить и драматизировать простой, как мычание, акт спаривания человеческих самцов и самок, или вполне самостоятельное, самоценное блюдо на пиру жизни? Биологический инстинкт, культурное условие, привитое средой, или что-то иное? Что? Дальше мысли не шли... Правильно определиться Тане было теперь нелегко – как и вообще думать о любви. А Павел стал таким недосягаемым. Но если и его потеряет – это будет крах.
Отвлеченные рассуждения Таню не особенно увлекали, но очень хотелось понять саму себя... Хорошо, что между столицами союзных республик есть прямое авиационное сообщение. И она, хватаясь за последнюю надежду, как за соломинку, полетела навстречу тому, что быть должно...



VIII

Жизнь возвращалась как рождение заново. Чувство тела началось с ощущения тупой пульсирующей боли, разлитой по всему телу; свет возник размытыми цветными бликами; первые запахи лишь много позднее осознались как запахи синтетической прохлады, живых цветов и спирта; разлаженный слух внимал чему-то наподобие далекого морского прибоя; осязание... впрочем, осязать было нечего, только спина ощущала плотное соприкосновение с упруго-полутвердой поверхностью, и нечто легкое, невесомое на щеке... И еще было неожиданное, чисто эстетическое переживание небывалой, ангельской красоты, парящей где-то совсем рядом. И именно с переживанием красоты начала набирать силу четкость ощущений. Еле различимый овал, нависший над ним, стал молодым женским лицом с розовой, матовой кожей и яркими веселыми губами, белесый нимб вокруг овала разделился на белый крахмальный колпак и выбивающиеся из-под него светло-русые волосы. Легкое прикосновение к щеке – это была салфетка в ее пальцах. Морской гул отступил, как помехи при повороте антенны, и остался только чистый тон, мелодичный голос:
– Пришел в себя, миленький... Слава Богу... Лежи, лежи, теперь уже все будет хорошо...
– Где? – каркнул Павел отвыкшим горлом. – Я? Где?
– В санатории, хороший мой. В самом лучшем, образцово-показательном.
– Пить!
– Потерпи, золотко мое. Врачи не велели. Дай-ка я тебе губки салфеточкой оботру... И вот еще, понюхай...
Он вдохнул – и окружающее вмиг сложилось во вполне вразумительную картину. Комната... впрочем, комната являла собой точное подобие той, которую в Ленинграде в эти самые часы покидала его выздоровевшая сестра, и еще одной, в которой после инфаркта лежал в тяжелом состоянии его отец, Дмитрий Дормидонтович (по всей стране спецучреждения такого типа строились по типовым проектам и отличались только незначительными деталями). Ничего этого Павел, естественно, не знал и узнает еще не скоро...
Постепенно, в ходе разговоров с Варей – так звали эту пэри в белом халате, – с врачами и с двумя обходительнейшими гражданами в штатском (Худойер Максумович и Сергей Анатольевич) Павел восстановил и картину того, что произошло с ним. Неопохмелившийся прапорщик, резко расслабившись после тяжелого участка дороги, зевнул-таки поворот с ущелья и направил машину прямо в пропасть, в самый ее, краешек – через каких-нибудь десять метров обрыв переходил в сравнительно пологий спуск. Вслед за Павлом из ГАЗа успели выскочить еще двое солдат, правда, один выпрыгнул не в ту сторону и был раздавлен рухнувшей на него машиной. Второй, тот самый Сидоров, который подавал им пиво, охлажденное в реке, сильно разбился, но, в отличие от Павла, сознания не потерял, выполз на дорогу и остановил первый же грузовик. Об аварии сразу дали знать в Хорог и на заставу. Павла нашли метрах в пятнадцати вниз по склону, с переломом обеих рук, ноги, двух ребер и сотрясением мозга (крепко ударился о камень). Уже позже рентген определил трещины в основании черепа. Машина упала на самое дно ущелья и взорвалась. Трое оставшихся в ней погибли на месте. Павел узнал, что фамилия прапорщика была Неплакучий, а Генка Малыхин оказался по отчеству "Исаакович". (Тут Павел грустно улыбнулся – нарочитый антисемитизм, столь раздражавший его в покойном приятеле, имел, оказывается, некие сугубо личные корни.) Оставив свой отряд на замполита, капитан Серега сам возглавил доставку Павла и Сидорова в хорогский госпиталь и отстучал телеграммы родителям обоих пострадавших. Как знать, если бы не эта телеграмма, что стало бы с Павлом в хилой местной больничке? А так партийная "экспресс-почта", приведенная в действие телеграммой, сработала моментально. Вызванная к Дмитрию Дормидонтовичу особая медицинская бригада, подчиненная Девятому управлению КГБ, тут же известила обком и свое непосредственное начальство. Через Москву о случившемся на Памирском тракте был оповещен лично товарищ Расу лов, первый секретарь ЦК Таджикистана. Уже через два часа за Павлом прибыл специально оснащенный вертолет, и его перевезли в закрытую Четвертую клиническую больницу по улице Михайлова в Душанбе, больше похожую на санаторий, может, от близости уникального Ботанического сада. Там всегда имелось несколько свободных палат, оборудованных по последнему слову медицинской техники, и квалифицированный штат врачей. К тому моменту, когда Павел пришел в сознание, стало окончательно ясно, что жизнь его вне опасности, и почти не оставалось сомнений, что его полное выздоровление – только дело времени, хотя и долгого.
Физическую боль, сконцентрированную в ногах и шее, забранной твердым гипсовым панцирем, Павел переносил стойко. Куда больше мучило его унизительное сознание собственной беспомощности, невозможности свободно двигаться, сходить в туалет и просто переменить положение тела без посторонней помощи. Впрочем, эта помощь день ото дня становилась все менее посторонней – Варя, его добрый ангел, делалась ближе, роднее. На третий день после того, как он пришел в себя, Павел, к совершенному своему изумлению, понял, что красавица-медсестра влюблена в него – робко, наивно, романтично, как влюблялись в своих недостойных, рефлектирующих героев тургеневские девушки. Нет, она не шептала ему пылких слов признания, не заливалась краской девичьего стыда, не отводила глаз и не смахивала с них украдкой набежавшую слезу. Обо всем говорил ее красноречивый взгляд, в котором светилось чистое, беспримесное обожание.
Она и внешне походила на тургеневскую героиню. У нее была густая светлая коса, которую она скручивала в узел и носила на макушке, и поразительные глаза – ясные, искренние, голубые... Косметикой она не пользовалась совсем.
...Ее звали Варвара Казимировна Гречук, она была украинско-польско-литовских кровей, туркестанка во втором поколении. Путь ее родителей в эту очень Среднюю Азию был одинаков. До тридцать девятого года ее отец, пан Казимир Гречук, жовто-блакытный интеллигент краковского разлива, тихо профессорствовал во Львовском (Лембергском) университете на кафедре правоведения. После мирного присоединения Западной Украины к СССР классово и национально вредный профессор был выслан в Казахстан. Во время мучительного переселения умерла его первая жена.
В пятидесятые годы пан Гречук перебрался в Душанбе вместе с молодой женой, матерью Вари, дочерью высланного в тот же Казахстан инженера-литовца. У матери оказались слабые легкие и сердце, и после рождения Вари жизнь ее стала сплошным долгим умиранием, так что ремеслом медсестры Варя овладела с самого раннего детства. Несгибаемый пан Гречук, ставший отцом, когда ему было под шестьдесят, до восьмидесяти лет проработал адвокатом Орджоникидзеабадского нарсуда, а сейчас, бодрый и крепкий, хотя почти слепой, все силы тратит на работу в католической общине Таджикистана (преимущественно немецкой) и каждый день в сопровождении Джека, овчарки-поводыря, ходит через весь город по разным общинным делам в неизменном и безупречном черном костюме.
О себе Варя рассказывала мало и неохотно. Павел узнал лишь, что она вдова гражданского летчика, воспитывает двух детей и держится только работой и помощью друзей-немцев. Некоторые вещи в ее рассказах сильно озадачивали Павла: так, прекрасно зная принципы работы Степаниды Власьев-ны (читай, Советской Власти), он не мог взять в толк, как Варя при ее несоветском родстве и явно подозрительном круге друзей была допущена к работе в привилегированном санатории республиканского ЦК. Впрочем, вопрос этот возник у него значительно позже, и Павел сам его устыдился ("что это я, в самом деле, как идеологическая комиссия!") и накрепко внушил себе, что здесь имеет место типичная национально-провинциальная недоработка, которая обернулась лишь на благо Варе, а следовательно, и ему самому.
В Варе уживались два совершенно разных человека: влюбленная провинциальная барышня, робкая и застенчивая – и явно хлебнувшая в своей жизни лиха, опытная, умелая медсестра с надежными и сильными руками, которые с первого раза попадали иглой в вену, в нужную минуту подавали лекарство, глоток воды или тарелку супа, судно или свежую смену белья, без малейшей дрожи смущения протирали тампонами распростертое мужское тело, не минуя и самые интимные места, легко и аккуратно поддерживали увесистого пациента при переходе с постели на каталку и обратно – при первых, самых мучительных попытках заново научиться ходить, при коротких поначалу прогулках по пышному и как бы лакированному южному саду с фонтанами... Все это было, было у Павла – и неизменно с ним была Варя, двуликая, словно Янус, и равно незаменимая в каждой своей ипостаси.
Впрочем, только ли двуликая? Настало мгновение, когда в ней открылась и третья стать, скрепившая преимущественно эмоциональное и оттого несколько эфемерное сродство двоих печатью недвусмысленной материальности...
Однажды, когда Павлу уже разрешали садиться, но еще запрещали вставать (да он и не мог бы еще делать это самостоятельно), Варя пришла к нему с тазиком, губкой и свежими полотенцами проводить ежедневную гигиеническую процедуру. Он уже отвык стесняться прикосновения ее рук к своему телу, и эти прикосновения, ласковые и уверенные одновременно, стали исподволь вызывать совсем другие, пока еще безотчетные чувства. То ли в болезненном состоянии Павла в тот день произошел перелом, то ли руки и глаза Вари были наполнены особыми токами, только Павел ошеломленно почувствовал, как в нем мощно и непреодолимо взыграло его мужское естество – и как раз в тот момент, когда Варя сосредоточенно обрабатывала "паховую область". Без малейшего ритмического сбоя Варя взяла его мужеский скипетр – дубину стоеросовую – в свои умелые пальчики и принялась поглаживать и массировать. Павел Застонал, откинулся на подушки и закрыл глаза. Потом он ощутил, что к пальчикам прибавились и нежные мягкие губы, а потом он забился в сладчайшей судороге, ничего более не соображая...
В следующие три дня процедура сделалась регулярной и повторялась едва ли не при каждом приходе Вари в его палату – а таких приходов на дню было не так уж мало, – если, конечно, поблизости не было врачей или прочих третьих лиц, явно лишних. На четвертый день у Вари был выходной, и Павла обихаживала пожилая, серьезного вида таджичка. Хотя Варина сменщица не давала ни малейших оснований для жалоб, Павел загрустил и к вечеру даже выдал температуру. После ужина он попросил не включать телевизор, зажег ночную лампу и раскрыл не раз уже читанный роман Хемингуэя "Прощай, оружие", который по его просьбе принесла Варя. Книга как нельзя более отвечала его душевному состоянию, а госпитальные сцены и вовсе били в самое яблочко...
Павел зевнул и протянул здоровую руку, желая погасить свет, и в этот миг тихо раскрылась дверь, и в палату к раненому герою проскользнула Кэтрин... то есть, конечно, Варя. Она окинула комнату быстрым взглядом, приложила палец к губам и, скинув босоножки, начала расстегивать белый накрахмаленный халат. Под халатом была желтая маечка с коротким рукавом и цветные трусики типа пляжных. Для Павловой "стоеросовой дубины" этого оказалось более чем достаточно.
Плавно изгибаясь, Варя подошла к кровати, откинула легкое покрывало, положила поудобнее ноги Павла, одна из которых была еще в гипсе и на отвесе, и аккуратно, сноровисто оседлала его пылающие чресла. .
– А-а, – тихо сказал Павел. ....
– Т-с-с, – отозвалась Варя, бережно вправляя его в себя...
...Он лежал мокрый, засыпающий, счастливый. Она стояла возле кровати на коленях и утирала его лоб влажным, прохладным полотенцем.
– Я люблю тебя, – прошептал он. Варя уткнулась лицом в его голый живот и разрыдалась.
Нет никакой нужды описывать этапы выздоровления Павла – все у него протекало примерно так, как и у других молодых и здоровых людей, перенесших подобные травмы. Было одно лишь отличие, правда, такое, которое напрочь меняло суть дела: рядом с ним почти неизменно была Варя, его новое, нечаянное счастье.
Пошла седьмая неделя его пребывания в больнице. Уже давно сняли тугой корсет с заживших ребер, еще раньше исчез гипсовый ошейник. Под панцирем оставалась только левая нога, и то лишь на голеностопе. Он не нуждался уже ни в кресле-каталке, ни в костыле, в прогулках ему помогали только палочка, да верное Варино плечо. Все светлое время дня, свободное от процедур и врачебных осмотров, они проводили в чудесном саду, в тени высоких сосен и чинар, любуясь на яркие пятна роз, на белые лилии в, искусственном водоеме, неестественно громадные лотосы и гинкго, но чаще – друг на друга. Они разговаривали мало, но им не было скучно и без разговоров.
Из дома не приходило никаких вестей. Павел, возненавидевший эпистолярный жанр еще с пионерских лагерей, не придавал этому никакого значения: было бы что-то важное, сообщили бы. К тому же лето, отдыхают люди.
Погода отличалась блаженным однообразием. Здесь, в предгорьях, а тем более на тенистой, зеленой земле стационара, мало ощущалась гнетущая жара среднеазиатского лета. Чистое безоблачное небо по ночам озарялось большими звездами, легкий ветерок шелестел жесткими листьями чинар. В просторной, с размахом отстроенной столовой, куда Павел давно уже ходил самостоятельно, наряду с обильными закусками и аппетитными горячими блюдами, не переводились роскошные фрукты – желтые прозрачные дыни; сказочный, по питерским понятиям, виноград, черный, белый, розовый; сочные персики – обычные и лысые, которые за границей называют нектаринами; инжир и груши. Павел поправился на три килограмма, а если бы не Варя, то набрал бы, пожалуй, и все десять. Сама собой перенялась местная привычка спать после обеда, в часы зноя. Боли его уже не мучили, немного больно было ступать на левую ногу, да по временам сильно чесалось под гипсом – и все. В остальном Павел был счастлив совершенно. Не думалось даже о науке, о погибших вместе с четырьмя людьми бесценных образцах. Кожаный мешочек с алмазами лежал в нижнем ящике тумбочки, временно забытый.
К нему вернулся крепкий безмятежный сон (в первое время он мог уснуть только с помощью мощных снотворных уколов). Павел начал делать утреннюю гимнастику – правда, пока без обычных нагрузочных упражнений для ног. По вечерам ходил с Варей в местный кинозал, читал книги, выбор которых в библиотеке был весьма неплох, а пару раз даже наведался на преферанс к соседям-отдыхающим. Да он и сам, пожалуй, из "больного" перешел в категорию "отдыхающего". И славно!

0

27

IX

Павел не без труда дотащился до своей комнаты. Какой плов, какой виноград – как говорят на здешних базарах, "половина сахар, половина мед"! Наскоро ополоснув лицо и руки, он прислонил к стулу палку, не снимая тренировочных штанов, рухнул на кровать и почти мгновенно заснул.
Нежное прикосновение к щеке напомнило ему, только начинающему просыпаться, те первые мгновения, когда он пришел в себя после катастрофы. Он вздрогнул, но тут же успокоился – это уже было, было и прошло, теперь все не так, все хорошо...
– Это ты... – разнеженно простонал он. Ноздри его затрепетали, почуяв запах – изысканный, манящий, новый, но при этом мучительно знакомый. И еще не разжав веки, не услышав голоса, он догадался, что...
– Я. Ты еще не забыл меня?
Павел резко раскрыл глаза, моргнул, закрыл и снова открыл. Таня. Таня Захаржевская, медно-золотая богиня из прошлой жизни.
Павел сел.
– Таня? Ты? Здесь? Откуда?
– Извини. Мне давно следовало бы прилететь. Но я ничего не знала. Позвонила Лидии Тарасовне узнать, когда ты возвращаешься, – и вот... Как ты?
– Хорошо. Теперь уже хорошо.
– Я рада. Вообще-то Лидия Тарасовна сказала мне, что ты идешь на поправку. Ей сообщают.
– Кто?.. Хотя какой же я осел, конечно, сообщают. Как ты?
– Нормально, как видишь.
– Да... Как дома?
– Дома? Дома не особенно хорошо... Не хотели тебя тревожить, пока ты еще был слаб.
– Что? Что такое?
– Сначала сильно болела Елка. Отравление. Съела что-нибудь не то, наверное. Но сейчас она здорова. Потом было плохо с сердцем у Дмитрия Дормидонтовича...
– Отец... – упавшим голосом сказал Павел.
– Опасности уже нет. Со дня на день его должны перевести из больницы в санаторий. Я его видела. Он держится молодцом, просил поцеловать тебя.
Павел облегченно выдохнул, но не шевельнулся навстречу Тане.
– Ты тоже очень неплохо выглядишь, – спокойно продолжала Таня. – Я ожидала, что ты будешь еще в гипсе, неподвижный. Готовилась тебя выхаживать. Но, видно, не понадобится.
– Не понадобится, – подтвердил Павел и отвел взгляд.
– Ну ладно, – сказала Таня и поднялась со стула. Она взяла его руку, пожала и выпустила. – Я пошла. Увидимся за ужином.
– То есть куда пошла? За каким ужином? – недоуменно спросил Павел.
– Я ведь тут рядышком остановилась, на правительственной даче, вечером забегу. Думала задержаться на недельку-другую, но раз тут во мне надобности нет, я, наверное, улечу денька через три. Полагаю, на осмотр местных достопримечательностей этого хватит.
И Таня направилась к выходу.
– Стой! – срывающимся голосом окликнул ее Павел. – Сядь, мне нужно кое-что сказать тебе... Выслушай меня, умоляю. Понимаешь, я, сам того не желая, оказался перед тобой подлецом... Я встретил женщину...
Он рассказал ей о Варе все и умолчал лишь, щадя Танино самолюбие, об интимной стороне своих с Варей отношений.
Таня слушала его спокойно, внимательно, не перебивая.
– Вот так, – вздохнув, сказал он. – Прости, если можешь. Теперь ты вправе ненавидеть меня, презирать...
Он остановился в полнейшем изумлении – Таня смеялась, и в смехе ее не было ни обиды, ни озлобленности.
– Ты... ты что? – почти на вдохе спросил он.
– Господи, – отдышавшись, сказала Таня. – Мне-то всегда казалось, что ты взрослее меня и умнее. А ты совсем мальчишка, дурачок.
– Почему?
– А потому, что ты вбил себе в голову, будто в чем-то передо мной виноват, обманул меня, обидел. Разве ты клялся мне в вечной любви, и разве я приняла твои клятвы? Неужели ты ожидал, что я, узнав про твою Варю – кстати, что-то в таком роде я поняла по первым же твоим словам, – кинусь царапать тебе лицо или побегу сочинять телегу в твой партком о недостойном поведении коммуниста Чернова, который нижеподписавшуюся комсомолку Захаржевскую поматросил да и бросил? Оставим эти развлечения быдлу. Мы же с тобой современные, неглупые люди. Ты мне очень симпатичен и дорог, брат моей подруги, пусть и не самой близкой, друг моего брата и мой, надеюсь, тоже. И ты считаешь, что нам нужно стать врагами или чужими друг другу только потому, что один из нас встретил любимого человека?
Таня достала из сумочки сигарету, подошла к раскрытому окну и закурила, выпуская дым в форточку.
– Извини, мне казалось, что нас связывали совсем другие чувства... – сказал Павел ей в спину облегченно и чуть грустно.
Она стремительно развернулась. Щеки ее разрумянились, в волнении она была особенно хороша.
– Наши чувства – это наше личное дело, пока мы не выплескиваем их друг на друга, – отчеканила она. – А я слишком уважаю тебя, чтобы полоскать тебя в моих комплексах, обидах, смутных переживаниях, тайных мечтах и прочем мусоре. И с твоей стороны хотелось бы рассчитывать на взаимность. Вообще я считаю, что эта самая русская душевность, которой мы так кичимся перед всем миром – это просто душевная распущенность и эгоизм. Сладострастно исповедуемся, топим друг друга в соплях, и тут же вцепляемся в глотку, особенно если другой оказался счастливее, умнее, талантливей... Впрочем, я отвлеклась. Короче, ты согласен, что у нас нет серьезных оснований терять друг друга?
– А? Да... – Павел смутился. Он поймал себя на том, что любуется ею и так этим поглощен, что не вслушивается в ее слова.
– Прекрасно. Значит, мир? – Она подошла к кровати и протянула Павлу руку. Он крепко пожал ее, потом не удержался и приложился к ней губами.
Несколько секунд она смотрела на него сверху вниз с легкой улыбкой, потом отвела руку от лица Павла.
– У тебя теперь есть Варя, – полушутливо сказала она. – А у меня есть просьба.
– Какая?
– Ты познакомь меня с Варей, ладно? Я хочу посмотреть на нее и поболтать с ней. Во-первых, просто любопытно понять твой вкус. И еще, есть некоторые вещи, в которых я разбираюсь намного лучше тебя... Доверяешь? Но предупреждаю, что с тобой я своими наблюдениями поделюсь только в самом крайнем случае.
– Хорошо, – сказал Павел. – Она придет к ужину или чуть позже. У нее сегодня ночное дежурство. Это так называется – дежурство, она просто будет ночевать в кабинете. Здесь настоящих больных – только я один, и то уже поправился. Несколько человек восстанавливаются после болезни, а большинство отдыхают.
– Это я заметила, – с .усмешкой сказала Таня.
– Я вас познакомлю, потом можем вместе посмотреть телевизор...
– Знаешь, чтобы не ставить ее в неловкое положение, ты скажи ей, что я – твоя родственница. Двоюродная сестра.
– Да? Я и не подумал...
– Ничего, зато я подумала. Две головы, если не совсем тупые... Ужин в полвосьмого?
– Да.
– Тогда до встречи.
– Погоди, – вырвалось у Павла. – Побудь еще немного.
Таня вздохнула и нахмурилась, явно в шутку.
– Ты, конечно, будешь смеяться, – сказала она, – но я тоже устала. Я ведь к тебе прямо с самолета, только вещички в номер забросила.
– Ой. Прости. Я не подумал.
– Прощаю.
И Таня вышла из комнаты, а Павел смотрел ей вслед.
Дверь закрылась.
"Господи, – подумал он. – Какое счастье, что она у меня такая!"
Никто за Павлом не зашел, и в столовую он отправился самостоятельно. В ординаторской, куда он заглянул по дороге, было пусто. Еще не пройдя сквозь стеклянные двери столовой, он заметил Таню. Она сидела за его столиком и что-то оживленно рассказывала его соседям – пожилой и явно сановной узбекской паре.
– Вот и Павлик! – радостно сообщила она, когда он подошел и, опираясь на здоровую ногу, несколько боком сел на стул. – А мы тут как раз про тебя говорили.
– Йигыт, йигыт.. молодец прямо! – льстиво улыбаясь, сказал узбек.
Павлу стало неловко и немного противно.
– Что сегодня по телевизору? – спросил он.
– Говорят, "Начало", – тут же ответила Таня. – Хороший фильм, только надоел.
– Начало-мочало! – фыркнул узбек. – Ску-учно. Вчера "Зита и Гита" была. Вот это кино! А "Начала" нам не надо... Вечерний рацион – и спать, да?
– Что-что? – переспросил Павел.
– Рацион, – с явным удовольствием повторил узбек умное слово. – Гулять немножко будем, атмосферу дышать.
– Может, и мы не пойдем? – предложила Таня. – Посидим в холле, кофе попьем или в парке подышим атмосферу.
Павел, натужившись, чтобы не рассмеяться, смог лишь кивнуть головой.
Они сидели на скамеечке неподалеку от входа в стационар, курили Танины "Мальборо", разговаривали и поджидали запаздывающую Варю. Таня рассказывала Павлу о европейском турне, которое она совершила вместе с камерным оркестром областной филармониио о городах, нравах и магазинах, о разных смешных и досадных накладках и оплошностях, характерных для советских людей, вырвавшихся за рубеж. Павел заговорил об экспедиции, при всей трагичности более чем удачной с точки зрения науки, понемногу увлекся, начал размахивать руками, строить планы... После долгого перерыва мысли охотно встраивались в прежнюю, добольничную систему координат: наука-работа-институт-город. Родители. Сестра. Привычный круг привычных лиц, забот и надежд... Таня легонько толкнула его локтем в бок. Он поднял голову. Перед ними стояла Варя в мешковатом сером жакете и как-то странно смотрела на него.
– Опоздала, – чужим голосом сказала она. – Владька заболел. Перекупался и заработал ангину.
– Варя, – сказал Павел. – А ко мне сестра приехала. Только не Елка, а другая, двоюродная. Таня.
Варя затравленно посмотрела на Таню. Таня поднялась.
– Варечка, – прочувствованно сказала она и протянула руку. Варя нерешительно взялась за Танину руку. – Мне Павел столько о вас рассказывал. Вы наша спасительница. Если бы не вы...
– Что вы... – смущенно пробормотала Варя. – У меня работа такая. А вот Павлик... он такой... такой...
Таня взяла Варю за плечи и притянула к себе.
– Родная ты моя...
Павлу отчего-то стало не по себе.
– Эй, девчонки, пошли-ка в дом. Что-то я прозяб.
В холле было гулко и пусто. За угловым столом, возле большой пальмы в кадке, сидела, закусывая, шумная и веселая компания отдыхающих. Павел, Таня и Варя устроились подальше от них на кожаном диване. Девушки пили кофе из термоса, ели пирожные, прихваченные Таней из правительственно-дачного буфета, и оживленно, как старые добрые подруги, беседовали обо всем на свете-о модах, о родных городах, о балете, о детях и котах. К Павлу они не обращались и лишь изредка посматривали в его сторону. Он и не порывался вступить в разговор, а молча сидел, смотрел на них и смаковал изумительное легкое вино местного производства – ему был разрешен один стаканчик. Павел невольно ловил себя на том, что сравнивает их внешность, манеры, осанку... Ему стало стыдно, он попытался отвлечься. Но ничто другое не шло на ум...
Да, каждая черточка Вариного лица тоньше, изящнее, благороднее, чем у Тани. Но в целом – как проигрывает ее лицо рядом с Таниным! На фоне яркого неяркое выглядит блеклым. Откуда вдруг проступили на любимом лице темные мешочки под глазами, тонкая сеть морщинок вокруг губ и глаз, крупные поры на носу? Только оттого, что рядом появилось лицо, лишенное всех этих изъянов, гладкое, безупречно юное? Юное... Павел, вздрогнув, ощутил ледяное дыхание арифметики человеческих дней: Таня младше его па пять лет, Варя – на два года старше. Когда видишь их обеих вместе, разница в семь лет не только не исчезает, но и удваивается... Это нечестно, нечестно! Разве бедная Варя виновата? А Таня – она в чем виновата?
Павел отвернулся, якобы осматривая панно меж зеркальными стеклами. Он старательно разглядывал счастливых дехкан, летающих, как пчелки с мотыгами, над огромной розовой тыквой, но видел не их, а две стоящие в рядок женские фигуры. Обе легкие, изящные, грациозные... Но грация их – разного стиля, да и разного класса. Рядом с Таниной фигуркой, литой, упругой, как мячик, словно тщательно выделанной величайшим из мастеров, не упустившим ни одной самой маленькой детали, Варя, увы, казалась собранной умело, но на скорую руку, без окончательной подгонки. Плечи немножечко костлявы и широки, спина сутуловата, руки длинноваты, ноги тонковаты, суставы толстоваты... Да как он смеет! Что ему Варя – лошадь на ярмарке?
Павел закрыл глаза – и тут же в голове появилась картинка: обвисающие груди, чуть дряблые живот и бока. А вот у Тани наверняка...
Тут он всерьез разозлился на себя, залпом допил стакан и обратился к девушкам с каким-то нелепым вопросом. Те переглянулись, дружно улыбнулись, Таня сказала ему что-то короткое и смешное и вновь заговорила с Варей, оставив его наедине с собой.
"Нет, неправда, Варя все-таки удивительно красива, только... только когда рядом нет Тани... Опять не то... Лучше вспомни, чем ты обязан ей, как самоотверженно ухаживала она за тобой, беспомощным, подняла на ноги, как она любит тебя... Но Таня... В чем можно упрекнуть Таню? Разве ее поведение не самоотверженно, не бескорыстно? Сегодня она проявила такое понимание и доброту, такую мудрость, на которую ты сам не способен тысячу лет и на которую едва ли способна Варя. Она... она ведь сделала все так, чтобы ты не угрызался, не чувствовал себя подлецом перед нею. Ведь что бы она там ни говорила, если бы она была тебе только другом, то не примчалась бы сюда с другого края света, бросив все дела, которых у нее так много... Или это и есть настоящая дружба?.. Господи, ну почему она такая прекрасная! Ну что бы ей быть чуточку поплоше, поглупей, побабистей – как бы это все упростило! Надавала бы пощечин, укатила
бы, пыхтя как паровоз... Только с ней так быть не может, все это, как она сама сказала, "для быдла"... Или бы Варя была похуже..."
Шумная компания удалилась, напоследок прихватив с собой недопитую бутылку коньяку. Нянечка застучала стульями, передвигая их с места на место и шуруя мокрой тряпкой. Прошествовала мимо дежурная медсестра с биксом в руках, многозначительно глянув в их угол.
– Эй, – сказала Таня и провела ладонью перед самым лицом Павла, – ваше высочество! Народ истомился, спать хочет, а попросить нас выйти вон не решается. Снизойдите!
– А? – встрепенувшись, спросил Павел.
– Заведение закрывается. Пошли отсюда.
– Куда? – Павел поднялся.
– Ты к себе, баиньки. А мы с Варенькой еще поболтаем в беседке.
– Да, – подтвердила Варя, когда Павел вопросительно посмотрел на нее. – Пойду только Алика предупрежу, чтобы, если вдруг кому-то понадоблюсь, позвал.
– Проводим кавалера до палаты, – сказала Таня. – А мы пойдем в сад, послушаем тишину. Я тебя такой штучкой угощу...
Она приоткрыла сумку, показывая,
– Я ведь на работе, – хихикнув, напомнила Варя.
– А никто стаканами глушить и не предлагает. По чуть-чуть, по глоточку...
Таня зевнула, прикрыв рот ладошкой, и потянулась. Варя вздрогнула.
– Ой, прости пожалуйста. Ты ж с дороги не отдыхала, а мне все одно дежурить. Я пойду.
– Давай еще по рюмочке, – предложила Таня. – А потом, если хочешь, приляг прямо здесь. А я посижу еще, спать-то не хочется, а зеваю так, по привычке.
– Нет, ты непременно ложись. Обязательно надо выспаться. А мне в стационар пора. Я там в кабинете на кушеточке покемарю. Не привыкать. Только ты не провожай, не надо...
Она встала. Поднялась и Таня. Неожиданно Варя шагнула к ней и крепко обняла.
– Ты такая хорошая. Спасибо тебе.
Голос ее дрогнул.
– Мне-то за что? – легко, сбивая пафос, спросила Таня. – Это ты у нас хорошая. Большого Брата на ноги подняла...
Такое прозвище она дала Павлу только сегодня, после того как надоумила его, во избежание недоразумений, представить ее Варе как свою кузину.
Варя ткнулась ей в плечо.
– Только... только ты ему, пожалуйста, ничего не рассказывай, что я тут наговорила, ладно? Я сама, потом как-нибудь...
– Я похожа на болтушку? К тому же, знаешь ли, тебе и говорить ничего не обязательно было. И так по глазам видно, как ты его боготворишь. Вы с ним очень похожи.
– С ним?! Да что ты? Я самая обыкновенная, а он... он...
– Во-первых, не такая уж обыкновенная, а во-вторых, я про то, что у него тоже все по глазам видно. Все у вас будет хорошо. Он тебя любит.
Порывистый Варин поцелуй пришелся Тане пониже уха. Таня улыбнулась.
В миг, когда за Варей закрылась дверь, улыбка бесследно стерлась с лица. Вслед Варе полетел символический плевок, сухой, но смачный.
Сестра Тереза траханная! И похотливая. Милосердная сестрица долбаная... И Павел, простодыра, тоже хорош – на что запал, спрашивается? Из такого семейства, а не знает, что медичкам в таких вот привилегированных заведениях чуть не в обязанность вменяется совмещать медицинские услуги с интимными. Но что-то не слыхала, чтобы из-за этого кто-нибудь из чиновных клиентов на них женился. Не отдам! Мой! То, что на даче и в стационаре сестры выполняли еще и другие обязанности и по другому ведомству, Таня лишь догадывалась. А если и так, что это меняет? Шлюха – она во всем шлюха!
Однако же предаваться гневу, даже наедине с собой – роскошь непозволительная. Надо спокойно все обдумать и действовать осторожно, грамотно. Дело здесь тонкое, деликатное, малейший просчет – и мимо кассы...
В эту номенклатурную, закрытую для простого люда южную больничку Таня проникла без труда: несколько предварительных звоночков организационного свойства – и ее с почетом встретили прямо на раскаленном летном поле, мигом домчали сюда, в прохладу предгорий, определили на совминовскую дачу в двух шагах от правительственного стационара, в неплохой номер с кондиционером, окнами в тенистый парк. А главное, без проволочек организовали доверительную беседу с главврачом, лысым степенным таджиком. Так что, еще не входя в палату к Павлу, она уже знала все – про аварию на Памирском тракте, происшедшую в тот же день, что и ее инцидент на подмосковной даче, про крайне тяжелое состояние, в котором Павел был доставлен сюда, про самоотверженную борьбу, которую вел за его жизнь и здоровье коллектив в целом и медицинская сестра Варвара Гречук в частности...
И то, что после первых радостных минут встречи поведал ей, пряча глаза, выздоравливающий Павел, про свою новую и пылкую любовь, врасплох ее не застигло, и линию поведения в этой ситуации она определила совершенно правильную. Благородство и мудрость. Пусть теперь мучается, сопоставляет, делает окончательный выбор. Она поможет ему выбрать правильно, но об этой помощи он догадываться не должен...
Варя появилась только вечером – астеническая костлявая блондинка не первой молодости в нелепом сереньком жакете. Не без этакого провинциально-романтического шарма, но в целом, конечно, крыска. Тонкие, нервные пальцы. Должно быть, неплоха в постели. Немногого же мужикам надо!
Ужинали они втроем, засиделись в холле, болтая ни о чем. От Таниного внимания не укрылась игра чувств на лице Павла, его взгляд, который он исподволь переводил то на нее, то на Варю. Сравнивает.
Потом она отправила Павла спать, а Варю затащила сначала в беседку, а потом, после надлежащей предварительной обработки – в свою комнату на правительственной даче, где и начала колоть по полной программе при помощи ласково-сестринских интонаций, швейцарского растворимого кофейку и как нельзя кстати пришедшейся бутылочки ирландского сливочного ликера "Бейлиз". Варенька разомлела, пошла пятнами и разоткровенничалась. В числе прочего Таня узнала, что Варе двадцать семь лет, что она – вдова гражданского летчика, умершего страшной и медленной смертью после жуткой аварии, оставив на ней двух мальчишек и старика-отца...
Стоп. Вот тут-то и проскользнуло в Барином рассказе нечто интересное... Нет, уже позже, после четвертой рюмочки, когда она вконец размякла, пустила слезу и стала лепетать про то, как сама не верит своему счастью, какого потрясающего человека она обрела в лице Павла.
– Что, скажи мне, что он во мне нашел?! – Всей душой разделяя Варино недоумение, Таня, тем не менее, ласково покачала головой и издала соответствующие моменту воркующий звук – зря, мол, на себя наговариваешь, героическая ты моя. А Варя всхлипнула и продолжала: – Некрасивая, старше его, необразованная, с судимостью...
Ну и так далее. Судимость больше не упоминалась ни разу. Видно, сгоряча вырвалось – у таких все сгоряча. Надо надеяться, Павлу про этот факт биографии любимой женщины ничего не известно, а у Тани, естественно, хватило ума в разговоре эту тему не педалировать. Но узнать все основательно, какая судимость, когда, за что. Ошибки буйного отрочества, какой-нибудь шахер-махер с медикаментами, с бельем, продуктами... Нет, вряд ли, не тот тип, да и не держали бы ее тогда в таком-то месте. Или скрыла? Ага, здесь скроешь, и опять же типаж не тот, чтоб скрывать. Тут что-нибудь страстное, с сильно смягчающими обстоятельствами. Может, из сострадания мужа своего безнадежного порешила? Впрочем, что гадать, когда можно узнать наверняка. Информацию нужно подтвердить, конкретизировать, найти ей грамотное применение...
И злость на Варю моментально прошла. Теперь ее, бедняжку, только пожалеть остается.
Павел досмотрел программу до "Не забудьте выключить телевизор", помылся, лег, раскрыл "Прощай, оружие", но через несколько минут отложил. Хемингуэй был уже, что называется, не в цвет. Сейчас бы больше подошло... Нет, конечно, ничего бы не подошло. Самому надо разобраться, мужик все-таки.
...Голубые глаза светились любовью, нежностью, обожанием, возносили на пьедестал. В золотистых искрились веселая мудрость, добродушие, немного насмешливого лукавства и еще какая-то неуловимая и жутко притягательная чертовщинка... "Ты свободен, дурачок, – говорили эти глаза. – Что, страшно?"
Да ни капельки не страшно! Ничего в этом мире не страшно – страшно только совесть потерять...
И тут все сразу встало на места. Таня, ах, какая же ты умница, Таня! "Разве ты клялся мне в вечной любви? Разве я приняла твои клятвы?" – так, кажется, сказала она. А ведь сколько признаний, сколько заверений и клятв было у них с Варей! Есть категорическое "надо", жесткий стержень, скрепляющий зыбкий и неустойчивый мир – обязательства надо выполнять. Отвернувшись от Вари, он предаст полностью вверившегося ему человека, предаст любовь, предаст самого себя и больше не сможет уважать себя. Отказавшись же от Тани... А вот и не отказавшись – разве она не останется с ним надежным, верным, все понимающим другом? Наоборот, если он сейчас бросит Варю и устремится за Таней, он потеряет и ее – вряд ли она примет того, кого не сможет уважать... Все. Решено... Спасибо тебе, Таня, Танечка...
И с этим именем на губах Павел заснул. С ним же и проснулся – у постели стояла она, свежая, веселая, благоухающая вчерашними духами, несказанно прекрасная в своем бежевом "сафари".
– Вставай, Большой Брат, – сказала она, скаля белоснежные зубы. – Завтрак проспишь.
– А ты? – спросил он, протирая глаза.
– А я уже позавтракала. И зашла попрощаться.
– Как попрощаться? – У Павла запершило в горле.
– Лично. Сейчас за мной заедут коллеги отца. Поездим по городу и окрестностям, поужинаем у академика Силуянова – тоска, конечно, я почти никого не знаю, но что поделаешь? Светскими обязанностями пренебрегать нельзя. Вернусь только ночью за вещичками – завтра, рано утром, уезжаю на экскурсию, в Самарканд и Бухару. Надо ведь воспользоваться случаем – когда еще в эти края попаду? А оттуда прямо на самолет и домой.
– А как же я?
– Хватит уже! – резко сказала Таня. – Сам же прекрасно понимаешь, что мне здесь делать нечего ни с какой точки зрения.
– Да, – сказал он. – Извини. Это я просто еще не проснулся.
Таня отошла к окну и закурила.
– Одевайся. Я не смотрю.
Он бодро встал, тут же скривился от боли – неосторожно ступил на больную ногу – и стал, уже осмысленно и осторожно, двигаться к ванной.
– Как Варя? – спросил он, помывшись и застегивая рубашку.
– Наверное, спит еще. Мы до половины пятого проговорили.
– И что?
Она повернулась и внимательно посмотрела на него.
– Помнишь, я говорила тебе, что поделюсь своими наблюдениями только в исключительном случае?
Павел кивнул.
– Так вот, исключительного случая я не усматриваю.
– Понятно. – Павел опустил голову, нагнулся и стал понуро застегивать сандалию на здоровой ноге.
Таня не спускала с него глаз. Он выпрямился, посмотрел на нее и сказал хрипло:
– Дай закурить.
– После завтрака получишь всю пачку" – сказала она и, подойдя к тумбочке, забросила сигареты в ящик. – По-моему, ты хотел сказать что-то другое.
Павел молчал.
– Ладно, кое-что расскажу. Мы были друг с другом откровенны, и я многое поняла. Варя – человек искренний, порывистый, эмоциональный. Она любит тебя без памяти и ждет такой же самозабвенной любви. Ей будет очень трудно с тобой – не из-за тебя, а из-за той жизни, в которую ей придется с тобой погрузиться. Твой город, твоя работа, твоя семья, круг друзей, интересов. Новый, чужой мир, в котором ей совершенно не на кого опереться, кроме тебя. К тому, что ждет ее, она совсем не готова – у нее другой жизненный опыт, хотя и немалый, другое воспитание... Знаешь, если на твоем месте был бы кто-нибудь другой, я сказала бы, что тебе придется как минимум несколько лет жизни посвятить ей одной – и ее детям, конечно – и начисто забыть обо всем остальном. Но я знаю тебя, ты умный и сильный, тебя хватит на все – и на нее, и на детей, и на плодотворную работу. Так что дерзай, Чернов, с Богом. И знай: если что, я рядом, можешь во всем на меня положиться.
– Спасибо, Таня, – серьезно сказал Павел.
– Не за что, Большой Брат... Засим пока, и поспеши, а то останешься голодным.
Таня приблизилась к нему, чмокнула в щеку и устремилась к дверям. В проеме она остановилась, развернулась, расстегнула сумочку, достала из нее что-то и выставила вперед руку.
В ее руке сверкнул голубой алмаз. Одна его грань поймала луч света из окошка, усилила его и бросила на лицо Павла. Он зажмурился.
– Я всегда с тобой, – услышал он шепот Тани и раскрыл глаза. Он был один.
Таня не спеша шла по длинному коридору желтого трехэтажного здания, расположенного на проспекте Ленина, на площади, как звали ее местные, Ослиных ушей, и внимательно смотрела на таблички на внушительного вида дверях. Сюда, в республиканское министерство внутренних дел, она проникла, воспользовавшись одним из удостоверений, которыми некоторое время назад снабдил ее Шеров. Все они имели вид внушительный и официальный, что и неудивительно – почти все кси-вочки оформлены на подлинных бланках и снабжены подлинными печатями, а некоторые были настоящими во всех отношениях. Так, за столь впечатлившее Павла весной в театре удостоверение референта областного Управления культуры Таня даже ездила расписываться в какой-то синей ведомости. В принципе, в эти коридоры она могла бы без труда проникнуть тем же манером, что и на совминовскую дачу: еще один звоночек некоему сильно ответственному работнику – и получай аудиенцию хоть у самого министра. Но по трезвому размышлению Таня решила в данном случае связями не пользоваться. Чем меньше народу будет осведомлено о ее визите в МВД, тем лучше. Неровен час, дойдет до Черновых-старших, а через них и до Павла. Не дело. К тому же, очень хотелось в очередной раз попробовать себя в сольной программе...
К несчастью, вывешенные на дверях фамилии высоких милицейских начальников были исключительно таджикские, во всяком случае, азиатские. Ей казалось, что этим мужчинам генетически свойственно восприятие женщины как существа неполноценного и серьезного отношения не заслуживающего. Сегодня такое восприятие, иногда весьма выгодное, было бы не совсем кстати. Ее должны принять всерьез.
Она остановилась было у дубовой двери с надписью "Второе управление. Зам. начальника полковник Новиков И.Х.", но прочла инициалы и призадумалась. Может быть, Иван Харитонович, а может Ильхом Хосроевич. Кто их тут разберет? Зато начальник третьего отдела – Пиндюренко Т. Т. – подобных сомнений не вызывал, и Таня решительно вошла в приемную.
Там было довольно просторно и солидно – хрустальная люстра, черные кожаные диванчики с гнутыми спинками, внушительный стол секретаря – молодого круглолицего таджика с погонами лейтенанта. Быстрым деловитым шагом Таня подошла к самому столу, достала из кармашка сумки удостоверение и сунула его под нос удивленно привставшему молодому человеку.
– Татьяна Захаржевская, "Известия", – четко проговорила она. – Небольшое интервью с товарищем полковником для очерка "Будни милиции".
Лейтенант сглотнул, вернул удостоверение Тане, исчез за дверью. Оттуда донесся хриплый голос:
– Да, что такое?..
Больше всего полковник Пиндюренко походил на прыщ – маленький, тугой, красный и раздражительный. Даже не посмотрев на Таню, он сердито бросил: "Вам что, гражданочка?" – и тут же вновь засунул круглый нос в раскрытую на его столе папку.
Таня села в кресло, не ожидая приглашения, открыла сумку и вынула оттуда японский диктофон (удачно приобретенный час назад в комиссионном отделе торгового центра "Садбарг") .
– Татьяна Захаржевская из "Известий". Товарищ полковник, будьте любезны несколько слов для центральной прессы о героической работе милиции Таджикистана...
Полковник поднял голову, среагировав, скорее всего, на словосочетание "центральная пресса".
– "Известия"? – переспросил он. – А это что будет?
Реакция на ее корочки была здесь, как правило, довольно острой. Народ начинал суетиться, чего-то пугаться. Да тут кого угодно на колени посадишь.
Во шугаются!
– Серия очерков "Будни милиции". Планируется опубликовать серию репортажей из всех пятнадцати республик. В корпункте порекомендовали обратиться к вам...
– А с начальством согласовано?
– С нашим – да. С вашим не успела. Но здесь едва ли возникнут проблемы – материал предполагается бодрый, позитивный, имеющий воспитательное значение.
– Да? – с легким сомнением спросил он. – И что вы хотите?
– Что-нибудь яркое, героическое. Вот недавно у нас прошел материал, как сержант Садыков, рискуя жизнью, вытащил девочку из Гиссарского канала. – Эту историю она вычитала сегодня утром в санатории, листая подшивку "Вечернего Душанбе".
– Что, неужели и в столице про нашего Садыкова писали? – заметно оживился полковник.
– Да, небольшая, правда, заметочка. Я не сообразила вырезку захватить. Завтра принесу, если найду. А нет – перешлю вам из Москвы вместе с сегодняшними материалами на согласование.
При слове "согласование" Пиндюренко важно кивнул головой. Таня показала на диктофон и нажала кнопку.
– Что ли, уже начали? – спросил полковник, завороженно глядя на вращающуюся кассету.
– Я потом все перепечатаю, подправлю, – успокоила Таня. – Итак, наш собеседник – один из руководителей МВД республики полковник Пиндюренко...
Она вопросительно взглянула на полковника.
Тот не сразу, но понял, и представился:
– Тарас Тимофеевич.
– Тарас Тимофеевич, расскажите, пожалуйста, нашим читателям о наиболее ярких и памятных страницах героических будней работников правопорядка республики.
– Наша служба, как говорится, и опасна и трудна, – начал полковник с явно заготовленной фразы, запнулся и трагическим шепотом произнес: – Можно снова?
Таня улыбнулась.
– Разумеется, Тарас Тимофеевич. Если вас диктофон смущает, я могу убрать и записать от руки. Только так долго будет и неудобно.
Полковник поднялся, обошел стол и, посматривая на Таню, крикнул:
– Myмин, два чая! И конфет из большой коробки в вазочку положи... Знаете, а может быть мы так сделаем: наметим сейчас круг вопросов, я распоряжусь поднять самые интересные материалы, просмотрю, скомпоную, а вечером, по прохладе, запишем... Вы где остановились?
"Вот это разговор!" – обрадовалась про себя Таня, а вслух, демонстрируя знание местных реалий, сказала:
– Дача Совмина. Полковник тихо присвистнул.
– Неплохо. Но наша министерская база отдыха не хуже, хоть и подальше. Розарий, знаете, павлины...
Сам-то хвост распушил, не хуже павлина, отметила Таня и как бы в задумчивости проговорила:
– Но нам понадобится помещение для работы.
– Это будет, – совсем обрадовался полковник и шумно отхлебнул крепкого чая. – Будет обязательно. Вы к восемнадцати ноль-ноль к главному входу подходите. Я "Волгу" подгоню...
– Приду, – пообещала Таня. – Только вы про материалы не забудьте. И я прошу вас посмотреть, что у вас есть на Гречук. Варвару Казимировну Гречу к.
Пиндюренко замер. Прикинул по документам и резонно заметил:
– Ты не корреспондентка. Myмин!
– Масуд Мирзоевич предлагал мне остановиться в гостинице ЦК, но в интересах дела я предпочла правительственную дачу, – четко выговорила Таня.
Застывший на пороге кабинета круглолицый Мумин ел глазами начальство, дожидаясь указаний. Полковник, намеревавшийся, очевидно, отдать какую-нибудь нехорошую команду относительно Тани, оказался в замешательстве, вызванном последней ее фразой. Никто, находящийся в здравом уме, такими именами не козыряет впустую. А эта красотка, выдающая себя за корреспондентку, на идиотку не похожа. Если она действительно знакома с самим Сафаровым...
– Мумин, – тем же четким тоном проговорила Таня. – Будьте любезны, рюмочку коньяку для полковника.
Адъютант вопросительно посмотрел на Пиндюренко. Тот молча кивнул. Мумин вышел.
– Почему вас интересует Гречук? – сиплым голосом спросил он.
– Не меня, а более серьезных людей. Из Ленинградского обкома КПСС.
– Но почему вы?..
– Татьяна. Можно просто Таня.
– Республика у нас, уважаемая Таня, маленькая, а город – тем более. Да и дело было резонансное...
На столе полковника оглушительно завопил телефон. Пиндюренко поморщился и снял трубку.
– Слушаю... Здравствуйте, Джафар Муратович... Да... Да... Так точно... Сейчас поднимаюсь. – Он повесил трубку и обратился к Тане: – Генерал на совещание вызывает. Может, завтра?
– Завтра я улетаю.
Пиндюренко озадаченно посмотрел на нее. Да, покатать по Варзобскому ущелью не получится. Деловая попалась баба.
– К вечеру все материалы подготовлю...
В раскрытое окно залетал ласковый ночной ветерок. Шуршали листья, трещали цикады, сладострастно орали майнушки. Ветерок занес в комнату летучую мышь. Она покружила возле лампы и улетела.
Низкий журнальный столик украшало блюдо с дынными корками, объеденными веточками винограда и персиковыми косточками. В роскошной коробке сиротливо маялись три последних конфетки. Воинственно щерилась фольгой бутылка из-под шампанского. Таня листала папку.
Картина получалась ясная и полностью вписывалась в составленный Таней психологический портрет Варвары Гречук.
Еще на втором курсе медучилища Варя по большой и пылкой любви вышла замуж за молодого красавца-летчика, должно быть, до самой свадьбы скрывавшего, что летает он всего-навсего на допотопном "кукурузнике", опыляя инсектицидами хлопковые поля. Брак, судя по всему, получился удачный, у Варвары и Анатолия родились двое мальчишек. Но потом случилась беда. Старый, давно требующий замены самолетик Анатолия загорелся прямо в воздухе. Летчику чудом удалось посадить его прямо на хлопковую карту, но выбраться из кабины сил уже не хватило. Подоспевшие солдаты расположенной рядом воинской части сбили пламя, вытащили полумертвого пилота и доставили в город со страшными ожогами. Жизнь его была спасена, но превратилась в ад. От человека осталось обгоревшее, гниющее нечто – обездвижённое, слепое, воющее от бесконечной нестерпимой боли, временное освобождение от которой давали только препараты морфия. Из уважения к Варе, которая работала тогда реанимационной медсестрой в центральной городской больнице, безнадежного летчика продержали там целых четыре месяца. Но – дефицит коек, медикаментов, персонала. И Анатолия выписали умирать домой. А дозы, когда-то приносившие желанный покой, уже не действовали. По рецептам больному полагался какой-то мизер, еще сколько-то Варя выпрашивала у старшей сестры, еще сколько-то, впервые злоупотребив служебным положением, получила на аптекобазе по рецептам на несуществующих людей. Все всё прекрасно понимали, многие сочувствовали Варе и закрывали глаза на ее противозаконные действия. Некоторые же смотрели косо, шептались, втихаря жаловались начальству. Вскоре вышла негласная директива: медсестре Гречук без визы главврача препаратов не выдавать. Дальше все покатилось как снежный ком – Варе приходилось уже подкупать других сестер, вынося из нищающего дома последнее, недодавать больным... Выкрасть ключи от аптечного склада и ночами, убегая с дежурств... На втором ночном визите ее поймали, и поймали нехорошо – не медики и не своя вохра, а кем-то вызванный милицейский наряд. Был составлен
протокол и заведено дело.
Пока Варю таскали по инстанциям, Анатолий упросил несмышленыша-сына достать коробочку с оставшимися порошками, высыпать их все в стакан, перемешать и дать папе выпить. Откачать его не успели.
Эта история взбудоражила весь город. У Вари неожиданно нашлись сильные заступники. Во-первых, мощная и сплоченная община немцев-католиков, с которыми был крепко связан отец Варвары Казимир Гречук, поляк и тоже католик. Рукастые и дисциплинированные немцы занимали в душанбинском обществе особое место и представляли собой немалую силу уже хотя бы потому, что на них держалась вся электрика, сантехника и столярка в домах высокого местного начальства и самых важных учреждениях – русские мастеровые хоть нередко и талантливы, но ненадежны и пьют без меры, а таджики и вовсе не приспособлены к такой работе. Во-вторых, почти все, знавшие Варю по работе, в том числе и директор крупнейшего в городе бетонного завода, единственного сына которого она буквально вытащила с того света. Командир отряда, в котором служил покойный Варин муж, вышел на всесильного министра сельского хозяйства республики – того самого Масуда Мирзоевича, на которого ссылалась Таня в кабинете у Пиндюренко. В третьих, юристы, бывшие коллеги отца, много лет проработавшего в районном нарсуде.
Но были и серьезные противники. Главврач со своим окружением – как поняла Таня, та попросту воспользовалась ситуацией с Варей, чтобы списать на нее кой-какие собственные грешки. Городской прокурор, с опережением выполнявший все вышестоящие указания об усилении борьбы с негативными явлениями и недавно добившийся весьма сурового приговора в отношении группы великовозрастной шпаны, промышлявшей как раз сбытом наркотиков. В эту группу входил родной племянник прокурора. Были и другие влиятельные люди, не знакомые с Варей и в жизни ее не видевшие, но намеренные заработать на ее деле политический капитал.
Судя по всему, несчастная молодая вдова даже и помыслить не могла, на каких высотах определялась ее участь. Само решение суда, в сочетании с нынешним Вариным трудоустройством, навело Таню на мысль о некоей предварительной договоренности. С одной стороны, формально и протокольно наказать, с другой – вроде как помочь по жизни. Ведь Варя оставалась одна с двумя детьми и престарелым отцом на руках, с грошовой зарплатой медсестры и совсем уж смехотворной пенсией по потере кормильца. Вот и отправили попастись в обильных номенклатурных закромах. Разумеется, на определенных условиях...
Старо, как мир...
Вот кто удивляет во всей истории, так это Павел. Так лохануться мог кто другой... Как же он все-таки тонко устроен! Совсем как его камешек-талисман.
Таня отложила исписанные и испечатанные листы – да, постарался Пиндюра добросовестно! – и взяла чистый. Расправила на твердой обложке папочки, вставила в позаимствованную внизу портативную машинку, пробежалась пальцами по клавишам.
"Уважаемые Товарищи Чернов и Чернова..." Вот так. Завтра эта цидулька начнет неспешный путь в Северную Пальмиру и, надо надеяться, доспеет как раз вовремя и попадет в цепкие ручки Лидочки, будущей свекровушки. Если Таня все правильно вычислила, Лидочка примет анонимку очень близко к сердцу, поверит твердо и сразу, но, чтобы убедить и Павла, запросит официального подтверждения. Что ж, запросит – и получит. А Варенька с ее польским гонором не снизойдет ни до объяснений, ни, тем паче, до оправданий, а выкинет какую-нибудь страстную сцену и убежит, хлопнув дверью гордо и навсегда. А потом, политично выждав некоторое время, можно и самой вновь появиться на сцене.
– Ай, тюх-тюх-тюх, разгорелся наш утюг, – припевала вполголоса Таня, дописывая письмо. – Все равно он будет мой, никуда не денется...
Теперь пора подумать об уютном семейном гнездышке. Конечно, с таким-то свекром без крыши над головой они не останутся, но принимать что-то от кого-то, не предлагая ничего взамен – увольте! Нет уж, прочное счастье куется только своими руками, а на халяву и счастье бывает исключительно халявное. Это понимать надо... Только вот поиздержалась она этим летом изрядно, со всеми этими хлопотами. Пора бы и в прибыток поработать. Кстати о прибытках – Шеров сказал, что будет ждать ее пятнадцатого. А сегодня семнадцатое. Остается надеяться, что дядя Кока его предупредил. Но послезавтра прямо с утречка...
Х
Десятого сентября загорелый, улыбающийся Павел, слегка опираясь на изящную трость, сошел с трапа самолета "Душанбе-Ленинград". Рядом с ним, в бежевом "сафари" – Танином подарке – шла Варя. Она была счастлива и испугана. Город встретил их крутой тридцатиградусной жарой.
– Ну вот, – сказал Павел, оказавшись на летном поле. – Совсем как дома. Значит, все будет хорошо.
Он наклонился и поцеловал Варю в губы.
– Что? – тревожно чирикнула она, заметив пробежавшую по его лицу тень. Павел подмигнул ей и улыбнулся:
– Все отлично!
Не скажешь ведь, что его резанул запах духов. Приятный, да, но не ее, не Варин это запах...
Вопреки опасениям Павла, Лидия Тарасовна встретила Варю хоть и без особой радости, но вполне корректно. Сдержанно поблагодарив Варю за заботу о сыне, она тут же выдала ей большое махровое полотенце и отвела в ванную, где показала, как пользоваться импортным кнопочным душем и шампунем-аэрозолем. Пока Варя принимала ванну, она молча расставила на столе деликатесы, заготовленные к приезду Павла, и привезенные из Таджикистана фрукты. За столом она тоже больше молчала, смотрела на них и только подкладывала им на тарелки еду и подливала в бокалы, особое внимание уделяя Варе. Молодежь, уставшая с дороги, совсем разомлела после ужина, и Лидия Тарасовна предложила им пойти отдохнуть. Когда Варя вышла помыть руки, она сказала Павлу:
– Я постелила ей в твоей комнате. Это правильно?
– Правильно, – сонно сказал Павел. "Все-таки она умеет быть чуткой", – думал он, засыпая. Неожиданная снисходительность матери нисколько его не насторожила.
Больше никого из Черновых в доме не было – Елка уехала долечиваться в Трускавец, а Дмитрий Дормидонтович согласился на послеинфарктную реабилитацию при условии, что санаторий будет находиться недалеко от города и что ему будет предоставлена там возможность работать хотя бы вполсилы. Поэтому вместо партийно-правительственной Барвихи он попал в сравнительно общедоступное Репине, где из трех смежных палат ему были оборудованы рабочие и жилые апартаменты. В четвертой палате разместилась охрана. Марина Александровна выезжала туда каждое утро. В палатах весь день звонили телефоны, приезжали и отъезжали черные "Волги", а врачи хватались за головы и считали дни, оставшиеся до отъезда такого важного и хлопотного пациента. На второй день после прилета Павел вместе с Варей съездил проведать отца.
Им пришлось ждать в коридоре минут сорок. Наконец из дверей высыпали какие-то важные люди с папками, потом показалось раскрасневшееся лицо Марины Александровны. Увидев Павла и Варю, она крикнула:
– Сегодня приема не будет!.. Ой, Павлик, простите, я вас не узнала. Заходите, пожалуйста. Девушка с вами?
На вид отец нисколько не изменился, даже несколько загорел и постройнел. Он крепко обнял сына и внимательно посмотрел на Варю. Та смущенно отвела взгляд и одернула бежевое "сафари", сидевшее на ней как-то криво. Дмитрий Дормидонтович на мгновение нахмурился.
– Сейчас обед принесут. На всех, я распорядился, – сказал он. – Значит, как я понимаю, живой пока?
– Ты, как я понимаю, тоже? – в тон ему сказал Павел.
Отец рассмеялся.
– Нас, Черновых, голыми руками не возьмешь... А это, как я понимаю, Варвара?
– Да, – коротко ответил Павел.
– Очень приятно. Павел писал о вас много хорошего. Надеюсь, будете соответствовать?
– Буду, – пискнула Варя, покрываясь некрасивыми красными пятнами. Павла это разозлило. "Ну что она, прямо как девчонка!"
Больше отец к Варе не обращался, а разговаривал только, с сыном. Она, вытянувшись, сидела на краешке стула, не зная, куда себя деть.
После обеда вышли погулять на залив. Варя все время оказывалась на два шага позади, пока Павел не взял ее за руку и не повел рядом с собой. Орали чайки, шипели мелкие волны. Отец закрыл глаза и откинулся на скамейке, подставив лицо вечернему солнцу. Павел чертил тростью на песке бессмысленные знаки. Варя, нахохлившись, сидела на самом краю скамейки, глядя себе под ноги, на окурки и пучки чахлой травы. Минут через пятнадцать Павел встал.
– Ну, нам, пожалуй, пора, – сказал он, – Мы еще заедем, если позволишь.
– Конечно, заезжайте, – сказал Дмитрий Дормидонтович, не открывая глаз. – Не забывайте старика.
И на перроне, и в электричке Варя упорно молчала. Павел наконец не выдержал.
– Тебе нехорошо? – спросил он. – Что-то не понравилось? Ты скажи.
Она вскинула голову и гордо, по-шляхетски посмотрела на него.
– А санаторий у вас так себе, – сказала она. – Наш-то побогаче будет.
На выходных Павел интенсивно таскал Варю по городу, показывал, рассказывал, свозил ее посмотреть петергофские фонтаны. Павловск и Пушкин пришлось оставить на следующий раз. Домой они возвращались поздно, усталые и счастливые, и, наскоро перекусив и сполоснувшись, валились спать.
Но наступил понедельник, и Павлу нужно было возвращаться на работу.
Полноценного, грамотного отчета по экспедиции он дать не мог – карты, полевые дневники, образцы остались в искореженной сгоревшей машине. Он прекрасно помнил все обнажения, каждый отколотый им образец, без труда мог восстановить маршруты – но сами по себе эти воспоминания научной убедительности не имели, и требовалась кропотливая реконструкция. Единственным оставшимся у него фактическим материалом были те минералы, которые он вывез в кожаном мешочке. Надо было срочно подвергнуть их тщательному анализу, сделать все нужные замеры и эксперименты, привязать к конкретному месторождению... Он шел в институт и садился за приборы, думая только о Варе. Но после первых же минут работы мысли его перетекали совсем в иное русло. Результаты, как он и ожидал, получились настолько интересными, что нужно было немедленно расширить базу эксперимента, а по тем данным, которые он рассчитывал получить, следовало подготовить развернутое сообщение, статью, главу диссертации, организовать крепкую группу, начинать уже готовиться к следующей, полноценной экспедиции. Его материал стоил всех этих усилий, и много больше.
За свою нелегкую жизнь Варя научилась многому, но одного она не умела совершенно – ничего не делать. Павел всю неделю допоздна пропадал на работе, в город, пока еще чужой, она самостоятельно почти не выбиралась, разве что в булочную и один раз в кино – сидела в полупустом зале на дневном сеансе да и разревелась, непонятно отчего. Книжки читать она привыкла только на дежурствах, и сейчас они валились у нее из рук. Она взялась перештопать все белье – но в этом
доме прохудившиеся вещи не штопали, их выбрасывали. Приладилась было, по азиатской привычке, ежедневно мыть полы – но уже на второй день Лидия Тарасовна заметила ей, что при здешнем климате это не обязательно, и даже вредно, только сырость разводить. Занялась стиркой – но немецкая машина-автомат все делала сама, ей оставалось только загрузить белье и порошок да два раза нажать на кнопку. И то она что-то перепутала, раньше времени открыла иллюминатор и устроила в ванной хороший потоп. Оставалась готовка – но в этом доме не было ни мантушницы, ни казана для плова, к тому же никто не мог толком объяснить ей, где в городе базар, а в магазинах не было ни приправ, ни парного мяса, ни нормальных овощей и фруктов. Лидия Тарасовна сказала, что все нужное им привозят на дом, и действительно, привозили довольно много. вкусного, но все, по большей части, уже готовое. Ночи – да, ночи были прекрасны и упоительны, но дни-то длиннее, и днями Варя просто не знала, куда себя деть. Хотелось послать к черту всю эту затею, и каких же усилий стоило заставить себя терпеть!.. Она осунулась, под глазами проступила чернота.
– Нехорошо? – заметил наконец Павел. – Тебя что-то гнетет?
Она замялась, покраснела пятнами.
– Дети, – догадался Павел. Варя согласно закивала.
– Так что ж ты не позвонишь? У Клары ведь есть телефон.
– Ну...
– Неужели боялась попросить? Ах, какая ты у меня... Да и я хорош, мог бы и сам догадаться. Ничего, потерпи немного. Примерно через месяц я сдам отчет, проведу самые необходимые опыты, подготовлю доклад, и тогда мы с тобой полетим в Душанбе и заберем наших малышей... Зато завтра мы едем в Павловск. Ну, поцелуй меня.
– Да...
– Все образуется, – прижимая ее к себе, шептал Павел. – Главное, что мы любим друг друга...
Слушай, эти духи...
Она чуть отпрянула, посмотрела ему в глаза.
– Французские, мне твоя сестра подарила. Павел открыл рот. Ведь Елка даже о существовании Вари не догадывается... Вовремя спохватился, промолчал, поняв, что речь вовсе не о Елке... Так вот почему этот запах ему так знаком... и так приятен.
Вторник стал для Павла определяющим днем. Сегодня решалось – пан или пропал. Или он действительно сделал выдающееся открытие, или все его наработки окажутся очередной неоправдавшейся гипотезой, и нужно будет брать новое направление и начинать все заново...
В пятом часу к дому Черновых подкатила белая "Волга", а еще через несколько минут в двери квартиры позвонили – громко, настойчиво. Лидия Тарасовна, вынырнув из оцепенения, встала с кресла, одернула халат, уже в прихожей посмотрела на себя в зеркало, сменила выражение лица на нейтральное и пошла открывать. На пороге стоял бледный, ошалевший Павел и улыбался безумной улыбкой. К груди он прижимал портфель, из которого торчало серебряное горлышко шампанской бутылки. За другую руку его поддерживал представительного вида мужчина с короткой седой бородкой.
– Профессор Лобанов, – представился он. – Принимайте именинника... Значит, завтра жду вашего звонка, Павел Дмитриевич.
– Да, – произнес Павел и нетвердо ступил в прихожую. Лобанов за ним не последовал.
– Василий Васильевич! – Павел обернулся, но дверь за Лобановым уже закрылась. Павел растерянно улыбнулся матери, – Ну вот...
– Что случилось? – деревянным голосом спросила Лидия Тарасовна.
Вместо ответа Павел сгреб ее в охапку, увлек в гостиную и закружил, припевая:
– Там-тарарам-тарарам-тарарам!
Она высвободилась из его объятий и отступила на шаг.
– Объясни толком.
– Ма, представляешь, все подтвердилось... Я даже не рассчитывал... Стойкая сверхпроводимость : всего при минус тридцати... Это-это-это... Ты все равно не поймешь.
– Не пойму. Сядь.
– Не сяду. Давайте пить шампанское, танцевать до упаду! Может быть, я и на самом деле гений! Тащите бокалы! Где Варя? Варенька, ау!..
– Сядь, – повторила Лидия Тарасовна таким тоном, что Павел замолчал, недоуменно моргнул и послушно сел на стул от столового гарнитура. – Варя уехала.
– На рынок? В театр?
– В Душанбе. У нас с ней был серьезный разговор. Она не вернется.
Павел смотрел на мать, и выражение изумления на его лице сменилось гримасой ненависти.
– Ты! – крикнул он. – Кто тебя просил? Зачем ты лезешь в мою жизнь, портишь все, жандарм, фашистка!
Лидия Тарасовна горько улыбнулась.
– Ты не прав, сынок, ох как неправ. Я-то здесь как раз и ни при чем.
– Тогда кто же?! Кто?
– Посиди. Я сейчас.
Она вышла и через минуту пришла с какими-то бумагами. Усевшись напротив сына, она протянула ему листок с машинописным текстом без подписи.
– Прочти, – сказала она.
"Уважаемые Товарищи Чернов и Чернова! Как честный советский Медработник и многолетний член Профсоюза не могу молчать когда в образцовую Советскую семью как Ваша хитростью и коварством ползет змея в виде известной в нашем городе особы, Гречук Варвары. Обольстив Вашего замечательного сына Павла Чернова она хочет устроить себе роскошную жизнь в Вашем героическом Ленинграде, где никто не знает о ее многочисленных "подвигах", в том числе и уголовных. Не говоря уже о ее сомнительном моральном облике и открытых связях с кругами религиозных фанатиков во главе с ее отцом, мракобесом и империалистом Гречуком Казимиром, общественность нашей больницы поймала Гречук Варвару на месте преступления при краже крупной партии наркотических препаратов. И это был не первый случай. Только под нажимом кое кого из высокопоставленных покровителей – и сожителей! – Гречук не попала туда, где таким самое место а по знакомству получила работу, куда простым но честным Медработникам дорога закрыта и теперь свою провинность отрабатывает передком. Призываю Вас, Уважаемые Товарищи Чернов и Чернова, положить решительный конец безобразиям Гречук Варвары и защитить Вашу семью от посягательств.
Ваш Друг".
Павел скомкал и брезгливо швырнул анонимку на пол.
– Можешь убедиться, что это действительно пришло оттуда. Я сохранила конверт.
– Не надо... Как ты могла?..
– Видишь ли, это послание мы получили еще до вашего приезда...
– И ты ничего не сказала мне? Привечала нас, кормила, стелила одну постель на двоих – и все время верила этой мерзости, этой...
Он встал, размахивая руками. Никакие слова на ум не шли.
– Представь себе, я не поверила. Прочитала и попросила сослуживцев отца – ты знаешь, о ком я говорю, – навести соответствующие справки. Вот копия официального ответа.
Она протянула ему лист плотной белой бумаги с печатями и крупной типографской шапкой "МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ТАДЖИКСКОЙ ССР".
"В общий отдел Ленинградского обкома КПСС
На Ваш запрос от... августа 1976 года сообщаем, что дело за N... по факту хищения соц. собственности гражданки Гречук Варвары Казимировны, 1949 г. рожд., русской, беспартийной, образование среднее специальное, закрыто судимостью по статье... УК СССР. Следствием было установлено, что гражданка Гречук В. К. использовала служебное положение с целью хищения с мая по октябрь 1973 г. медикаментозных препаратов на общую сумму 378 рублей 57 копеек. Учитывая чистосердечное признание, положительные характеристики с места работы, отсутствие правонарушений, ходатайства общественности по месту работы и месту жительства, народный суд Фрунзенского района города Душанбе вынес решение от... числа января 1974 года в лице народного судьи... народных заседателей... определить меру наказания: 3 года лишения свободы (условно) с возмещением ущерба 3-й городской клинической больнице, ул. Путовского, 23, г. Душанбе, а также вынес частное определение в адрес главврача больницы № 3 тов. Раджабовой А. С. и главного бухгалтера тов. Рахмоновой Ш. Ш. относительно нарушений в ведении документации и финансовой отчетности. В настоящее время оснований для пересмотра решения суда не имеется.
Нач. Канцелярии МВД ТаджССР майор Шаймиев :
Верно. Нач. 3 Отд. МВД ТаджССР полковник
Пиндюренко".
Павел дрожащей рукой опустил бумагу на стол.
– И теперь не веришь? – спросила Лидия Тарасовна.
– Ну и что?! Ну и что?! – чуть не кричал Павел. – Ей, наверное, для мужа нужно было! Он же обгорел весь, умирал в муках...
– Скорее всего, именно так, – холодно и размеренно произнесла Лидия Тарасовна. – И суд это учел.
Павел рванулся мимо матери в прихожую.
– Ты куда?
– В аэропорт! Может быть, рейс задержали, и я успею перехватить Варю, поговорить, объяснить все...
– Интересно, что ты намерен ей объяснить? Что тебя совсем не волнует та сотня мужиков, которую она через себя пропустила?
– Какая сотня, что ты несешь?!
– Иди сюда, сядь и послушай. Я знаю, о чем говорю... Неужели ты думаешь, что с такой статьей твою Вареньку хоть на пушечный выстрел подпустили бы к медицинскому учреждению такого ранга? И в уборщицы бы не приняли, уж будь уверен...
– Тогда почему?..
– А потому, что накануне суда вызвали, куда надо, и сказали: "Жить оставим, но будешь работать". Классическая ситуация вербовки. Павел резко поднял голову.
– А откуда, по-твоему, берутся осведомители, "кабинетные женщины"... да и мужчины тоже? – Она помолчала. – Нашкодят где-нибудь, их поймают за руку и поставят перед выбором. Большинство соглашается, зону нюхать мало кому охота. А уж по какой именно части использовали Вареньку, объяснять не приходится – молодая, мордашка ничего себе... Убеждена, что изначально и ты был для нее... заданием.
– Не надо... – простонал Павел. – Она же не по своей воле...
– Теперь это уже ничего не меняет. Маринованный огурчик свежим не станет...
Павел опустил голову, уперся ладонями в лоб и задышал. Лидия Тарасовна молча смотрела на сына. Так прошло минуты две.
– Мать, – с бесконечной усталостью проговорил он. – У нас в хозяйстве коньячку не осталось?
– Посмотрю у отца. – Она вышла. И тут в прихожей короткой трелью залился телефон. Междугородная!
– Я подойду! – крикнул он и поспешил к аппарату.
– Павел Дмитриевич Чернов? – В трубке слышался незнакомый мужской голос, негромкий, интеллигентный, но явно привыкший к повиновению.
– Да, это я.
– Рамзин.
У Павла подкосились колени. Да, только так, одной фамилией и должен представляться такой человек. Этого трижды достаточно. Нобелевский лауреат, академик-секретарь по естественным наукам, олицетворение "гамбургского счета" для всего научного мира. Одно его слово весомее десятка слов самого Келдыша или Александрова.
– Я слушаю, Андрей Викторович.
– Так вот, юноша, соберите-ка все свои записульки и прочее и утром первым же самолетом ко мне. Записывайте адрес: Москва...
Положив трубку, Павел некоторое время постоял в прихожей, потом встряхнулся, провел рукой по волосам и решительно направился в кухню. У стола стояла Лидия Тарасовна с бутылкой в руках.
– Не надо коньяку, мам, – спокойно и твердо сказал он. – Свари лучше кофе, побольше и покрепче. Мне с утра лететь в Москву с докладом, надо хорошенько подготовиться.
Она молча, пряча улыбку от сына, сняла с полки кофейник.
Павел прошагал в свою комнату, подошел к письменному столу и замер. На самом краешке стоял пузатый фигурный флакончик духов. Должно быть, Варя позабыла в спешке. Он отвинтил пробочку, не спеша вдохнул знакомый аромат, поднес флакончик к глазам, читая мелкую золотистую надпись на голубой этикетке:
– Climat...
Впервые за вечер Павел улыбнулся. В сердце воцарился Танин климат...

0

28

Глава пятая
ШИПЫ И РОЗЫ
27 июня 1995

В гостиницу входил самый разный люд, не обращая ни малейшего внимания на дюжих швейцаров, которые, в свою очередь, тоже игнорировали проходящих. Иван Павлович же, как с ним всегда случалось в подобных ситуациях, оробел, замер в проеме, и это его состояние моментально уловил ближайший швейцар.
– Ну что? – спросил он примерно так, как спрашивал у Сергея главарь из ночного отрывка, разве что "парашей" не обозвал.
– Я... Вот. – Иван Павлович вынул из кармашка сиреневую карточку.
– Та-ак, – сказал швейцар, изучив приглашение и возвратив его Ларину. – К администратору пройдите. Вон туда.
Носатая девица за стойкой брезгливо взяла протянутую Иваном Павловичем карточку.
– Минуточку. – Она набрала какой-то номер. – Да... Администратор... Да... Да...
Уже без брезгливости она протянула карточку обратно.
– Девятый этаж, пожалуйста. Налево и до конца.
Мимо игральных автоматов, киосков и стойки таксомоторной службы, следуя в указанном девицей направлении, Иван Павлович оказался возле лифтов, один из которых и вознес его на девятый этаж.
Миновав несколько дверей, лестничных площадок и поворотов, Иван Павлович оказался возле двери в торце коридора. Он уже приготовился постучать, но тут дверь открылась и показался громадный толстый негр, лысый или бритый, с усами.
Секунду оба недоуменно смотрели друг на друга, но потом негр улыбнулся белозубым ртом и отступил в прихожую.
– Давай-давай, – сказал он. – Заходи, голубчик!
– Джош! – послышался из глубины строгий женский голос.
Негр отступил еще на шаг, и Иван Павлович вошел. Из широкой прихожей вело несколько дверей. Центральная, прямо напротив входа, по две с каждой стороны и еще две – по обе стороны от входной. В проходе стояла невысокая женщина средних лет в очках и строгом кремовом костюме, похожая на японку. Она что-то сердито сказала негру, тот фыркнул и исчез. В этот момент Ивану Павловичу показалось, что он уже где-то видел эту женщину. Но ощущение исчезло, как только она обратилась к нему:
– Миссис Розен скоро будет. Прошу пройти и подождать ее. Плащ можете снять здесь. – Говорила она без малейшего акцента, но с какой-то неестественной, деревянной интонацией.
Иван Павлович повесил плащ и вошел в огромную высокую комнату неправильной формы. Во всю противоположную стену тянулось окно с видом на залив. По бокам витые лестницы вели на галерею. Ближе к центру почти симметрично стояли два стола – один небольшой с телевизором и телефоном, второй длинный, заставленный блюдами с бутербродами, салатами, печеньем, стопочками тарелок, стаканами, бутылками и небольшим настольным холодильником. Возле громадного окна стоял еще столик с журналами, пепельницами, сигаретами и еще какими-то коробочками. В боковых альковчиках стояли диваны и еще какая-то мебель. Иван Павлович сразу всего не разглядел. Увидел только высокие напольные часы у боковой стены. Увидел и обомлел. Они показывали четверть двенадцатого.
– Простите меня, – сказал он женщине в кремовом костюме. – Я не знал, что еще так рано.
– Это не страшно, – без улыбки ответила она. – Располагайтесь, прошу вас. – Она показала на длинный стол. – По распоряжению миссис Розен можете перекусить и отдохнуть. Она вышла, закрыв за собой дверь.


(1976-1978)

I

Ванечка пробудился в начале седьмого. Состояние его было ужасно. Глаза не желали открываться, а единожды открывшись, снова закрыться не могли. Кровь кололась, как затвердевшие сосульки, и казалась газированной. Во рту стоял такой вкус, как если бы он две недели носил, не снимая, одни носки, а потом всю ночь жевал их.
– Идея? – простонал он, в сугубо анекдотическом смысле: то есть "где я?" Вопрос был актуален целую минуту, а то и больше – он совершенно честно не мог понять, где он очутился и какая цепь событий привела его сюда. И только разглядев на подушке рядом черноволосую не свою голову, он въехал: "Таня... Это же Таня. Жена".
И вчерашний день постепенно выстроился в ряд, и ему стало стыдно, и очень захотелось что-то такое сделать с собой, только совсем непонятно было, что же. Он вытек в ванную, залез под ледяной душ, тихо повизгивая, тут же выскочил, растерся и почему-то на цыпочках спустился на кухню.
– А! – сказал ему Ник, который у же сидел там с наполовину опорожненной бутылкой шампанского и красным лицом. – Стакан виновнику торжества и товарищу по несчастью. Прими на грудь, оттягивает.
Ванечка, приняв стакан дрожащей рукой, послушно выпил, но особой оттяжки не почувствовал. Ему был подан второй.
– Из деликатности не спрашиваю, как оно, – продолжал Ник. – И чтобы сменить тему, ответь-ка мне на вопросик по твоей части, а то у меня кроссворд не получается. "Легендарный поэт, герой кельтского эпоса". Шесть букв.
– Оссиан, – не задумываясь, пробубнил Ванечка.
– Так, попробуем... Нет, не выходит. "Марсиан" – семь букв, а надо шесть.
– Погоди, какой еще Марсиан? – Ванечка вдруг заволновался и закрутил руками.
– Э-э, да тебе бы тремор унять... Ну-ка поищем... Дом моего друга – мой дом.
И Ник по-хозяйски залез в буфет и извлек оттуда початую бутылку ликера.
Ванечка рванул полстакана, и все окончательно встало на места.
"Марсиан..."
Он устремился наверх, оставив на кухне опешившего Ника, распахнул дверь спальни и, опустившись на колени перед кроватью, стал покрывать поцелуями Танино лицо.
– Прости, прости меня, друг мой, жена моя... Таня открыла глаза. Иван откинул одеяло и навалился на нее всем телом.
– Я же муж, муж тебе, не марсиан какой-нибудь...
– Погоди... какой еще марсиан? Он схватился за подол ее ночной рубашки и стал тянуть вверх.
– Постой, пусти на минуточку. Я сама. Таня вывернулась из-под него на другой край широкой кровати и плавным движением скинула с себя рубашку.
– Ну, иди сюда...
Ванечка взглянул на нее, зажмурился, как от яркого света, и, сопя, подполз к ней...
– Я... Ты... – Он задыхался.
– Привстань, пожалуйста. У тебя так ничего не выйдет.
Она помогла ему стянуть брюки, трусы и, поглаживая и направляя его нефритовый столбик, помогла ему войти в заветный грот.
Они стали мужем и женой.
Через три дня они стояли у дверей Ванечкиной квартиры с сумками в руках. Их ускоренный медовый месяц закончился, как и все хорошее, слишком быстро – завтра Тане нужно было выходить на работу, да и злоупотреблять гостеприимством Елки и Павла, откладывая тягостный момент возвращения, было неловко.
Иван помедлил у двери, набрался мужества, позвонил. Он не успел еще снять палец с кнопки звонка, а дверь уже распахнулась, и на него пошла наступать Марина Александровна, оттесняя его вглубь площадки.
– Где ты пропадал?! – театрально прошипела она. – Я звонила Рафаловичам, и Рива Менделевна сказала мне, что никакой дачи в Соснове у них нет. Говори! Я должна знать правду!
Иван опустил голову и посмотрел на нее исподлобья. Потом он сделал шаг в сторону, так что Марина Александровна оказалась прямо напротив Тани.
– Мама, – сказал он. – Познакомься. Это моя жена.
Марина Александровна, не взглянув на Таню, закрыла руками лицо. По тону сына она поняла, что он и не думает шутить.
– Но как... почему... Кто она?
На этом решимость Ванечки иссякла, и он промямлил:
– Ну... помнишь, к нам еще девочки приходили ремонт делать. И...
Марина Александровна отняла руки от лица и, исподволь оглядываясь, отступила в прихожую. Там она еще раз посмотрела назад и аккуратно, чуть сгруппировавшись, упала на мягкий ковер и закатила глаза.
Иван не шелохнулся. Если бы не оглядка матери, не бережность ее падения, он, несомненно, кинулся бы к ней, стал помогать, утешать, просить прощения. Но Марина Александровна плохо, по-любительски отыграла сцену, и Иван не мог этого не заметить.
Таня – тем более. Она решительно взяла Ивана за руку и сказала:
– Идем отсюда.
– О-о! – простонала Марина Александровна, не раскрывая глаз.
Из глубин коридора накатывался отец.
– Марина! – воскликнул он. – Скажи, скажи мне, что он с тобой сделал?!
Этого Иван уже не мог вынести. Он развернулся, подхватил сумку и вместе с Таней устремился по лестнице вниз.
– Вернись, негодяй! – грохотал сверху голос отца. – Вернись и посмотри, что ты сделал с матерью! Но возвращаться они не стали.
Таня пристроила мужа на свободную коечку в комнате у знакомых ребят. Это предполагалось как сугубо временная мера – уже на другой день после несостоявшегося знакомства со свекрами Таня имела очень серьезный разговор с комендантшей на предмет выделения им отдельной комнаты. Беседа вышла не очень приятной – комендантша однозначно отказала ей, потому что ее муж (а) имеет ленинградскую прописку и жилье и (б) не работает в строительном управлении. Более того, Тане намекнули, что ее хахаль, будь он там муж или не муж, вообще ночует в общежитии только по милости руководства, а потому руководство вправе рассчитывать на некоторый материальный стимул, хотя бы с получки. У Тани довольно быстро возник один план, но начать приводить его в действие можно было только на выходных.
Утром она убегала на работу, а Иван просыпался, слонялся по общежитию, коротал время в кино или перед телевизором в комнате отдыха. Конечно, надо было бы заняться дипломом, но и черновики, и читательский билет остались у родителей, что, откровенно говоря, Иван воспринимал с облегчением – сейчас ни ум, ни душа ни к какому диплому не лежали. Он весь погрузился в сложные, научно выражаясь, амбивалентные переживания, связанные с переменами в его жизни. В первую очередь он самозабвенно жалел себя – ради супружеского счастья потерял родной дом, а счастье-то подмигнуло и скрылось. Ну, почти скрылось – после ужина тактичные Оля и Поля уходили "на телевизор", оставляя молодоженов наедине на часик-полтора. Но скоро, слишком скоро, раздавались в дверь легкие стуки, и Таня, поспешно приведя себя и мужа в порядок, кричала: "Заходите!", сама уходила с Иваном в коридор, на кухню, в комнату отдыха, совсем на чуть-чуть: везде толокся народ, и самой нужно было к завтрему выспаться. Проводив Таню обратно в "келью", Иван тупо досматривал телевизор до самого гудочка, либо шел на свое койко-место, где резался с ребятами в "козла" (карточного или доминошного), по мере способностей поддерживая беседу – о водке и бабах. Проживание в общежитии напоминало ему больницу, где он месяц пролежал в десятом классе с гепатитом.
Эта благость продолжалась четыре дня, а потом наступила пятница, совпавшая с получкой. Вернувшись с работы, Таня застала Ивана мертвецки пьяным в компании не более трезвых соседей. Отвернув губы от его пьяного поцелуя, угодившего в итоге ей в ухо, и отклонив предложение присесть и уважить компанию, она вывела в коридор Василия, который припозднился со смены, а потому еще не успел набраться, и жестко попросила его, чтобы Ивану наливали поменьше, угомонили пораньше, из комнаты выпускали только по нужде, и то с эскортом, потому что к себе она его до утра не пустит. Василий, знавший Таню за бригадира основательного, обещал поспособствовать.
Таня пришла к себе и, не раздеваясь, легла лицом в подушку. Впервые ей подумалось, что Иван, ее любящий, нелепый, талантливый Ванечка, иногда мало чем отличается от этих – пьющих, небритых , немытых, ненавистных...
Дверь открылась, и без стука вошла женщина средних лет, стройная, широколицая, в мелких светлых кудряшках и, что называется, со следами былой красоты.
Таня подняла голову и встала, одергивая джемпер.
– Извините, – чуть высокомерно сказала женщина. – Мне на вахте сказали, что Ларина здесь живет, .
– Ларина – это я, – помедлив, ответила Таня. Визитерша не узнала ее. И немудрено – в тот единственный раз, когда они столкнулись лицом к лицу, эта женщина на нее и не взглянула толком, всецело поглощенная собственными переживаниями.
– Странно. – Женщина оглядела ее с головы до ног. – Что-то я вас не знаю.
– Я вас тоже не знаю, – сказала Таня. На самом-то деле не узнать собственную свекровь она при всем желании не могла – такое не забывается. Однако лучше покривить душой, чем показать слабину.
– М-да. – Женщина прищурила глаза. – Теперь я понимаю, чем он мог прельститься.
– Простите, кто? – Таня упорно выдерживала взятый тон.
Незваная гостья вновь не обратила внимания на Танины слова. Она подошла к столу, выдвинула стул и села на него совсем по-хозяйски, положив на стол увесистую сумку и не сводя глаз с Тани.
– Уберите сумку. – Таня начала сердиться. – Сумку, ключи и шапку на стол не кладут.
– И кто это сказал? – Женщина презрительно прищурилась.
– Я. Что вам, собственно, надо?
– Где он?
– Да кто "он"? Объяснитесь, наконец.
– Культурно излагаете. Вы бы еще сказали "извольте объясниться". Вас мой сын научил, или кто-то из его предшественников?
– А-а. – Дальше ломать комедию было бессмысленно. А то еще решит, что новоявленная сынулькина жена ко всему прочему еще и клиническая идиотка. – Вы Марина Александровна, мать Ивана.
– Именно. И ваша свекровь, надеюсь, ненадолго.
– Это мы еще посмотрим, – сказала Таня. – И не забудьте закрыть за собой дверь,
Марина Александровна встала гордо, еще раз взглянула на Таню, не находя слов и потому намереваясь испепелить ее взглядом. Но ничего у нее не вышло. Она наклонилась, открыла сумку и стала извлекать из нее всякие свертки.
– Вот, – сказала она. – Здесь его теплое белье, рубашки. А это – его рукописи, материалы по дипломной работе. Вы, надеюсь, не настаиваете, чтобы он бросил учебу на последнем курсе и пошел мазать стены вместе с вами?
– Не настаиваю, – сказала Таня. – У него вряд ли получится.
Они обменялись убедительными взглядами.
– Вы, – горячо произнесла Марина Александровна, – вы соблазнили чистого, неопытного мальчика. Уж не знаю, как вам это удалось, на какие вы пустились уловки. Вы задумали поживиться чужим счастьем, но. только ничего у вас не выйдет. Где бы вы ни прятали его, как бы ни настраивали против меня, как бы ни крутили перед ним своими прелестями, рано или поздно он бросит вас. Бросит – и вернется ко мне!
Тане было что сказать этой женщине. Слова так и рвались наружу. Но это были нехорошие слова, и она сдержала себя. Она подошла к двери и распахнула ее.
– Уходите, – сказала она. – Вещи я передам, не беспокойтесь.
Марина Александровна направилась к двери, но, оказавшись в проеме, вдруг схватилась за косяк и замерла. Плечи ее затряслись. Она обернулась, и Таня увидела, как некрасиво распялился ее накрашенный рот.
– Умоляю, заклинаю вас, скажите ему, чтобы хотя бы позвонил... Я все ж не чужая ему., .
– Он позвонит, – сказала Таня. – И будет приходить к вам, когда захочет, если захочет. Я ничего за него не решаю.
– С-спасибо, – пролепетала Марина Александровна. – Знаете... если что-нибудь... У Ванечки своя комната, и мы могли бы... как-нибудь... Я не могу без него!
– Я понимаю, – сказала Таня.
Марина Александровна выпрямилась. Видно, ей стало неловко за слабость, проявленную перед лицом... врага не врага, но, как бы сказать... Соперницы.
– Разумеется, о том, чтобы прописать вас на нашу площадь, не может быть и речи! – отрезала она и хлопнула дверью.
Выждав несколько минут, Таня накинула на плечи пальто и спустилась на вахту. Телефон был свободен. Припомнив номер, Таня сняла трубку и набрала семь цифр. На третьем гудке ответил знакомый неприятный голос.
– Здравствуй, Настасья, – сказала Таня. – Это Таня Приблудова. Есть разговор.
Марина Александровна и года не продержалась бы на своей должности, если бы откровенно, в лоб пользовалась всеми связями, которые эта должность перед ней открывала. Но если бы не связи, то она не продержалась бы и недели. Искусство служебных взаимоотношений, несложное в основе своей, требовало истинного таланта для практического применения. Для той ячейки, которую занимала Марина Александровна, этот талант надлежало употребить на создание ситуации, при которой нужные люди просто не могли не предложить ей свою помощь. За многолетний опыт работы она научилась создавать такие ситуации автоматически.
И в тот понедельник у нее в мыслях не было как-то побудить своего шефа отрегулировать катастрофическое положение с ее сыном, попавшим в лапы беспардонной авантюристки. Честно говоря, в мыслях у нее тогда вообще не было ничего путного – несколько бессонных ночей, раздражение от идиотских советов и навязчивых утешений недалекого мужа, мигрень... Она явилась на работу в чулках от двух разных пар (оба черные, но левый со швом, а правый ажурный), перепутала папку с входящими и папку с исходящими и принесла на подпись Дмитрию Дормидонтовичу бумаги, уже однажды им подписанные. О каком плане, о каком умысле могла идти речь?
Дмитрий Дормидонтович посмотрел на бумаги, потом на лицо секретарши, резко кивнул и сказал:
– Садись. Рассказывай.
Как и Марина Александровна, товарищ Чернов был, как это называлось тогда в газетах, "человек на своем месте", то есть природные свойства подкреплялись навыками, а навыки переросли в условные рефлексы, а поскольку его место было достаточно высоким, то и завязанность на рефлексы была высокой. Он еще не успевал получить очередные руководящие указания, а руки уже сами хватались за надлежащий телефон, а голос доводил эти указания до нижестоящих инстанций, автоматически внося те интонационные и смысловые коррективы, которые диктовались особенностями поставленной задачи и иерархическим соотношением объектов, между которыми выстраивалась командная цепочка. На том же автоматизме шла связь и в обратном направлении, снизу вверх, по линии, так сказать, отчетности.
Выслушав зареванную Марину Александровну, он приказал ей отправляться домой и отдохнуть, а сам остался сидеть в своем кресле, обтянутом красной кожей, задумчиво постукивая толстым двухцветным карандашом по казенной малахитовой чернильнице. Минуты через три он снял трубку белого телефона.
– Лазуткин? Кто у нас на СМУ-14?
– Минутку, Дмитрий Дормидонтович... Першиков.
– Не знаю. Секретарь парткома, главный инженер?
– Грызлов. Раппопорт.
– Грызлов... Олег Тимофеевич?
– Так точно.
– Хорошо. Телефон его – служебный, домашний... Записываю.
Наверстывая упущенное, Ванечка корпел над дипломом и допоздна засиживался в библиотеке. Это тянулось уже неделю, с того самого дня, как они перебрались в каморку, оставшуюся после безумной старухи, Настасьиной свекрови.
Вопрос об их новом жилище решился неожиданно быстро и легко. После смерти старухи Николай с Настасьей долго пытались обменять свою малогабаритку и освободившуюся комнату на жилье поприличней, но желающих не находилось – уж больно страшна была комната, да и коммуналка, в которой она располагалась, привлечь никого не могла – газовые плитки прямо в узком коридоре, один туалет с умывальником на этаж, то есть на четыре квартиры, то есть на двадцать одну комнату. Потом, когда нашелся наконец вариант – некая мать так страстно мечтала отделить сына-наркомана, что соглашалась на все, тем более что старухина каморка предназначалась сыну, – выяснилось, что обмен разрешен быть не может. Старухин дом предназначался к расселению в текущей пятилетке. Супруги решили, что так даже лучше – образуется отдельная жилплощадь, которую тем удачнее можно будет пустить на обмен. Пока что в ожидании желанных перемен они стали сдавать комнату временным жильцам.
Ничего хорошего из этого не вышло. Клиенты воротили нос, пытались сбить цену, соглашались же совсем неприхотливые – либо пьяницы, либо какие-то темные личности. Плату за комнату приходилось добывать с боем. Пошли скандалы. Соседи написали жалобу в домоуправление. Комнату заперли на ключ, предварительно стащив в нее всякий хлам, который держать было тошно, а выбрасывать жалко – вот достроят дачу, тогда там пригодится, может быть.
И тут появилась Таня. Настасья для виду покобенилась, запросила тридцать рублей и плату за два месяца вперед, а потом кусала себе локти, что не заломила все сорок – Таня согласилась без торговли.
Выходные ушли на расчистку. Приехал Николай, часть хлама увез с собой, остальное без жалости выгребли на помойку. Остался обшарпанный шкаф, шаткий стол и колченогий стул, коврик с барышней, балконом и кабальеро, табуретка, продавленный диван и тошнотворно-блевотный запах, слишком памятный Тане и не выветрившийся за все эти годы. Отправив Ванечку к родителям за вещами, Таня настежь распахнула окно, впуская свежий морозный воздух, нагрела в баке воды и взялась за тряпку.

0

29

II

Иван вернулся заполночь с большим новым чемоданом, набитым его одежкой, постельным бельем, кое-какой посудой и десятком книг. Он так пылко обнял Таню, так жарко целовал ее, что Таня поняла: еще чуть-чуть, и ее муж остался бы у родителей навсегда. Но он вернулся, и она ни о чем не стала спрашивать. Только невесело усмехнулась про себя, помогая разбирать чемодан: вроде как его приданое. А что принесла в семью она? Только саму себя. Ни много, ни мало, а в самый раз.
Таня поняла правильно. Благоухающей ванной, вкуснейшим ужином, любимой музыкой и вкрадчивой беседой Марина Александровна сломила волю сына. Он разомлел, переоделся в пижаму, почистил зубы и возлег на любимую тахту под любимым бра с томиком Лескова, даже как-то и позабыв, что его ждет Таня. Он начал уже позевывать над "Соборянами", и тут в его комнату вошел отец с тем самым чемоданом.
– Т-с, – сказал он, присев на краешек тахты, – мать не разбуди. Вот, я тут собрал кое-что. Одевайся тихонечко и иди.
– Куда? – не понял Ванечка.
– Как это куда? К жене. – Отец грустно вздохнул. – Будь хоть ты мужиком, в конце концов.
Уже в прихожей он вынес Ванечке три новеньких четвертных.
– На обзаведение... Ты хоть позванивай, что да как...
Таня возвратилась с работы, выгрузила купленные по дороге продукты, хлеб и конфеты положила на блюдо и прикрыла салфеткой, а масло и колбасу засунула между рамами – своего рода холодильник. Иван еще не пришел. Она вышла в кухню-коридор, поставила на плиту ковшик с водой, шепотом выбранив себя, что опять забыла купить чайник. Когда вода вскипела, она унесла ковш в комнату, заварила чай и, облизав губы, потянулась к блюду за карамелькой.
И тут в дверь постучали – странно постучали, будто бы льстиво и как-то удивленно.
– Да, – сказала Таня.
В дверь просунулась голова Марьи Никифоровны, одной из трех квартирных старух.
– Танечка, – округлив глаза, зашептала старуха, – тут к вам... пришли.
Таня встала и выглянула в коридор. Глазам ее предстала немая сцена, напомнившая ей финал гоголевского "Ревизора". Жильцы – милиционер-лимитчик Шмонов с женой и сыном, все три старухи, вечно пьяный грузчик из гастронома по имени Костя Циолковский, его помятая сожительница, дворник Абдулла – высыпали в коридор и застыли по стойке "смирно", вжимаясь в стенку. По обе стороны входной двери замерли два крепкоскулых молодых человека в одинаковых строгих костюмах, а посередине, в дверном проеме, стоял невысокий, крепкий, холеный пожилой мужчина с властным и гипнотическим взглядом удава. В руках у него был добротный кожаный портфель. Таня сразу поняла, что это начальник, причем не просто начальник, а высокий начальник, из тех, с которыми большинству простых людей за всю жизнь не выпадает общаться.
Он быстро пробежался глазами по всем лицам и остановил взгляд на Тане.
– Что ж в хоромы не приглашаешь, хозяюшка? – спросил он. И улыбнулся. Улыбка цепенила еще сильнее взгляда.
Таня тряхнула головой, сбрасывая морок, и сказала:
– Проходите, пожалуйста.
Начальник двинулся по замызганному коридору, и Тане показалось, что под ногами его расстилается невидимая ковровая дорожка. Таня шагнула в сторону, и начальник первым вошел в старухину комнату.
– М-да, – сказал он, осматриваясь, – неказисто живете, неказисто...
– Мы только неделю назад въехали. Я собиралась на выходных все освежить, побелить. Работы немного.
Она замолчала. "Что это я перед ним оправдываюсь? Он мне кто?"
– Чаек на столе, я вижу. Может, угостишь?
– Садитесь, – сказала Таня и достала из шкафа чашку, красивую, но с отбитой ручкой.
– И ты садись, в ногах правды нет, – сказал начальник, наливая себе из ковшика. Портфель он поставил на пол рядом с табуреткой.
Таня села.
– Ну что, чернобурая, поймала своего петушка? Сладко ли? – спросил гость.
Таня, преодолевая робость, посмотрела ему прямо в глаза.
– А вы кто?
– Ах да, не представился, извини... Ну, скажем, друг семьи. По имени-отчеству Дмитрий Дормидонтович. Отец известных тебе Павла и Елены Черновых.
Таня всплеснула руками.
– Ой, так это мы у вас свадьбу справляли? Спасибо вам...
– Гулять гуляли, а хозяина пригласить забыли? Нехорошо.
– Я не знала, простите...
– Ладно, не винись. Это все Пашка придумал, ему и отвечать.
– Он же ради нас. Я не хочу, чтобы у него были неприятности, слышите!
– Слышу. – Дмитрий Дормидонтович улыбнулся. Давненько на него не повышали голос. – Но речь у нас не про то... Расскажи-ка ты мне, Татьяна Ларина, как вы с Иваном жить думаете?
Он задал вопрос с какой-то особой интонацией, так что нельзя было ни уйти от ответа, ни ответить ложью.
– Поживем здесь пока. Будем копить на кооператив – заработок у меня хороший, Иван доучится, работать пойдет, тоже зарабатывать будет...
– Ты, значит, на стройке, он в кабинетике, так?
– А что же плохого?
– Да ничего, ничего... Вот только, знаешь ли, – лицо его сделалось каменным, – в конторе тепленькой тебе в ближайшем будущем не служить, в квартирке уютной не жить.
– Я и не собираюсь, – сказала Таня, почему-то внутренне холодея.
– Потому что, хоть ты и замужем, а жить в городе имеешь право только пока не рыпаешься – на строительстве работаешь и ведешь себя соответственно, – продолжал Чернов. – А то и муж тебе не поможет. Квартира не его, а родителей, и прописать он тебя не имеет права... Кстати, вы и здесь не по закону живете.

– Как это?
– Очень просто. Проживаете не по месту прописки. Ты где прописана? На Маклина, в общежитии. Иван где прописан? У себя на Мичуринской. Так что на первый раз предупреждение, на второй будет денежный штраф, а на третий – милости просим из Ленинграда, не хотите добровольно, можно и по этапу, к месту постоянной прописки, в Хмелицы, к сестре Лизавете в хибару... Да-да, не таращи глазенки. Я про тебя все знаю... И все могу с тобой сделать. И выслать, и сослать, и в бараний рог скрутить.
Он не кричал, не топал ногами, но от этого было еще страшнее. Тане казалось, будто он вырос, раздулся до размеров всей комнаты и вот-вот раздавит ее, не оставив ей жизненного пространства, или откроет огнедышащую пасть и проглотит. Она с силой закрыла глаза и резко раскрыла их.
– Я не понимаю, к чему вы это говорите. Мне не нужна их квартира, не нужна теплая контора... Только не трогайте нас, оставьте в покое Ваню, меня... Нам здесь хорошо.
– Хорошо, значит? Допустим. А потом? Пойдут дети, заботы всякие, денег станет не хватать, жилплощади, здоровья весь день на ветру мастерком орудовать. Что тогда, а?
– К тому времени мы уже сможем купить квартиру.
– Да? А кто вам позволит? Пушкин? По какому праву? С твоей лимитной пропиской на очередь не ставят, а у Ивана семьдесят метров на троих, тоже не полагается...
– Тогда... тогда я на работе попрошу. Тресту пятнадцать процентов квартир с каждого дома выделяют, я поговорю с начальством, объясню ситуацию...
– А у них своя ситуация, и называется она кадровая политика. С какой стати им отдавать квартиру работнику, даже хорошему работнику, если он и без всякой квартиры у них в кабале до самой пенсии? Уволишься – вон из города, в другой трест перейдешь – у них такая же... ситуация, только еще хуже.
– Ну не знаю...
Таня хотела сказать, что есть ведь предприятия с семейными общежитиями, есть такие, где по трудовому соглашению через несколько лет дают квартиру, в ближайшем пригороде есть частные дома с постоянной пропиской... Но Чернов не дал ей продолжить.
– Вот именно, что не знаешь. Жить торопитесь, любить торопитесь, всего сразу хотите – только жизнь себе и другим ломаете...
Таня молча смотрела на него.
– А ведь я пришел не грозить тебе, не отчитывать, – сказал Чернов, резко переменив тон. – У меня к тебе есть предложение. Интересное. Тебе должно понравиться.
– Какое? – настороженно спросила Таня.
– Ты на Каменном острове бывала когда-нибудь?
Таня вспомнила давние прогулки с Женей. В груди защемило.
– Да, – еле слышно ответила она.
– Видела там такие красивые дома за высокими заборами?
– Да.
– Там принимают правительственные и другие важные делегации, которые приезжают к нам в город... Я уже говорил тебе, что все про тебя знаю. Знаю, что ты толковая, честная, работы не боишься, не распустеха, речь у тебя культурная, двигаешься красиво. Про внешние данные не говорю – пока еще не слепой, сам вижу. Так вот, таких, как ты, не так уж много, и они очень нужны для работы в резиденциях.
– Что там нужно делать?
– Для начала – пылесосить ковры, стелить постели, подавать гостям кофе...
– Горшки выносить? Подтирать за ними?
– Это вряд ли. К тому же тебе ведь и такая работа не в новинку. Правда, мягко выражаясь, на другом уровне. Если не ошибаюсь, в той самой комнате, где мы сейчас сидим...
– Спасибо. Мне это неинтересно.
– Погоди отказываться. Это будет только начало. Как бы испытательный срок. Присмотришься, подучишься, а главное – к тебе присмотрятся. И предложат более интересную, ответственную работу.
– А именно?
– Возможности самые широкие. Можешь, например, годика через три оказаться в каком-нибудь нашем представительстве, скажем, в Париже.
"Странный человек. То в бараний рог, а то – в Париж. Чего ему все-таки надо?"
– Работа чистая, культурная. С серьезными надбавками, так сказать, за вредность. Оклад горничной – восемьдесят пять рублей.
Таня невольно усмехнулась.
– Погоди смеяться и слушай дальше. Каждый штатный работник резиденции получает два оклада, ежемесячную премию в сто процентов оклада, квартальную премию в триста процентов, пособие на дополнительное питание, соцстрах и транспортные. Так что даже по самому минимуму получается без малого пять сотен в месяц. Интересно?
– Интересно. Это за кофе в постель? У нас на стройке ребята, чтобы двести наколотить...
Чернов нахмурился и прервал Таню:
– А вот это не твоего ума дело. У нас даром никому денег не платят... В общем, если согласна, я уполномочен подписать с тобой трудовое соглашение и выплатить тебе подъемные в размере четырехсот пятидесяти рублей.
Он залез в портфель и вынул оттуда прозрачную папку с бумагами и нераспечатанную пачку пятерок.
"Новенькие, – подумала Таня и с трудом отвела от синей пачки взгляд. – У нас даром никому денег не платят".
– А как же быть с пропиской? – спросила она, намеренно меняя тему разговора. – Ведь если я соглашусь, мне придется уволиться из треста. Что же тогда – в Хмелицы по этапу?
– Молодец, – сказал Чернов. – Правильно ставишь вопрос. И ответ на него у меня уже есть... Ты, наверное, слышала, что есть в нашей стране такие паразиты, отщепенцы, как правило, определенной национальности, которые не умеют ценить того, что дала им Родина, и бегут отсюда, как... – Он хотел сказать: "как крысы с корабля", но вовремя остановился. Тогда получилось бы, что корабль этот тонет, – как последние сволочи. После них остаются квартиры, удобные, в хороших местах – хозяева себя никогда не обижали... Есть, например, одна в деленном особнячке на Фонтанке. По ордеру однокомнатная, но комната эта – бальный зал. Сорок четыре метра. Камин, витражи, потолки пять метров с лепниной. Как устроишься к нам в резиденцию, начнем оформлять эту квартирку на тебя, если, конечно, глянется тебе такое жилье... Вот, кстати, и смотровой ордер. Осталось только дату вписать.
Он извлек из папки две бумажки и протянул Тане. Одна была красиво отпечатанным бланком трудового соглашения, вторая – ордером, заполненным и с печатью. Таня стала читать ордер.
– Постойте-ка, – сказала она, – здесь ошибка. Написано "Приблудова Татьяна Валентиновна". А ведь я уже Ларина.
– Ошибки нет, – сухо сказал Чернов. – Тут вот какое дело: резиденция, в которую ты поступаешь на работу, находится на балансе областного комитета партии, а мать Ивана, Марина Александровна, работает там, так же, как и я. И получается, что мы берем на работу невестку нашего же работника. А мы обязаны не только всячески искоренять семейственность и кумовство, но и находиться в авангарде борьбы с подобными негативными явлениями. Поэтому придется вам временно развестись – чисто фиктивно, разумеется... Ну, и во избежание всяких кривотолков насчет морального облика некоторое время пожить отдельно. А через годик, глядишь, если еще не остынете друг к другу, можно и обратно под венец... Вот у меня и заявление готово от твоего имени, только подписать осталось.
Таня окаменела. Чернов положил листок с заявлением прямо перед ее глазами. Она смотрела в бумагу, не видя ни буквы.
– Оформят за полчаса, – продолжал Чернов. – Видишь, адресовано не в суд, а в загс. Детей вы не нажили, не успели, имущества совместного тоже. Да и паспорт твой прежний пока еще цел. Так что подписывай – и начинай новую жизнь. А мне пора. Засиделся я тут с тобой.
Таня не шелохнулась. Чернов вздохнул, достал из портфеля черную авторучку с золотым пером, раскрыл и вложил в руку Тане.
– Ну, давай!
Таня медленно, как во сне, отложила ручку в сторону и столь же, медленно подняла глаза на Чернова. Щеки ее налились пунцовым румянцем.
– Так вот для чего вам все это понадобилось, – тихо проговорила она. – Как вы могли? Вы! Вы! Отец Павла!
Последнюю фразу она выкрикнула, встала, опрокинув стул, и приблизилась вплотную к Чернову. Он тоже встал. Оказавшись рядом с ним, Таня, несмотря на переполнявшую ее ярость, невольно отметила, что он, оказывается, уступает ей в росте и с каждой секундой становится все ниже. Теперь уже она разрасталась, заполняя собой весь объем комнаты, и казалось, что еще немного – и она расплющит Чернова, лишив его жизненного пространства, или испепелит драконьим огнем своего гнева.
Чернов отступил на два шага и издал звук, настолько неожиданный, что Таня остановилась как вкопанная и мгновенно уменьшилась до обычных размеров.
Дмитрий Дормидонтович смеялся. Добродушным, заразительным смехом, напомнившем Тане смех Павла.
– Пять баллов тебе! – сказал он, не переставая смеяться, проворно сгреб со стола бумаги, порвал их на мелкие кусочки, а деньги положил в карман. – Ваньку-шельмеца поздравляю! Не ожидал! Таня смотрела на него в полном недоумении.
– У-фф! – сказал, отсмеявшись, Чернов и сел. – Танечка, будь добра, поставь еще кипяточку. Я тебе все объясню.
Таня, двигаясь как робот, взяла ковшик и вышла с ним в коридор. Соседей не было, лишь ребята в черных костюмах по-прежнему стояли возле дверей.
Ковшик был небольшой, и вода закипела быстро. Когда она вернулась в комнату, на столе увидела пеструю жестянку с каким-то импортным чаем, а
Чернов стоял у окна и курил.
– Завари-ка вот этого и садись, – сказал он.
Таня засыпала нового чаю в заварной чайничек, залила кипятком и послушно села; – Понимаешь, Марина Александровна, мать Ивана, уже четверть века мой личный секретарь. Ваш брак ее расстроил ужасно, так что она не могла работать. А работа у нее очень ответственная, и пришлось принимать меры. Она вбила себе в голову, что ты окрутила Ивана из корысти, позарившись на его жилплощадь, прописку, социальное положение и еще черт знает что... Требовалось проверить ее подозрения – быстро и окончательно. Так было надо. Извини.
– Но... но все, что вы говорили насчет прописки...
– Полная ерунда. Тебе любой юрист разъяснит. Можете жить здесь, сколько хотите, можете прописаться у Ивана, если он оформит отдельный ордер, а это просто.
– Лучше мы будем жить здесь, – твердо сказала Таня.
– Естественно, – согласился Чернов. В дверь просунулась мужская голова с ровным пробором и сказала:
– Дмитрий Дормидонтович, со "Светланы" два раза звонили. Не знают, начинать ли.
– Позвони, скажи Давыдову, пусть начинают без меня, но генеральный пусть пока не выступает. Через полчаса буду... Ну, прощай, хозяюшка. Если Ванька куролесить начнет, ты мне скажи, вдвоем мы его быстренько приструним...
– До свидания, Дмитрий Дормидонтович... И, пожалуйста, не сердитесь на Павла с Леной. Они у вас такие хорошие.
– Все в меня, – сказал Чернов и стремительно вышел. Таня пошла проводить его, но в коридоре увидела лишь захлопывающуюся дверь. Из своих комнат боязливо-почтительно выглядывали соседи. Таня гордо посмотрела на них и прошла к себе. Через пять минут начались визиты.
Первой явилась Марья Никифоровна с тарелкой.
– Танечка, я тут намедни пирожочек спекла с капустой, да большой получился, куда мне одной, не съесть, пропадет, – затараторила она. – Может, вам с муженьком подкормиться, а? Дело молодое, аппетит хороший.
– Спасибо, Марья Никифоровна, – рассеянно сказала Таня.
– А товарищ Чернов-то что приходил? Про расселение не говорил?
– Нет.
Потом пришли еще две старухи. Одна принесла большой чайник – а то что ж вы, мол, водичку-то все в ковшике кипятите. Вторая одолжила оставшееся от мужа теплое верблюжье одеяло. Обе любопытствовали насчет Чернова. Таня поблагодарила их и сказала, что Дмитрий Дормидонтович – старый друг семьи, заезжал проведать и особенно интересовался, не досаждают ли им соседи.
Шмонов, пыхтя, втащил старый черно-белый телевизор, поставил в угол и подключил антенну.
– А то, понимашь, цветной купили, а этот девать некуда, решили, пусть, понимашь, у вас постоит пока. Все веселей, понимашь, – объяснил он.
Про цель визита Чернова он не спрашивал, хотя чувствовалось, что его распирает от любопытства. Лишь на выходе он не выдержал и спросил:
– А что Чернов? По какому вопросу?
– Хочет Ивану книгу заказать, – серьезно сказала Таня. – Называется "Замечательные люди нашего города".
Последним явился пьяный и сильно перепуганный Циолковский.
– Это... что, в смысле, говорил?
– Дядя Митя-то? – спросила совсем развеселившаяся Таня. – Зашел посоветоваться, кого куда расселять из квартиры.
– Ну и... это... в смысле, кого куда?
– Нам и Шмоновым, как семейным, по двухкомнатной квартире. Бабушкам – по однокомнатной.
– А... это... про меня чего говорил?
– А Циолковского, говорит, в барак на сто первый километр, чтоб, говорит, славную фамилию не позорил, молодежь не спаивал, по ночам не бузил и закусывать не забывал.
И уже через минуту дрожащий Циолковский вызвал Таню в коридор, озираясь, сунул ей палку колбасы и юркнул в свою комнату.
Потом пришел Ванечка.
– Что тут было? – спросил он, оглядев комнату.
– Садись поешь... Знакомый заглянул – остальное соседи расскажут.
Дня через три после разговора с Черновым Таню прямо с площадки вызвали в трест.
Ей не часто доводилось бывать в этом массивном мрачноватом здании, и она немного нервничала, не понимая, что могло от нее понадобиться самому Гусятникову, начальнику отдела кадров.
Когда она вошла в кабинет, Гусятников, худой, очкастый и вечно хмурый отставной военный, оторвался от бумаг и посмотрел на нее с несвойственным ему любопытством.
– Садись, Приблудова, то есть, извините, Ларина. Как работается, хорошо? Проблемы есть?
– Да вроде нет.
– Мы вот тут с товарищами посовещались и решили, что раз ты у нас кадр молодой, растущий и перспективный, надо тебе, стало быть, работать над собой, повышать, как говорится, квалификацию.
– Как?
– Учиться, Ларина, учиться и учиться. У тебя десять классов?
– Восемь.
– Это, конечно, похуже, но тоже ничего. Особенно если, как говорится, есть голова за плечами... Пойдешь ты у нас, Ларина, в строительный техникум, получишь, так сказать, среднее специальное образование.
– Да мне некогда. Работа, дом...
– С отрывом от производства.
– Спаси-ибо, – иронически протянула Таня. – На вашу стипендию только ноги протянешь. А у меня теперь семья.
– Да погоди ты! Я не все сказал. Пойдешь целевым назначением – это раз. Значит, тарифная ставка за тобой сохраняется. Во-вторых, в отдельных случаях, когда речь идет о руководителях низового звена и передовиках производства, – а ты у нас и то, и другое – администрация предприятия имеет право производить доплату вплоть до реального среднемесячного заработка за последний год. Мы тут посчитали – реальный среднемесячный у тебя получается двести семьдесят.
– И что же?
– А то, что будешь, дура, два года книжечки почитывать за те же двести семьдесят в месяц. Мне бы кто предложил! Устраивает?
– "Дура" не устраивает. Остальное устраивает.
– Извините. – Гусятников поправил галстук. – Вырвалось. Привык, знаешь ли, с гегемоном общаться, ну и... В общем, давай, пиши заявление. На имя Першикова. От такой-то такой-то. "Прошу зачислить меня" и т. д. С первого марта идешь на подготовительные курсы, с первого сентября – в группу. Факультет строительный или экономический?
– Строительный, наверное.
– Напрасно. В прорабах наломаешься не хуже работяги, а в зарплате еще и проиграешь. Иди на экономический. Сядешь у нас в плановом – чисто, светло, чаек-кофеек, все на "вы". И дело живое, интересное, надо только втянуться.
– Хорошо. Пишу "на экономический".
– Число, подпись... Все. Последние две недельки тебе повкалывать осталось. Поздравляю... И вот еще что – зайди в местком. Там тебе тоже что-то сказать хотят.
– Что?
– Не знаю. Будет время – потом ко мне загляни, расскажешь. Любопытно... Муж-то у тебя кто?
– Студент. Хороший человек.
– Да уж видно, что не из плохоньких. Ну, иди, везунья.
В месткоме Тане пришлось писать еще одно заявление – на комнату в только что отстроенном семейном общежитии квартирного типа. Ключи ей выдали прямо в месткоме. После работы Таня не удержалась и съездила в Гавань, взглянуть на свое о новое жилище. При ближайшем рассмотрении комната оказалась полуторакомнатной квартиркой со встроенными шкафами и минимальной, но достаточной меблировкой на двоих. Размещалась квартирка на пятом этаже огромного двенадцатиэтажного комплекса с магазином, кафе, спортзалом и прачечной самообслуживания на первом этаже.
Вечером Таня позвонила Дмитрию Дормидонтовичу домой и поблагодарила его. Он ее довольно сухо поздравил и заверил, что не имеет к этим приятным событиям ни малейшего отношения. По его тону она поняла, что дальнейшие звонки были бы для него нежелательны.
В субботу при участии прораба Владимира Николаевича и его "Москвича" Таня и Ваня перевезли свой нехитрый скарб на новое место. В воскресенье устроили веселое новоселье. Были Андрей Житник, Танины подруги по прежнему общежитию и Владимир Николаевич. По разным причинам никто из "мушкетеров" прийти не смог.
Ванечка напился и заснул прямо в ванной.



III

– Да кончайте, девки, выть, как по покойнику! – Таня улыбнулась сквозь слезы. – Я жива еще пока. Все образуется.
Нинка с Нелькой все не унимались. Рыдали в голос, тыкаясь носами друг в друга и в Таню, притихали иногда, утирая слезы с красных глаз, шмыгали и снова заливались плачем.
– Зачем ты, Танька, ну зачем? – Нинка всхлипнула. – При муже, при жилье, при деньгах достаточных?
Зачем? Как объяснить им да что сказать? Он держался еще, пока жили там, в старухиной комнате "Видно, само убожество, в которое окунулся он тогда, после свадьбы, совсем к тому непривычный, заставляло его собраться, стиснуть зубы. Даже помогал ей, герой, правда, в чем полегче – с ведром на помойку бегал, в магазины иногда поутру, перед библиотекой, – хотя покупал все больше товар, за которым не нужно было давиться в очередях. Вермишель всякую, скумбрию в томате, соль, спички. Потом, за ужином, заводил умные разговоры и с укоризной посматривал на нее, что беседу не поддерживает, а только кивает головой и норовит поскорее завалиться спать. Отужинав, ласкался к ней, откидывал одеяло, целовал всю, ну и прочее. А она, усталая после смены, магазинов, готовки, стирки или мытья полов в коридоре... не гнала его, конечно, пускала, но на ответные ласки сил не доставало. Лежала колодой, засыпая в процессе, как говорится...
Может, это и была первая трещинка? Нет, наверное, за выходные все наверстывалось, и с лихвой. И еще, ей казалось, что за тот неполный месяц, который они прожили в старухиной конуре, он начал что-то понимать, учиться отличать ее, живую, которая может и уставать, и ляпнуть невпопад какую-нибудь глупость, и срываться иногда по пустякам, от того безупречного образа, в который он влюбился. Учиться любить ее такую, какая она есть. Взрослеть.
Должно быть, рано, слишком рано вошло в их быт благополучие, воплощенное в их новой служебной квартирке, непривычное, почти сказочное для нее, но для него – не Бог весть что, несравнимое с комфортом родительского дома. Так, социалистический ширпотреб. Вот та коммунальная дыра, да и общага строителей на Покровке – это была экзотика, романтизьм, как сказал бы Житник. Вроде как аристократ переоделся простолюдином и совершает этакую волнительную экскурсию по трущобам... Однажды, когда она принесла домой зарплату, он как-то косо посмотрел на нее.
– Что ли, мало тебе? – спросила она весело.
– Нет, слишком много, – без улыбки ответил он. – Понимаешь, вроде хватает на все необходимое. Скучно. А вот если бы у нас была нужда настоящая, если бы мне пришлось бросить под самый конец университет, пойти куда-нибудь в дворники, в сторожа, чтобы заработать на кусок хлеба, на лекарство больному ребенку... Как у Достоевского...
– Ну и шуточки у тебя! – сказала тогда Таня. – Живи и радуйся.
Только потом она подумала, что он, может быть, и не шутил вовсе. И еще Таня успела заметить, что люди, окружавшие их на прежнем месте, были для ее мужа как бы не вполне реальными, воспринимались им скорее как живописные картинки физиологии городского дна. Что и говорить, они были колоритны – один Циолковский чего стоит! Только она такого колорита насмотрелась на несколько жизней вперед, и ей этого даром не надо было. А вот Ивану оно было в новинку, он не успел еще вдосталь нахлебаться, и переезд их в отдельное жилье, знаменовавший для Тани подъем на новую, праздничную ступеньку жизни, для него обернулся окончанием "романтизьма" и возвратом в будни, только менее комфортные и более обременительные, чем прежде, при родителях.
Новое жилье Таня осваивала практически в одиночку. Что ж, профессией отделочника она владела исправно, потому переквалифицироваться в "доделочники" ей труда не составляло. Тем более что почти сразу после переезда начались занятия на подготовительных курсах, и у Тани высвободилось много времени и, главное, сил. Она переклеивала обои в комнатах, перекрашивала кухню, меняла там линолеум, выстелила кафельной плиткой крошечную ванную, прибивала отваливающиеся плинтусы и закрепляла розетки, подвешивала люстры, карнизы и шторы – и все собственноручно, только на сантехнические доделки пришлось вызывать слесаря и платить ему. Ивана, который теперь строчил дипломную работу и катастрофически запаздывал, она старалась не беспокоить, да и сам он помочь не вызывался, а только ворчал, что, дескать, и по-старому неплохо было, что все комнаты краской провоняли и что довольно гонять его с места на место и мешать работать. Впрочем, когда Таня вынесла последнюю порцию ремонтного мусора, намыла полы и окна, самым нарядным образом расставила скудную мебель и постелила на стол парадную скатерть, посередине поставив вазу с букетом мимозы, Иван оторвался от писанины, выполз из маленькой комнатенки, где ему был оборудован кабинет, и похвалил ее.
– Молодец ты у меня... Теперь бы слопать чего-нибудь.
Тогда она впервые в жизни сильно обиделась на него. И именно поэтому не сказала ему что-нибудь язвительное, не погнала за продуктами в магазин, а молча оделась и спустилась на улицу, не поленившись пройти несколько кварталов до кулинарии и купить там дорогущих цыплят табака, а потом отстоять очередь в универсаме и приобрести для мужа бутылку марочного сухого вина. Он жадно ел и пил, не замечая ее угнетенного настроения, потом поцеловал ее сальными губами и, сказав: "Спаси-бочки!", отправился на боковую. Таня стала мыть посуду, и под журчание воды из глаз у нее закапали слезы. Потом она выключила воду, вытерла тарелки, руки, глаза – и подумала, что не имеет права дуться на Ивана. Он же не хотел ее обидеть, просто у него сейчас голова другим занята, более важным.
После ванной, уже в халате, она вошла в комнату. Над его кроватью – или половинкой, поскольку кровати были придвинуты одна к другой – горело новое чешское бра, прибитое ею накануне. Иван читал журнал. Таня залезла под одеяло, подобралась поближе к мужу, прижалась к нему.
– Мяу, – сказала она.
– 0-ох, – выдохнул Иван, – устал я. Давай спать.
И выключил свет.
Такая усталость тянулась у Ивана до конца мая. Таня перестала мяукать, а сексапильное шелковое белье, подаренное Нинкой на свадьбу, за ненадобностью было затолкано в самый дальний угол шкафа.
Во сне к ней стал приходить высокий, плечистый молодой мужчина, лицо которого было закрыто черной бархатной маской. Он молча и легко, словно пушинку, брал ее на руки и уносил далеко-далеко, на берег океана. Он гладил ее, совсем как когда-то Женя, ласкал сильными руками. Она отвечала на его ласки, льнула к нему, бездумно, страстно – и просыпалась вся в поту в тот самый миг, когда прекрасный незнакомец начинал входить в нее. Сгорая от стыда, от ощущения громадной, неизбывной вины, она вслушивалась в сонное дыхание лежащего рядом Ивана и лишь через несколько секунд сознавала, что это был лишь сон, что она не изменила ему.
"Не молчи", – сказала она в одном из своих снов незнакомцу. "Не могу, – молча ответил он. – Ты узнаешь меня по голосу". – "Я слышала твой голос? Видела твое лицо?" – "Да".
Таня нередко ловила себя на мысли – поскорее бы он сдал свой чертов диплом! Но когда этот день наконец настал, все сделалось только хуже. Еще с площадки она услышала из-за своих дверей гам, громкие голоса с явно нетрезвыми модуляциями. Первое, что она увидела, войдя в комнату, была залитая красным вином скатерть. Потом – потное ухмыляющееся лицо Ивана, еще каких-то двух незнакомых парней, толстую девицу с грязными сальными волосами и в рваных джинсах.
– Та-анечка пришла! – провозгласил Иван. – Это вот друзья мои, сокурсники, в некотором смысле... Понтович, Гаврила и Пегги, центровая. А это моя любимая и несравненная половина...
– Сдал диплом? – морщась, спросила Таня.
– С-сдал. На читку оппо-поппо-ненту...
– Штрафную хозяюшке! – провозгласил тот, которого представили Понтовичем, и налил чего-то красного в стакан. Таня невольно подметила, что стакан по крайней мере был чистым. Иначе ни за что бы не взяла.
– Муж у тебя – в кайф! – подала голос Пегги. – В филологии прям Копенгаген!
– Тань, ну выпей, – просительно сказал Иван. Таня пригубила стакан. Портвейн, конечно, только какой-то несладкий.
– Что пьете-то? – спросила она, поставив пустой стакан.
– Ю-Ка-Ка, – пояснил Понтович.
– То есть? – не поняла Таня.
– Южное красное крепкое. Гимн демократической молодежи.
– . Давайте я хоть скатерть новую постелю. А то совсем как в свинарнике. Да и колбасу лучше на тарелку положить, а не на газету.
– Жена у тебя – в кайф! – сказала Пегги Ивану. – Прям Копенгаген.
– Торчок! – согласился доселе молчавший Гаврила...
Поначалу Тане было немного противно, а потом – ничего. Она на скорую руку изобразила немудреный салатик, немного поучаствовала в разговорах, а когда кончилось спиртное и выяснилось, что у гостей есть лютое желание продолжить, а денег ни рубля, даже выдала пятерку Гавриле, вызвавшемуся сходить "за ещем".
Около полуночи Понтович отрубился и был уложен на полу в Ивановом кабинетике. И почти тут же отчалили Гаврила и Пегги, боясь не успеть на метро. Таня помыла посуду, прибрала и проветрила комнату. Иван сидел в кухне и курил, пьяный до изумления.
– Ложись спать, – сказала Таня, проходя мимо кухни.
– Не-а.
– Ну, как знаешь. – Спорить ей не хотелось. Она устала, и голова разболелась.
Заснула она быстро, и снился ей все тот же сон, длинный и сладкий. Только в этот раз незнакомец под конец навалился на нее грубо и неловко и, сопя, принялся раздвигать ей ноги. Ей перестало хватать воздуха, она вскрикнула и проснулась. На ней лежал совершенно мокрый Иван и елозил руками по ее бедрам.
– Таня-Таня-Таня, – шипел он, как заевшая пластинка.
– Пусти-ка на минуточку. – Она стряхнула его с себя и перевернулась на живот. – Давай лучше так.
Чтобы не ощущать омерзительного запаха перегара, исходившего от мужа. .
Это было в шестом часу утра. Потом Иван отвалился от нее и тут же захрапел, а она встала, приняла основательный горячий душ, сварила себе кофе. Ложиться смысла не было – через час с небольшим ей идти на учебу. Она раскрыла тетрадку
по математике...
После занятий она пробежалась по магазинам и еле дотащилась домой – слишком тяжелая получилась сумка.
В кухне сидели Иван с Понтовичем. Глаза у обоих были заплывшие, невменяемые. На столе стояла ополовиненная бутылка водки, а вторая, пустая, валялась под столом.
– Лечимся вот, – виновато сказал Иван.
– Прис-соединяйтеся, – икнув, добавил Понтович.
Таня поставила сумку на пол, вышла и вернулась.
В руках у нее была серая куртка Понтовича.
– Одевайся и пошел вон. А с тобой мы отдельно поговорим, – тихо и твердо проговорила она побелевшими губами.
– Ой, – сказал Понтович, покорно взял куртку и поплелся в прихожую.
– А на посошок? – вскинулся Иван.
– Никаких тебе посошков.
Таня стремительно сгребла со стола бутылку и вылила оставшуюся водку в раковину.
Иван вскочил. Его вмиг проясневшие глаза метали молнии.
– Этого я тебе никогда не прощу! – трагическим голосом вымолвил он и, оттолкнув Таню, вылетел из кухни. – Понтович, стой! Я с тобою...
Таня опустилась на табуретку и замерла. Хлопнула входная дверь.
Ивана не было четыре дня. Первую ночь она просто не спала, утром заставила себя пойти на занятия, но ушла со второй пары и, наменяв двушек в переговорном пункте, стала названивать по телефонам, которые нашла в записной книжке Ивана, выбирая те, возле которых стояли имена без отчеств. Безрезультатно. Она стала разыскивать Ивановых друзей из тех, что были на свадьбе. Нашла она только Андрея Житника. Тот ничего про Ивана не знал, но обещал поспрошать у общих знакомых и попытался успокоить Таню, сказав, что такое бывало и раньше и что ее Ванечка найдется непременно. У Черновых ответил настолько неприятный женский голос, что Таня тут же повесила трубку. К вечеру она стала звонить по больницам, отделениям милиции. Тоже ничего. Наконец, после долгих колебаний, она все же решилась набрать номер родителей Ивана.
– Алло! – Из трубки слышался отработанный секретарский голос Марины Александровны. От этого голоса Таню пробрала дрожь, и она сказала совсем не то, что намеревалась сказать:
– Будьте любезны, позовите Ивана Ларина.
– Он давно уже здесь не живет. А кто его спрашивает?
– Это с курса.
– Странно. Он вам не сказал, что переехал к жене?
– Нет. Он не звонил вам, не заходил?
– Да кто это? Имя ваше?
– Пегги Центровая, – сказала Таня и бросила трубку.
Следующие два дня были адской мукой – и эту муку Таня переносила одна, хотя у нее были поползновения убежать к девчонкам в общежитие, бросить все к черту и уехать к Лизавете. К телефону она бегала чуть ли не каждые два часа. Она не спала три ночи и наутро, пытаясь хоть как-то отвлечься, открыла наугад какую-то книгу, села и попробовала читать. Строчки поплыли перед глазами. Голова упала на стол.
Разбудил ее звонок в дверь. Ошалело озираясь и протирая глаза она вышла в прихожую.
– Кто там? :.
– Ларин Иван Павлович здесь проживает? – произнес молодой, бодрый и чем-то знакомый голос.
– Д-да, – вздрогнув, ответила Таня.
– Вам занести или под дверью оставить, потом заберете?
– Что занести?
– Да это самое. Ваше благоверное. – За дверью весело засмеялись.
Таня открыла дверь. На пороге стоял черноволосый крепыш в морской форме. На плече у него мокрой тряпкой висел Иван. Таня рванулась к нему. Они вдвоем затащили Ивана в комнату, положили на кровать, сняли перепачканный пиджак, ботинки, брюки. Иван тихо стонал, не открывая глаз. Лицо его было мертвенно-желтым, лишь под глазами чернели синяки. И только укрыв его одеялом, Таня сознательно посмотрела на моряка, вернувшего ей мужа.
– Господи, Леня! – сказала она.
– То-то же. А то я боялся, что не узнаешь, – отозвался Рафалович. – Ну, хозяйка, с тебя причитается!
– Откуда ты? Где ты его нашел?
– Да решили с братвой прошвырнуться маленечко. Идем себе по направлению к Невскому, а тут на встречном курсе два мента волокут твоего болезного прямо в "хмелеуборочную". Ну, там, объяснились, отмазали голубчика твоего, в такси запихали. И вот мы здесь. Хорошо еще, он адрес сумел сказать – правда, я понял с третьего раза.
Таня вдруг крепко обняла Рафаловича и громко зарыдала. Он бережно подвел ее к кровати и сел рядом с ней. Дав ей выплакаться, он потрепал ее по плечу, и когда она подняла голову, сказал:
– Неадекватная реакция. Ну, хряпнул мужик лишку – с кем не бывает, что ж тут убиваться?
– Да ты не знаешь...
И Таня рассказала, как все было.
– Значит, слушай дядю Леню и запоминай, – сказал он, выслушав ее рассказ. – С его стороны имеет место элементарное свинство. С твоей стороны имеет место стратегический просчет. Я Ваньку с детства знаю и скажу так: он выпьет обязательно, как тот мужик у Высоцкого. И твоя задача не пресечь этот процесс, а поставить его под полный контроль. Далее, процесс имеет две четких фазы, а именно: собственно пьянка и опохмелка. С первым относительно просто. Он должен четко понять, что уютнее, чем дома при любимой жене, ему не выпить нигде и никогда. Оговаривается день, допустим, суббота, восемнадцать ноль ноль, списочный состав. И жесткое условие: если хочет, чтобы мероприятие состоялось, пусть в течение недели воздерживается. Он сможет, я его знаю. Пусть всю неделю живет в ожидании. А в субботу пусть будет газ, ураган, тайфун и цунами. Ничего в том опасного не вижу – сам он во хмелю не буен, только гостей надо подобрать соответствующих. А за тобой улыбочка, вкусная закусочка, приятный разговор и в нужную минутку – дорогие гости, не надоели ли вам хозяева? Далее согласно графику приходит воскресенье. И вот здесь наступает самая тонкая фаза операции. Просыпается он в жути и кошмаре, душа реанимации требует. А ты вместо упреков и сцен ему эту самую реанимацию дай, но в правильном виде, в нужной дозе и в надлежащем порядке. С самого ранья – или водочки, но максимум сто пятьдесят, или пивка не больше двух бутылок. Рассолом разживись, это можно неограниченно. Больше ничего не давай и спать тоже не давай, а бери сразу за грудки – и выгуливать, как собачку. Долго, быстро, чтоб пропотел весь. Тут главное, чтобы дури как можно больше вышло. Хорошо бы на лыжи, на коньки, пробежечку километров на пять-шесть. Вообще что-нибудь энергичное – приборочка там мокрая, стирка, глажка... – Рафалович сделал паузу и хитро посмотрел на Таню. – Горизонтальные упражнения тоже оч-чень хороши. Неоднократно проверено на личном опыте. – Поняв, о чем он, Таня чуть порозовела, но ничего не сказала. – Потом запускаешь его отмокать в горячую ванну. Конечно, банька с паром еще лучше, если сердце здоровое. К обеду рекомендую включить в меню что-нибудь остренькое, бульончик обязательно, котлетку, лучше паровую. А на десерт – еще немножечко реанимации, граммов сто или пивка бутылочку. И здоровый сон. Работай по этой схеме – горя знать не будешь.
– А сейчас-то что мне с ним делать? Ведь вон какой лежит! Больной совсем. Может, врача вызвать?
– Больной не больной, а судя по виду, квасил крепко и долго. Врача не надо. Позориться, и только. Здесь ни прогулочки, ни пивко не помогут, надо только терпеть и ждать.
– Долго?
– Денька два-три промается. Перетерпи. Потом по схеме. Договорились?
– Спасибо тебе, Леня... Оставайся, кофе или чаю попьем.
– В другой раз. А то братва уже до кондиции дошла, а у меня – ни в одном глазу. Пойду наверстывать.
Таня с легким ужасом посмотрела на него, потом на бесчувственного Ивана, потом снова на Леню.
– Это что же – как он?
Рафалович усмехнулся.
– Я-то норму знаю. А ему, когда прочухается, передай, что если еще раз такой фортель выкинет, я ему самолично хлебало начищу, и только как другу.
– А если бы он не был твоим другом, не начистил бы?
– Нет. Я бы тогда вот что сделал: оставил бы его, где лежит, а тебя подхватил бы и умчал отсюда в голубом авто.
"На край океана? В снах он молчит, чтобы я не узнала этот голос?"
Но вслух Таня сказала:
– А если бы я отказалась?
– Хе-хе! – Он подкрутил воображаемый ус. – А если честно, я зарыдал бы и умчал в авто без тебя... Что, кстати, сейчас и сделаю. Так что до встречи, сестренка.
– Еще раз спасибо тебе. Ты заходи к нам, ладно? Вместе с Елкой заходите.
– Непременно. В следующий раз приду уже лейтенантом.
– Да?
– Выпускаемся через месяц.
Он ушел, а Таня еще долго сидела на кровати, переводя взгляд с лежащей фигуры на дверь и обратно.
Сказавшись в техникуме больной, Таня три дня выхаживала Ивана, не оставляя его ни на минуту. Очухавшись, он первым делом устремился в туалет и изрядно проблевался. Потом Таня сознательно заставила его повторить эту процедуру, влив в него три литра слабого раствора марганцовки. Потом он полтора часа со стонами и причитаниями отмокал в ванной. Далее пошли короткие циклы – он чашку за чашкой пил крепкий чай и беспрерывно, нудно виноватился перед Таней, понося себя последними словами и заверяя, что больше никогда в жизни... Таня слушала его молча, не ругая, не утешая. На втором этапе он вскакивал, бежал в туалет и извергал из себя весь чай в унитаз. После этого он выкуривал папироску, бухался в постель и слабым голосом звал Таню, а когда она приходила, заваливал ее рядом с собой и, что называется, исполнял супружеские обязанности. Это повторилось восемь раз и надоело Тане смертельно, особенно последняя часть. Однако же, памятуя слова Рафаловича о пользе "горизонтальных упражнений" в подобных ситуациях, она терпела. На девятом разе Иван просто заснул, а Таня, воспользовавшись паузой, сбегала за продуктами. Ночью Иван поминутно вскакивал то покурить, то в уборную, возвращался, шумно шаркая, скрипя дверями и половицами, стонал, ворочался. Наконец Таня сослала его в кабинет, но поспать ей так и не удалось – из-за тонкой стенки все слышались звуки его страданий. Иван шебуршал, как домашний ежик.
На второй день он уже смог съесть кусочек колбасы, и обрадованная Таня потащила его гулять. Перед домом он, тяжело дыша, опустился на лавочку и принялся созерцать окружающую природу с печальной улыбкой безнадежно больного. Посидев с ним немного, Таня отвела его обратно и уложила в кровать, куда он тут же затребовал и ее. Дальше все пошло по вчерашней схеме.
На третий день он позавтракал уже полноценно и сам предложил пойти погулять. Гуляли они долго, целенаправленно. Поначалу Иван все норовил присесть отдохнуть, отдышаться, потом ожил, задвигался быстрее – и под конец уже тащил за собой подуставшую Таню. В глазах его появился блеск, речь убыстрялась вместе с шагом, мысль цеплялась за самые разные, не связанные между собой предметы. Они перешли через мост, по набережной дошли до Адмиралтейского сада и оказались под памятником Пржевальскому с верблюдом. И тут, резко прервав свой рассказ непонятно о чем, он бухнулся перед ней на колени, схватил ее руку и прижал к губам.
– Встань, – сказала Таня. – Неловко. Люди смотрят.
– Не встану, – упрямо сказал он. – Я знаю, что я сволочь, мразь, а ты святая женщина. Только не бросай меня, а? Я исправлюсь...
– Ты не сволочь, а дурачок, – сказала Таня. – И я тебя не брошу.
– Честно?
– Честно. Если будешь себя хорошо вести... До защиты диплома оставались считанные дни. К этому событию Таня подготовилась заблаговременно – по системе Рафаловича. С Иваном было обговорено меню, список приглашенных, взято слово сразу после защиты лететь домой, никуда не забегая. Утром он отправился в университет намытый, наодеколоненный, в свадебном костюме и с букетом тюльпанов, купленным накануне вечером Таней. Защита прошла нормально, комиссия поставила ему пять с минусом – да ведь минус в зачет не идет. Праздник удался на славу, культурно, без напряжения, без эксцессов. После ухода гостей даже осталось полбутылки хереса, которые Иван благополучно допил и лишь после этого вырубился. Утром Таня проснулась от его стонов и шебуршания. Она выставила его в кухню и из заветного ящичка в шкафу извлекла две бутылки удачно приобретенного рижского пива. Она их поставила перед мужем – и прочла в его красных глазах благодарность, не выразимую словами. Она невольно улыбнулась и пошла досыпать. Через некоторое время он забрался к ней под бочок и начал очень недвусмысленно ласкаться. Тактично, но твердо она велела ему сначала принять душ и почистить зубы.
Так сложился, говоря научным слогом, алгоритм их взаимоотношений. Бывали, правда, некоторые сбои – после защиты диплома косяком пошли госэкзамены, не отметить которые грех, и ограничить "банкеты" одним разом в неделю пока не получалось. Не всегда удавалось и предотвратить переход опохмелки в пьянку самостоятельного значения. Но за второй день не перехлестывало никогда. После каждого события Иван радостно мчался домой, отказываясь от самых заманчивых предложений по части "культурной программы".
– Ты, Танька, больше чем жена, – признался он заплетающимся языком, когда она запаковывала его в постель после празднования четверки по научному коммунизму. – Ты друг, товарищ и брат...
Пятого июля, по итогам обучения на подготовительных курсах, Таню официально зачислили в техникум. Шестого июля Иван получил диплом об окончании университета. Десятого ему надлежало прибыть на работу – его распределили в Лениздат на должность младшего редактора. Восьмого Таня определила у себя задержку больше недели.
Это могло означать только одно – ведь ее организм всегда работал как самый точный лунный календарь. Таню охватила несказанная радость, она закружила по комнате, прижав к груди большого плюшевого мишку, давно еще подаренного ей кем-то из подруг и привезенного сюда из общежития. Ивана не было дома, отправился за картошкой на рынок. Он придет, и она скажет ему... Или нет, сначала в консультацию...
Она резко остановилась, бросила мишку на кровать, пошла в кухню и села, обхватив голову руками... Так. Они живут в этой квартире четыре месяца. Значит, раньше, в старухиной комнате, этого произойти не могло. А здесь – здесь Иван ни разу не любился с ней на трезвую голову. Либо пьяный, либо с сильного похмелья... Перед глазами возникла сгорбленная, потухшая Лизавета, как она в автобус входила. И Петенька на руках у нее. Возникла и не желала уходить, так и стояла. Взгляд ее измученный, кривая уродливая ручка племянника, выпростанная из-под одеяла. И слова профессора, пересказанные ей Лизаветой: "Пьяное зачатие бьет без промаха..." Эх, Ванька, Ванька! Да и она хороша, раз любит муж только с пьяных глаз...
– Ты чего? – сказал вернувшийся с картошкой Иван, целуя ее в щеку.
– Да вот, думаю, – с улыбкой сказала она. – В профкоме путевку предлагают, в Москву на два дня, всего за четыре рэ. С тобой бы съездить.
– Не могу, – сказал Иван. – Ты же знаешь, мне послезавтра на работу. А ты поезжай. Обязательно поезжай. Когда еще выберешься...
Покидала в сумку тапочки-тряпочки, положила в кошелек тридцатник за качественный наркоз, поцеловала мужа, отсыпавшегося после первого трудового дня. И пошла уже однажды хоженным путем... На ночь в клинике не осталась – невмоготу было, подступила к самому горлу такая тоска, что хоть в петлю... И пошла она в одно-единственное место, куда могла пойти – на Маклина, к девчонкам. Собственно, так и так собиралась заглянуть, повидаться.
Поднялась на этаж, постучала, услышала знакомый Нинкин голос – и не удержалась, разревелась. А следом за ней и Нинка с Нелькой...
Таня стояла посреди комнаты, чувствуя полную опустошенность. В голове не было ни единой мысли, в теле – ни единого желания, в душе – холод, анестезия. Сейчас придет Иван, ему надо будет что-то сказать, но она не знала, что скажет, как глянет ему в глаза. А потом придется что-то врать про поездку в Москву, отвечать на его расспросы. Господи, это свыше ее сил!
Резко зазвенел звонок. Таня вздрогнула, замерла, тяжело вздохнула и пошла открывать.
В дверях стоял Рафалович в нелепом, кургузом гражданском пиджачке.
– Леня! – От облегчения у нее закружилась голова. – Да что ты стоишь, заходи же!
Он не шелохнулся. В лице его не было ни кровинки, глаза бессмысленно блуждали, как у новорожденного.
Она взяла его за рукав и потянула в прихожую.
– Что? Говори... Говори!
– Таня, Таня, – Он взял ее за плечи и больно сжал. – Таня... Елка отравилась...

0

30

IV

"И все же он лучше всех, – думала Елена, кружась под звуки "Амурских волн" по блистающему паркету актового зала и ощущая на талии его крепкую, теплую ладонь. – Пусть другие выше и стройнее. На корабле он расставит ноги пошире и выстоит в любой шторм. Пусть другие белее лицом. А он – как капитан флагмана испанской королевской флотилии или каравеллы, принадлежащей венецианскому дожу..."
Она зажмурила глаза, без остатка отдаваясь вальсу. По огромному залу кружило несколько десятков пар, а на сцене играл военной музыки оркестр, и капельмейстер в белых перчатках чертил рукой треугольник, делая страшные глаза в направлении валторны, отстающей на четверть такта.
Ослепительно белые мундиры, сверкающие золотом пряжки, кортики и новые погоны, пенные бальные платья. Царство белого и золотого. Бал.
Лейтенант Рафалович, одетый в гражданское, ехал в электричке и, глядя на пролетающие за окнами пейзажи, не мог сдержать улыбки. Перспективы обрисовываются неплохие, и что же, да, он счастлив, а что, нельзя? Там, на выпускном балу, Елка, практичная, трезвая Елочка наконец сказала "да". Это было чуть ли не десятое по счету предложение руки и сердца, которое он сделал ей за последние четыре года. Смысл ее предыдущих отказов сводился к неопределенности будущего: да, она любит его, да, она готова ехать за ним на край света, готова прибить свой инженерный диплом над кухонной раковиной в каком-нибудь заштатном Океанске и пойти в гарнизонную школу учительницей химии или математики, готова по полгода ждать его возвращения из дальних походов, коротая время с другими офицерскими женами за домино и сплетнями. Но зачем это делать, когда можно этого и не делать? Зачем жить плохо, когда можно жить хорошо? И кто с этим спорит? Только не он. Откровенно говоря, он не любитель моря и морской романтики. Да и вообще романтики – слишком часто это слово служит завлекалочкой для юных мечтателей, которые, клюнув на удочку, получают в результате убогую, грязную, необустроенную жизнь в Тмутаракани... И в училище-то родное он попал чисто случайно, как инвалид пятой группы, которому – не положены погоны военного переводчика, зато годятся погоны морского радиоинженера. Что ж, он дал возможность Министерству обороны продемонстрировать пролетарский интернационализм, и теперь моральных долгов перед этим ведомством за собой не числил. Меры от избытка романтики в будущем были приняты – приказ о назначении лейтенанта Рафаловича в штат Ленинградской морской инженерной службы, расположенной в боковом крыле того самого дома, где до женитьбы жил Ванечка Ларин, в нужное время лег в соответствующую папочку. Такая работа сочетала преимущества гражданской службы (рабочий день с девяти до пяти, два выходных, возможность жить в родном доме со всеми привычными удобствами) с благами службы военной – пристойным должностным окладом, разного рода надбавками, гарантированным служебным ростом по крайней мере до кап-три и облегченным доступом к кое-каким дополнительным благам, если, конечно, все разыграть с умом... Конечно, для этого пришлось немного подсуетиться, в основном папаше, одним провести ускоренную телефонизацию, других накормить банкетами... Се ля ви!
Но чем ближе подступал город, тем больше нарастала в груди тревога.
Елка. Елочка-Колючка... Они любили друг друга еще со школы, хотя, по всей логике, этого не могло быть. Говорят, крайности сходятся, но как могли сойтись две такие крайности? Она – сдержанная, немногословная, точная и предельно категоричная в оценках и суждениях, не умеющая прощать лжи и слабости, не заведшая ни одной подруги ни в школе, ни в институте, высокомерная и холодная со всеми, кроме узкого-узкого круга мальчишек-одноклассников, в который каким-то чудом попал и он. Первая по математике, первая по гимнастике, во всем, где нужна четкость, точность, владение собой. Отменная теннисистка. И он, вечный троечник, крикун и раздолбай, любитель скабрезных анекдотов и блатных песенок. В школе его держали за шута – видно, только поэтому не выгнали с позором за то, что на каком-то воскреснике, когда их класс отправили убирать школьный чердак, он вылез на крышу с только что найденным в чердачных залежах китайским флагом и завопил на всю округу: "Да здравствует великий кормчий Мао Цзэдун!" Конечно, к окончанию школы многое в нем переменилось – в основном благодаря общению с Елкой и ее потрясающим старшим братом... Их пару кое-кто из одноклассников прозвал "Барышня и хулиган". Лопух-нулись! Скорее уж "Принцесса и обормот".
Принцесса... В понятиях современной жизни не так далеко от истины. Надо же, за все эти годы он ни разу не задумался о ее, так сказать, общественном статусе, о том, с чьей, собственно, дочерью у него случилась любовь. Нет, он, конечно, не мог не знать, кто ее родители, но эти знания существовали как бы сами по себе, вне всякой связи с его взаимоотношениями с Елкой и с его видами на их совместное будущее. Мысль как-то отыграть ее родственные связи в плане жизнеустройства или какого-то "гешефта" просто не приходила ему в голову. Только сейчас, трясясь в электричке, он подумал, что если бы дело обстояло иначе, Елка моментально почувствовала бы малейший намек на корысть и жестко обрубила бы с ним всякие отношения. Она такая!
Преодолевая отвращение, он заставил себя взглянуть на предстоящий брак с точки зрения делового предприятия... Между прочим, совсем не так блестяще, как кажется со стороны. Потому что принципиально иная система координат, другие, неведомые ему правила игры. Скажем, с детства знакомый круг хозяйственников районного и низшего городского звена – там все просто. Ты мне, я тебе. Ты мне телефончик, я тебе – дефицит, льготную очередь, чудо-справочку. Ты мне зятя, я тебе квартирку. В военных кругах игры посложнее, но определенный уровень уже освоен. И сам успел повращаться, и батя, как начальник узла, тянет примерно на полковника. Но тут! Не многовато ли откусил, Рафалович? Не подавиться бы...
О самой тягостной стороне проблемы он старался не думать.
Дмитрий Дормидонтович Чернов отправился на выходные на дачу, рассчитывая в понедельник прямо оттуда приехать на работу.
Ефим Григорьевич Рафалович отъехал в Дагомыс поправлять здоровье. Отъехал он не один, а в компании с Алиной, новой фифочкой из эксплуатационного отдела. Рива Менделевна, которой из-за слабого сердца юг был категорически противопоказан, знала об этом еще до того, как у ее мужа созрел подобный план. И даже если бы этот шлимазель сам не додумался, она бы нашла способ внушить ему мысль в таком роде. Он за год совсем измотался, отдых был ему необходим – и отдых полноценный. А ей одинаково без надобности, чтобы он схлопотал инфаркт от трудовых перегрузок, простатит от супружеской верности или "три-шестнадцать" от случайных связей. На приличную семью вполне хватит одного инвалида!
Рива Менделевна железной хваткой держала бразды семейного правления в своих костлявых слабых ручках. Рядом с мужем, толстущим краснолицым гигантом с блестящей лысиной до темени и густыми, жесткими как пакля, кудрями на затылке, ее тщедушие, блеклость и бесцветность особенно бросались в глаза. Ефим Григорьевич разговаривал исключительно в режиме "фортиссимо", будучи сердит, орал на домашних и подчиненных, без малейшего стеснения употребляя весь известный ему русский фольклор, а в обратных ситуациях лез целоваться, обниматься без особого разбора, ставил подчиненным коньяк, а домашних и друзей засыпал сладостями и дорогими подарками. Рива Менделевна ни разу в жизни не повысила голоса и никому ничего не дарила. Ефим Григорьевич был здоров как бык – выявленные лет двадцать назад начатки гипертонии, геморроя и парадонтоза так и остались начатками. Рива Менделевна страдала стенокардией, аритмией, полиартритом, астмой и хроническим дисбактериозом из-за передозировки лекарств. На пенсию по инвалидности ей пришлось уйти в сорок с небольшим, и теперь у нее оставалась одна работа – семья, и одна, но пламенная страсть – лечиться.
Ее тихого, задыхающегося голоса в доме слушались беспрекословно. Руками мужа и детей она вела хозяйство, консультировала их на предмет общения с нужными людьми, устроила блестящие партии двум своим дочерям. Разглядев в младшеньком, Леониде, чуть менее топорную копию мужа, она выработала с ним соответствующую линию поведения. Если дочерей она муштровала не хуже заправского старшины, заставляла брать уроки музыки, языков и фигурного катания, ревностно следила за длиной их юбок и качеством знакомств, устраивала нудные выволочки за малейшую провинность – скажем, приход домой на пять минут позже обещанного, – то сын был пущен как бы на самотек. Учить его музыке было смешно: то, что он не Горовиц и не Менухин, было ясно не только с первой ноты, а с первого взгляда. Что же до общего образования, то ей казалось вполне достаточным пристроить его в приличную школу. В дальнейшем она планировала для него торговый техникум, а впоследствии – институт. Его неожиданное решение пойти в военно-морское училище поначалу шокировало ее, но по зрелому размышлению она возражать не стала. У военной карьеры, особенно в этой стране, были свои весомые достоинства, а сама неожиданность такого поприща для еврейского юноши могла, при умном подходе, оказаться большим плюсом. К его похождениям на амурном, питейном и картежном фронтах она относилась снисходительно. Конечно, ничего хорошего в таких занятиях не было, но куда важнее, чтобы мальчик не слишком выпадал из нравов той среды, в которой оказался, тем более что он изначально был в ней белой вороной – в силу все той же пятой графы.
Но пять лет она была лишена возможности держать его на коротком поводке, быть в курсе всего, чем он живет и дышит. А уж про его давнее увлечение одноклассницей и думать забыла... И вот, здравствуйте вам, такие новости натощак! Ай-вэй, Рива, ты старая клуша, нидойгедахт.
– Сядь, – сказала она сыну, который переминался перед нею с ноги на ногу.
– Встань! – на другом конце города сказала дочери Лидия Тарасовна.
– Я прекрасно помню твою Лену Чернову. Не подумай, что я имею что-то против нее лично. Она хорошая девочка, хотя и русская... Но это заходит слишком далеко, – сказала Рива Менделевна.
– Я прекрасно помню твоего Рафаловича. Не могу сказать, чтобы я была от него в восторге, возможно, он после школы и переменился к лучшему. Я даже готова допустить, что он хороший человек, хотя иеврей... Но то, о чем ты говоришь, не лезет ни в какие ворота, – сказала Лидия Тарасовна.
– Ты, конечно, можешь наплевать на свою старую больную мать и поступить по-своему. Но знай, что этим ты убьешь меня...
– Я не допущу, чтобы ты наплевала на дело жизни твоего отца и моей!
– Нас тысячами истребляли погромщики, миллионами уничтожал Гитлер. Сейчас советские начальники вынуждают бросать родные дома и бежать на край света, где нас убивают арабы и фашисты всех мастей. Все жаждут нашей гибели – и ты хочешь внести свой вклад в уничтожение собственного народа, продолжить дело Гитлера...
– Всего месяц назад вышло новое постановление ЦК об усилении борьбы с сионизмом и закрытое приложение к нему. Очень, кстати, своевременно, а то эти клопы, жиреющие на крови страны, совсем уж распоясались... Ты же понимаешь, что в свете современной политической ситуации после такого брака дочери отцу останется только уйти на пенсию. И никто не предложит ему пост посла в каком-нибудь занюханном Габоне... Помолчи – никакая я не антисемитка и охотно допускаю, что даже среди евреев есть честные советские люди, в том числе, возможно, и твой разлюбезный Рафалович. Но какое до этого дело какому-нибудь Буканову или Завалящеву, которые спят и видят занять кресло отца и, уж поверь мне, не забудут воспользоваться таким удобным случаем спихнуть его...
– И что с того, что мои внуки будут носить фамилию Рафалович и числиться по паспорту евреями? Паспорт – это для чиновников, а кровь передается только через мать. А иначе разве я стала бы устраивать брак нашей Беллочки с русским мальчиком Юриком Айзенбергом?.. Что? Конечно же, русским – а то я не проработала с его мамой Марьей Ивановной в одной бухгалтерии пятнадцать лет! Так вот их дети – это евреи, а ты со своей Черновой можешь нарожать только трефных жидов!
– И даже если тебе не дороги интересы собственной семьи, то подумай об интересах Родины! У твоего отца в кулаке вся промышленность города, а это ох какое непростое и ответственное хозяйство. Кто, по-твоему, способен курировать это дело, кроме отца? Лакей и лизоблюд Завалящев? Чей-нибудь племянничек, сосланный из Москвы за пьянство? Выдвиженец из Тамбова, совершенно не знающий специфики? Начнутся сбои, какой-нибудь завод напортачит с важным оборонным заказом, в нужную секунду не выстрелит пушка, не взлетит ракета... И тогда они пойдут по нашим улицам победным маршем, а нам и нашим детям будет запрещено говорить по-русски. Ты этого добиваешься?!
– Знаешь, мама, – опустив глаза в скатерть, тихо и твердо сказал Рафалович. – Не помню, как было раньше, но за последние годы я разучился воспринимать понятие "еврей" применительно к себе. И даже паспорт мне заменяло курсантское удостоверение, в котором нет графы "национальность". Да, я люблю вашу "Цум балалайку", но наша про Стеньку Разина мне ближе, хотя бы потому, что в ней я понимаю все слова, кроме "стрежень", а в "Балалайке" – ни одного, кроме "балалайка".
– Ты говоришь полную чепуху, – сказала Елка, вжимая обе ладони в край стола. – Я не верю тебе. Я же не за иностранца выхожу, не за диссидента какого-нибудь, не за фарцовщика, а за советского офицера. И я отказываюсь понимать, как это может повредить отцу и, тем более, всей стране.
– Ваша... Наша... – Рива Менделевна горько улыбнулась. – Это Бог карает меня за то, что кормила вас свининкой... Что ж, я боялась, что мои слова тебя не убедят. Тогда будь добр, подойди к книжному шкафу, раскрой вон ту створочку сбоку. Там сверху, у самой стенки старый альбом. Возьми сырую тряпочку, сотри с него пыль, а потом подай мне.
– Ах, вот как? Отказываешься?.. Тогда попробуем взглянуть на дело с другой стороны. Ты готова пожертвовать отцом, семьей, возможно, родиной – а во имя чего? Любви? А какая она – эта любовь? Это мы, русские, любим безрассудно, а у них и здесь на первом месте расчет, выгода. Давай, выходи за него – отца выгонят с работы, мы станем никем, и вот тогда твой разлюбезный покажет тебе любовь! Заплачешь, да поздно будет.
– Лжешь! – крикнула Елка. – Он меня любит!
– Ладно, не спеши с выводами, я дам тебе возможность все хорошенько обдумать. Сейчас я поеду к Дмитрию Дормидонтовичу в Солнечное, а в понедельник мы с тобой еще раз все обсудим, прежде чем говорить отцу... Только я приму некоторые меры предосторожности. – Лидия Тарасовна вышла в прихожую.
– Знаешь, кто это? – С желтой фотографии на потемневшей странице альбома на Рафаловича смотрело худое, аскетическое лицо длинноносого блондина в кожаной куртке и полувоенной фуражке. – Это твой дед, Мендель Фрумкин, чье имя еще ни разу не произносилось в этом доме. Я не помню его, и мать вспоминать о нем не любила и только перед самой смертью рассказала мне, что он был большевик, ближайший сподвижник Троцкого, комиссар, который бросил ее с годовалым ребенком на руках "за недостаточную идейность" и ушел к какой-то русской партийке. Потом он отрекся от Троцкого, выступал с разоблачительными речами, но это его не спасло. Его расстреляли. Перед самой войной вспомнили, что у этого врага народа осталась недобитая бывшая жена. Из родного Ленинграда мы попали в Салехард. Это называлось "административная ссылка"... Ты, наверное, интересовался, в кого наша тетя Кира такая русая и курносая? Так вот, когда тамошнего коменданта тянуло на зрелых женщин, он забавлялся с мамой... Но зато у нас были дрова, рыбий жир и большие желтые поливитамины, без которых я в первую же зиму легла бы в вечную мерзлоту, был свой отдельный закуток в бараке, у печки, за занавесочкой – и лютая зависть других ссыльных, и вечные шепотки, что уж эти-то везде устроятся... И каждую ночь мама плакала в подушку, тихо, чтобы я не слышала... Знаешь, я, наверное, пережила бы, если бы ты решил взять в жены русскую девушку из простой, обыкновенной семьи – ну, как сделал Ваня Ларин... Но снова допускать в род проклятое комендантское семя, семя змея...
– Мама, ну что ты такое говоришь? – пробормотал совершенно ошеломленный речью матери Леня. – При чем тут коменданты и змеи какие-то? При чем тут Елка?
– Отец... – чуть слышно произнесла Рива Менделевна и вдруг разрыдалась. – Мама... Тетя... Теперь ты... Грехи отцов... Эйцехоре... Проклятое семя...
Впервые на его памяти мать плакала. Это зрелище было невыносимо. Он развернулся и выбежал из комнаты.
– Так, – сказала, возвратясь в гостиную, Лидия Тарасовна. – Продуктов в холодильнике и в буфете-достаточно. А если чего и не хватит, не сдохнешь.
Елка смотрела на нее, ничего не понимая. Что все это значит и почему мать держит в руках телефонный аппарат, обернутый шнуром, как веревкой?
– Телефончик я забираю с собой. На всякий случай. Не вздумай выламывать дверь – она все равно железная...
Елка подскочила к матери и стала вырывать у нее аппарат. Лидия Тарасовна повернулась к дочери боком и резким, поставленным движением локтя ударила ее в солнечное сплетение. Елка сложилась пополам и, пятясь, добралась до края дивана. В ее круглых от ужаса глазах стояли слезы.
Лидия Тарасовна рассеянно улыбнулась.
– Надо же, через столько-то лет пригодилось... Больно? Ничего, до свадьбы заживет. В общем, посиди, доченька, подумай.
– Я тебя ненавижу... – прошептала Елка.
– Это ненадолго, – сказала Лидия Тарасовна. – Потом всю жизнь благодарить будешь. – Она направилась в прихожую.
– Я... – проговорила ей вслед Елка. – Я жду от него ребенка.
У самой двери мать развернулась, подошла к дивану и, нависая над дочерью, занесла руку, как для удара. Елка закрыла лицо руками.
– Не физдипи, – спокойно сказала Лидия Тарасовна. – Кто три дня назад пакетики в мусоропровод выбрасывал? Кстати, если надумаешь воспользоваться отцовским телефоном то связь будет односторонняя – мембрану я тоже забираю.
– Чтоб ты сдохла, – шепотом сказала Елка. Лязгнула вторая, железная дверь. В ней повернулся ключ. Елка немедленно вскочила с дивана и подбежала к окну. Лидия Тарасовна вышла из подъезда и что-то объясняла шоферу поданной по ее распоряжению "Волги". Потом она села в машину и уехала.
– Спокойно, – приказала себе Елка. Для начала она все проверила. Дверь действительно заперта снаружи. Из телефона в отцовском кабинете действительно вынута мембрана. Но в ее сумочке остались ключи, в том числе и тот, от железной двери. Значит...
Она выглянула в окно. Хоть бы кто-нибудь... Есть!
– Тетя Маша! – крикнула она. – Меня тут заперли по ошибке! Выручайте. Я вам ключики скину...
В душе Рафаловича было полное, катастрофическое смятение. Это состояние было настолько ему не свойственно, что он никогда не мог понимать его в других, считал выдумкой писателей и уловкой слабаков. И сейчас, стоя возле ее дома, он желал, мучительно, всем сердцем желал – но чего? Немедленно, прямо сейчас увидеть ее и обнять? Не видеть ее никогда в жизни? Схватить ее и унести куда-нибудь на край света и бросить все остальное к чертям? Просто бросить все к чертям, включая и ее?
"Вот бы кого-нибудь не было вовсе, – подумал он. – Ее или мамы. Нет, не то чтобы умерли, а так – не было, и все. Или меня..."
В Елкин дом он проник не дальше милицейского поста на первом этаже. Старшина, проверив его документ, вежливо сообщил, что пропустить его не может, поскольку в данный момент в указанной квартире никого нет. Конкретно Елена Дмитриевна?
Старшина смерил Рафаловича долгим, оценивающим взором и только потом сказал, что Елена Дмитриевна вышла с большим чемоданом минут пятнадцать назад. Куда? Неизвестно. Нет, передать ничего не просила.
Где же, где искать ее? Ведь надо, позарез надо с ней встретиться! Или позарез не надо?
Они встретились. Уже под вечер, когда Леня, который решительно не мог сейчас идти домой, к матери и уже не мог оставаться один, решил наведаться в родную "чурбаковую" общагу. Сам он выбыл оттуда дней десять назад, но оставалось еще много братвы, дожидающейся прибытия денежного довольствия с мест службы, да и коек свободных летом навалом. В картишки перекинуться, может, выпить немного или просто потрендеть – что угодно, лишь бы снять это идиотское состояние. А завтра, на свежую голову, разобраться, дозвониться...
Она шла навстречу ему по перрону и умудрялась сохранять гордую походку, даже согнувшись вбок под тяжестью чемодана.
– Елка! – Он кинулся к ней (в конечном счете, радостно!).
Она смерила его странным взглядом и попыталась пройти мимо, но он вцепился в чемодан, и она остановилась.
– Откуда ты?
– Из твоей казармы.
– Погоди, какой еще казармы?
– Ну, общежития. Меня туда не пустили. Я посидела у фонтана с другими девочками. И имела с ними очень интересную беседу. Я узнала, как нежно ты любил меня за этот год, сколько раз и с кем, конкретно...
– Елка, постой...
– А потом вышли твои сокурсники, разобрали девиц, а мне сказали, что ты там больше не живешь. Хотя твоя мамаша заверила меня по телефону, будто ты отправился в свое училище. Интересно, кто врал – ты ей или она мне? Хотя не все ли равно?
– Елка...
– Пусти меня. Я сама донесу.
– Я... Я люблю тебя.
Она резко отпустила ручку, так что Леня не удержал чемодан, и тот встал между ними.
– Ах, любишь?.. Что ж, докажи. Я ушла из дома, я не могла там больше оставаться... Вот она я – вся здесь, со всем приданым. Забирай меня, рыцарь!
– То есть подожди, ты совсем, ушла из дома?
– Что это ты так взволновался?
"Она – она отреклась от комендантского семени, – неожиданно подумал Рафалович. – Она чиста теперь. Надо немедленно сообщить маме".
– Стой здесь! – крикнул он Елке. – Стой здесь и никуда не уходи! Я сейчас! Елка скривилась.
– Куда ты, если не секрет?
– Маме, надо срочно позвонить маме!
Он побежал по платформе к вокзалу, не заметив, как побелело ее лицо.
В автомате трещало, он почти не слышал слов матери, да и не вслушивался в них. Да и мать едва ли могла понять его; он говорил сбивчиво, все громче и громче, переходя на крик:
– Мама, она теперь моя-моя, только моя. Она ушла из дому, ушла от своих, от того, чего ты боялась! Она чиста! Мы едем! Едем к нам.
Он бросил трубку и побежал обратно на перрон. Елки не было. Он осмотрелся с глупым видом и вновь кинулся под навес вокзала...
Он нашел ее на площади. Она стояла в очереди на такси с гордо поднятой головой.
– Лена! – крикнул он, схватив ее за руку и разворачивая к себе. – Едем к нам!
Она, прищурившись, посмотрела на него.
– Мамочка одобрила, да?
– Да... Постой, ты о чем?
– Ну как же? Она объяснила тебе, что твоя шикса просто немножко взбесилась, но остается-таки дочкой "того самого Чернова", – Елка заговорила картаво, с утрированными местечковыми интонациями: – И она все равно вже помирится со своим папашем и своим мамашем, и Рафаловичи-таки будут иметь себе с такого брака полный цимес...
– Что ты несешь?
Он больно сжал ее руки повыше локтей. Она резко вырвалась.
– Где вы – там всегда ложь, грязь, предательство...
Она подхватила чемодан, рванулась в самую головку очереди и, оттолкнув какого-то парня, собиравшегося сесть в подъехавшее такси, нырнула туда сама.
– Э-э-э! – предостерегающе заворчал парень. – Ты что, упала?
Она обожгла его таким взглядом, что тот смутился и выпустил из рук дверцу машины.
– Психичка какая-то, – сказал он всей очереди, оправдываясь.
Рафалович смотрел ей вслед, не шелохнувшись. Его серые губы беззвучно шевелились.
Отужинав, Лидия Тарасовна пошла принимать любимую хвойную ванну, а Дмитрий Дормидонтович вернулся в кабинет и прилег на диванчик со свежим номером "Коммуниста" и красным карандашиком. Там публиковалась большая статья самого Пономарева, и было бы весьма политично подобрать из нее две-три цитатки для послезавтрашнего партхозактива.
Он перелистнул несколько страниц и протянул руку к столу, где всегда в пределах досягаемости лежали наготове пачка сигарет, спички и пепельница.
Пачка оказалась пустой. Дмитрий Дормидонтович встал, обошел вокруг стола, открыл ящик. Тоже пусто. Он шепотом выругался. Надо же, забыл дома блок, специально заготовленный для выходных, и вспомнил только сейчас. Что ж, до завтра придется, значит, обходиться Лидкиным "Беломором". Сверху доносился шум текущей воды. Это надолго. Значит, поищем сами.
Он вышел в прихожую и засунул руку в карман ее белой куртки. Ключи, спички, еще что-то круглое, вроде пуговицы, но побольше. Что-то знакомое. Мембрана телефонная. На кой ей черт?
Папирос не было. Дмитрий Дормидонтович вздохнул и открыл ее сумку, стоявшую возле вешалки. Вот он, голубчик, аж три пачки! А рядом – рядом почему-то их телефон из прихожей, перемотанный собственным проводом.
"Стоп! Допустим, новый кнопочный аппарат забарахлил, и она повезла его в починку. Но почему сама? Почему на выходной? Почему сюда? Я, конечно, много чего умею, но телефоны чинить пока не пробовал... И еще эта мембрана, круглая, явно от другого аппарата... Уж не из моего ли городского кабинета?"
Он прислушался. Шум воды не стихал. Потом еще будет феном сушиться...
Он вернулся в кабинет, взял со стола телефон и набрал свой домашний номер. На четвертом гудке трубку сняли. Последовала мертвая тишина и отбойные гудки. Он позвонил еще раз.
– Лена, ты дома. Слушай меня и не бросай трубку...
Не успел. Бросила.
Он еще несколько раз набирал все-тот же номер, но теперь короткие гудки звучали сразу.
Чернов закурил папиросу, тут же закашлялся, сердито раздавил папиросу в пепельнице и набрал другой номер.
– Богатиков? Да, я... Да, из Солнечного... Чего сам-то засиделся, поздно ведь. Отчет? Слушай, на ловца и зверь... Тут, понимаешь, какое дело... Лидия Тарасовна что-то беспокоится, чайник, говорит, выключить забыла перед отъездом. Пожар может быть или взрыв... Значит, спустишься сейчас на вахту, возьмешь там ключ от моего кабинета, поднимешься, откроешь... Как кто приказал? Я приказал! То-то... В верхнем ящике стола ближе к задней стенке лежит запасной комплект ключей от моей квартиры. Не найдешь – тут же звони мне сюда, а найдешь – бери и дуй ко мне на Школьную. Адрес знаешь? Удостоверение возьми обязательно, а то у нас внизу милиция строгая, так просто не пропустит. Могут и с удостоверением не пустить. Тогда позвонишь мне прямо с поста. Значит, откроешь, посмотришь, что да как. Если все в порядке – звонишь сюда, а если что не так – принимаешь без особого шума все необходимые меры и все равно звонишь... Ну давай, действуй, отрабатывай оклад...
Потом врачи в Свердловке сказали, что если бы они опоздали минут на сорок, то Елену было бы уже не спасти. Очень нехорошая доза очень нехорошего сочетания двух транквилизаторов и сосудорасширяющего. И даже хотя помощь была оказана наисрочнейшая и квалифицированнейшая, нельзя полностью исключить возможность тяжелых, практически неизлечимых последствий, в первую очередь по линии нервов и психики. Впрочем, разумеется, будут приложены все силы.
Лена оставила записку, короткую, всего из трех слов:
"ПРОСТИ МЕНЯ, МАМА".



V

В Лениздате Ивана направили в редакцию литературы по краеведению. Первые два дня он без толку мотался по длинным коридорам известного всем ленинградцам серого дома на Фонтанке, приставал с расспросами к шибко занятым – хотя и непонятно чем – старшим коллегам, которые отмахивались от него, как от назойливой мухи, курил на лестнице и неоднократно наведывался в буфет, пока не получил нагоняй от какого-то важного товарища за то, что закусывает в неположенное время. На третий день его командировали в типографию перетаскивать тяжеленные бумажные кипы. Такая работа уматывала его вконец, он почти в беспамятстве кое-как добирался до дому и валился на кровать, безучастный ко всему.
В начале второй трудовой недели его впервые вызвал к себе заведующий редакцией. В кабинете сидела еще какая-то незнакомая тетка с неприятным брезгливым лицом.
– Значит так, Ларин, – сказал шеф, – в редакцию пришла разнарядка на полевые работы в подшефный совхоз, под Любань...
Иван открыл рот, но ничего не сказал.
– Обсуждению не подлежит! – на всякий случай рявкнул заведующий и добавил уже спокойно: – Поедешь дней на десять, не больше. Сейчас идешь домой, собираешь все необходимое, отдыхаешь, а завтра в восемь ноль-ноль быть у главного входа, пойдет автобус прямо в совхоз. Все, свободен. Если есть вопросы – к Седине Селадоновне, – он кивнул на тетку. – Она у нас в партбюро трудовым фронтом ведает.
Иван вздохнул и с тоской поглядел на Седину Селадоновну.
– Тяпку брать или на месте выдадут? – покорно спросил он.
"Ну, ничего, – утешал он себя, поднимаясь на недавно заработавшем лифте. – Подышу хоть свежим воздухом за казенный счет, с народом пообщаюсь, так сказать, неофициально, за стаканчиком... Кстати, надо бы из Таньки капусты побольше вытрясти – там, на питание, на прочие бытовые трудности. Да и она пока пусть к своей Лизавете смотается, все равно ведь делать нечего. Только надо ей сказать, чтобы собрала меня получше, ничего не забыла..."
Тани, однако, дома не было. Лишь на столе в кухне лежала записка:
"Ванечка, милый!
Суп и котлеты в холодильнике. Ешь, не жди меня. Мы с Леней Р. поехали в больницу – Елка очень плоха. Целую".
Иван несколько раз перечитал записку, зачем-то перевернул листок, посмотрел на чистую обратную сторону, вздохнул и полез в холодильник.
Таня и Рафалович вернулись вечером. Таня была вся напружиненная, будто готовая идти в атаку, Леньку Иван таким не видел никогда – бледный, съеженный, с остановившимся взглядом.
– Что? – спросил Иван.
Рафалович молчал. Таня взяла его за рукав и отвела в маленькую комнату. Он двигался, как робот. Вернувшись в кухню, Таня выдвинула табуретку и села напротив мужа.
– Плохо, – сказала она. – У Елки с Леней вышла какая-то крупная размолвка, не знаю, из-за чего – он молчит. Она хотела отравиться. Еле откачали. Сейчас она в реанимации, без сознания. Но жить будет, слава Богу. Нас в отделение не пустили, даже в саму больницу пришлось через забор лезть... Леня совсем убитый, как неживой – да ты сам видел. Нельзя его бросать сейчас, а то как бы тоже чего не выкинул. Я уже матери его позвонила, сказала, что он у нас.

– Да, дела, – сказал Иван, закурил и, выждав минуту, добавил: – А меня в колхоз посылают. Прямо завтра, с утра. Собраться бы.
Рафалович весь вечер не выходил из комнатки Ивана. Когда к нему обращалась Таня, желая хоть чем-то отвлечь его, он лишь виновато улыбался и чуть слышно говорил:
– Я просто посижу, а? Не сердитесь. Она отнесла ему ужин, накормила Ивана и собрала его в дорогу. На другой день Иван уехал. Таня не стала провожать его, а, подхватив ни мгновения не спавшего и по-прежнему пребывающего в прострации Рафаловича, пешком отправилась по теплому летнему городу на Крестовский в больницу.
И снова пришлось лезть через забор, и снова неприветливая медсестра в справочном категорически отказалась выписать им пропуск в отделение, хотя и сказала, что больная пришла в сознание и переведена из интенсивной терапии в обычную одноместную палату.
– Посещения разрешаются только ближайшим родственникам, – процедила сестра, всем видом показывая, что разговор окончен.
– Я ближайшая, – неожиданно для самой себя выпалила тогда Таня.
Медсестра недоверчиво посмотрела на нее. Вообще-то возможно – приличное импортное платьице, культурная стрижка. Правда, пришибленный еврейчик, который при ней – явно не того круга.
– Фамилия ваша? – спросила медсестра.
– Чернова, – не моргнув глазом, сказала Таня.
– Больной кем приходитесь?
– Жена брата. Чернова Павла Дмитриевича. Рафалович вздрогнул.
– Даже и не знаю, – протянула медсестра. – Документы при вас имеются?
– Нет, – сказала Таня. – А зачем?
– Вот завтра придете с документами, тогда и посмотрим, – решила наконец медсестра. – Тем более что сегодня не впускной день.
Потом было то же, что и накануне. Они вернулись, и Леня тут же забился в Иванов кабинетик. Ужин, который Таня вновь принесла прямо в комнату, он оставил почти нетронутым, ни в какие разговоры с ней не вступал, а только сидел, уставившись в книжку. Перед сном Таня заглянула к нему – книжка была открыта на той же странице, что и полтора часа назад.
– Кончай, – решительно сказала Таня. – Она поправится, обязательно поправится. И все будет хорошо.
Рафалович поднял страдающий взгляд от книжки.
– А если не будет?
– Ну и что? Надо жить дальше.
– Ты так считаешь? – Он криво усмехнулся.
– Только так!
– И повезло же Ваньке-гаду! – внезапно воодушевясь, грохнул он. – Танюша, давай-ка чайку рванем и по койкам! Она улыбнулась.
Наутро они снова потащились в больницу и, перед тем как зайти в справочное, присели на скамеечку в просторном и ухоженном больничном парке, чтобы обсудить, как же все-таки прорваться к Елке.
– Так-так. Рафалович, если не ошибаюсь, – раздался вдруг трескучий и какой-то глумливый голос. Оба вздрогнули и одновременно посмотрели в ту сторону, откуда доносился голос.
Таня впервые видела эту холеную подтянутую даму с желтым щучьим лицом – и эта дама сразу же и активно ей не понравилась.
– Да, он Рафалович, – с вызовом сказала она. – Ну и что?
– А вы помолчите, – сказала дама. – Вас я не знаю, и знать не хочу. К Елене? – обратилась она к Рафаловичу.
– Д-да, – еле слышно пролепетал он. На него было жалко смотреть. – Скажите, как она?
– Вашими молитвами, – с ледяной злобой прошипела дама. – Впрочем, она вполне уже пришла в себя и готова сказать вам пару слов, после чего мы обе надеемся больше никогда вас не видеть.
– Я-п... Я-п... – заикаясь, начал Рафалович. Таня крепко сжала его руку. Дама молчала, испепеляя их обоих ненавидящим взглядом. – Я н-не понимаю, Лидия Тарасовна...
– Так идете? Или что, со страху штаны грязные? Только имейте в виду, что Елена будет говорить только с вами. Или вообще не будет.
– Пойдем, – шепнула Таня. – Вам нужно объясниться. А я подожду тебя у входа.
Они встали и вслед за Лидией Тарасовной направились к терапевтическому корпусу.
Нарядная, веселенькая палата напоминала хороший гостиничный номер. Тихо жужжал кондиционер, навевая прохладу, в углу белел импортный холодильник неведомой марки, на низком полированном серванте стоял большой цветной телевизор, столик, придвинутый к окну, был уставлен вазами с цветами и фруктами, коробками конфет. В дальнем углу, на просторной белой кровати, по шею накрытая ярким цветным покрывалом, лежала маленькая, почти незаметная, прозрачная Елка и молча смотрела на робко вошедшего Рафаловича ясными, осмысленными глазами.
Тихо прикрыв за собой дверь, он сделал один шаг вперед и застыл. Она тоже не шелохнулась и продолжала смотреть на него – спокойно, без каких-либо чувств. Молчание затянулось и стало для него совсем нестерпимым. Он сделал еще шаг.
– Не приближайся, – слабо, но отчетливо произнесла Елка.
– Леночка, я... – сказал он, закашлялся, остановился и начал снова. – Я понимаю, что ты меня ненавидишь...
– Ты не прав, – так же внятно и бесстрастно проговорила Елка. – Я не ненавижу тебя. И не презираю. Я не считаю тебя достойным каких-то чувств, даже таких. Ненавидеть и презирать можно то, что есть. А тебя для меня больше не существует. И я постараюсь забыть, что ты был когда-то.
– Лена, как же так...
– Уходи.
– Я не могу так уйти.
Елка выпростала из-под покрывала руку и нажала на кнопку, расположенную на боковой поверхности тумбочки. Дверь мгновенно распахнулась, и на пороге появилась дюжая и серьезная медсестра в тугом белоснежном халате.
– Прошу на выход, – сказала она. – Больной нельзя волноваться.
Леня дернулся, резко повернул голову к Елке, потом так же резко отвернулся, пожал плечами и вышел, не сказав ни слова.
На ступеньках его ждала Таня.
– Ну как?
– Все хорошо, – нарочито бодрым голосом сказал Рафалович. – Идет на поправку, только пока еще слабенькая. Вам с Ванькой самый дружеский привет передает.
– Погоди, – сказала Таня. – Я не понимаю. А тебе-то она что сказала?
– Все нормально, – повторил Рафалович.
– Как же так – нормально? Она же травилась...
– Ничего она не травилась. По ошибке приняла, вместо витаминов... Это я дурак, все не так понял, решил, что из-за меня... И хватит про это, да? Давай лучше сходим в хорошее место, поедим, как белые люди, а то я голодный жутко...
Таня возражать не стала. Она чувствовала, что Леня говорит неправду, потому, должно быть, что правда оказалась слишком уж тяжела. Ладно, может быть, иногда неправда лечит.
Пока они стояли и ждали трамвая, пока ехали на Васильевский в "хорошее место", Рафалович являл себя перед Таней прежним, хорошо знакомым Рафаловичем – ухарь, хват, слуга царю, отец солдатам, – только в каком-то сгущенном, малоестественном виде. Таня слушала его разглагольствования о блюдах, винах, бесконечные курсантские байки встревоженно и напряженно, но постепенно успокоилась и тоже стала посмеиваться над его рассказами. Что делать, если и вправду смешно? Чего стоит один мичман-снабженец, выписавший для гальюна "квадратные зеркала шестьдесят на сто сантиметров"? Или адмирал, начальник училища, поучающий курсантов, что "по команде "отбой" наступает темное время суток"?
Леня привел Таню в кафе "Фрегат", что на углу Большого и какой-то линии. "Хорошая русская кухня, часов до семи вечера тихо, чинно и благородно", – пояснил он. Тане, впервые попавшей во "Фрегат", кафе понравилось – лакированное дерево, спокойный интерьер, еду подают в фирменных фаянсовых плошках с голубой росписью под гжель. Рафалович, явно бывавший здесь неоднократно, в меню и заглядывать не стал, а тут же заказал двести водки, холодной осетрины, боярские щи, зразы, по кружке сбитня и кувшин клюквенного морса. Порции, особенно щей и зразов, были огромными.
Таня не могла с ними справиться. Помог Рафалович, охотно переваливший себе в плошку большую часть поданного ей нежнейшего мяса в луковом соусе. И почему это вкусное блюдо называется так неаппетитно – "зразы"? Ведь зразы – это что-то такое рубленое, паровое, "диетическое", состоящее из хлеба и перемолотого картона с незначительным добавлением мяса... Рафалович не мог вразумительно ответить на ее вопрос – он приметил в другом углу зала двух скромно гуляющих курсантов-артиллеристов, перетащил их за свой столик и оживленно беседовал с ними все в том же кавалергардском духе, потчуя их и Таню горячим сбитнем. Лицо его разрумянилось, глаза сверкали.
– Командовать парадом буду я, – заявил он, расплачиваясь и за себя с Таней, и за скромняг-артиллеристов. – Итак, ты утверждаешь, Борисов, что сегодня Валя поет в Измайловском? Слушай сюда, излагаю план кампании. Сейчас берем мотор, едем в Измайловский, покупаем билеты и цветы, до концерта прогуливаемся по тенистым аллеям с заходами в пивной павильончик. Потом наслаждаемся музыкой, осыпаем Валечку букетами, закупаем в лавке ящик шампанского и на всю ночь на острова. Я знаю одно местечко...
– Нам нельзя на острова, – тихо сказал второй артиллерист. – У нас в одиннадцать поезд в лагеря.
– Ладно, на месте разберемся. Борисов, шагом марш на Большой ловить мотор!
Даже поддаваясь исходившему от Рафаловича потоку лихорадочного веселья, Таня продолжала настороженно следить за ним, не отпуская его ни на шаг. Не зная, что же на самом деле произошло у него с Елкой, она не могла понять истинных причин столь резкой перемены его настроения – и выжидала. Сама по себе хмельная удаль особых опасений не внушала: он не шатался, не заговаривался, не лез на рожон, не впадал ни в философию, ни в истерику, ни в пьяное оцепенение. И все же... Таня внутренне сжималась, каждую минуту ожидая взрыва, рокового перелома.
Но все было... как сказать, нормально, что ли. Ну, плавно гуляют три защитника отечества с барышней, ну, шумновато, но в целом вполне культурно. Цветы покупают, шарики, сладости, пиво, хохочут, травят анекдоты, шуршат обертками, рассаживаясь по местам в летнем театре. Но при первых аккордах благоговейно замирают и провожают каждый номер громкими восторженными аплодисментами.
Певица Валя, брюнетка лет сорока с гаком в золотистом обтягивающем платье, с грубоватым потасканным лицом, исполняла цыганские романсы, стилизуя их под некое подобие рок-баллад. Тане, знавшей хмелицких цыган, без которых не обходились ни одни посиделки, Валя не понравилась. Вычурно, надуманно. Но она хлопала каждой песне, просто из солидарности с Леней и его новыми приятелями.
Публика заставила Валю три раза спеть на бис. Рафалович в числе прочих поклонников даже влез на сцену, вручил ей букет тюльпанов и галантно поцеловал ручку. Валя улыбалась довольно, как сытая кошка. На обратном пути Рафалович споткнулся, упал на головы других фанатов, ждущих своей очереди, но был тут же поставлен на ноги и низвергнут в зал.
– У-ф-ф, – сказал он, воссоединясь со своей компанией. – Класс! Ну что, салажня, может, все-таки на острова?
– Нет, – твердо сказал Борисов. – Нам нельзя. Через два часа в лагеря, да и увольнительная кончается.
– Ясно. Танюша, а может, нам тет-а-тет смотаться? Теплая ночь, лодочка, шампанское до утра.
– Опомнись, – сказала Таня и пристально посмотрела ему в глаза. Рафалович смутился впервые после больницы. – Поехали домой.
И все же, по настоятельной просьбе Рафаловича, они по дороге закупили бутылку коньяку и два пузыря шампанского.
Дома Таня стала на скорую руку изображать ужин, а притихший Рафалович сидел в углу и медленно, задумчиво потягивал "бурого медведя" – сто коньяка на сто шампанского. За едой он вдруг принялся рассказывать о своем детстве, о маме, папе, сестрах, родственниках и знакомых. Вначале Таня слушала его внимательно, но постепенно монотонный, чуть подвывающий голос Рафаловича расслабил ту нервную пружину, которая сжалась в ней в тот момент, когда он появился на ее пороге, жалкий, потерянный, со страшным известием о Елке. Она почувствовала, что безумно устала, из последних сил сидит рядом с чужим человеком, ставшим ненадолго близким только из-за своего горя, и слушает его нудный, неинтересный рассказ, что пора наконец со всем этим как-то развязаться и вернуться к нормальной, своей жизни. Ей тут же стало совестно таких мыслей, но ничего поделать с собой она не могла. Она еще немного посидела с Рафаловичем, еле сдерживая накатившую зевоту, но поняла, что Леонид практически разговаривает сам с собой и способен слушать только себя. Она медленно встала из-за стола.
– Ленечка, – ласково сказала она, – давай, милый, спать. Я тебе у Ивана постелила... Ну, хочешь, посиди еще, а я уже с ног валюсь. Завтра договорим, на свежую-то голову.
– Да, – тихо ответил Рафалович. – Я понимаю. Ты иди. Я посижу еще... Спасибо тебе, Таню-ша, за все спасибо... Завтра договорим, конечно.
У Тани хватило сил только кое-как почистить зубы и доковылять до постели.
Из черного, бездонного сна она вынырнула резко, даже не успев включить сознание. Она присела на кровати и ошалевшими глазами оглядела комнату. Еще не начало светать – значит, совсем ночь. Тишина. Но только что не было тишины. Так стремительно разбудил именно шум, которого уже не осталось. Нет, не шум. Грохот. Обвал. Взрыв.
Она вскочила и, на ходу набросив на плечи халатик, ринулась в Иванов кабинетик. Резко рванула дверь, едва не высадив матовое стекло. Там тихими снежинками опускались частицы мела, известки, покрывая мебель, пол, снятую и поставленную в угол дешевую люстру, скорчившегося посреди комнаты Рафаловича, придавленного большим куском штукатурки. В середине потолка зияла дырища, она прямой бороздкой тянулась к дверям. С самого краешка борозды выглядывал освобожденный провод, тяжелой провисающей дугой устремленный к центру и вниз, к лежащей фигуре Рафаловича. Таня ахнула, подбежала к Иванову столу, включила лампу и склонилась над Рафаловичем.
Он тихо и отчаянно стонал, не раскрывая глаз. Край провода сцеплялся с крюком от люстры, крюк – с концом Иванова галстука, галстук – с шеей Рафаловича. Таня отодвинула пласт штукатурки, посмотрела на лежащего человека, прислушалась к его дыханию, присела на корточки, аккуратно вытащила свободный край галстука, откинула в самый угол и галстук, и крюк, и провод. Потом она вновь склонилась над Рафаловичем и залепила ему звонкую, крепкую пощечину. Голова его мотнулась в сторону. Он открыл глаза.
– Вставай! – громко крикнула Таня. – Сам насвинячил, а прибираться кто будет? Пушкин?
Разумеется, никакой толковой приборки не получилось. Заперев плачущего Рафаловича в ванную, Таня наспех заизолировала оголенный конец провода, сгребла в ведро куски штукатурки. Тут же пришлось объясняться с разбуженными соседями – дескать, ставила книгу на верхнюю полку шкафа, упала со стула, инстинктивно схватилась за люстру – и вот! Сами же строители, прекрасно понимаете, что нынче все на соплях держится. Соседи поахали, поохали и пошли досыпать.
Таня извлекла из ванной почти невменяемого Рафаловича, влила в стакан с водой целый пузырек валерьянки, заставила выпить...
– Я-я-я... – лепетал Рафалович.
– Потом, милый, потом, солнышко мое, – приговаривала Таня, прижимая к груди его голову и раскачивая ее, словно младенца. – Все будет хорошо... Теперь все точно будет хорошо...
Он высвободил голову, внимательно и серьезно посмотрел на Таню и вновь уткнулся ей в грудь, зайдясь в рыданиях.
Дальнейшая последовательность и протяженность событий отложились в сознании Тани крайне смутно... Вот она на кухне отпаивает Рафаловича чаем с коньяком... Вот он горячо доказывает ей, что жизнь не кончается, что надо просто набраться мужества и начать все заново – и тут же валяется у нее в ногах, обзывая себя последними словами и умоляя о прощении... Или сначала валяется, а потом доказывает?.. Вот он снова плачет у нее на груди, она вытирает ему слезы, а он все крепче и крепче прижимается к ней, хватается за ее руки, как утопающий за соломинку...
Во второй раз она проснулась спокойная, умиротворенная. Сильное летнее солнце пробивалось сквозь занавески. Таня лениво потянулась, повела глазами в поисках будильника... Половина третьего. Надо же! Впрочем, чему удивляться?
Она встала и, не накинув даже ночной рубашки, подошла к окну, распахнула занавески, настежь открыла окно и замерла, подставив себя дуновению теплого, свежего ветерка с залива... Хорошо!
Она не спеша развернулась и пошла вглубь комнаты. Стол. А на нем, прислонившись к вазочке – половинка фотографии, наскоро откромсанная ножницами посередине. На фотографии – улыбающийся, счастливый Ленька Рафалович в белом парадном кителе, и только на плече его, прикрывая золотой погон, лежит чужая, отрезанная рука в белой перчатке. И на обороте размашистым почерком надпись:
"Теперь я знаю, что делать. Будь благословенна!"
Таня улыбнулась и пошла дальше. Кровать. На матрасе – вмятины, отпечатки двух тел. Скомканная простыня с крупными влажными пятнами, источающими щелочной запах. Не переставая улыбаться, Таня взяла простыню, прижала ее к животу... Грех? Да, смертный грех, но отчего так хорошо и покойно на душе? Значит, не грех. Значит, так было надо... Значит, такова была воля кого-то, кто превыше всякого греха.
Таня тряхнула головой, сняла со спинки стула халат и, держа одной рукой халат, а другой простыню, направилась в ванную.
Сослуживцы привезли Ивана из колхоза и, не завозя домой, определили в Институт скорой помощи с подозрением на острый панкреатит. Прямо в приемном покое он потерял сознание и был доставлен в палату интенсивной терапии под капельницу. Таня узнала об этом только вечером, вернувшись из трансагентства, где она весь день простояла в очереди за автобусным билетом на Валдай. Кто-то догадался позвонить вниз, на вахту общежития, и сообщить, что случилось с Иваном. Таня тут же кинулась в больницу, но к Ивану ее не пустили, только приняли наспех собранную передачу – яблоки, варенье, две пачки "Беломора". Ничего утешительного о состоянии мужа ей не сказали. Впрочем, ничего особенно страшного тоже, а просто посоветовали приезжать завтра, часикам к двенадцати.
Всю ночь Таня промаялась в дремотном полубреду. То виделся ей умирающий Ванечка, то висящий вместо люстры Ленька Рафалович с обидно высунутым языком, то суровая, молчаливая баба Сима, укоризненно поднявшая вверх корявый палец и повторяющая одно только слово: "Грех, грех, грех". Вот ведь как ударило возмездие-то – не по ней, согрешившей, а по мужу, верность которому не соблюла, хоть и клялась накануне свадьбы... Ванечка, милый, прости меня, прости...
Толком не выспавшись и не позавтракав, Таня помчалась в кассу сдавать билет, оттуда пробежалась по магазинам купить Ивану кефиру, фруктов, колбасы какой-нибудь. В сумке у нее лежали свежая смена белья и полотенце – прачечная в больнице, как ей вчера сказали, закрылась на ремонт.
К Ивану ее снова не пустили. Зато удалось побеседовать с лечащим врачом Аркадием Львовичем, бородатым и остроносым брюнетом в очках, похожим, как подумалось Тане, на молнию. Доктор двигался и говорил с поразительной быстротой, рубя фразы совсем не там, где следовало бы. Понять его без подготовки было затруднительно.
Он мчался по коридору и выговаривал еле поспевавшей за ним Тане:
– Ларин Иван Павлович. Диагноз панкреатит вряд ли подтвердится. Вашему еще повезло просто надо меньше. Пить у меня таких три четверти. Отделения поступают с опоясывающей болью. Температурят а на третий день дружно. Выдают делирий ваш пока. Не такой впитой но близок. Категорически. Что? – настойчиво спросил он, хотя Таня никакого вопроса не задала. – Истощение нервное и общее диетическим. Творожком там фруктами минералкой соками. Подкормить у нас тут питание. Не очень средств мало воруют. Думаю гастрит но рентген покажет на ноги. Поставим но не пить категорически. При выписке дам врача нарколога сводить. Обязательно. Что?
– Когда меня к нему пустят?
– Когда. На отделение переведут я. Распоряжусь чтобы завтра. Заходите днем в любое время но спиртного чтобы. Ни-ни!
– Какое там спиртное! Спасибо вам. Вот так. Допился, все-таки, гад, на приволье-то! Ох-охо, бабье наше счастье...
Отделение начиналось длинным, серым, заплеванным коридором, вдоль обеих стен которого впритык стояли ржавые железные кровати, на которых лежали опухшие, небритые мужики, кто под капельницей, кто с пузырем на животе, а кто просто так. Мужики постанывали, слабо переругивались, материли врачей, медсестер, жен и все вообще. Стоял тяжелый, кислый дух болезни, немытых тел и впустую прожитой жизни, тяжеловесной и неправедной. Таня собралась с духом и открыла дверь в палату. Там, как ни странно, было совсем не так ужасно. Белые пластиковые стены, чистый зеленый линолеум на полу, всего четыре кровати и возле каждой – белая табуретка и белая тумбочка. На одной из них трое больных в тренировочных костюмах забивали козла. Иван лежал под серым одеялом и смотрел в потолок.
– Таня, – сказал он нетвердо. – А я вот, видишь... Плохо мне.
Он был маленький, перепуганный, потерянный.
– Ну ничего, ничего, – сказала она, присаживаясь на табуретку. – Я тебе покушать принесла.
– Спасибо. – Он улыбнулся. – Я не хочу. Ты так посиди.
– Посижу... Ты не бойся. Я вчера говорила с доктором. Он сказал, что ты быстро поправишься, только...
– Что "только"?
– Ты сам понимаешь. Нельзя тебе теперь. Совсем нельзя.
– Да ты, дочка, не стесняйся, – громко сказал один из соседей, седоусый и благообразный. – Все мы тут через это дело. – Он хлопнул пальцами по горлу. – Первый звоночек, а кому и последний сигнал завязывать.
– Да-да, – горячо вступил в разговор второй, тощий и лысый. – Такие муки терпим, а ради чего? Ради счастья несколько часов побыть полным дураком. Как вспомнишь, сколько зла натворил по пьянке-в дрожь бросает. Трезвость, трезвость и еще раз трезвость!
– Этот тут в пятый раз, – шепнул Иван Тане. – И во всех психушках побывал. А тот, который молчит, вчера в белой горячке приемник разломал, искал там любовника жены. Кошмар! Но это еще чистая публика, а настоящий контингент в коридорах...
– Потерпи, – шепотом ответила Таня. – Как только разрешат, я тебя заберу.
– Ты только маме не звони, не говори, где я. Она ругаться будет. Лучше мне книжек принеси, побольше и потолще. Заложу уши ватой и буду читать, читать...
Назавтра она застала его бодро обучающим соседей игре в преферанс. Он тут же умял принесенную ею вареную курицу, выпил две бутылки кефира и попросил еще чего-нибудь. Все, что она принесла вчера, он уже съел. Таня радостно сбегала в магазинчик по соседству и вернулась с палкой докторской колбасы, десятком сладких булочек и двумя бутылками болгарского сока. Половина принесенного была съедена на ее глазах, а потом Иван благодарно улыбнулся ей, прилег на кровать и незаметно для себя заснул.
– На поправку пошел, – сказал ей седоусый. – Молодой еще. Ты береги его, дочка...

0

31

VI

Доехав до дальнего конца Отрадного, желтые "Жигули" свернули в одну из поперечных улочек, называемых здесь, как на Васильевском острове, линиями. Скоро по левую руку будет кинотеатр, а еще через десяток домов – парк и шеровский особняк, хозяином которого числится Джабраил Кугушев.
– Что остановилась? – спросила, выглянув в окошко, Анджела. – Дорогу забыла?
– Не забыла, – ответила Таня. – Ты принюхайся. Гарью не пахнет?
– Есть маленько. И что с того?
– Не знаю... И еще, гляди, на траве копоть, на стенах. Неспокойно как-то. Давай-ка так сделаем-я сейчас развернусь и другой линией к лесу выеду. А ты выйдешь, дойдешь до ранчо, посмотришь, что там к чему. Встретимся на той стороне за шлагбаумом.
– Зачем?
– Светиться вблизи дома не хочется. А тебя здесь никто не знает.
Только переехав через железную дорогу и оказавшись далеко от домов, Таня позволила себе выйти из машины и немного размять ноги. Отчего ее так взволновала эта гарь? Здесь каждый год один-два дома выгорают дотла. Но только те, в которых никто не живет, пустующие. А на ранчо всегда кто-то есть. Женщина, так та вообще только в магазин выходит раз в несколько дней...
Анджелка не появлялась довольно долго. Таня покурила, послушала в салоне радио, потом достала потрепанный томик Агаты Кристи, прилегла с ним прямо на мягкий сухой мох сразу за обочиной и незаметно задремала.
Сквозь сон она увидела, как подошла Анджела, присела рядом, открыла рот. Таня распахнула глаза, подняла голову и огляделась – вокруг никого. "Странно", – подумала она, поднялась и вышла на дорогу. Сзади со свистом пролетела электричка, поднялся шлагбаум – и через полотно перебежала растрепанная, не похожая на себя Анджела.
– День предчувствий, – пробормотала Таня. Сейчас Анджелка скажет, что от ранчо остались одни головешки.
– Кошмар! – запыхаясь, выпалила Анджела. – Подхожу, а от дома одни головешки остались, и труба обгорелая торчит... Я там покрутилась, бабку какую-то встретила, напротив живет. Две недели назад, среди ночи, говорит, как полыхнуло. Соседи все из домов повыскакивали, бросились заливать с ведрами, корытами, да куда там – не подступиться было. Пожарную команду вызвали, те на первый этаж прорвались, два трупа вытащили. Джабу и Женщину. Даже обуглиться не успели, огонь-то верхами пошел. Сначала подумали, что они в дыму задохнулись. А потом увидели, что у обоих горло перерезано. Ну, милицию подняли, а пока те ехали, в углях еще два трупа нашли, совсем горелые. Сверху, со второго этажа, вместе с балками упали. Потом следователь приезжал несколько раз, всех опрашивал про дом про этот, кто в нем бывал, что делал, выяснял, кто могли быть эти двое. Вроде смогли только установить, что один труп мужской, а другой женский... В общем, менты предполагают, что это были Шеров и... и ты.
– Во как интересно! Так что ж мне не сообщили, что я две недели как сгорела?
– Так тебя и Шерова здесь только в лицо знали. Дескать, приезжали часто, жили подолгу. Но окончательно-то личности не установлены.
– И не установят никогда. А кто все это устроил, разобрались?
– Разбираются.
У Тани были на этот счет свои предположения. Кто-то отомстил за Афто. Если так, то убийц никогда не найдут. Профессионалы. Воткнуть нож в живого человека и сделать его мертвым...
– Сама что думаешь – кто сгорел? – спросила она.
– Может, Папик твой с кем-то из наших девок в недобрый час отдохнуть решил?
– Из девок – пожалуй, а вот Папик... Шеровы, знаешь, в воде не тонут, в огне не горят. Думаю, если нужны будем – объявится. Ладно, садись, поехали.
– Слушай, а ты-то теперь что делать собираешься?
– Как что? Жить. Учиться. Замуж готовиться.
– Слушай, а кто он? На кого меня променять хочешь? Красивый, наверное, из семьи обеспеченной. Познакомь, а?
– Потом как-нибудь, ладно?

Иван крякнул, зажмурился, сморщился и залпом осушил стакан.
– Еще? – участливо спросила Таня. Муж грустно посмотрел на нее.
– "Боржом" не водка. Много не выпьешь... А впрочем, наливай!
Они сидели в кухне. Перед Иваном стояла полная тарелка густого горячего борща со сметаной, плоская тарелочка с ломтями мягкого белого хлеба. На другой тарелочке, продолговатой, была выложена заранее вымоченная в молоке селедка с луком и постным маслом. На плите, в чугунной кастрюльке аппетитно скворчала свинина с картошкой.
– А себе? – шумно хлебая борщ, спросил Иван.
– Я поела уже, – ответила Таня. Осень, зима и начало весны протекли у них мирно, тихо, скучно. Выписавшись из больницы, Иван покорно потащился вместе с Таней в наркологический кабинет, где пожилой въедливый врач долго беседовал с ними, вместе и порознь, а потом заставил Ивана проглотить тошнотворно-сладкий порошок из круглой коробочки и предписал ему два раза в неделю посещать кабинет – кушать порошок, который не полагалось выдавать на вынос, и проходить сеансы лечебного гипноза. Иван, всерьез напуганный больницей, ходил аккуратно и за все это время пропустил только два раза, когда валялся в простуде. , Он очень поправился, округлился, и это создавало определенные проблемы экономического свойства – пришлось обновлять ему весь гардероб, даже рубашки. Таня поджималась, в чем могла, и сумела даже выкроить на шикарный черно-белый "Рекорд" (правда, в рассрочку на год), который теперь красовался в гостиной на бельевой тумбе, покрытый кружевной салфеточкой. На большее рассчитывать не приходилось – Иван теперь лопал, как бригада оголодавших китайцев, а денег в дом приносил пока не густо. Восемьдесят пять минус налоги.
Он в поте лица трудился над каким-то справочником по Ленинградской области, вычитывая и сверяя бесконечные сводные и порайонные таблицы гектар под картофель и емкостей под очистные сооружения. Естественно, такая работа не шибко вдохновляла, особенно в сочетании с затяжной вынужденной трезвостью. Он сделался ворчливо-плаксивым и капризным, как беременная женщина: то воротил нос от блюд, которые ему прежде нравились, то выговаривал Тане за непомытую плиту, которую сам же и залил кофе, за неотутюженные вовремя брюки, за котлеты, в которые она, по его мнению, переложила луку. Правда, в самое последнее время он будто бы немного воспрянул духом, по вечерам и по выходным уединялся в своем ка-бинетике и что-то самозабвенно строчил. Тане, впрочем, не показывал ни строчки.
Таня заканчивала первый курс техникума. По вечерам, убрав после ужина со стола, она доставала учебники и конспекты и садилась за домашние задания. Если Иван, утомившись, вылезал в гостиную и включал телевизор, она собирала тетрадки и уходила в кухню. Если же он устраивался там пить чай или кофе, она перебиралась обратно в гостиную. Такой порядок устраивал обоих. Иногда, под настроение, Иван брался выправлять ей сочинения, гонял по литературе и английскому. С чувством собственного превосходства он подробно разъяснял ей все ее ошибки, сожалея про себя, что этих ошибок так мало.
Помимо общеобразовательных предметов по программе старших классов средней школы, были и специальные – экономика, бухгалтерский учет, основы банковского дела. Тут уж Иван ничем помочь не мог, а преподаватели были строги, так что в отличницы Таня не выбилась, хотя и считалась добротной, успевающей студенткой. Иногда после занятий она заходила с подругами в кафе-мороженое полакомиться пломбиром с сиропом, а то и стаканчиком сухого вина. Но это получалось нечасто.
Марина Александровна сильно переменилась и нисколько не докучала Лариным-младшим. Явившись седьмого ноября с инспекцией, придирчиво обнюхав Ивана на предмет алкоголя и заглянув в холодильник, буфет, шкаф, сервант и даже в навесной шкафчик в ванной, она без особой охоты признала Ивана вполне обихоженным, а Таню – относительно справной женой. Правда, вслух она сделала это признание несколько позже, в новогоднюю ночь. Получив приглашение от родителей, Иван устроил с Таней небольшой "совет в Филях", на котором было решено, что Новый год – праздник все-таки семейный и, несмотря на наличие других вариантов (звали и девчонки из старого общежития, и сокурсницы, и соседи Пироговы, и коллега Ивана, запойный редактор Постромкин), надо идти в дом на Неве. Таня была тем более довольна таким решением, поскольку знала, что уж там-то никто не станет вливать стаканы со спиртным мужу в глотку, и в охотку приготовила к празднику гуся, салат "оливье" и еще прихватила клюквы для морса. И действительно, в знак солидарности с Иваном на праздничный стол выставили только морс, пепси-колу и минеральную воду, а под бой курантов чокнулись шипучим безалкогольным крюшоном. Однако, когда наевшийся и раздувшийся от выпитой жидкости Иван отчалил в половине третьего спать в бывшую свою комнату, свекор зашел в кухню, где Таня мыла посуду, заговорщически ей подмигнул и поманил пальцем. В гостиной, при свечах, их поджидала Марина Александровна. На очищенном от десерта столе стояли бутылка коньяка "Двин", марочный молдавский херес, две тарелочки – с лимоном и мелко нарезанным сыром, и бокалы с рюмками.
– С Новым годом, Танечка! – сказал свекор, разливая вино, а Марина Александровна поднялась и расцеловалась с невесткой.
После нескольких бокалов она размякла, разоткровенничалась и заявила Тане, что хотя поначалу и была противницей такой женитьбы сына, убедилась, что Иван попал в надежные и любящие руки, и теперь, когда душа ее спокойна, она наконец может пожить и для себя.
Таня ее не очень поняла, что такое "пожить для себя" – а для кого же свекровь жила до сих пор? – но сочла за благо промолчать и только согласно кивала головой.
Павел Иванович, уже прилично набравшийся, пустил слезу и только приговаривал:
– После нас все вам достанется, детки мои хорошие... И квартира, и мебеля... Только вы уж постарайтесь нас ублажить на старости лет...
– Ты что это, отец? – Марина Александровна посмотрела на мужа со значением.
– А то. Мне до пенсии три года осталось... Внучков нянчить хочу, вот что... Детишек-то вволю понянчить не дала...
Марина Александровна вспылила.
– Завел шарманку! Иди проспись, а то залил глаза, обрадовался! А еще удивляемся, в кого это у Ваньки такие наклонности.
– Наклонности-наклонности... – пробурчал Павел Иванович, но жену послушался, отправился укладываться.
Женщины еще посидели немножко, посмотрели праздничный балет на льду и тоже разошлись по койкам.
Потрафить свекру, мечтающему о внучатах, Таня при всем желании не могла – после больницы Иван ни разу не спал с ней, даже и не проявлял желания. Поначалу она еще пыталась проявить в этом плане какую-то активность, но все было бесполезно. Умом она смирилась с этим положением, надеясь, что со временем все выправится и встанет на свои места. Но все чаще поднималось в ней какое-то горькое томление. Ей снова стал являться незнакомец в маске. Все было так же, как в тех, прежних снах, только в кульминационный момент незнакомец разражался неслышным смехом и отталкивал ее.
После борща и жаркого Иван запросил чаю. За чаем он съел половину пирога с лимоном, который Таня планировала на ужин, сладко потянулся и сказал:
– А что сегодня по телику?
– Не знаю, – сказала Таня. – Я газету не вынимала еще.
– Слушай, я бы сам сходил, но что-то так наелся, что и пошевельнуться не хочется...
Таня вздохнула.
– Ладно, спущусь. Только ты тарелки в мойку составь да со стола вытри.
Она спустилась на первый этаж и вытащила из ящика сегодняшнюю "Смену" с программой и кроссвордом и большой красивый белый конверт с их адресом, и фамилией. Верхний угол конверта украшали два рельефных золотых кольца.
От кого бы это? Таня с трудом удержалась, чтобы не распечатать конверт прямо в лифте. Все же надо бы раскрыть при Иване и прочитать вместе. Но ведь любопытно! Иван лежал на их широкой кровати и смотрел в потолок.
– Принесла? – спросил он. – Давай сюда!
Таня протянула ему конверт.
– Это еще что? От кого?
– Не знаю. Давай вместе посмотрим.
– Что ж ты сама не раскрыла... Ну ладно, посмотрим.
Он вынул из конверта белую складную открытку с такими же кольцами и надписью "Приглашение на свадьбу", развернул, открытку и вслух прочитал:
– "Милые Танечка и Ванечка! Приглашаем вас 27 апреля в 17:00 в Голубой Павильон на нашу свадьбу и торжественный обед. Сбор в 16:00 у памятника "Стерегущему" (станция метро "Горьковская"). Татьяна, Павел"... Тут еще на обороте что-то... Вот. "Ванька, не вздумай не прийти. Ты свидетель. Услуга за услугу. Поль".
– Павел женится, – сказала Таня. – А что за Татьяна?
– Понятия не имею, – ответил Иван. – Может, кто-нибудь с работы... А вдруг это Танька Захаржевская, сестра Ника? Они вроде знакомы... Ты помнишь Ника?
– Это такой вертлявый, язвительный, у нас на свадьбе?
– Да. Он неплохой вообще-то, только корчит из себя... Танька лучше него. Классная девчонка, самостоятельная. Если она – хорошо бы.
– А ты позвони да узнай.
Назавтра Таня отволокла вяло сопротивлявшегося Ивана в общагу на Маклина, где мастерица Оля (Поля давно уехала домой в Житомир) вставила замечательные, почти незаметные клинья в его свадебный костюм.
Для Павла осень получилась ураганной. Он мотался из Москвы в Питер и обратно, на ходу писал всякие заявки и заявления, выступал с докладами на советах, президиумах и коллегиях, встречался в широком и узком кругу с учеными, военными, чиновниками разных министерств. Переезжать в столицу он категорически отказался, чувствуя, что не вправе оставлять еще не оправившегося отца и Заторможенную, явно нездоровую сестру на мать, недобрую и непредсказуемую. Поэтому с подачи Рамзина специально под Павла в небольшом, но серьезном закрытом институте создали отдел, а чтобы должности начальника отдела соответствовала ученая степень, моментально организовали закрытую защиту в рамзинском головном институте, на которую Павел вместо диссертации представил на тридцати двух страницах свои разработки по голубым алмазам. Кандидатский минимум у него был давно уже сдан, а прочие бюрократические препоны – публикации, апробации и тому подобное – были сметены мощной рукою Рамзина. Протокольная часть, которая, как известно любому диссертанту, отнимает куда больше крови и нервов, чем сама работа над диссертацией, была организована так, что Павел ее попросту не заметил. У учреждения, в которое он пришел, не было названия, только номер – "4-12". Эта цифра, до боли знакомая многим, подарила приятелям Павла массу веселых минут – напомню, что в те годы ровно столько стоила поллитровая бутылка "Столичной".
– Знаем-знаем, чем в таком институте занимаются, – похохатывая, говорил каждый и похлопывал Павла по плечу.
О Варе он вспоминал эпизодически, и эти воспоминания были для него мучительны. О Тане не вспоминал вовсе, пока, уже в середине ноября, она сама не пришла поздравить его – он только что вернулся из Москвы кандидатом наук.
В тот вечер у Павла получилось нечто вроде импровизированного малого банкета. Не сговариваясь, собрались самые близкие из коллег и друзей. Они шумно переговаривались и спорили, сыпля непонятными для непосвященных терминами, что-то писали на салфетках и с торжествующим видом совали друг другу под нос, выпивали, кто умеренно, а кто и не очень. Таня посидела в этом гаме минут пятнадцать и исчезла настолько незаметно, что Павел заметил ее отсутствие, только когда гости стали расходиться. Утром он позвонил ей.
Дальше все получилось как-то само собой. Она умела оказаться рядом в самую нужную минуту – отвезти чрезвычайно важную, но в суматохе забытую бумажку в аэропорт отлетающему коллеге, взявшемуся передать оную бумажку в министерство или еще куда-нибудь, подкинуть самого Павла на совещание в другой конец города, проворно и без ошибок напечатать срочный материал, четко и красиво вычертить график. Павел узнал, что она ушла из управления культуры, чтобы спокойно закончить университет, и у нее образовалась масса свободного времени. Ее желтые "Жигули" на шипованной резине носились по городу в любую погоду – теперь преимущественно по делам Павла. Все у Тани получалось настолько легко и как бы между прочим, что Павел быстро перестал терзаться мыслью, что безбожно ее эксплуатирует. В доме было тягостно – из-за матери, всегда бывшей нелегким человеком, и особенно из-за Елки, сделавшейся совсем чужой – мрачной, замкнутой, навевающей тоску. Отец после санатория почти перестал бывать дома, только заглядывал по пути со службы на дачу. Постепенно у Павла сложилась привычка проводить все свободное время, которое у него оставалось, у Тани, где было уютно, непринужденно и чуть безалаберно. Он близко сошелся с Адой Сергеевной, очаровательной, удивительно молодой матерью Тани, которую все принимали за ее старшую сестру. Танин отец, которого Павел еще со школьных времен запомнил больным, неопрятным и неприятным стариком, теперь был совсем плох и не вылезал из больниц. В доме о нем не говорили, сами следы его присутствия как-то выветрились. Сюда запросто приходили разные интересные люди – артисты, музыканты, художники, здесь музицировали, читали стихи, рассказывали анекдоты и интересные случаи из жизни, пили много чаю, ароматного, с какими-то особыми добавками, и много смеялись.
Именно сюда Павел примчался встречать Новый год и именно здесь, танцуя с Таней под пушистой, горящей разноцветными огнями елкой, радостный, опьяненный шампанским и близостью прекрасной юной женщины, он сделал ей предложение. Она приняла его.
И Ада, и родители Павла, особенно мать, отнеслись к такому решению детей в высшей степени благосклонно.
Уже был куплен свадебный подарок – недорогой, но симпатичный кофейный прибор цвета шоколада, на котором Таня остановила свой взгляд после многочасового похода по магазинам. Уже был отобран наряд, в котором она придет на свадьбу самого дорогого Иванова друга. Не сказать, чтобы выбор был очень затруднителен: черный брючный костюм с жилетом уже не годился в качестве парадного – поношен и старомоден. Оставалось только бархатистое платье бутылочного цвета с пышными рукавами, к которому нужно всего лишь пришить свежий кружевной воротничок. На цветы, которые они купят по пути к Дворцу, было заранее отложено семь рублей. На очередном приеме у нарколога Иван попросил дать ему двойную дозу порошка и гипноза – свадьба у друга, на которую он не может не пойти... Доктор ничего удваивать не стал, но провел среди Ивана большую разъяснительную работу и велел показаться, самое позднее, через два дня после свадьбы...
Впервые в этом году пригрело солнышко и чуть подсохли лужи. Иван не стал дожидаться автобуса, тем более что на остановке стояла изрядная толпа, а, расстегнув пальто, направился к себе на Намыв пешком. От прогулки он немного разрумянился, непривычная физическая усталость была приятна. Его не расстроило даже то, что уже перед самым домом, переходя через остатки стройплощадки, он таки вляпался в густую серую грязь.
Платяной шкаф был открыт настежь. На столе в беспорядке лежали блузки, кофточки, колготки, а посередине зиял пастью их единственный клетчатый чемодан.
– Таня! – крикнул изумленный Иван. – Ты чего это?
Скрипнула кухонная дверь, и вышла Таня. Она была в плаще, непричесанная, с заплаканными глазами.
– Ты чего? – повторил Иван. Она молча протянула ему телеграмму. "умер петенька тчк похороны двадцать седьмого тчк приезжай помоги лизавета". И через строчку – пометка телеграфистки "подтверждаю умер".
– Надо ехать, – сказала Таня и вдруг обняла Ивана, прижала его к себе.
– Хочешь, поедем вместе? – сказал он, сопереживая.
– Нет. Тебе надо остаться и обязательно пойти на свадьбу. Павел ждет. А Лизавета ждет меня. Деньги на продукты я оставила на холодильнике, а за квартиру сама заплачу, как приеду. Позвони Светке, объясни, что да как, чтобы в техникуме знали, что не прогуливаю. Павлу от меня поклонись обязательно и его Татьяне.
– Билет-то есть у тебя?
– Прямо на вокзале куплю.
– Только телеграмму не забыть, чтобы без очереди... Она всхлипнула.
– Совсем одна ведь осталась, сестра-то...
– Может, ее сюда, к нам? – предложил совсем растрогавшийся Иван.
– Не поедет она. У нее там работа, дом, хозяйство. Да и нас стеснять не захочет. Она деликатная.
Таня заплакала, уткнувшись Ивану в плечо. Он нежно и растерянно гладил ее спину. Через минуту она шагнула в сторону и решительно провела рукой по глазам.
– Все. Надо собираться, а то ночной пропущу... Я ей кой-какие свои вещички свезу, не возражаешь?
– Ну что ты, конечно.
Пока она собиралась, он приготовил чай, напоил ее и в термос заварил, на дорожку. Обнял на прощание, поцеловал. Но проводить до вокзала как-то не сообразил.



VII

Предсвадебные хлопоты Павла не коснулись, разве что пару раз Таня свозила его в ателье на Невском на примерку костюма. Кольца, ботинки, рубашки и прочее привозили прямо на дом, и ему оставалось только отобрать. Еще его попросили дополнить огромный список гостей именами тех, кого хотел бы видеть на своей свадьбе лично он, и расписаться в доброй сотне приглашений, .текст которых был заранее написан бисерным почерком Ады. Из приглашенных он был знаком примерно с половиной, о других только слышал, третьих не знал вовсе.
Всю организационную работу взял на себя штаб в лице Ады и Лидии Тарасовны. Две женщины, столь разительно несхожие между собой, сильно сдружились и составили мощную, оборотистую и сплоченную команду. В полном объеме план предстоящей операции был ведом только им двоим, хотя ко многим пунктам были подключены Таня и, естественно, Дмитрий Дормидонтович. Когда жена говорила ему: "Нужно то-то и то-то", он отдавал соответствующим людям соответствующие распоряжения и больше ни во что не вмешивался. Разумеется, без его команд столь грандиозное мероприятие не могло бы состояться.
Двадцать седьмого апреля Павел по привычке проснулся в половине восьмого, сделал зарядку, умылся, побрился, выпил кофейку с бутербродом и пошел к себе в комнату за портфелем. Проходя через гостиную, он с некоторым удивлением посмотрел на стол посередине стояла большая ваза, полная цветов, и посеребренный поднос, заваленный разноцветными телеграммами и открытками.
– О Господи! – тихо, но выразительно сказал он и хлопнул себя по лбу. – Ну я и идиот!
Он стал просматривать поздравления. Ничего не скажешь, убедительно. Вон, даже правительственная торчит. "Достойного сына достойного отца поздравляю законным браком кириленко". Дорогой Андрей Петрович лично. Что ж, не имею чести быть представленным, но польщен-с... А тут? "Поздравляю всей душой ждите тетя клава". Ага. Ждем не дождемся. Интересно, эта тетя Клава – отцовская родня или материнская?.. Вот из Ижевска. "Так держать чибиряки". Это точно материнские. Без "ждите" – ну и слава Богу! Чибиряк-Ростовский уже прибыл, вчера весь вечер сидел, гундел. Давно не виделись, уже и забыл, какой он мерзкий, мамин братец, чекист единоутробный...
– Изучаешь?
Мать в халате вошла неслышно.
– Изучаю, ма.
– Вон какие люди тебе добра желают... Я тут примерный списочек составила, в каком порядке поздравления зачитывать, так хочу с тобой посоветоваться насчет ученых – кто академик, кто лауреат, кто просто профессор...
– Потом, ладно?
– Хорошо, сыночек мой. – Как искренне она сегодня хочет быть ласковой матерью! Надолго ли хватит?
– Тут и письма есть. Одно даже из-за границы!
– Это, что ли? "Аустрия, Виен"... Это от Ника, наверное... Ма, я заберу к себе, почитаю? Ты завтракала? Чайник не остыл еще.
– Хорошо, сыночек.
Через десять минут Павел вышел в гостиную бледный. Лидия Тарасовна стояла у стола и перебирала телеграммы.
– Что пишут? – спросила она.
– Из Горного поздравляют, в стихах, – хрипло ответил Павел, пряча глаза. – Целую поэму сочинили. Старостины открытку прислали. От капитана Сереги письмо – помнишь, я рассказывал. Про службу пишет, он ведь не знает еще, что я женюсь...
– А Никита?
– Тоже поздравляет, – сдавленным шепотом произнес Павел. – Извини, я сейчас. Попало что-то... Он опрометью бросился в ванную и запер дверь. Лидия Тарасовна продолжала перебирать телеграммы.
Мать последнее время с сомнением сравнивала жениха и невесту.
– Такие вы разные, – качала она головой и собирала новое постельное белье, полотенца, прочее барахло, откладывая в аккуратные стопки на приданое дочери.
Таня старалась ни в чем не зарываться. Свадебное платье обдумывала долго. В фасоне соблюдалась девственная скромность в сочетании с тонким изяществом. Она сразу отказалась от глубокого декольте и всяких разрезов. Фантазия разгулялась только на предмет нижнего белья. Через гостиничных шлюх заказала из-за бугра все – вплоть до пояса и чулок. Когда сорвала одну упаковку, с беленькими кружевами на резинке, растянула на пальцах, Ада аж охнула.
– Да в них бы и без платья!
Перепала пара комплектов и ей. Тут Ада слезу пустила, вконец растрогавшись. Момент доверительности настал. И понеслись бабьи откровения. Ада про себя рассказывала, делилась предостережениями и советами, как когда-то бабка с ней. Но вот не послушала, может, Танюша мудрее будет. Привела в пример Лидию Тарасовну, будущую свекровь.
Мать Павла, женщина властная, привыкшая держать партийное реноме мужа, быстро сошлась с Адочкой. Едва уловимая схожесть угадывалась в характерах обеих, высокомерная независимость на людях, обеспеченная положением, объединяла этих женщин. Еще заочно оценив друг друга, теперь они сдвоенными рядами взялись за организацию торжества на должном уровне. Таня тихо потешалась над ними, но ее такое положение куда как устраивало, развязывало руки. Таня с удовольствием пользовалась черновскими льготами, изображая перед Павлом наивное удивление, например, ценами в ателье. Но ткань на костюм для Павла при этом выбрала самую изысканную. Крайне неуклюжий на примерках, он искренне был убежден в естественности всех приготовлений, не пытаясь вникать в их смысл. Только сейчас он вдруг осознал, что его неприспособленность до сих пор компенсировалась энергией матери, и по любому поводу советовался с Танюшей. Невеста, таким образом, набирала очки. Она мягко направляла Павла в мелочах: какую рубашку стоит овыбрать, как определить размер колец. Будущая свекровь удовлетворенно соглашалась, чувствуя правильную женскую руку, верную замену своей. Ненавязчиво призывая ее в союзницы, Таня с достоинством высказывала свое мнение по тому или иному вопросу, каждый раз мило и с пониманием улыбаясь тому, что Павлу забивать мозги дребеденью не следует. Для другого они предназначены. В научной работе Павла родители ничего не понимали, но относились к его интересам с уважением.
Сердце прыгало в груди Павла. Таня терлась своей шелковой щечкой о его подбородок, напоминая о бритье. И он брился два раза в сутки. Отец не преминул пристегнуть шуточкой. И правда, за всю свою жизнь Павел не извел столько одеколона, как в последнее время. Вертелся перед зеркалом, как барышня, корча рожи. Таня сознавала восхищенное отношение к себе и держала жениха в тонусе. Но поговорить о главном так и не смогла. Стыдливость была тем барьером, переступать который казалось неуместным. Мог не понять.
Таня детально отслаивала нужное и ненужное в ночных откровениях Ады. Резерв женских хитростей никогда не был лишним. В душу мать не лезла, вопросов не задавала. Таня догадывалась, что Большой Брат в жизни, какой она ее знала, скорее всего младший. Он готов в лепешку для нее расшибиться – ишаку ясно. Что она ему желанна до одурения – и козе. Не упустить бы только из рук этой птахи, такой странной для нее: где летает – неведомо, ходить еще не научился. Интересно, что бы присоветовала ей бабка? Ее Таня совсем не знала...
Уставшие от разговоров и слез, мать и дочь легли под утро, ничего не соображая.
"Ну и характеры у нас в роду!" – думала Таня, Засыпая, а во сне снова явилась ведьма с глазами Адочки.
– Что, не угомонишься, старая? – спросила ее Таня, проваливаясь в бездну уложенной хвойными лапами ямы.
Где-то высоко над головой висела не то столешница со свечами, не то крышка гроба. Мелькает огонек и душно пахнет травами. В отдалении слышится приближающийся хохот. Столько веселья в родном тембре голоса, так хороши эти звуки на самых низких регистрах. Смешно Тане от гробовой безграничности.
Проснулась свежая, как огурчик.
Мать будить не стала, пока не пришла Анджелка. Та подняла такой грохот в коридоре, что и мертвец проснулся бы. Похватала куски на кухне и давай прицениваться к разложенным тряпкам. Разжевывая бутерброд, подошла к гардеробу, на створке которого висело длинное платье в крапинку люрекса. Притронуться забоялась. Влетела мать, взъерошенная, с припухшими после сна и давешних слез глазами.
– Что ж ты не будишь меня? Да и я хороша! Нет чтобы пораньше лечь, такой трудный день.
– Не суетись, – кинула ей Таня.
Она вытянула длинную ногу, уперла ее в тумбу трюмо и осторожными движениями покрывала ногти лаком. В белоснежном белье Таня была обворожительна. Рыжие пряди полоскались по ноге, вздрагивая в кольцах.
– С волосами что делать будешь? – спросила Анджелка.
– Заколю. – И бросила через плечо: – Через час машина будет.
– Ой, – заметалась Ада.
И ее со всеми причитаниями сдуло из комнаты и носило по всей квартире. Без конца трещал телефон. Чертыхалась Ада. За спиной ворковала Анджелка:
– А дружки будут?
– Подожди, машина придет, и будут. Кто-то позвонил в дверь. Открыла Ада, сразу завиноватилась, что ничего не успевает. Это была Марина Александровна, мать одного из братовых "мушкетеров", Ванечки Ларина. Она работала у Дмитрия Дормидонтовича и по случаю проявила инициативу, наверное, не без чуткого руководства Лидии Тарасовны. Активно подключилась к организации торжества, взяв на себя хлопоты по приему гостей, сейчас пришла как сватья пораньше, на выкуп невесты. Она заглянула к девушкам. Анджелка лобызала подруж-кино голое плечико.
– Ой, девчонки, одевайтесь бегом! Где фата-то? То, что должно было служить фатой, на вытянутых руках внесла Адочка. Она. успела причепуриться и одеться. Тане надоела вся эта морока, и она потребовала:
– Оставьте меня хоть на пару минут. Вконец забодали!
Тетки вышли на полусогнутых, неловко переглядываясь между собой. Выудив из пачки сигарету самыми кончиками ярких коготков, затянулась всей грудью, окинула себя в зеркале взглядом, лизнула ноготь. Лак высох. Выдвинула ящик тумбы, приняла первые в жизни контрацептивы и вдогонку отправила успокоительные. Странно. Такое с ней впервые. В руках легкий тремор, в груди волнение. Прощайте, девичьи забавы, здравствуй, новая жизнь, неизведанная. С неподдельным волнением готовимся дебютировать в роли добропорядочной советской матроны – не Матрёны, хотелось бы думать... Влезла в платье и позвала на помощь Аду. Мать застегнула змейку на спине, ткань обтянула гладкий живот, подчеркивая высокий бюст. Рыжую копну убрали в высокую башенку на затылке. Тыльным концом расчески вытягивая тонкие пряди, спустила по высокой шее на плечи. Вокруг башенки волос была заколота из искусственных цветов и белых пупочек в венце прозрачная накидка, только перед Павлом должная быть спущенной на лицо. Пока ее закололи шпилькой на макушке.
Женщины сгрудились вокруг, затихли, глядя на ее отражение в трюмо. Каждая думала о своем. Но размышления прервались резким трезвоном, топотом за дверью и сигнальным зовом машин со двора. Черные, с никелированными крыльями, блестящие номенклатурные тачки, одна с куклой на бампере капота. "Икарус" с кокетливыми бантиками на бортах увез Марину, которая должна была, подобрав гостей в назначенном месте, привезти их прямо к месту торжества, в прославленный среди элиты города Голубой Павильон. Рядом стоял счастливый и растерянный Павел, элегантный, высокий, в костюме, будто не в своей шкуре, – можно подумать, никогда прежде костюма не носил! – переминался с ноги на ногу, смущенно поглядывая на окна вверх. В дверь продолжали неистово тарабанить. Наконец, ворвались внутрь с шумом и хохотом. Анджелка и Ада встретили парней крепкой стеной, не давая пробиться к невесте.
– Кто платит?
– Мужик платит.
– Чей мужик?
– А чья невеста?
– Сколько дашь?
– За треху возьму.
– На вокзале по такой цене снимешь.
– Твоя цена?
Вклинился Анджелкин голос:
– Ну, орлы, торг здесь неуместен.
– Может, тебя со скидкой взять?
Таня за дверью давилась от хохота. Цены повышались.
– Ну, бабы! – кто-то возмущенно завопил.
Слышно было, как мужики пытались прорвать блокаду. Таня вышла сама.
– Берите даром.
Ребята обалдело охнули.
– Такое не продается, – промямлил один.
– Ну, Поль, урвал, – выдохнул другой, в котором узнала весельчака Вальку Антонова.
Ее сдали в руки Павла. Она вцепилась в его рукав, а он, окостеневший, молчал всю дорогу до Каменного острова, только кончиками пальцев притрагиваясь к ее перчатке.
Как только Иван вышел из метро, стал накрапывать дождик. Расстегнув плащ, он натянул его на голову – жалко было волос, намытых и уложенных феном. В таком виде, похожий на привидение, Иван добрался до памятника героическим морякам "Стерегущего". К счастью, дождик прекратился. Иван придал плащу приличное положение, причесался и стал осматриваться. К памятнику поодиноч-ке, по двое и группами стягивались нарядные люди, по большей части молодые. Почти у всех в руках букеты цветов, свертки и коробки. Приходящие искали и находили знакомых, сколачивались в кучки, весело болтали. Некоторые, как Иван, маялись сами по себе, курили. Вот из-за еле-еле зазеленевших кустов показалось смутно знакомое лицо – растрепанная рыжая борода, хронически красные глаза... Явно встречались и не раз. Где же? А, за пивом у Ангелины. Фамилия какая-то смешная. Хайлов? Гадких? Точно, Противных. Черт, по такой фамилии и обратиться неловко, а имя Иван забыл напрочь.
Противных тоже поприсматривался к собравшимся, никого знакомых не увидел, и явно просиял, заприметив Ивана.
– Ванька Ларин! Привет! Тоже Павла женить?
– Ага. Я и не знал, что вы с ним знакомы, – ответил Иван и добавил: – Здорово!
Тут возле памятника затормозил большой красный "Икарус" и появившаяся в раскрытой дверце женщина объявила в мегафон:
– Товарищи, кому в Голубой Павильон, прошу в автобус!
Иван посмотрел в ее направлении и с изумлением узнал в ней собственную маму. Он замахал рукой, но она не заметила. Публика двинулась к автобусу. В руках у Марины Александровны был список, она у каждого спрашивала фамилию и имя и ставила в списке галочки. После этого можно было пройти в салон.
– Ваша фамилия, пожалуйста? – спросила она у Ивана, не поднимая головы.
– Пушкин Александр Сергеевич, – сказал Иван, и только после этого она взглянула на него.
– Ой, я ведь и не сообразила, что ты тоже будешь, – сказала она. – Вместе бы поехали.
– Так и так вместе едем. Отметить не забудь – Ларин, – сказал Иван и сел на свободное место.
Следом за ним отметился и Противных, фамилия которого на самом деле оказалась Неприятных.
Забрав приглашенных, автобус тронулся, развернулся, небрежно въехав под запрещающий знак, и покатил по Кировскому в противоположном направлении.
Из сотни нынешних петербуржцев едва ли найдутся трое, знающих или помнящих, что такое Голубой Павильон, хотя многие, проходя по Песочной набережной видели и видят до сих пор на другом берегу его благородный фасад. Но теперь в этих стенах, оставшихся от многократно перестраивавшейся дачи какого-то князя, возможно, и великого, нет ничего, отдаленно напоминающего то, что называли Голубым Павильоном – лет десять назад интерьер полностью выгорел в результате неосторожного обращения с огнем подгулявших комсомольских работников, и после срочного ремонта в особняке разместились административные службы. А вот раньше...
Проехав вдоль бетонного забора, автобус развернулся к высоким воротам, по обе стороны которых расположились застекленные будки с милиционерами. Ворота тут же бесшумно разошлись в стороны, автобус въехал за забор и остановился.
– Приехали, товарищи, – сказала в микрофон Марина Александровна. – Без меня от автобуса прошу не отходить.
На бетонированной площадке, помимо автобуса, стояло с десяток "Волг", две "Чайки", крытый грузовик и желтые "Жигули". Позади в ворота въезжала еще одна "Волга". Тщательно расчищенные и присыпанные кирпичной крошкой дорожки вели в обе стороны к одинаковым не особенно приметным строениям из белого кирпича. Третья дорожка, самая широкая, шла вдоль кленов в коричневых почках и темных лиственниц прямо и под уклон туда, где виднелась покатая крыша с двумя затейливыми башенками. По этой дорожке и повела гостей Марина Александровна. Они переговаривались, поднимались по широким ступеням к высоким, гостеприимно распахнутым полукруглым дверям, над которыми нависала застекленная галерея второго этажа. Но, входя в двери, замолкали.
Сразу же за дверями гостей встречали два невероятно серьезных и крепких мужчины в черных смокингах и с голубыми лентами через плечо. Один из них повторно спрашивал у каждого входящего фамилию и имя и, сверившись со списком, ставил галочки. Второй, заглядывая первому через плечо, делал пометки , в списке, полученном от Марины Александровны. Некоторых гостей – в частности, Неприятных – просили показать приглашения. Впрочем, никого не обыскивали, не выдворяли... Всех, прошедших контроль, Марина Александровна направляла налево, в беломраморный гардероб и столь же беломраморные "комнаты отдыха", где можно было помыть руки и т. д., поправить прическу и костюм у позолоченных зеркал, перекурить на красном бархатном диванчике в окружении бронзовых плевательниц и экзотических папоротников. Только здесь гости вновь обретали дар речи, а кое-кто начал уже и пересмеиваться.
Очень скоро на мужскую половину заглянул один из контролеров и сказал:
– Прошу, товарищи, в зал. Церемония начинается.
Из женских комнат гостей вывела Марина Александровна. Шествие тех, кто дожидался в гардеробе, возглавил второй контролер. По пути в колонны вливалась публика из фойе, просторного, но невысокого.
Зал, куда направлялся нарядный людской поток, напротив, поражал высотой. По стенам ввысь убегали белые колонны, чередуясь с панелями, обтянутыми красным бархатом, и высокими узкими окнами со сложным переплетом. Почти под самым потолком вдоль трех стен тянулся узенький балкон с деревянными перилами. На мягком красном ковре рядами, как в театре, выстроились белые кресла с красными, в тон ковру и панелям, сиденьями. Иван устроился было по соседству с Неприятных в предпоследнем ряду, но Марина Александровна оглянулась на него, сделала выразительные, глаза и быстрым, чуть заметным жестом подозвала к себе.
– Ты что? – прошептала она, когда он к ней приблизился. – Иди за мной.
Она подвела его к самому первому ряду, несколько обособленному от остального зала и состоявшему всего из восьми кресел. Пять мест были заняты.
– Вот, – сказала Марина Александровна, подводя сына к креслам, – свидетеля привела.
– Скажи, какой вымахал! – Навстречу Ивану поднялся Дмитрий Дормидонтович. До сего дня Иван и видел-то отца Павла раза три-четыре, но помнил хорошо – еще бы, мамин начальник, дома только и разговоров. Чернов протянул Ивану руку, и тот, поспешно положив цветы и сверток с подарком на свободное кресло, пожал ее. Неожиданно для Ивана Дмитрий Дормидонтович притянул его к себе и крепко обнял. – Настоящий мужик стал. Как семья, работа? Что жену-то не привел?
– Да она... – начал Иван.
– Ну потом еще поговорим, обязательно, – сказал Дмитрий Дормидонтович и легонько подтолкнул его к следующему креслу.
– Иван Ларин, – констатировала Лидия Тарасовна и, не вставая, протянула руку.
– 3-здравствуйте, – робея, сказал Иван. Следующее кресло занимала ослепительной красоты женщина в длинном темно-вишневом платье с глубоким вырезом, прикрытым газовыми кружевами в тон платью. Она сама поднялась навстречу Ивану и с улыбкой взяла его за руку.
– Уж меня-то вы, конечно, не помните, – проворковала она.
– Отчего же? Вы – Ада Сергеевна, мама Ника... в смысле, Никиты. – В последний раз он видел ее, когда еще учился в школе, но какой шестнадцатилетний мальчишка может забыть такую женщину, даже если это мать одноклассника?
– И Тани, – вновь улыбнувшись, добавила она.
– Да, конечно... Поздравляю вас. – Иван отчего-то смутился.
Значит, все-таки Танька Захаржевская... Молодец Поль, такую урвал! Да он и сам-то разве хуже?
– И вас поздравляю, – сказал он невероятно представительному седовласому мужчине с благородным, барским лицом, сидевшим сразу за Адой Сергеевной.
Мужчина легко, совсем по-молодому встал и крепко пожал Ивану руку.
– Благодарю вас, мой юный и симпатичный друг, хотя мы едва ли знакомы... Николай Николаевич, старинный друг дома. Заменяю, так сказать, на этом торжестве занедужившего Всеволода Ивановича.
– Иван Ларин, – с легким поклоном представился Иван, как бы по аналогии ощутивший себя рядом с понравившимся ему Николаем Николаевичем человеком светским и раскованным.
– Анджела, – тоненьким кокетливым голоском отозвалась обладательница крайнего кресла, хорошенькая пухленькая блондинка с поразительно высокой грудью, подчеркнутой серебристым облегающим платьем. – Начинающая актриса. Она хихикнула. .
– В каком театре я вас видел? – наклонив голову, спросил Иван.
Она еще раз хихикнула и отвела от него взгляд, на прощание подмигнув ему. Или только показалось?
– Иван, иди сюда, – сказала Марина Александровна. – Начинается.
На том конце зала, куда были обращены кресла, почти во всю ширину тянулся не то длинный стол, не то коллективная трибуна, покрытая красной скатертью. Позади, на красной панели между двумя высокими окнами вровень с их верхним краем, был закреплен большой мозаичный герб РСФСР. Справа, перпендикулярно столу и рядам кресел стоял сравнительно небольшой белый столик на гнутых ножках. За ним сидела ухоженная дама средних лет, положив перед собой кожаную папку.
Тихо-тихо заиграла музыка и тут же стала набирать громкость и темп.
"Это не Мендельсон, – подумал Иван. – Ужасно знакомое. "Танец с саблями", что ли? Нет, "Гимн великому городу", конечно".
Он сообразил, что играет не магнитофон, а живые музыканты в боковой ложе за барьерчиком, и дирижирует оркестром настоящий дирижер в сером фраке.
В этот момент у стола как из-под земли выросла дородная женщина, похожая на Екатерину Великую, в алом платье, с голубой атласной лентой через плечо и с голубыми же волосами. Все дружно встали. И в ту же секунду плавно раскрылись боковые двери слева, и в зал медленно, торжественно вошел бледный Павел в темном костюме, элегантный, как Ален Делон, ведя под руку...
Иван, собственно, и не заметил, как одета невеста. Что-то стукнуло у него в самом центре груди, и зал поплыл перед глазами. Четко он видел только-ослепительную, сверкающую, переливающуюся белизну, увенчанную столь же ослепительным красно-золотым сиянием и сбоку, периферийно – высокую темную фигуру Павла.
Под вспышки фотоаппаратов новобрачные не спеша прошли к центру пространства перед креслами, остановились напротив женщины в алом и повернулись к ней лицом.
Музыка смолкла.
– Дорогие Татьяна Всеволодовна и Павел Дмитриевич, – зычным голосом начала женщина.
Ивану довелось побывать, в общей сложности, на пяти-шести бракосочетаниях – в основном сокурсников, да еще Нельки, подруги жены, которая полгода назад вышла замуж за лысого прораба Владимира Николаевича. Церемонии проходили то во Дворце на Петра Лаврова (антураж, "широкая нога", шампанское, заказные "Волги" с ленточками – зато ощущение конвейера, вереницы брачую-щихся, толпы родственников и друзей, оклики готовых сорваться в истерику служительниц: "жених Иванов!", "невеста Петрова!", случается путаница с именами, с фотографиями, с документами), то, как у них с Таней, в районном загсе (не так пышно, зато спокойно, уважительно, без конвейера – правда, женихи и невесты чаще за тридцать, редко кто по первому разу, многие с детьми, а то и внуками). Речи, однако, произносятся везде одинаковые. Здесь же "ритуалыцица" произносила текст явно нестандартный и, несмотря на всю вышколенность, заметно волновалась:
– ...и наш великий город имеет полное право гордиться, что именно здесь, на этих берегах, появились на свет, выросли и обрели друг друга наши замечательные молодожены, не побоюсь этого слова, лучшие из лучших, двигатели двигателей, как сказал великий Чернышевский: прекрасный спортсмен, мужественный первопроходец, выдающийся ученый Павел, сочетающий в себе все лучшие качества, которые подразумевает слово "мужчина", и ослепительно прекрасная Татьяна, словно бы сошедшая к нам с нетленных полотен великих мастеров и воплощающая дух вечной женственности...
"Екатерина Великая" закончила речь под бурные аплодисменты зала. Она сама до того растрогалась, что, когда молодожены, обменявшись кольцами и поцелуем, подошли к ней поздравляться, расцеловала обоих, перегнувшись через стол, и тут же убежала, вся в слезах. Сладкие слезы умиления стояли и в глазах дамы в черном, к столику которой подошли расписываться Таня с Павлом. Потом туда же подозвали Ивана и Анджелу – свидетеля со стороны невесты. Дрожащей рукой Иван дважды где-то расписался, крепко обнялся с Павлом, приговаривая: "Поздравляю, поздравляю", повернулся – и оказался лицом к лицу с Таней. Она взяла его за руки и сама поцеловала в губы. У Ивана земля закружилась под ногами, он сумел лишь еще раз буркнуть: "Поздравляю", схватившись за спинку кресла.
А Павла и Таню уже обступали родные, друзья. Ивана оттирали от них все дальше. И он вернулся к своему креслу.
– Все хорошо делал, – сказала ему Марина Александровна, – только вот костюмчик у тебя не очень.
– Из старого вырос, а на новый денег нет, – отдышавшись, сказал Иван.
Музыканты заиграли свадебный марш Мендельсона. Все расступились перед новобрачными, открывая им дорогу.
– Иди, – подтолкнула Марина Александровна Ивана. – Наше место сразу за ними. Сейчас все выйдут в фойе. Молодые поднимутся на второй этаж, а ты перед лестницей остановишься. Дальше я скажу.
Уже в фойе, взойдя на вторую ступеньку лестницы, по которой поднимались Таня с Павлом и родители (точнее, трое родителей и один и.о.), Марина Александровна повернулась к веренице и возвестила:
– Товарищи! Сейчас объявляется перерыв на пятнадцать минут. Затем каждый из вас получит возможность лично поздравить молодых в Голубом зале, после чего там же начнется торжественный ужин! Спасибо за внимание!
Гости бродили по фойе, ошарашенные увиденной церемонией, курили, вполголоса обменивались впечатлениями.
Иван вышел подышать на крыльцо. Тут же следом за ним устремился Неприятных.
– Ни фига себе! – оглянувшись, сказал он. – Во дают! Прям не свадьба, а это... коронация какая-то...
– Да уж, – рассеянно отозвался Иван. Перед глазами у него не меркло белоснежное сияние... Да, кому-то в жизни дается все – сила, характер, обаяние, интересная работа. И лучшие в мире женщины...
– Иван, вот ты где! – в дверях показалась Марина Александровна. – Сейчас поздравлять начнем. Ты в первых рядах. Цветы где, подарок?
– Ой, я в зале, кажется, оставил.
– Господи! Так что ж ты? Одна нога здесь, другая там – и тут же ко мне.
В фойе и на мраморной лестнице, широким завитком поднимавшейся на пол-этажа, распорядители в голубых лентах, заглядывая в списки, выстраивали гостей по некоему заранее обозначенному ранжиру. Марина Александровна подвела Ивана наверх, к самым дверям, рядом с благоухающей Анджелой и разношерстными родственниками мо-о лодых, но впереди наиболее солидной группы гостей – явно сослуживцев Дмитрия Дормидонтовича с женами. Сам же Дмитрий Дормидонтович стоял чуть поодаль и казался несколько встревоженным, что вполне соответствовало обстановке.
Послышалась тихая музыка, и дубовые двери неслышно распахнулись.

В единственной на весь район церковке заканчивалась панихида. Тщедушный поп прохаживался вдоль поставленного на козлы гробика, махая кадилом и нараспев приговаривая:
– Упокой, Господи, душу раба твоего Петра и прости ему все прегрешения, вольные и невольные.."
"Какие там прегрешения? – думала Таня. – Ничего-то он не успел, только болел и мучился..."
Со спокойного воскового лица Петеньки сошел кривой, идиотический оскал, навсегда закрылись мутные и бессмысленные глазенки, скрюченные ручки и ножки спрятались под голубым покрывалом. В эти часы он казался нормальным ребенком, милым, как все спящие дети.
Таня стояла в ряду женщин, одетых, как и она, в темное и прикрывших головы черными платками, склонив голову и держа в левой руке горящую свечку. Правой рукой она крепко держала за локоть дрожащую неуемной дрожью Лизавету и лишь иногда отпускала ее, чтобы перекреститься.
Закончив, поп отозвал ее в сторонку, показал, как надо, уже на кладбище, высыпать на гробик освященной землицы, дал бумажку с молитвой, которую надо было положить в руки усопшему, собрал свечки. По его команде четыре угрюмых мужика подняли легкий гробик и понесли из церкви. Следом за ними черной стаей двинулись женщины. За оградой ждал выделенный птицефабрикой автобус. Предстояло еще ехать в обратный путь, за тридцать с лишним верст, на хмелицкое кладбище.
В автобусе Лизавета сидела молча, прямо, не сводила сухих, невидящих глаз с крышки гробика, поставленного между рядами сидений. Таня же не сводила глаз с сестры. И даже не обратила внимание, что взгляды большинства женщин и всех, за исключением шофера, мужчин прикованы к ней самой.
Гости вереницей проходили мимо виновников торжества, говорили им всякие теплые слова, целовались, обнимались, вручали подарки, которые затем передавались распорядителям и уносились куда-то. Потом, в том же порядке, гостей препровождали к длинным поставленным "покоем" столам, и каждый оказывался возле места, отмеченного карточкой с его фамилией, именем и отчеством. На столе рядом с карточками стояли столовые приборы кузнецовского фарфора (три тарелочки стопкой, увенчанные конусом льняной салфетки, и одна отдельно, для хлеба), наборы ножей и вилок в определенной последовательности и по шесть хрустальных емкостей разной формы и размера. Кроме этих приборов, на столах симметрично и довольно плотно расположились некие круглые и овальные предметы, прикрытые белыми и серебристыми крышками. О том, что скрывалось под каждой крышкой, можно было только догадываться.
Именно по этому залу павильон и получил название Голубого. Светлый паркет устилали голубые дорожки, стены от пола до мраморного пояска под самым потолком были убраны голубым шелком, окна занавешены плотными голубыми портьерами. Потолок, лишь "освежавшийся" со времен князя, являл собой зрелище голубого неба с нежными кучевыми облаками, пухлыми купидонами, резвыми нимфами и прочими приятностями в стиле рококо. У противоположной от столов стены располагалась невысокая сцена, гдеовсе тот же оркестр с дирижером в сером фраке негромко, для фона, наигрывал мелодии из популярной классики. Помимо той, главной, двери, в которую вошли гости, в зале имелось еще несколько дверей за бархатными голубыми занавесами.
Последними к самым почетным местам во главе центрального стола подошли герои дня в сопровождении родителей. Музыка заиграла громче, внушительней. Те из гостей, которые успели сесть, встали. Музыка резко смолкла. Все замерли. Наступила мертвая тишина.
– Дорогие товарищи, друзья! – Голос Марины Александровны звучал громко, взволнованно. – Слово для приветствия молодоженам имеет... – Она выдержала многозначительную паузу, – Григорий Васильевич Романов!!!
Короткий вздох изумления – и бурные, дружные аплодисменты.
Над дверью сбоку от сцены взметнулся занавес, и в зал вошел невысокий, довольно плюгавый мужчина, лицом, известным всей стране по портретам, напоминавший пожилого зайца. Он немного постоял, приветственно, словно на первомайской трибуне, подняв руку, а потом быстро вышел в центр зала. Аплодисменты перешли в овацию.
Мужчина махнул рукой, и тут же стало тихо. – Нашли кому хлопать, – с притворной укоризной произнес он. – Разве мне сегодня надо хлопать? Вот кому сегодня надо хлопать! – Он указал на Павла с Таней.
Все обернулись к молодоженам и захлопали с новой силой. Романов, по обе стороны которого материализовались двое крепких молодцов, двинулся к ним. Гости, мимо которых он проходил, разворачивались и, вжимаясь тылами в стол, сопровождали товарища Романова взглядами и аплодисментами. Романов обнял Павла и явно не без удовольствия расцеловался с Таней, приподнявшись для этого на цыпочки. Встав между молодыми, он обвел взглядом присутствующих.
– Я ведь этого шмендрика еще вот таким помню, – начал он, показывая куда-то вниз, под стол. Павел кашлянул. – А теперь вот поди ж ты... Длинный, серьезный вымахал, и вона какую кралю себе отхватил! – Романов хихикнул и посмотрел на Чернова. – Что, Дормидонтыч, завидки берут? Эх, были когда-то и мы рысаками...
Он обогнул Павла и обнялся с Дмитрием Дормидонтовичем.
В эти секунды за спинами гостей выросли фигуры официантов в черных фраках. В стопочках, как по мановению волшебной палочки, образовалась прозрачная водка, а в хрустальных стаканах – настоящая американская кока-кола, которую официанты разливали, выставляя напоказ коричневые витые бутылочки.
В одной руке у Романова сама собой появилась большая рюмка, а в другой – стакан с шипучей минералкой, которую налили только ему.
– Здоровье наших молодых! Совет да любовь! – выкрикнул он и осушил рюмку. То же самое сделали и все присутствующие, кроме Павла с Таней и еще Ивана, который в самое последнее мгновение переменил руку и хлебнул темной кока-колы.
– Горькая, однако ж, водочка попалась! – подмигнув, заметил Григорий Васильевич. Все мгновенно подхватили намек и стали скандировать: "Горько! Горько!"
Губы Павла и Тани слились в долгом поцелуе. Пока все смотрели на них, Романов тихонько вышел в дверь, расположенную за центральным столом.
После первого тоста торжественно внесли подарок от первого секретаря – большую красивую коробку, в которой оказалась пара огромных пивных кружек с крышечками, изображением медведя и надписью "Berlin, Hauptstadt der DDR". Все снова захлопали, маскируя недоумение, вызванное странным подарком.
Потом слово взял председатель горисполкома. Довольно официально поздравив молодых и пожелав им крепкого здоровья, успехов в труде и семейного счастья, он вручил свой подарок – ключи от квартиры в только что отреставрированном старинном домике возле Никольского собора. И вновь аплодисменты, на сей раз совсем с другим значением – вот это подарок так подарок!
– Лев Николаевич, на новоселье вы наш первый гость! – сказала Таня, расцеловавшись с мэром.
Потом Марина Александровна в очередь с Адой зачитывали телеграммы – сначала из ЦК от Кириленко и Долгих, потом от академика Рамзина (на таком порядке настоял утром Павел), потом от трех союзных министров, от директора "Уралмаша" Рыжкова и других руководящих работников, потом выборочно, что повеселее. После этого предполагалось приступить собственно к банкету, но тут вылез брат Лидии Тарасовны, отставной заслуженный чекист, и понес такую околесицу, что всем стало тоскливо. Оголодавшие гости накинулись на воистину царское угощение, разносимое проворными бесшумными официантами. Невозможно перечислить даже малой доли тех яств, которыми потчевали гостей. Скажем только, что здесь было все, что могла пожелать душа советского человека образца 1977 года, и еще кое-что, чего она пожелать не могла в силу полного неведения.
Столь же блистательна была и культурная часть программы, начавшаяся, как только гости заморили первого червячка. Пела старинные романсы Галина Карева. Сменяли друг друга Валентина Толкунова и Валерий Ободзинский (Иван невольно вспомнил об Оле и Поле – вот бы порадовались девчонки!), Ирина Понаровская и Альберт Асадулин. В промежутках публику веселили известные пародисты и юмористы, причем особый ажиотаж вызвало появление самого Михаила Михайловича Жванецкого с его тогда уже прославленным пухлым портфельчиком. Естественно, концерт шел не единым блоком, а по частям, с многочисленными перерывами на тосты, закуски и горячее. Несколько раз менялся оркестр, а в большом перерыве между горячим и десертом место на сцене прочно занял известный джаз-оркестр, побаловавший присутствующих отменным набором быстрых и медленных танцевальных мелодий, от вальса и танго до наисовременнейшего рока.
Иван танцевал с упоением и все подряд, сжигая в танце многократный избыток калорий, который он теперь не мог сжечь алкоголем. Ближе к концу этого сказочного вечера он развеселился от души, скакал молодым архаром, развлекал анекдотами и стихами Анджелу, других совершенно незнакомых ему девиц и молодых дам. Но, как и во время торжественной части, стоило лишь его взгляду упасть на невесту, в нем загоралось необъяснимое и непреодолимое волнение – безотчетное чувство, которое он не испытывал уже больше года, став-.шее от отвычки особенно сильным. И одновременно вскипала лютая, постыдная и необъяснимая зависть к Павлу... Поэтому он старательно избегал смотреть в сторону новобрачных и, как бы ни было здесь весело и замечательно, уехал одним из первых, по просьбе матери прихватив с собой вконец окосевшего Шурку Неприятных. За это Марина Александровна организовала им бесплатную доставку по домам на казенной черной "Волге".
Молодоженов провожали под народную обрядовую. Галина Карева без музыкального сопровождения пела свадебную величальную:
Ой-ка, глядь, лебедушка плывет,
Черный ворон нашу Танюшку ведет.
Плачьте горькими, горючими слезами,
В дом свекровушки невестушка идет.
Павел вел под руку Таню к выходу. Она низко опустила голову. Перед глазами все плыло – с того самого мига, как задумала дать Павлу первому ступить на ковер свадебного зала, но споткнулась на самом пороге, и ее нога первой коснулась красной дорожки. И все пышное торжество словно прошло мимо сознания, хотя вроде бы его не теряла. Но была близка. Удивительно, что ее пред обморочного состояния не заметил никто. Разве что Ванечка Ларин, непутевый друг Павла, свидетель. Он не сводил с нее удивленных глаз, пока его не оттерли в сторонку... Странный он был сегодня. Ни разу не подошел, слова не сказал, танцевать не пригласил. Заметив на себе ее взгляд, сразу отводил глаза, будто и не глазел вовсе...

За поминки стыдиться не приходилось. И кутьи хватило, и киселя, и воя, и причитаний. Бабы несли кто курей, кто сальца, кто огурцов, крестились на жестяную иконку Всех Скорбящих Радости, выданную Тане священником и поставленную на полочку в красном углу, выпивали, закусывали, ревели в голос. Все как одна приговаривали: "Смирный па-ренечек был, да ласковый!" Будто и не они чурались его, убогого, при жизни, не шептались: "Хоть бы Бог прибрал поскорее!"
В городе такое поведение воспринималось бы как чистой воды лицемерие, но здесь это совсем не так. Добросовестно, от всего сердца исполнялся тысячелетний обряд. Плач и стенания предназначены были умилостивить отлетевшую душеньку, чтобы ходатайствовала она перед Господом о тех, кто пока еще остался внизу. Примерно так подарками и наговорами задабривают домового, дворового, банную бабушку. К самой же смерти отношение здесь спокойное и деловое. Это для техногенной цивилизации смерть патологична, ненормальна, как ненормален вышедший из строя лифт. Для тех же, кто еще не выпал из природных ритмов, нет ничего более естественного. Тем более, в данном случае – ясно же было, что Петенька не жилец, как не жилец теленок, родившийся о двух головах... Совсем древняя баба Саня, обнимая плачущую Лизавету, приговаривала:
– Не горюй, милая, еще воздается тебе за страдания. Ангелом Божьим вернется к тебе твой Петенька, осенит белым крылышком. И зацветет ленок, травка незаметная...
Мужики сидели серьезные, кивали, поддакивали бабам, между собой вполголоса переговаривались на солидные темы – хозяйственные или внешнеполитические, – но все больше поглядывали на Таню. Напряжение, вызванное похоронными хлопотами, понемногу отпускало ее, и она не без удовольствия ловила на себе мужские взгляды. Не укрылось от ее внимания и то, как погрузневшая, беременная Тонька Серова – предмет детской зависти – с досадой ткнула локтем мужа-зоотехника, чтобы переключить его внимание на себя, законную.
Когда кончилась водка, сам собой появился мутный, припахивающий дрожжами первач. Однако закончили чинно, как и начали. Никто не подрался, не наскандалил, не ударился в пляс, а из песен пели только протяжные – про удалого Хас-Булата, про хуторок. Разогретая обильной едой и двумя стопками покупной вишневки, Таня пела вместе со всеми и, лишь заканчивая "Ах, зачем эта ночь..." с удивлением сообразила, что давно уже поет одна.
Остальные сидели молчком и сосредоточенно слушали.
– Это да! – не выдержал зоотехник, когда Таня смолкла.
– Эх, говорила я тебе, Лизавета, надо было Танечку в музыкальное отправлять. Голосина-то какой стал матерый, – заметила учительница Дарья Ивановна.
– Да уж не чета этим размалеванным, что в телевизоре скачут, – подхватил участковый Егор Васильевич, поедая Таню замаслившимися глазками. – Ни кожи ни рожи, орут, как кошки драные. Одно слово – актерки!
– Татьяна! – с пафосом проговорил завклубом Егоркин. – Возвращайтесь и живите здесь! Кто может по достоинству оценить ваши дарования в этом бездушном городе? Каменные джунгли...
– Это в Америке джунгли, – перебила начитанная Тонька. – А в Ленинграде у Таньки все хорошо. Квартира, учеба, муж директор...
– Редактор, – тихо поправила Таня. Упоминание об Иване было ей неприятно.
– Эта птица другое гнездо совьет... – вдруг пробурчала баба Саия.
Разошлись в десятом часу. Соседки помогли Лизавете с Таней перемыть посуду, прибрать в горнице, отобрали для внучат оставшееся после Петеньки барахлишко.
Проводив гостей до калитки, Таня вернулась в дом. Лизавета сидела за пустым столом и смотрела на тарелочку, на которой стояла накрытая кусочком хлеба стопка водки.
– И фотографии ни одной не осталось, – сказала она. – Не могла я его, такого... Ты вот что, Танька... Не говорила я тебе, но осталась у нас после матери Валентины вещичка одна, красоты редкостной. Загадывала на свадьбу тебе, да за Петенькой-то и позабыла совсем. Теперь вот вспомнила. Хоть и запоздалый подарок, но на память добрую. Совет да любовь... – Лизавета всхлипнула.
– Не надо. Пусть у тебя остается.
– Да на что мне здесь? Коров пугать разве. Прими.
– Не время еще...

0

32

VIII

Голый Павел сидел на краю ванны и, брезгливо держа письмо двумя пальцами, перечитывал его. Это неправдоподобно гнусное, омерзительное послание с утра жгло его сердце через карман парадной шелковистой рубашки, куда он, неизвестно из какого мазохизма, спрятал его, одеваясь на свадьбу. Оно терзало его душу, и когда он ехал с праздничными, взволнованными родителями в Голубой Павильон, и когда стоял на парадном крыльце, дожидаясь невесту, и когда, подбежав к желтым "Жигулям", схватил ее и жадно поцеловал, помяв фату и немного – прическу, и когда они томились в элегантном боковом вестибюле, слушая гул прибывающих гостей из смежного зала, и когда шли под торжественную музыку к... не к алтарю, конечно, но как бы это назвать?.. И только когда его, а потом и ее губы прошептали "да", и он склонился к ее обтянутой белой перчаткой руке, надевая на безымянный палец кольцо, вдруг отпустило, точно рассеялось бесовское наваждение. И весь вечер он был счастлив и возбужден, он любил всех – и даже мерзкого ростовского дядьку, но братской и сыновней любовью, а ее он любил особо, как никто никого и никогда.
Когда, уже ночью, выехав на проспект, черная обкомовская "Волга" развернулась не к центру, а на север и за мостом свернула налево, в сторону от их дома, он уже точно знал, куда их везут, – в Солнечное, на отцовскую дачу, туда, где прошлой зимой праздновали другую свадьбу, конспиративно-молодежную свадьбу Ванечки и Танечки Лариных. Эх, и хорошо же было тогда! А сейчас – тоже хорошо, только совсем иначе, и не только потому, что на этот раз все происходит с ним самим. Он довольно и тихо засмеялся, и Таня посмотрела на него вопросительно и весело.
– А Ванька смешной, правда? – спросил он в объяснение.
– Как всегда, только толстый... По-моему, товарищ Романов смешнее.
– Тоже как всегда. Доедем – обязательно выпьем за Берлин, столицу ГДР.
– А когда Зайков ключи достал, я вообще чуть не упала. Слушай, ты хоть догадывался?
– Ни сном ни духом. Я вполне настроился, что мы первое время поживем у Ады.
– Завтра обязательно сгоняем к Никольскому, посмотрим, что за квартира. Ты адрес взял?
– Никуда мы не поедем ни завтра, ни послезавтра. Эти три дня мы будем только вдвоем, как на необитаемом острове.
Они прижались друг к другу в крепком затяжном поцелуе.
Машина подъехала к воротцам дачи и, посигналив фарами, остановилась. Шофер распахнул дверцу на Таниной стороне и помог ей выйти.
– Минуточку, ребята, – сказал он и побежал к крыльцу.
Постояв секунду, Павел легко подхватил Таню на руки и понес к дому.
Шофер отворил дверь, широко раскрыл ее и, улыбаясь, отступил в темноту.
– Спасибо! – через плечо сказал Павел и перенес Таню через порог.
Как только он сделал первый шаг в прихожую, во всем доме вспыхнул свет, а из гостиной полилась чарующая мелодия – вальс из "Маскарада". Таня, смеясь, соскочила с рук остолбеневшего Павла.
– Это дядя Саша в будочке рубильник включил, – пояснила она. – Моя идея. Музыку тоже я выбирала. Нравится?
Павел молча любовался ею.
– Испортила сказку, да? – Она засмеялась, взяла его за руку и повела в гостиную.
– Садись. – Таня подтолкнула его в кресло возле журнального столика, на котором стояли вазы с апельсинами, яблоками, бананами, шоколадными конфетами и миниатюрными пирожными, громадная оранжевая свеча-шар, два бокала и бутылка шампанского. – Сейчас создадим интим.
Кружась по комнате, она поочередно гасила лампы, убавила громкости на магнитофоне, зажгла две свечи на пианино. Павел сидел и зачарованно следил за колыханиями ее пышной юбки. Она нагнулась над столом, щелкнула зажигалкой, зажгла оранжевую свечу и плюхнулась в кресло напротив.
– Вот, – удовлетворенно сказала она. – Наконец-то одни. Теперь открывай. Или принести совсем холодненькую ?
Он смотрел на нее блестящими глазами и молчал.
– Это в том смысле, что нельзя ли сразу наверх? Нельзя! До того я требую продолжения банкета!
Она звонко и заразительно засмеялась, и вслед за ней засмеялся Павел, выпадая из транса.
– Ваше слово – закон, повелительница. Тем более что после танцев и автомобильной прогулки я и сам умираю от голода и жажды...
И только через два часа они, хохоча и спотыкаясь на узенькой лестнице, поднялись на второй этаж, в родительскую спальню.
– О-о! – сказала Таня, взглянув на широкую и высокую кровать, освещенную приглушенным розовым светом торшера, на откинутый уголок пухового одеяла, на два новехоньких махровых халата, аккуратно сложенных на стульях по обе стороны кровати. – Чур я первая в ванную!..
И вот, когда он, насвистывая, снимал с себя рубашку, из кармана выпало то проклятое письмо, о котором он и думать забыл. Мятый, заляпанный чем-то красным бланк советского представительства в венской миссии ООН, машинописный текст со множеством опечаток и забитых косой скобкой букв.
"Здорово, Поль, а также хэлло, сервус, чюсс и санбыйну!
После очередного скучнейшего аляфуршета мы с коллегами решили несколько добавить в одном милом заведении и еще чуть-чуть на дому. Потому пишу тебе, откровенно говоря, пьяный, и благодари бога, что пьяный, а то и вовсе не написал бы и предоставил тебе самому загибаться от собственного (твоего то бишь) идиотизма. Цени – только ради тебя, друга и учителя, иду вразрез со всеми своими принципами и, будучи говном только на три четверти, рискую оказаться в твоих глазах говном полным – за самый, без сомнения, благородный поступок в моей отнюдь не благородной биографии. Конкретно – за отчаянную попытку вытащить тебя, последнего нескурвившегося человека, из ямы, в которую ты радостно летишь.
Намедни позвонила мне наша чертоспасаемая Адочка и, ликуя, поведала, что в самом ближайшем будущем нам с тобою суждено породниться через некую миловидную особу, известную нам обоим, – поверь, известную мне несколько больше, чем тебе.
Так вот, любезный Павел Дмитриевич, при всем моем уважении и братской любви от такого родства я решительно отказываюсь и тебя с данным предстоящим событием столь же решительно НЕ ПОЗДРАВЛЯЮ. Будь на твоем месте кто другой, я сказал бы – в добрый час, и горите синим пламенем! Но тебе... тебе я настоятельно рекомендую выбрать подходящую минуточку и задать этой очаровательной особе несколько тривиальных вопросов:
1. Правда ли, что уже в нежном школьном возрасте она тайком от всех путалась с матерым уголовником, паханом большой шайки, при этом совмещая, как говорится, приятное с полезным, так что на свою долю хабара могла позволить себе иметь то, что мы с тобой и посейчас иметь не можем?
2. Правда ли, что когда этого уголовника со всей шайкой повязала наша доблестная милиция, она перешла на содержание к одному крупному деляге, который, помимо прочих благ, отвалил ей автомобиль "Жигули" и путевочку в роскошный круиз вокруг Европы? За какие услуги? Можно лишь догадываться.
3. Наконец, правда ли, что, возвратясь из оного круиза и замаявшись от временного безделья и безмужчинья, оная особа вступила в интимную связь с вашим покорным слугой и собственным родным братом, каковая связь длилась до самого моего отбытия по месту службы, то есть сюда, на уютный дунайский островок?
4. Что, братец Поль, говнищем оказался братец Ник?
Ты сначала задай этой тихушнице три основных вопроса, а потом на дополнительный ответишь сам.
Все. Трезвею. Пока не протрезвел окончательно, бегу опускать цидульку в почтовый ящик. Если не успею – порву на мелкие клочки. Прощай".
Павел обхватил голову руками и тихо застонал. Какая гнусь! Липкая гнусь, во второй раз посягающая на его любовь? Что за судьба! Что за адское повторение все тех же обвинений – уголовщина, половые связи, влиятельные покровители... Нет, нельзя, нельзя верить, ни капельки нельзя, даже если допустить, что это правда, а не подлый пьяный бред! Если такова правда, то мне не нужна такая унизительная, позорная правда! Лучше неведение, даже ложь... Впрочем, где тут ложь? Ложь – это подметное письмо, сочиненное в алкогольном бреду извращенным подонком, завистливым, похотливым и бездарным! А правда – она там, ждет в спальне, прекрасная, ангельски чистая правда...
Павел порвал письмо на мелкие клочки и спустил в унитаз, держа ручку до тех пор, пока последний обрывок не ушел в трубу... Он встал под душ, намылил мочалку и стал энергично растираться ею. Особенно тщательно он протирал руки, державшие письмо, и глаза, его читавшие... Это даже не ложь! Этого не было – не было никогда, померещилось и сплыло...
Когда она вышла из ванной в ослепительном пеньюаре, Павла еще не было. Долго что-то плещется. Тане это было приятно, а кроме того, она бы с удовольствием оттянула минуту близости. Была бы их жизнь вообще без этого. Как хорошо, как красиво жили бы с Павлом... Но что уж тут поделаешь. Любишь кататься... Преодолевая парализующую вибрацию в низу живота, легла на широкую кровать, откинула одеяло... Сейчас откроется дверь и... Улыбнуться и сказать что-нибудь приветливое. Что-нибудь...
Он вытерся, облачился в новый халат, аккуратно пристроил брюки, рубашку, галстук и пиджак на распялку, которую повесил на высокую вешалку у входа в спальню, и открыл дверь.
Горел розовый торшер. Пахло медом и полевыми цветами. Таня лежала под одеялом и читала. Услышав скрип двери, она подняла голову, отложила журнал и не спеша откинула с себя одеяло.
– Что так долго, муженек? Вот она я...
– Притомилась, Танечка? – замерев на пороге прохрипел в ответ.
Она кивнула. Ноги и вправду гудели.
– Ничего. – Таня сжалась в комок.
Сейчас подойдет и опустится на колени. Он поерошил распавшиеся по плечам ее волосы, подержал кудрявую прядку в ладони, медленно спустился к ногам.
– Ты... – не то спросил, не то удивился. Его руки распускались в еле сдерживаемых движениях. Павел уже не слышал ее, тяжело дышал, срывал корявыми движениями поясок на халате и даже не взглянул на белье, сбрасывая в беспорядке под ноги. Зачем-то расстегнул застежку чулка, и так, со спущенным, притянул слабо упирающуюся Таню к себе. Его рот впивался в ее губы. Сопя, навалился всей тяжестью своего веса. "Вот тебе и крышка гроба!" – ахнула про себя Таня, и дикая, пронзающая ее плоть боль захлестнула, опрокидывая в глубокий обморок...

0

33

27 июня 1995

Иван Павлович опасливо подошел к длинному столу, высмотрел себе бутерброд поскромнее и стал приглядываться к бутылкам. На столе стояло в основном вино – красное, белое, одна бутылка с коньяком. Иван Павлович несколько расстроился, но тут же сообразил заглянуть в холодильничек. Там было пиво нескольких сортов, пузатые бутылочки с минеральной водой "Перьев, банки с кока-колой. На отдельной полочке лежала запотевшая бутыль водки. Иван Павлович без труда отыскал на столе ключ и откупорил ледяную шипучую минералку. После бутерброда и воды он чуть осмелел, положил себе салата, открыл банку колы. Потом направился к столу с сигаретами, распечатал "Мальборо" ("Беломор" остался в кармане плаща), озакурил и, как ни странно, даже не раскашлялся.
Хотя он по-прежнему ничего не понимал, ситуация начинала ему нравиться. Он даже забыл о потрясении, пережитом по пути сюда.
Постояв возле окна и полюбовавшись заливом, Иван Павлович вернулся к длинному столу, подцепил бутербродик с икрой и, жуя, возвратился к столу с журналами, уселся в невысокое мягкое кресло, закурил вторую сигарету и принялся рассматривать в журнале картинки с фауной Африки.
Через несколько минут в прихожей раздались голоса, дверь открылась, и вошла японка в кремовом костюме в сопровождении на редкость своеобразного господина – длинного, с развинченной походочкой, в коричневом пиджачке, расшитом голубыми бабочками, с редкими длинными локонами, сквозь которые просвечивала розовая лысина. Через всю комнату до Ивана Павловича донесся запах крепких приторных духов. Ларин передернулся.
– "Господи, – подумал он. – Неужели это и есть доктор Розен?"
Но тут же с облегчением убедился, что это не так.
– Миссис Розен просит извинения за некоторое опоздание, – тем же деревянным тоном произнесла японка. – Пока можете закусить и отдохнуть.
– Но... – начал деятель с бабочками, но за японкой в кремовом костюме уже закрылась дверь.
Гость пожал плечами, окинул Ивана Павловича индифферентным взглядом и, виляя бедрами, направился к длинному столу. Там он без долгих раздумий налил себе полстакана коньяку, залпом выпил, уселся, навалил себе в тарелку салата и бутербродов и принялся довольно шумно закусывать.
Иван Павлович сделал вид, что погружен в чтение, а сам настороженно следил за незнакомцем. Тот налил себе еще коньяку и теперь прихлебывал его, вперив взгляд в пространство и, к счастью, не проявляя никаких поползновений вступить с Лариным в контакт.
"Однако, нервничаешь, братец пидор, – не без злорадства отметил Иван Павлович. – А я вот спокоен. Спокоен и бодр, и готов к любым неожиданностям".
И первая неожиданность не заставила себя ждать: не успев даже додумать эту мысль до конца, Иван Павлович привалился к спинке кресла и сладко заснул.
Сначала ему явилась Таня. Потом – Таня...

0