www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Санта Барбара - 3. Генри Крейн, Александра Полстон. Книга 1.


Санта Барбара - 3. Генри Крейн, Александра Полстон. Книга 1.

Сообщений 21 страница 40 из 48

21

ГЛАВА 5

В пятидесяти милях к северу от Нью-Йорка. Бриджпорт — типичная одноэтажная Америка. Некоторые сведения о Лоуренсе Максвелле. Вилла с дорическими колоннами на окраине Бриджпорта. Тайна миллионера. Сердечные болезни не обходят стороной даже самых состоятельных людей. Ночь приносит избавление от боли.

Огромную старинную виллу с дорическими колоннами, построенную еще в колониальные времена, и теперь принадлежавшую миллионеру Лоуренсу Максвеллу, в Бриджпорте знал каждый. Никто уже давно не задавался вопросом, каким образом был нажит этот капитал. Этот вопрос не существовал просто потому, что все знали: Максвелл может все. Таких людей, как он, в провинциальном городишке Бриджпорт было совсем немного, их можно было сосчитать по пальцам одной руки. Такие люди, как Максвелл, были на виду и в то же время никто ничего определенного о них не знал. Максвелл мог с одинаковым успехом торговать акциями компании по озеленению цветущих лугов Аляски, либо заниматься производством многоразовых детских подгузников. Вполне возможно, что этим он тоже занимался. Однако это уже не имело особенно существенного значения.
Главное, что Максвелл был богат. Он мог купить сенат, конгресс, участок под застройку на луне, пробурить скважину в Саудовской Аравии.
Лоуренс Максвелл чувствовал себя абсолютно независимым и делал только то, что нравилось и приносило удовольствие ему одному. Для него как бы не существовали все остальные. Люди вокруг могли совершенно исчезнуть, не оставив от себя никакого следа, и даже после этого Максвелл не вспомнил бы о их существовании. Это был человек, которого интересовали только собственные страсти и переживания. Разбогатев пару десятков лет назад, он уже давно жил своей собственной, мало кому известной жизнью.
Возможно, именно потому он и поселился в Бриджпорте, что в таком городе как Нью-Йорк был всегда на виду. Ему не слишком хотелось привлекать к себе излишнее внимание кого бы то ни было — прессы, женщин-вампиров, постоянно возникавших неизвестно откуда жуликов и прочей, тому подобной братии.
Оставив себе квартиру на Манхэттене, он изредка наезжал в Нью-Йорк, главным образом, для того, чтобы решить дела, касающиеся юридического оформления кое-каких сделок, а также навестить фешенебельные магазины.
Однако главной целью подобных поездок в Нью-Йорк для Максвелла в последнее время были аукционы и распродажи предметов антиквариата и искусства. Отличавшийся замкнутостью и сдержанностью миллионер совершенно преображался на этих аукционах. Словно азартный мальчишка, он торговался до последнего за каждый понравившийся ему предмет. И не бывало такого случая, чтобы Лоуренс Максвелл приехал домой из Нью-Йорка без прекрасного приобретения.
Мало кто в последнее время бывал на его шикарной вилле, потому что он очень не любил пускать в свои владения посторонних.
Но если бы кто-то смог оказаться за мраморными дорическими колоннами, он, конечно, был бы поражен великолепием внутреннего убранства: высокие стены были украшены старинными голландскими гобеленами, изображавшими жанровые картины из жизни крестьян семнадцатого века. В специально пристроенной к дому галерее висели картины, рисунки и офорты, которые могли бы стать украшением любого музея. Чего стоили два офорта Рэмбранда, которые Максвеллу удалось перехватить и увезти прямо из-под носа митрополита музея. И хотя покупка эта обошлась Максвеллу в пять миллионов долларов, он ничуть не жалел истраченных денег.
На базальтовых постаментах стояли старинные вазы голубого китайского фарфора, а также мраморные античные амфоры.
Мало было счастливцев, побывавших в доме Лоуренса Максвелла. И уж точно, никому из посторонних не приходилось бывать в спальне хозяина. Он берег ее как зеницу ока, никого даже близко не подпускал к ее двери. Многие, и не только посторонние, не бывали здесь. Временами Лоуренс не пускал сюда даже прислугу.
Что находится за массивными, украшенными резьбой дверями из мореного дуба знали немногие. Туда имела право входить по утрам только секретарша, но лишь в тех случаях, когда необходимо было доложить о срочных сделках.
Проблема состояла в том, что сам мистер Максвелл не каждое утро мог самостоятельно подняться с кровати. И дело было отнюдь не в старческой немощи, поскольку Максвелл находился сейчас в том возрасте, который считается, например, возрастом расцвета политика.
Объяснение было простым. Лоуренса Максвелла уже давно мучила болезнь сердца, которую он старался тщательно скрыть от окружающих. Никто из компаньонов никогда не видел Максвелла усталым, он всегда изображал бодрый вид. И только его лечащий врач знал о том, что Максвелл тяжело болен.
Однако, очевидно, в адвокатской конторе «Эрл Карлайн энд Коддингтон» догадывались о чем-то подобном, хотя миллионер не посчитал нужным сообщить о своем заболевании даже им. Возможно, о его болезни знал личный адвокат, однако эту тайну он унес в могилу.
Лечащий врач Лоуренса Максвелла говорил, однако, что с такой болезнью можно прожить еще двести лет. Хотя этому мог поверить лишь большой оптимист, поскольку приступы все чаще и чаще мучил и Максвелла, он старался игнорировать все неприятное и верил в то, что его ожидает прекрасное будущее. Он поступал так, как часто делают маленькие дети, которые предпочитают скрываться от опасности, прикрывая ладошками глаза — раз, и ничего нет. Однако на самом деле все было не так.
Конечно, существовали всякого рода ограничения, которые Лоуренсу Максвеллу прописал его врач Роберт Бетран. Ограничения эти касались, в первую очередь еды, выпивки и развлечений с женщинами.
Доктор Бетран всегда предупреждал Максвелла: любая неумеренность может привести к тому, что сердце начнет быстро сдавать.
Однако Максвелл относился ко всему этому скептически, он, как и всякий немолодой мужчина, старался скрыть свои болезни и недостатки изрядно пошатнувшегося здоровья, всегда казался бодрым и веселым. Надо сказать, что это ему удавалось.
Увидев где-нибудь на Нью-Йоркском аукционе азартно торговавшегося подтянутого молодцеватого мужчину с покрытыми палевым серебром седины волосами, вряд ли можно было подумать, что его терзает тяжелая болезнь сердца. Однако сама болезнь из-за этого отнюдь не исчезала. С каждым днем Максвелл чувствовал приближение старости. Оно было порой таким ощутимым, что он пытался заглушить ужасающую тоску и пустоту своей жизни безумствами любви, а также кое-чем покрепче спиртного.
Дневная жара, стоявшая почти на всем побережье Соединенных Штатов к вечеру сменилась в Бриджпорте долгожданным дождем. Однако это был не тот дождь, после которого лишь слегка намокает мостовая, и верхний слой пыли смывается в водостоке. Это была настоящая гроза.
В тот самый вечер, когда Мейсон сидел в ресторане Нью-Йоркского отеля «Билдмор», над Бриджпортом бушевала гроза. Ночную тишину, окружавшую виллу, разрезали вспышки молнии и раскаты далекого грома.
Проливной дождь щедро сыпался на крышу.
Все окна огромного здания были погашены, и только за одним вспыхивал синеватый фосфорический свет. Этот свет лился из окон спальни хозяина дома. Да, разумеется, в такую погоду наиболее подходящее место — теплая постель собственной спальни и занятие, позволяющее отвлечься от простого созерцания струй дождя за окном.
Если бы кто-нибудь сейчас смог приблизиться к окну спальни, то он наверняка услышал бы женские стоны, глубокие мужские вздохи, хрипы, переходящие в рычание. И возможно, сторонний наблюдатель подумал бы, что там, за стеклом спальни на огромной кровати мужчина и женщина предаются любовным утехам, и он почти не ошибся бы, почти угадал.
Однако, если бы тот же самый сторонний наблюдатель мог попасть в спальню, то был бы не мало удивлен тем, что ему бы удалось увидеть.
В нескольких метрах от огромной кровати на штативе стояла видеокамера, а напротив разобранной постели, в которой лежал немолодой седеющий мужчина, стоял огромный телевизор с плоским экраном, очевидно самой последней конструкции.
На экране включенного телевизионного аппарата была та же самая спальня, правда, на сей раз залитая ярким светом. Та же самая огромная кровать с измятыми простынями и Лоуренс Максвелл, такой же ухоженный, благородно седеющий, лежал на ней обнаженным с прикованными наручниками к спинке кровати руками.
На нем верхом сидела обнаженная пышногрудая блондинка. Она конвульсивно двигалась, выгибалась, извивалась. Лицо Максвелла то и дело искажала сладострастная гримаса. Облизывая пересохшие губы, он издавал звуки, свидетельствовавшие о приближении оргазма.
Глаза пышногрудой блондинки то и дело закатывались к потолку, а ее большая грудь ритмично раскачивалась. Женщина стонала, вскрикивала, иногда царапала грудь Лоуренса ногтями, поддаваясь охватывавшему ее чувству. Иногда она низко нагибалась над Лоуренсом, и тогда ее волосы падали ему на лицо, заставляя его задыхаться. Но в тот момент, когда он был уже готов закричать, блондинка естественным движением выгибалась назад, и Максвелл торопливо хватал воздух широко раскрытым ртом.
Казалось, что никогда не будет конца этим сладострастным движениям. Поражало то умение, с каким женщина занималась любовью. Поражало и выражение лица хозяина спальни. Было видно, что ему одновременно приятно и больно. Он задыхался и в то же время наслаждался новыми, необычными ощущениями. Казалось, что только секс и секс именно с этой женщиной приносит ему удовольствие и настоящее удовлетворение.
Женщина раз за разом все чаще и чаще вскрикивала. Каждое ее движение сопровождалось тяжелыми вздохами. Максвелл изгибался под нею, пытаясь оторвать руки от спинки. Хромированная цепочка натягивалась, сталь врезалась в мореный дуб, из которого было сделано все в этой спальне. Глядя на бесплодные попытки своего партнера освободиться, женщина с наслаждением смеялась и покрывала его грудь жадными, иногда даже злыми, поцелуями.
Но если бы в самом деле тот, кто заглянул в спальню Лоуренса Максвелла, смог бы оторвать взгляд от происходящего на экране, он бы ужаснулся — хозяин дома лежал на широкой постели, накрытый до середины груди одеялом. Его глаза были широко открыты и казалось, неотрывно следили за сделанной в этой же спальне видеозаписью. Похоже, что съемка была сделана той же самой видеокамерой, которая стояла на штативе рядом с телевизионным аппаратом.
Однако веки Лоуренса не вздрагивали при вспышках света, и не потому, что он с повышенным вниманием следил за происходящим на экране.
В остекленевших зрачках Максвелла еще долго отражалась сцена этой необычной для многих диковатой любви. Менялись позы, все также извивалась женщина, все те же сладострастные хрипы и стоны издавал мужчина, однако Лоуренс этого уже не видел.
Лицо его покрывалось налетом смертельной бледности, губы его были прикушены, а пальцы рук судорожно сжимали пульт.
Лоуренс Максвелл был мертв.
Еще долго сверкали молнии, еще громыхал гром, раскаты его становились все тише и реже. Постепенно утихали шум ветра в ветвях сада и дождь.
Над городом медленно вставал серый нерешительный рассвет. И в этом призрачном полумраке живым казался только экран телевизора, но и он вскоре погас. Когда на нем появился мельтешащий электронный снег, магнитофон щелкнул, и, перемотав кассету, выплюнул ее на половину, как бы приглашая любопытствующих взять ее в руки.

0

22

ГЛАВА 6

Лоуренс Максвелл скончался. Ужасающие слухи будоражат маленький город. Полиция Бриджпорта начинает расследование по факту смерти одного из самых богатых людей города. Помощник окружного прокурора Торренс Мессина испытывает подозрения в связи с происшествием на старинной вилле. Любопытная видеозапись. Сексуальное разнообразие скрашивало жизнь больного миллионера. Полиция обнаруживает в спальне покойного улики, свидетельствующие о приверженности Лоуренса Максвелла садомазохистскому сексу. Любовью можно заниматься и в наручниках. Труп обнаружила секретарша покойного богача Кэтлин Фримэн. Первый свидетель обвинения. В смерти Лоуренса Максвелла подозревается его возлюбленная Вирджиния Кристенсен.

Хотя наступившее утро можно было с полной уверенностью назвать приветливым и теплым, кое-кого в Бриджпорте это отнюдь не радовало. Возле виллы миллионера Лоуренса Максвелла было суетно и многолюдно.
Стояло несколько полицейских машин, автомобили скорой помощи, собрались вокруг любопытствующие разного рода и обязательные, всенепременные журналисты. Они суетились вокруг виллы, пытаясь всеми доступными способами проникнуть за оцепление, однако встреченные строгими взглядами стоявших в оцеплении полицейских, миролюбиво вскидывали руки и, пятясь спиной, словно раки, наталкивались друг на друга.
Поскольку ничего существенного их фотокамеры и микрофоны запечатлеть не могли, разнообразные представители журналистской братии снимали все подряд, действуя по принципу «лучше что-нибудь, чем ничего».
Корреспонденты снимали сновавших туда-сюда экспертов-криминалистов. Большой популярностью пользовалась также сцена «бригада скорой помощи бессильна помочь престарелому миллионеру». Снимок действительно получился выразительным — несколько человек в белых халатах, растерянно пожимая плечами, выходили из дома. Среди собравшихся вокруг дома зевак упорно циркулировал слух о том, что миллионера Лоуренса Максвелла убили.
Правда, способы зверского преступления были совершенно противоположными в разных концах толпы. Одни полагали, что он был задушен в собственной спальне жестокими грабителями, которые покушались на многочисленные художественные и ювелирные ценности, хранившиеся на вилле. Другие были уверены в том, что Лоуренс Максвелл покончил с собой, вскрыв вены в своей шикарной, покрытой плитками зеленоватого мрамора ванной комнате. Воспаленное воображение некоторых обывателей рисовало также длинную веревку, подвешенную к крюку люстры в просторном холле, а в затянутой на шее петле висел, высунув язык и затянув глаза, еще живой вчера миллионер.
Очевидно, многие были бы разочарованы, узнав, что ничего особенного с Лоуренсом Максвеллом не случилось. Он просто умер, остановилось сердце.
Однако многие обстоятельства этого дела требовали присутствия полиции. Следственная бригада уже несколько минут работала на месте происшествия, куда ее вызвали ранним утром.
Спустя некоторое время возле охваченного суетой дома остановился новый, черный форд помощника прокурора округа Терри Мессины. По своей внешности Мессина был бы вполне пригоден на роль главаря местного отделения итальянской мафии. Он был немного полноват, что наверное, свойственно всем чиновникам, проработавшим на прокурорской должности в течение восьми лет. Густые черные волосы, спадавшие на лоб, Мессина то и дело откидывал рукой назад.
Итальянец по происхождению, Мессина как бы всю жизнь старался подчеркнуть, что не все американские итальянцы — мафиози. Он отличался особым рвением в учебе, когда в свое время посещал занятия в Гарвардском университете. На своем примере Мессина как бы стремился показать, что американская система, которую он считал самой лучшей и демократичной в мире, способна рождать не только итальянских гангстеров, но и итальянских блюстителей законности. За глаза Терри Мессину иногда называли крестным отцом, однако отнюдь не в дурном смысле. Правда, когда сам Мессина однажды услышал об этом прозвище, данным ему сотрудниками окружной прокуратуры, он сильно разозлился, а потому при нем старались помалкивать. Не всякому хотелось получить взбучку за слишком распущенный язык. По возрасту Мессина был ровесником Мейсона Кэпвелла. Они даже учились в одном учебном заведении, однако Терри поступил туда немного позже Мейсона, а потому, они могли быть знакомы лишь чисто визуально.
Впрочем, в этот день им предстояло познакомиться воочию. Но это случится только спустя несколько часов, а сейчас Терри Мессина неторопливо вышел из машины и, аккуратно поправив элегантный черный костюм, осмотрелся по сторонам.
Убедившись в том, что полицейские, поставленные в оцепление, работают профессионально, не пропуская никого из любопытствующих журналистов в дом, он удовлетворенно кивнул и, справившись о чем-то у ближайшего полисмена, направился к двери дома неторопливой походкой. Он уже давно привык к ранним вызывай на происшествия, которые, тем не менее, по-прежнему раздражали его. Мессина прекрасно отдавал себе отчет в том, что основная часть происшествий и преступлений случается по ночам, но встречать новый день с таких неприятных известий особого удовольствия не доставляло.
Мессина был уже в двух шагах от крыльца, когда на пути в дом его перехватил один из сотрудников управления полиции Бриджпорта — немолодой, в очках с тонкой серебристой оправой, немного взлохмаченный мужчина в безупречно выглаженном костюме и белой рубашке с галстуком. Это был Уоррен Стивене, опытный криминалист, который в силу специфики своей работы, всегда оказывался на месте происшествия раньше, чем помощник окружного прокурора.
— Ну что, Терри, — сказал Уоррен, взяв Мессину под руку. — Поганое сегодня выдалось утро, не правда ли?
Его слова так не гармонировали с солнечным светом, заливавшим окрестности, и ярко-синим небом, что Терри не нашелся, что ответить. Он лишь промычал что-то неопределенное и пожал плечами. Уоррен махнул рукой в сторону виллы Лоуренса Максвелла.
— Терри, ты уже наверное понял, зачем мы все здесь собрались. Да, это именно Максвелл, Лоуренс Максвелл, — сказал сотрудник полиции своему знакомому сотруднику прокуратуры.
Мессина тяжело вздохнул и привычным движением снова откинул непослушные черные волосы со лба.
— Ты постригся? — беззаботно улыбаясь, сказал Стивене. — Или ты хочешь быть похожим на Аль Пачино?
Мессина нахмурился.
— А я и так на него похож, — без особого энтузиазма ответил он. — Ладно, что тут случилось?
Стивене в ответ развел руками.
— Пока ничего определенного сказать не могу. Судя по первым признакам, у него остановилось сердце, однако точно можно будет сказать только после заключения судебного медицинского эксперта. Никаких повреждений на теле нет, если не считать пары-другой следов от поцелуев на шее и царапин на груди.
— Это было вчера? — тут же оживился Мессина.
— Что? — не понял Стивене.
— Он занимался любовью вчера? — уточнил помощник окружного прокурора.
Стивене снова пожал плечами.
— Вполне возможно. Но я пока с этим не разбирался.
— Ну ладно, — хмуро пробурчал Мессина и махнул рукой. — Поднимусь в дом, надо в конце концов собственными глазами посмотреть на место происшествия.
Мужчины разошлись в разные стороны. Мессина, сунув руки в карманы брюк, направился к парадному входу виллы. А эксперт полиции, увидев как двое человек в белых халатах выкатывают из дома носилки, поторопился за ними.
Санитары, очевидно, привыкли вкатывать в автомобиль скорой помощи, потому что большой пищи для работы стервятникам-корреспондентам не досталось. Санитары, не удосужившись обратить внимание на вспышки фотокамер и жужжание телевизионной аппаратуры, сделали свое дело в течение нескольких секунд. Хлопнула дверь, и спустя несколько мгновений машина неторопливо — а куда уже было спешить — выехала на середину улицы и покатила к городу, даже не включив сирену.
В данном случае сирена не требовалась — тело миллионера Лоуренса Максвелла везли на вскрытие.
Теперь уже секретов в доме Максвелла ни для кого не было. Виллу заполнили люди в полицейской форме, а также сотрудники окружной прокуратуры в штатском.
Помощник окружного прокурора Терри Мессина неторопливо поднялся по широкой мраморной лестнице, с любопытством разглядывая обстановку. Внимание его привлекли античная статуя на невысоком бронзовом постаменте и несколько картин, от одного взгляда на которые у Терри перехватило дыхание.
— Да, — вполголоса пробормотал он, — этот парень умел жить широко. Интересно, откуда у него было столько денег?
Внимательно изучив старинный гобелен, висевший в коридоре на втором этаже, Мессина двинулся дальше, раскланиваясь со своими знакомыми налево и направо, как на светском приеме.
— Привет, Боб.
— Привет, Терри. Как дела?
— Нормально.
Хотя Мессина не знал расположения комнат в доме Максвелла, о том, где находится спальня, не трудно было догадаться, глядя на все умножавшееся число суетившихся полицейских и людей в штатском. Однако Терри решил на всякий случай спросить молодого сержанта полиции, который также, как и он сам, остановился перед старинным гобеленом.
— Где это произошло? — спросил Терри, едва заметно повернув голову в сторону сержанта.
— Это прямо по коридору, в спальне, — торопливо ответил тот, стараясь скрыть краску смущения, заливавшую его лицо.
Очевидно, по его представлениям, полицейский не имел право интересоваться произведениями искусства. А то, что его застал за подобным занятием помощник окружного прокурора, наверное, показалось молодому полисмену верхом позора.
— Я вас проведу туда, сэр, - внезапно засуетился он.
Однако Мессина остановил его, взяв за локоть.
— Не нужно, я сам. Можете рассматривать дальше.
Оставив смущенно опустившего голову молодого полицейского на его месте, Мессина прошел длинным коридором, то и дело поворачивая голову по сторонам. Он уже не задерживался ни возле картин, ни около ваз, расставленных на темных дубовых подставках, лишь автоматически отмечая про себя: Китай, двенадцатый век; похоже, Рембрандт; похоже, древняя Греция...
Наконец, он остановился у распахнутых дверей спальни, где уже суетились прибывшие уже с четверть часа назад сотрудники отдела по расследованию убийств полицейского управления Бриджпорта.
Полицейские осматривали все, что только могли осмотреть. Они вытряхивали шкафы, перебирали бумаги на спальной тумбочке, заглядывали в выдвижные шкафчики. Один из полицейских внимательно изучал сваленную грудой на столе почту. Многие из конвертов были не распечатаны. Очевидно, в последние дни Лоуренс Максвелл совершенно позабыл о своих делах и даже не считал нужным вскрывать письма, направленные на его имя.
В комнате работал телевизор. Крутилась в видеомагнитофоне все та же кассета все с той же записью.
Та же пышногрудая блондинка, но уже в другой позе сидела поверх покойного миллионера. Она точно так же вздыхала, стонала, прикусывала губы и сексапильно раскачивала свою грудь прямо перед лицом Лоуренса Максвелла. Его лицо покрывала испарина, волосы были растрепаны, глаза прищурены. Он точно также тяжело вздыхал, изгибался. На каждое его движение девушка отвечала сладострастными извиваниями своего прекрасного тела.
Один из сотрудников прокуратуры, подойдя к стоявшему рядом с экраном своему сослуживцу Эдварду Гарфилду, несколько мгновений смотрел на экран, а затем с двусмысленной ухмылкой заметил:
— А ничего у нее задница, я бы от такой не отказался.
Увидев вошедшего в спальню помощника окружного прокурора, тот же самый сотрудник прокуратуры сделал серьезное лицо и, махнув рукой Мессине, заметил:
— Неплохое качество записи, не правда ли? Привет, Терри, — после небольшой паузы, добавил он.
Прокурор широко расставил ноги и сунул руки в карманы брюк. На лице его было написано выражение некоторого отвращения.
— Ничего записи, — еще раз проговорил сотрудник прокуратуры.
На сей раз, не скрывая своей брезгливости, помощник окружного прокурора отвернулся. Увиденное на самом деле не доставляло ему ни малейшего удовольствия. Первое, что он сейчас уяснил для себя — дело окажется наверняка не таким простым, как хотелось бы того ему, но оставалось с этим мириться.
Терри Мессина прошелся по комнате, остановившись возле сотрудника технической экспертизы полицейского управления Бриджпорта — средних лет мужчины в немного измятом пиджаке, который рассматривал лежавшие на тумбочке у стены странные приспособления — блестящую никелированную цепочку с двумя прищепками.
Криминалист руками в белых перчатках аккуратно приподнял эту штуковину, поднес к своему лицу и рассматривал с большим вниманием, как бы не понимая, что может означать эта вещь и каким образом она оказалась в спальне всем известного миллионера Максвелла. Остановившийся за спиной помощники окружного прокурора Эдвард Гарфилд снова тронул Мессину за рукав.
— Видишь, Терри, как бывает? Лежал человек, смотрел себе эти фильмы и умер. Инфаркт, сердце остановилось. Как тебе нравится такая смерть? Не каждому на старости лет выпадает такое удовольствие — умереть в собственной постели, наблюдая за тем, как по тебе ездит такая куколка.
Помощник окружного прокурора без особого энтузиазма пожал плечами.
— Не знаю пока, что и ответить тебе, приятель, — уклончиво сказал он. — Возможно, все не так просто, как нам кажется.
На лице криминалиста, разглядывавшего странное приспособление, вдруг появилась лукавая улыбка.
Увидев эту улыбку, Терри Мессина не удержался от вопроса.
— А что это такое? — спросил он. Криминалист повертел приспособление в руках.
— Это? Это — замечательная штука, прокурор, — сказал он таким тоном, как будто застал самого Терри за непристойным занятием. — Это — зажимы для сосков. Знаете, как они применяются?
— А вам-то откуда известно? — таким же язвительным тоном спросил Мессина. — Вы что, специалист в области нетрадиционного секса?
Улыбка не сходила с губ криминалиста.
— Ну, я-то знаю многое... — хитро ответил он. — Я же из Лос-Анджелеса... Я в свое время насмотрелся и не на такие штучки.
— Ах, из Лос-Анджелеса?.. — понимающе протянул Мессина. — Похоже, местом вашей последней работы был секс-шоп.
Обменявшись дружелюбными колкостями в адрес друг друга, помощник окружного прокурора и криминалист громко рассмеялись.
После этого сотрудник полиции раздвинул зажимы и попытался прицепить их к своему пиджаку.
— Ну что, нравится? Из этого могли бы получиться неплохие украшения...
— Главным образом для женщины, — добавил Терри.
— Что ж, женщины отнюдь не самые угнетенные существа в нашем обществе, — своеобразно выразил свое отношение к женской эмансипации криминалист. — Думаю, что изобретателем подобной штуки была женщина. Им же нравится видеть мужчин страдающими и молящими о пощаде. Кстати говоря, у меня складывается такое впечатление, будто наш подопечный, мистер Максвелл, на старости лет проявил явную склонность к садомазохистскому сексу.
Помощник окружного прокурора недоверчиво посмотрел на криминалиста.
— Почему ты так думаешь?
— А ты посмотри повнимательнее. В этой комнате многое говорит о том, что в конце жизни мистеру Максвеллу пришлось пострадать.
Сняв цепочку с зажимами с лацкана пиджака, он, как бы взвешивая найденное приспособление, подбросил его вверх на руке несколько раз. Но, заметив недовольный взгляд помощника окружного прокурора, двумя пальцами осторожно опустил цепочку в пластиковый пакет и заклеил его липкой лентой.
Следуя совету криминалиста, Терри Мессина прошелся по комнате. Внимание его привлекла большая просторная кровать из мореного дуба.
Остановившись возле внушительной спинки, Мессина нагнулся и внимательно осмотрел хорошо заметные повреждения.
Знаком подозвав к себе оператора полицейского управления, который с видеокамерой в руках фиксировал все обнаруженное в комнате, Мессина сказал:
— Снимите для меня вот это.
— Что?
Мессина показал пальцем на глубокие, как бы выгрызенные, вмятины на полированной спинке кровати.
— Для того, чтобы произвести такие повреждения, очевидно, требовались крепкие зубы... Похоже, что эту спинку кто-то жевал... — изумился Эдвард Гарфилд, останавливаясь рядом с помощником прокурора. — Я уже не в первый день работаю в прокуратуре, но прежде мне не приходилось видеть такого странного проявления любви к дубовой мебели.
Терри махнул рукой.
— Да нет. Скорее всего этот Максвелл действительно был поклонником нетрадиционного секса.
— Что ты имеешь в виду? — удивился Гарфилд.
— Видимо, он очень любил трахаться в наручниках, — ответил Мессина. — Только от них могли остаться такие следы. Очевидно, он просовывал руки вот сюда, в дырки, а потом его партнерша застегивала наручники на его запястьях...
На лице Гарфилда появилась гримаса непритворного изумления.
— Так что, это она надевала на него наручники?..
Мессина неопределенно пожал плечами.
— Ну, это кому как нравится... — уклончиво ответил он. — Знаешь, у людей бывают разные предпочтения.
Помощник окружного прокурора прошелся по комнате, внимательно изучая расположение мебели и разнообразные мелкие детали.
— Так кто нашел труп? Кто его обнаружил? — спросил он уже более серьезным тоном.
Гарфилд немного помедлил с ответом. Очевидно, его все-таки что-то смущало. Однако, он пытался делать вид, что происшествие не относится к разряду серьезных.
— В полицию позвонила его секретарь, — наконец, сказал Гарфилд. — Это она зашла сюда сегодня утром и обнаружила хозяина мертвым. Терри, ты, наверное, хочешь поговорить с ней?
Мессина кивнул.
— Ну, разумеется... Чем быстрее — тем лучше.
— По-моему, в этом деле нет ничего странного, — торопливо произнес Гарфилд. — Судя по тому, что нам удалось узнать, Максвелл был довольно серьезно болен и у него просто остановилось сердце. Я не вижу в этом ничего удивительного. Особенно, если учесть, какие фильмы он просматривал на ночь. Наверное, миллионер просто излишне возбудился и не смог успокоиться. Вот сердце и не выдержало. Все это дело должно очень быстро закрыться. Во всяком случае, никаких особенных обстоятельств, принуждающих нас к тому, чтобы заваривать кашу, нет. Скорее всего, тебе будет достаточно разговора с этой дамочкой. Я распорядился, чтобы ее отвели вниз.
Это сообщение вызвало удивление у помощника окружного прокурора.
— А что, разве секретарша Максвелла сейчас находится в доме? — недоверчиво спросил он.
Гарфилд нервно усмехнулся.
— Да она никуда отсюда и не уходила... Когда мы приехали сюда, она стояла внизу с таким видом, как будто умер кто-то из ее близких.
— Она молода?..
— Да не слишком, лет, наверное, тридцать шесть... Похоже, она была сильно привязана к своему хозяину, потому что мне еще не приходилось встречать секретаршу, которая так горячо горевала по поводу смерти своего босса. Скорее, можно встретить проявление совершенно обратных чувств. Похоже, что этот Максвелл при жизни был для нее чем-то большим, чем просто хозяин. Честно говоря, поначалу, я подумал, что она работает экономкой в этом доме, но сама она представилась как секретарша. Пока мы только осваивались в доме, она неотступно следовала за нами, — Эдвард криво улыбнулся. — Наверное, боялась, что мы украдем столовое серебро...
Мессина мрачно взглянул на подчиненного.
— И правильно боялась...
Гарфилд снова нервно рассмеялся.
— Терри, мы же — сотрудники прокуратуры, а не шайка бандитов.
Мессина покачал головой.
— Эдвард, мне не нравится, что ты сегодня излишне нервничаешь. Каким бы сложным не оказалось это дело — не стоит так переживать. В конце концов, Максвелл не был твоим родственником. Или я ошибаюсь?..
— Нет, ну что ты... — принужденно рассмеялся Гарфилд. — Я предпочел бы иметь своим дядюшкой Ли Харви Освальда. По крайней мере, тот не трахался в наручниках и не умирал в постели при просмотре порнографических фильмов с собственным участием.
На сей раз тон голоса Гарфилда был ровным и спокойным, из чего Мессина сделал вывод, что сотрудник его департамента разделяет убеждения своего шефа. Мессине иногда доводилось сожалеть о том, что перед законом равны все граждане Соединенных Штатов — независимо от пола, вероисповедания, имущественного и социального положения.
Однако, закон есть закон, и Мессина исполнял свой служебный долг с неизменным рвением, касалось то нечестных деловых партнеров или квартирного ограбления. Для него пострадавший всегда был пострадавшим вне зависимости от того, проводил ли он свои дни в сытой праздности, либо работал в поте лица.
Сегодняшний случай был из категории тех, которыми Мессине приходилось заниматься не слишком часто.
Смерть миллионера на собственной вилле при довольно загадочных обстоятельствах нельзя было назвать рядовым событием.
Здесь от помощника окружного прокурора требовались повышенное внимание и особая осторожность, потому что в ходе расследования могли всплыть необычные обстоятельства, которые не стоило выносить на суд широкой публики.
Мессина автоматически отметил про себя, что журналистов надо будет держать подальше от этого дела. По крайней мере до тех пор, пока не будут расследованы все обстоятельства, и в руках прокуратуры не будет надежных фактов и доказательств.
Пока он пребывал в размышлениях, его подчиненный, Эдвард Гарфилд внимательно ждал. Очевидно, решив, что из состояния глубокой задумчивости помощника окружного прокурора уже пора выводить, Гарфилд осторожно наклонился и спросил:
— Так что, Терри, ты будешь говорить с ней? Мессина встрепенулся, как будто мысленно возвращался откуда-то издалека на место происшествия.
— Что-что?.. — переспросил он.
— Она уже здесь, — добавил Гарфилд. — Если хочешь, можешь поподробнее расспросить ее.
Мессина торопливо кивнул.
— Конечно, конечно...
Увидев жест подчиненного, он обернулся и не без удивления посмотрел на только что открывшиеся двери, которые вели в личный кабинет Лоуренса Максвелла.
Мессина еще не успел ознакомиться с расположением комнат в доме, и поэтому не знал, что личный кабинет миллионера вместе с шикарной библиотекой находится по соседству со спальней.
В ожидании помощника окружного прокурора, едва заметно прислонившись к дверному косяку, стояла еще не старая, но уже и не молодая женщина.
Окинув ее быстрым, проницательным взглядом, Мессина подумал, что насчет ее возраста Гарфилд не ошибся. Ей действительно было около тридцати шести — тридцати семи лет.
Главным образом об этом говорили ее глаза — немного усталые и больные. А вот лицо ее, наверное, как у каждой секретарши богатого человека, было достаточно привлекательным. Очевидно, она прилагала немало усилий для того, чтобы скрыть морщины и складки на лице.
— Можешь познакомиться, Терри, — сказал Гарфилд. — Ее зовут Кэтлин Фримэн. Она уже давно работает секретаршей у Максвелла.
Неотрывным взглядом изучая внешность миссис Фримэн, Мессина автоматически уточнил:
— Работала.
— Ну, да. Работала... — поправился Гарфилд. Поскольку разговор шел о ней, женщина направилась к помощнику окружного прокурора.
Мгновенно разобравшись в ситуации, она едва заметно, с чувством собственного достоинства кивнула и представилась.
— Кэтлин Фримэн.
— Терри Мессина — помощник окружного прокурора. Я буду вести дело о смерти вашего босса.
Она посмотрела на экран телевизионного приемника, где по-прежнему стонала и закатывала глаза грудастая блондинка, а Максвелл все сильнее стонал, извивался и выгибал спину.
Секретарша с ненавистью смотрела на экран, а затем неожиданно сказала:
— Ее зовут Вирджиния Кристенсен. Таково ее настоящее имя... Я знаю эту женщину.
Словно не желая смотреть на экран, она демонстративно отвернулась, затем посмотрела прямо в лицо Терри Мессине и уже изменившимся голосом строго и официально сообщила:
— Это она, Вирджиния Кристенсен, убила его.
Помощник окружного прокурора еще ничего не успел спросить, как миссис Фримэн развернулась и направилась к выходу из спальни.
По ее сгорбившейся, шаркающей походке Мессине нетрудно было определить, что ей очень тяжело находиться здесь. Этой, еще нестарой, но уже терявшей привлекательность женщине было очень тяжело слушать стоны своего хозяина и видеть светящийся экран телевизора. Похоже, она действительно испытывала по отношению к своему хозяину чувства гораздо большие, чем обыкновенная привычка.
Терри Мессина с сожалением и сочувствием посмотрел на удаляющуюся секретаршу. Когда она покинула комнату, он повернулся к Гарфилду.
— Ты слышал, что она сказала? Мы должны тщательно проверить ее слова и собрать все возможные улики. Эдвард, ты должен немедленно выяснить все, что касается этой Вирджинии Кристенсен, и представить мне информацию сегодня к полудню. Воспользуйся полицейскими архивами, а если там ничего не удастся найти — обратись в ФБР.
— Думаю, что нам не понадобится этого делать, — ответил его помощник. — Вирджиния Кристенсен — довольно известная в городе личность. Когда-то ей принадлежала небольшая галерея в Нью-Йорке, но несколько месяцев назад, она переехала в Бриджпорт и перевезла всю свою коллекцию, надо сказать — не слишком богатую. Я постараюсь выяснить подробности у коллег из Нью-Йорка.
Мессина кивнул.
— Что ж, хорошо. Продолжайте. Я еще осмотрю дом и переговорю с начальством о возбуждении уголовного дела. Обратите особое внимание на лекарство, которое принимал покойный, и переговорите с его лечащим врачом. Когда будут известны результаты экспертизы?
Гарфилд пожал плечами.
— Об этом тебе лучше справиться у Стивенса. Он отправился на вскрытие.

0

23

ГЛАВА 7

Мейсон покидает Нью-Йорк, чтобы заняться делами своего клиента мистера Максвелла. Неожиданная встреча в Бриджпорте. Элизабет Тимберлейн — владелица кафе «Красный заяц». Мейсон вновь обращается к воспоминаниям о студенческой юности. История Элизабет. Нельзя сказать, чтобы Мейсон был слишком рад встрече со своей давней возлюбленной. Известие о смерти клиента вызывает у Мейсона гамму разнообразных чувств, главное, среди которых — разочарование. Элизабет Тимберлейн не скрывает неприязни по отношению к Вирджинии Кристенсен. Мейсон не в силах отказать своей бывшей возлюбленной.

Мейсон приехал в Бриджпорт после обеда.
Чтобы не терять даром времени, сразу же с автовокзала он отправился в адресное бюро. Выяснив адрес Лоуренса Максвелла, он был немало удивлен, когда девушка за стойкой в адресном бюро сказала:
— Боюсь, вам не удастся сегодня встретиться с мистером Максвеллом.
— Почему? — спросил Мейсон. — Его нет в городе?
Девушка хмуро покачала головой.
— Его нет в живых.
— Как?
— Сегодня утром Лоуренс Максвелл умер у себя в доме. Говорят, что не выдержало сердце.
Мейсон ошеломленно вертел в руках листок, на котором был написан домашний адрес Лоуренса Максвелла, с трудом соображая, что же ему нужно теперь делать.
Оцепенело глядя перед собой, он вышел за дверь и зашагал по улице, сжимая в руке ручку металлического кейса с блестящими полированными стенками. Кейса, в котором лежало завещание его клиента, согласно которому мисс Вирджиния Кристенсен должна была получить восемь миллионов долларов.
По большому счету, его миссию можно было считать законченной. Правда, оставалось одно маленькое «но» — необходимо было довести до конца дело с наследством.
Мейсон несколько самонадеянно подумал, что это не займет больше двух дней. Однако, он ошибался.
События, которые ожидали его в Бриджпорте, только-только начинали разворачиваться. Переезд на автобусе из Нью-Йорка в Бриджпорт, хотя и не занял слишком много времени, был достаточно утомительным, и Мейсон почувствовал острое желание поесть.
Он зашел в первое попавшееся кафе и сел за белый смешной столик, на котором с одной стороны был нарисован ярко-красный заяц — очевидно, взбесившийся.
Мейсон рассеянно просматривал меню, предлагавшее сэндвичи с грецкими орехами, сэндвичи со сливочным сыром и рагу из цыплят.
Внезапно он понял, что смотрит поверх меню прямо на женщину, которая суетилась за стойкой, протирая стаканы и отдавая указания официанткам.
Несмотря на возраст — ей было около тридцати — и не слишком аристократическое занятие, во всем ее поведении чувствовалась порода.
Мейсон не заметил, как рядом с ним остановилась официантка и, нетерпеливо ожидая заказа, сказала:
— Вы уже выбрали?
Стараясь остаться незаметным, Мейсон торопливо ответил:
— Будьте добры — рагу из цыплят и чашку кофе.
Когда официантка удалилась, Мейсон, прикрыв лицо меню, продолжал свои наблюдения за женщиной у стойки. Его внимание к ней было отнюдь не случайным. Это была Элизабет Тимберлейн — женщина, с которой ему уже приходилось встречаться. Только тогда Мейсону Кэпвеллу, студенту Гарвардского университета, было двадцать два, а ей — восемнадцать. Мейсон встречался с Элизабет, когда приезжал на каникулы в Нью-Йорк.
Впервые они увиделись в Метрополитен-музее, где Элизабет — молоденькая студенточка в коротких цветных шортах — наступила ему на ногу возле картины Эль Греко.
Она училась в Нью-Йоркском университете на отделении экономики и финансов. Родители Элизабет, зажиточные ньюйоркцы, больше всего мечтали о том, чтобы их дочь, закончив университет, удачно вышла замуж и жила спокойной семейной жизнью.
Любовь Мейсона и Элизабет не входила в их планы. Вот почему они постарались, чтобы этот роман поскорее прекратился. Для этого был выбран простой, но довольно надежный способ — во время каникул девушка больше ни разу не оставалась в Нью-Йорке. Родители увозили ее то на Багамские острова, то в Мексику, то в Канаду.
В любом случае, Мейсон и сам понимал, что эта любовь обречена. Они были тогда еще слишком молоды, чтобы думать о семейной жизни. Мейсон даже не знал, что случилось с его подругой с тех пор, как они перестали видеться. Он успокаивал себя мыслью о том, что она, наверняка, исполнила родительскую мечту — вышла замуж, завела детей и благополучно позабыла о том, что произошло между ней и высоким худощавым парнем с Западного побережья, который учился в Гарварде и приезжал в Нью-Йорк на каникулы.
— Только этого еще не хватало, — пробормотал он.
Мейсон почувствовал, как в душе его начинают пробуждаться прежние чувства по отношению к Элизабет. Кто бы мог подумать, что в этом маленьком городке, куда его совершенно неожиданно забросила судьба, он встретится с женщиной, которая, хоть и не изменила целиком его жизнь, но оставила в ней весьма заметный след.
Юношеская любовь, как оказалось, не проходит бесследно.
Мейсон сейчас молил бога о том, чтобы у Элизабет оказались муж и пятеро детей. Иначе он не мог поручиться за то, что удержится в рамках приличия и не наделает каких-нибудь глупостей.
Словно подтверждая его худшие опасения, взгляд Элизабет упал на представительного мужчину в дорогом костюме, который сидел в дальнем углу кафе.
Увидев Мейсона, Элизабет густо покраснела и судорожно сглотнула.
Встретившись взглядом с ней, он нерешительно улыбнулся и едва заметно поднял руку.
Элизабет подозвала к себе официантку, сделала какое-то распоряжение и, смущенно опустив голову, направилась к столику, за которым сидел Мейсон.
— Ну, здравствуй, — тихим голосом сказала она, усаживаясь рядом с ним.
— Здравствуй, Бетти, — ответил он и тут же умолк, не зная о чем говорить дальше.
Элизабет взяла инициативу на себя.
— Ну, как ты поживаешь?
Мейсон неопределенно пожал плечами.
— Не знаю, мне трудно описать свое нынешнее состояние какими-то определенными словами. Наверное, по-всякому...
Она мягко улыбнулась.
— Где ты живешь?
Ответ Мейсона на этот вопрос был таким же уклончивым.
— Наверное, пока что здесь. Хотя не знаю, как долго это продлится. Я не ожидал увидеть тебя в Бриджпорте.
— Я вышла замуж, и мы переехали сюда. Здесь жили родители мужа, — смущаясь, объяснила она. — А потом они умерли, и я теперь живу в их доме.
— А как же муж? — осторожно спросил Мейсон. Бетти еще сильнее покраснела.
— Мы развелись.
— Вот как?.. Что-то не сложилось?
— Да, это бывает довольно часто. Я была слишком наивна, когда выходила замуж. Сейчас так никто не делает. Мне было всего лишь двадцать лет...
— А как же университет?
— Я не закончила... Мои родители хорошо знали семью моего будущего мужа, они вместе вели раньше какие-то дела. Джеффри Кейстоун работал младшим компаньоном в фирме своего отца. Джеффри — это мой муж. Бывший муж... — объяснила она, увидев некоторое удивление на лице Мейсона.
— Значит, ты сейчас — миссис Кейстоун? — спросил Мейсон.
Она отрицательно покачала головой.
— Нет. После того, как мы развелись, я взяла свою прежнюю фамилию. Теперь я, как и раньше, Элизабет Тимберлейн.
— У вас есть дети?
— Да, мальчик. Его зовут Винсент. Винни. Ему уже одиннадцать лет. Он живет вместе со мной.
— А где же твой муж?
— Он уехал куда-то на Западное побережье. Сказал, что не хочет находиться здесь. В общем, его можно понять. Не слишком-то приятно жить в городе, где у тебя уже никого не осталось.
Мейсон понимающе кивнул.
— Да... Честно говоря, я совсем не ожидал увидеть тебя здесь.
Элизабет несколько принужденно рассмеялась.
— Что ж, в жизни бывает всякое. Чем дольше я живу, тем сильнее убеждаюсь в верности поговорки — мир тесен. Мейсону снова ничего не оставалось, как согласиться с Элизабет.
В этот момент официантка сняла с подноса и поставила перед ним на столик' тарелку с несколькими сочными белыми кусочками цыпленка и парой жареных гренок.
Разумеется, Мейсону было уже не до еды. Однако, он с удовольствием отпил крепкий черный кофе.
Воцарившее гнетущее молчание нарушила Элизабет.
— Ты так и не рассказал мне — чем занимаешься и вообще, что ты делал с тех пор, как мы расстались?
Мейсон сделал неопределенный жест рукой.
— Ну, во-первых, я закончил Гарвардский университет. Во-вторых, вернулся в Санта-Барбару и работал там помощником окружного прокурора со стороны обвинения. Нельзя сказать, чтобы моя деятельность на этом посту отличалась особыми успехами. Отношения с отцом также оставляли желать лучшего. В общем, ничего особенного в моей жизни так и не произошло.
— Ты женился? — наконец, задала Элизабет по-настоящему интересовавший ее вопрос. — У тебя есть дети?
Мейсон отрицательно покачал головой и снова пригубил кофе.
— Мне не хотелось бы разговаривать на эту тему, но, если в двух словах, то планы моей семейной жизни рухнули.
— Вы не сошлись характерами?
— Нет, — ответил Мейсон. — Она умерла.
Элизабет опустила глаза.
— Извини, — едва слышно выговорила она. — Я не знала. Прости, я больше не буду об этом спрашивать.
Мейсон махнул рукой.
— Ничего, сейчас уже все позади. Хотя я не могу сказать, что совершенно оправился от этой травмы. Мне было по-настоящему тяжело. И после смерти Мэри — так ее звали — я чуть было не наделал массу глупостей.
— Это было в Санта-Барбаре?
— Да, кивнул он. Мэри выросла сиротой. Возможно, именно поэтому она стала монашенкой. Настоятельница монастыря стала для нее второй матерью. Когда мой отец тяжело заболел, Мэри была у него сиделкой. Так мы и познакомились. Это был человек удивительно чистой души и открытого сердца. Мне ее сейчас очень не хватает.
Элизабет немного помолчала.
— Понимаю, — тихо сказала она.
— Мы не успели оформить наши отношения, — продолжил Мейсон. — К сожалению, до встречи со мной она вышла замуж. Мэри не любила своего мужа. Но обстоятельства сложились так... Она поступила так из христианского милосердия. Ее первый муж тяжело болел, и все думали, что ему осталось жить совсем немного. Акт бракосочетания должен был стать простой формальностью, потому что все ожидали, что он умрет со дня на день. Однако, вышло наоборот. Мы с Мэри любили друг друга, но до тех пор, пока она формально продолжала пребывать в браке, наша совместная жизнь была невозможна. А потом она умерла... Погибла в результате несчастного случая. И я остался один. Но не это самое печальное.
— Вы так и не стали мужем и женой?
— Да. Но у нас должен был появиться ребенок. Мэри не хотела, чтобы он родился вне брака. Мы попытались ускорить процесс развода, однако, это привело к несчастью...
Он умолк, низко опустив голову. Элизабет так же тактично хранила молчание до тех пор, пока Мейсон сам не поднял голову.
— В общем, сейчас я остался один.
— А что привело тебя в Бриджпорт? Он грустно улыбнулся.
— О, это отдельная история. Она случилась уже после того, как Мэри погибла. Это просто дань памяти моему погибшему в авиакатастрофе другу. Он работал адвокатом здесь, в Нью-Йорке, и я обещал ему довести до конца начатые им дела. Он передал мне бумаги одного из своих клиентов, который, как оказалось, жил здесь, в вашем городе.
— Кого ты имеешь в виду? — настороженно спросила Элизабет.
На лице Мейсона промелькнула странная улыбка.
— Это Лоуренс Максвелл, — после некоторой паузы сказал он. — Он жил на Вашингтон-авеню...
Элизабет изумленно подняла брови.
— Вот как? Но ведь он, кажется, сегодня ночью умер?
Мейсон мрачно усмехнулся.
— Вот именно. Я еще не успел с ним познакомиться, а он уже мертв. Забавная ситуация, не правда ли?
— И что ты собираешься делать?
Мейсон показал глазами на стоявший возле столика металлический чемоданчик с полированной, гладкой как зеркало поверхностью.
— Я привез с собой кое-какие документы, касающиеся его наследства. Думаю, что сейчас мне придется заниматься именно этим. Наверно, это не займет много времени. Во всяком случае, пока в моих планах только это.
Элизабет на мгновение задумалась.
— Наверное, тебе придется обратиться к помощнику окружного прокурора Терри Мессине, — сказала она. — Во всяком случае, судя по тем разговорам, которые мне пришлось услышать за сегодняшнее утро, именно он нанимается этим делом.
Мейсон не скрывал своего удивления.
— А что, разве в смерти Лоуренса Максвелла обнаружили виновных?
Элизабет махнула рукой.
— Возможно, нет. Но Мессина обязательно докопается до чего-нибудь.
— Похоже, этот Мессина занимается тем же, чем раньше занимался я. Он обычно выступает в суде как обвинитель? — спросил Мейсон.
Элизабет кивнула.
— Да, и уж если он уцепится за кого-нибудь, то не выпустит до тех пор, пока не докажет его вину.
Мейсон задумчиво барабанил пальцами по крышке стола.
— Что ж, наверное, так оно и должно быть, — сказал он спустя мгновение. — Обвинитель должен обвинять, защита — оправдывать.
Элизабет с сомнением покачала головой.
— Не завидую я тому адвокату, который займется этим делом. Ему придется очень туго.
— А что такое?
— Похоже, Мессина уже выбрал себе жертву. Это — Вирджиния Кристенсен, которая была любовницей Максвелла.
Мейсон заинтересованно взглянул на Бетти.
Хотя он еще вплотную не занимался делами покойного миллионера, имя Вирджинии Кристенсен было ему известно. Именно ей предназначалось восемь миллионов долларов, которые в своем завещании оставил Лоуренс Максвелл.
Судя по той информации, которую можно было почерпнуть из завещания, Вирджиния Кристенсен была владелицей небольшой картинной галереи в Нью-Йорке. Интересно, что она делала здесь, в Бриджпорте?
— А что ты о ней знаешь? — спросил Мейсон. Элизабет пожала плечами.
— Ну, не слишком многое... Знаю, что у нее где-то здесь небольшая галерея, которую она привезла из Нью-Йорка. Кажется, они с Максвеллом познакомились где-то там, на Манхэттене. Говорят, что они с Максвеллом были очень близки. Возможно, даже собирались пожениться.
— Она красивая? — неожиданно спросил Мейсон. Элизабет вдруг запнулась.
— Ну, не знаю... — растерянно промолвила она. — Многие говорят, что красивая, но лично мне ужасно не нравится такой тип женщин.
Когда она умолкла, Мейсон некоторое время выжидал, а затем осторожно спросил:
— Что, у нее во внешности есть что-то отталкивающее?
Элизабет некоторое время раздумывала.
— Как тебе сказать... Понимаешь, есть такая порода женщин, целый тип, который я очень не люблю. Одним словом их можно было бы назвать — хищницы. Она — эффектная блондинка, правда я подозреваю, что крашеная. Хотя ростом отнюдь не годится в манекенщицы. Черты лица довольно правильные, но есть у нее во взгляде что-то такое, чего я всегда боялась и что не любила в женщинах... Понимаешь, она — самая настоящая стерва. Жестокая и холодная... Это все, что я могу сказать о ней, если судить по одной случайной встрече. Когда-то она заходила в мое кафе.
— Кстати, насчет кафе... Почему ты работаешь здесь? — спросил Мейсон.
— Это кафе раньше принадлежало родителям моего мужа, — объяснила Элизабет. — Потом, когда они умерли, заведение по наследству перешло к Джеффри. Но он уехал, и теперь мне приходится управляться здесь самой.
— А почему ты не найдешь менеджера? — спросил Мейсон. — Я по собственному опыту, точнее по опыту моей сестры Иден, которая владеет рестораном в Санта-Барбаре, знаю, что без толкового управляющего очень сложно работать.
Элизабет улыбнулась.
— Управляющие имеют привычку воровать, — полушутливо — полувсерьез ответила она. — И потом. У меня больше нет никаких занятий — сын уже достаточно вырос, чтобы заботиться о себе самому. Не могу же я целыми днями сидеть дома, наблюдая в окно за проходящими по улице прохожими. А здесь я всегда в гуще народа, мне и самой интересно этим заниматься. Возможно, именно здесь я и нашла свое призвание.
Она осторожно положила свою ладонь на руку Мейсона, что совершенно недвусмысленно означало приглашение к возобновлению отношений.
Мейсон сам удивился тому, что не отнял руку. Наверное, ему была не просто приятна эта встреча с давней знакомой. Сейчас он действительно нуждался в человеке, который мог бы оказать ему не только моральную поддержку.
Они поняли друг друга без слов и, обменявшись теплыми доверительными взглядами, улыбнулись.
— Я надеюсь, что ты еще не нашел место, где остановиться в нашем городе? — спросила Элизабет, не сводя с него влюбленного взгляда.
Мейсон отрицательно покачал головой.
— Нет, я прибыл в Бриджпорт буквально полчаса назад и просто зашел перекусить. А теперь, встретив тебя, мне стало ясно, что обед сегодня придется объединить с торжественным ужином.
Элизабет радостно улыбнулась и, не заботясь о том, чтобы скрыть свои чувства, нежно поцеловала его — правда, пока еще в щеку.
Однако, Мейсон уже ни капли не сомневался в том, что сегодняшнюю ночь он проведет в постели с этой светловолосой, с тонкими чертами лица женщиной.

0

24

ГЛАВА 8

Мейсон Кэпвелл знакомится с помощником окружного прокурора Бриджпорта Терренсом Мессиной. Властям становится известно содержание завещания покойного Лоуренса Максвелла. Мейсон намерен заняться адвокатской практикой. Изучив подробности дела, новоиспеченный адвокат принимает решение взять в подзащитные Вирджинию Кристенсен. Похороны Лоуренса Максвелла привлекли большое внимание. Мейсон знакомится со своей первой клиенткой. Вирджиния Кристенсен ожидает обвинения в убийстве миллионера. Мейсон не сомневается в том, что его подзащитную ожидают крупные неприятности. Мисс Кристенсен заявляет о своей невиновности.

В дверь кабинета помощника окружного прокурора Терри Мессины постучали.
Хозяин кабинета, сидевший за столом в дальнем углу комнаты и склонившийся над какими-то бумагами, неохотно поднял голову.
— Кто там? Входите! — крикнул он, отрываясь от изучения бумаг.
Увидев перед собой элегантного мужчину в темном двубортном костюме со сверкающим металлическим блеском полированным кейсом в руке, Мессина поднялся из-за стола.
— Чем могу служить?
— Здравствуйте, мистер Мессина, — поздоровался с ним посетитель. — Меня зовут Мейсон Кэпвелл. Я — адвокат Лоуренса Максвелла.
— Покойного Лоуренса Максвелла... — уточнил Мессина, демонстрируя свою склонность к точности формулировок.
Мейсон утвердительно кивнул.
— Да, именно так. К сожалению, мой клиент скончался. Но я обязан довести до конца дела, связанные с его завещанием и наследством.
Мессина широко улыбнулся.
— Прекрасно. Именно вас мы и ожидаем. К сожалению, наши сотрудники проявили известную нерасторопность, не поставив вас в известность о смерти клиента.
Мейсон остановился рядом со стулом.
— Вы не возражаете, если я присяду? — спросил он. — Разумеется-разумеется, — гостеприимно сказал Мессина, — присаживайтесь. Нам нужно о многом поговорить.
Мейсон спокойно уселся на стул и, положив на колени кейс, объяснил:
— Дело в том, что адвокатом мистера Максвелла был мой покойный друг. Перед самой смертью в трагическом авиаинциденте он попросил меня довести до конца дела своего клиента. И я нахожусь здесь, собственно, только благодаря его воле. Среди документов, доставшихся мне, есть и завещание мистера Максвелла. Думаю, что вам будет весьма полезно ознакомиться с ним.
— Ну, разумеется, — тут же ответил Мессина. — Могу сказать, что меня это сейчас интересует не меньше, чем причины смерти Лоуренса Максвелла.
Мейсон щелкнул замками и открыл верхнюю крышку чемодана.
— Что ж... В таком случае — прочтите.
Он протянул помощнику окружного прокурора бланк завещания, на котором стояла подпись Лоуренса Максвелла.
Мессина бегло просмотрел текст завещания и, не скрывая своего изумления, присвистнул.
— Ого! Восемь миллионов — Вирджинии Кристенсен?..
Спустя мгновение он вернул бланк с текстом завещания Мейсону и, задумчиво прохаживаясь по кабинету, произнес:
— А чему я, собственно говоря, удивляюсь?.. Именно этого мне и следовало ожидать.
— Что вы имеете в виду? — непонимающе спросил Мейсон.
— Думаю, что вам, мистер...
Он умолк, позабыв фамилию Мейсона.
— Кэпвелл...
— Да-да. Извините, мистер Кэпвелл. Думаю, что вам необходимо ознакомиться с обстоятельствами смерти вашего клиента. Я так понимаю, что вы, очевидно, из Нью-Йорка?
— Да, — кивнул Мейсон. — Последней точкой моего пребывания был Нью-Йорк.
Такой ответ вполне удовлетворил помощника окружного прокурора.
— Вы давно прибыли в наш город?
Мейсон посмотрел на часы, висевшие на стене.
— Полтора часа назад, — ответил он. — И пока что я не имел возможности узнать об обстоятельствах смерти моего клиента.
— Ну, что ж. Если коротко, — сказал помощник окружного прокурора, — то выглядит все примерно так: приблизительно в семь тридцать утра сотрудники полиции получили звонок от миссис Кэтлин Фримэн — лично секретаря Лоуренса Максвелла. Она сообщила о том, что утром пришла в спальню своего босса и обнаружила его в постели мертвым. По ее предварительному заключению у него остановилось сердце. Наши сотрудники были на месте происшествия через десять минут после звонка. Мистер Лоуренс Максвелл лежал в своей постели совершенно обнаженным и, по первым впечатлениям, умер от остановки сердца. Мы немедленно связались с его лечащим врачом, и оказалось, что у Максвелла действительно было больное сердце. Однако, об этом мало кто знал. Поскольку текст его завещания хранился у вас, мы до сих пор не знали, кому достанутся миллионы из его наследия. Теперь выяснилось, что они будут принадлежать его любовнице, Вирджинии Кристенсен. У нас есть некоторые сведения, говорящие о том, что вчера вечером Вирджиния Кристенсен была в доме Лоуренса Максвелла. Вполне возможно, что она провела у него ночь. Правда, точных подтверждений этого у нас пока нет. В любом случае нам придется обратить на нее пристальное внимание. Кстати, мистер Кэпвелл, каков стаж вашей адвокатской деятельности? — неожиданно спросил Мессина.
Мейсон на мгновение задумался.
— В общем, мне не приходилось прежде заниматься адвокатурой, — не слишком уверенно сказал он. — Прежде я работал в службе окружного прокурора.
Брови Терри Мессины удивленно поползли вверх.
— Вот как? Интересно, и чем же вы там занимались?
Мейсон едва заметно усмехнулся.
— Похоже, что тем же самым, чем и вы, мистер Мессина, — ответил он. — Я представлял в суде сторону обвинения. Так что мне достаточно хорошо известна специфика этой деятельности.
Мессина удивленно покачал головой.
— Да, это весьма любопытно. И очень неожиданно... Я не ожидал встретить в вашем лице коллегу.
— В этом деле мы, вполне вероятно, окажемся по разные стороны баррикад, — уклончиво ответил Мейсон. — Не знаю, понравится ли вам это или нет, однако, скорее всего я буду вынужден, во всяком случае — на первых порах, защищать интересы Вирджинии Кристенсен — как наследницы моего клиента. Если, конечно, у нее нет своего адвоката.
Мессина остановился в дальнем углу комнаты и с мгновенно появившемся подозрением в глазах взглянул на Мейсона.
— Насколько мне известно — нет, мистер Кэпвелл, — сразу же перейдя на официальный сухой тон, заявил он.
Мейсон поднялся со своего места и, не скрывая сожаления, сказал:
— Очевидно, в этот раз мне придется примерить непривычную для себя мантию адвоката. Думаю, что вам, мистер Мессина, придется нелегко, потому что у меня достаточно опыта в вашей области.
За ночь погода неожиданно изменилась. Утро следующего дня было пасмурным и прохладным.
На одном из самых престижных кладбищ города, неподалеку от стены небольшой церквушки над раскрытой могилой стояла небольшая группа людей в черных траурных одеждах. Все пришедшие на похороны Лоуренса Максвелла выглядели элегантными и очень богатыми.
У ограды кладбища стояли длинной чередой шикарные лимузины. Водители машин, в ожидании окончания траурной церемонии и появления хозяев, собрались небольшой группой, обсуждая происшедшие в последние дни события. Хозяев этих автомобилей заставила собраться на кладбище смерть известного в городе миллионера Максвелла.
В руках собравшихся у могилы умершего были приличествующие случаю букеты желтых хризантем. Мужчины сжимали в руках черные фетровые шляпы, на лицах женщин были опущенные черные вуали.
Немолодой седеющий священник читал отходную молитву. Вокруг тесной группой столпились журналисты разнообразных печатных изданий, телевидения и радио Негромко жужжали телевизионные камеры, фиксируя происходящее для выпусков вечерних новостей.
Все шло своим чередом. Процедура похорон на городском кладбище была отработана до мелочей. Беззвучно закрутились никелированные валики машинки для плавного опускания гроба в могилу. Посыпалась сверху земля. Священник окропил могилу святой водой.
Когда в яму полетели первые комья земли, к ограде кладбища подъехала довольно приличная, но все же менее дорогая, чем все остальные, машина. Мейсон Кэпвелл взял ее на прокат в местном бюро по найму автомобилей.
Мейсон вышел из машины, запахивая полы новенького серого плаща, который был куплен им по дороге на кладбище. Эту ночь он провел в доме Элизабет Тимберлейн, которая, не скрывая своей надежды возобновить прежние отношения с Мейсоном, пригласила его пожить пока в своем доме. Он не нашел в себе сил отказаться.
Мейсон огляделся, словно разыскивая в группе провожающих покойного в последний путь кого-то из знакомых. Однако так и не обнаружив человека, который его интересовал, Мейсон приблизился к стоявшему с краю репортеру и шепотом спросил у него:
— Извините, не подскажете ли вы, где я могу найти Вирджинию Кристенсен?
Репортер криво усмехнулся и показал на женщину в черном, которая стояла, склонив голову, над самым краем могилы. Из-под черной косынки, которой была покрыта ее голова, выбивались белокурые волосы.
Мисс Кристенсен медленно нагнулась и бросила в могилу горсть земли. Священник в белых траурных одеждах, отставив в сторону сосуд со святой водой, произнес последние слова одной молитвы:
— Во имя отца, сына и святого духа. Аминь. Благослови могилу эту и пришли сюда ангела своего, чтобы был здесь. Забудь о грехах брата нашего, чье тело предаем мы земле. Прости ему его прегрешения и препроводи его на небеса за упокой его души. Да успокоится он в мире с Христом.
При последних словах священника Вирджиния Кристенсен неторопливо повернулась и, низко наклонив голову, отделилась от группы людей в черных официальных одеяниях. Она направилась к выходу с кладбища.
Мейсон, который терпеливо дожидался, пока она освободится, немного упустил момент и теперь, чтобы нагнать ее, должен был бежать за ней. Ему удалось нагнать Вирджинию в тот момент, когда она уже покидала кладбище.
— Мисс Кристенсен! — бросил он на ходу. — Извините, я немного опоздал.
Женщина в траурной косынке обернулась и внимательно посмотрела на Мейсона. Встретившись взглядом с переполненными грустью глазами Вирджинии Кристенсен, Мейсон немного смутился и опустил голову. Однажды он уже встречался с подобным взглядом и тогда не смог совладать с собой. У мисс Кристенсен был такой же взгляд, и такое же выражение лица, как у Джины — немного самоуверенный, даже нагловатый, хотя она и пыталась прикрыть его маской грусти и печали.
— А вы Мейсон Кэпвелл, не правда ли? — проницательно спросила она.
Мейсон попытался улыбнуться.
— А как вы догадались?
Без особой радости она показала на группу людей в черном, столпившихся возле могилы.
— Ну а кто еще здесь будет разговаривать со мной? — с грустью ответила она. — Ведь друзья Лоуренса считают, что мне вообще здесь не место. По их мнению мне не стоило приходить на кладбище. И вообще, многие здесь желали бы, чтобы мне было запрещено появляться на этой церемонии. Но, слава богу, таких законов не существует. А что касается моего вопроса, к сожалению, я появилась вчера вечером дома слишком поздно и поэтому не смогла перезвонить вам. Однако я выслушала ваше сообщение на автоответчике. Значит, вы вели дела моего покойного друга, Лоуренса?
— Примерно так, — уклончиво ответил Мейсон. — Теперь я буду заниматься вашими делами.
— У вас большой опыт адвокатской работы? — поинтересовалась Вирджиния.
Мейсон пожал плечами.
— Вообще-то я закончил юридический факультет и работал в службе окружного прокурора, но мне знакома работа и адвоката.
Вирджиния с любопытством посмотрела на Мейсона.
— И что, вы будете защищать меня?
Мейсон недоуменно пожал плечами.
— Но насколько мне известно, мисс Кристенсен, против вас еще не возбуждено уголовного дела?
Вирджиния бросила последний, полный неприязни и отчуждения, взгляд на собравшихся возле могилы Лоуренса Максвелла и медленно зашагала по мощенной гравием дорожке. Мейсон пошел следом за ней.
— Да, вы правы, — спокойно сказала она, — пока что против меня не возбуждено уголовное дело, однако вы, как адвокат, должны прекрасно понимать, что они не оставят меня в покое. Разумеется, нет против меня никаких улик, однако было бы наивным полагать, что они упустят такой удобный случай.
Мейсон непонимающе смотрел на нее.
— Кого вы имеете в виду под словом они? Вирджиния криво усмехнулась.
— Во-первых, знакомую вам службу окружного прокурора, там у них есть один весьма рьяный тип по фамилии Мессина, который готов рыть землю, лишь бы усадить подозреваемого за решетку, — грубовато ответила она. — Думаю, что мне нужно ждать предъявления обвинения в убийстве Лоуренса Максвелла в любую минуту.
Они немного помолчали, глядя одни на другого. Вирджиния смотрела испытующе: что может сделать полезного для нее этот мужчина, казавшийся не очень-то уверенным в себе. Мейсон также с любопытством смотрел на мисс Кристенсен. У нее действительно было какое-то внешнее сходство с Джиной Кэпвелл, особенно проявлявшееся во взгляде. Мейсон не мог сказать, что ему было приятно взять Вирджинию в свои подзащитные, но с первого же взгляда на нее он почувствовал какое-то неуловимое, почти запретное влечение к ней. Даже при особом желании Мейсон не смог бы объяснить самому себе, что кроется за этим желанием. Он знал лишь, что она уже притягивает его, хотя они были знакомы всего несколько минут. Возможно, какие-то раньше пережитые чувства всколыхнулись в нем, заставляя испытывать к Вирджинии Кристенсен повышенное любопытство. В конце концов он не выдержал и широко улыбнулся.
Вирджиния неверно расценила улыбку Мейсона.
— Неужели вы думаете, что это я его убила? — с внезапно появившейся сухостью в голосе сказала она.
Улыбка тут же сползла с лица Мейсона.
— Почему вы так решили?
— Я прочитала это в ваших глазах. Вы смотрите на меня так, как будто вам уже приходилось встречаться с подобными случаями
Мейсон медленно покачал головой.
— Нет, мисс Кристенсен, вы ошиблись. Улыбаюсь я потому, что вы напомнили мне одну мою старую знакомую. А что касается вашего вопроса...
Он немного подумал, а затем, решительно вскинув голову, твердо заявил:
— Задавать подобные вопросы клиентам не мое дело. Если уж я взялся вести ваше дело, то должен защищать вас, чего бы то мне это ни стоило. Я уже не первый год работаю в юридической системе, а потому одобряю принятые там правила игры. Если человек выступает на стороне обвинения, значит, он должен делать все, чтобы доказать вину подозреваемого. Если же я играю на стороне защиты, значит, моя задача — защищать вас, без всяких реверансов в сторону «если» и «в случае». Кроме того, — продолжил он, поплотнее запахнув полы плаща, чтобы укрыться от порыва налетевшего со стороны Атлантики ветра, — обвинение должно еще доказать, что вы его убили.
Вирджиния остановилась в стороне от вереницы машин и задумчиво отвернулась в сторону. Она некоторое время молчала, и Мейсон не прерывал паузы, стараясь быть как можно тактичней. Какими бы ни были ее отношения с Лоуренсом Максвеллом, вряд ли его смерть должна была доставить ей удовольствие. Во всяком случае, Мейсону казалось, что в данный момент больше должна говорить она, и то лишь в том случае, если ей этого захочется.
— Я любила его, — как бы обращаясь к кому-то третьему, кого не было рядом с ними, сказала она.
Голос Вирджинии был тихим и спокойным. Мейсон едва заметно двинул плечами.
— Все это, конечно, вполне естественно, — сказал он, — однако, раз уж я взялся играть роль вашего адвоката, считаю своим долгом предупредить вас, мисс Кристенсен.
— О чем?
Мейсон тяжело вздохнул.
— Думаю, что вам никто не поверит. Во всяком случае, мне кажется, что общественное мнение в этом городе не на вашей стороне. Конечно, я могу ошибаться, однако мой опыт говорит мне именно об этом. Поэтому рекомендую приготовиться вам к худшему. Конечно, с моей стороны я постараюсь сделать все возможное, чтобы никаких вопросов в связи с вашим наследством не возникло. Однако вряд ли все пройдет так гладко.
Вирджиния подняла брови.
— Вы не могли бы объяснить все более подробно?
Мейсон задумчиво потер подбородок.
— Да, вынужден признать, что вы оказались правы. Я уже встречался с подобными случаями в своей жизни.
— Вы из Нью-Йорка? — торопливо перебила его Вирджиния.
Мейсон пожал плечами.
— Думаю, что это не имеет особого значения. Давайте будем считать, что из Нью-Йорка. Дело в том, — продолжил он, возвращаясь к прерванной теме, — что вы молодая, красивая женщина.
Вирджиния кисло усмехнулась.
— А что, разве это грех?
— Нет, дело не в этом. Вы меня не дослушали. Когда такую женщину, как вы, выбирает такой богатый человек, как Лоуренс Максвелл, неизбежно возникают разные слухи и домыслы. Ведь всем известно, что у мистера Максвелла огромное состояние. Разумеется, для большинства людей это само по себе предмет притяжения. Средний обыватель никогда в жизни не поверит вам, если вы будете утверждать, что любили миллионера совершенно бескорыстно, не имея в виду его громадное состояние. Простой обыватель, из которых, между прочим, набираются присяжные заседатели, увидят за этим лишь холодный расчет и желание завладеть деньгами. Вот поэтому никто и не поверит вашим словам о том, что вы любили его. Молодая девушка и старик — любви в таком случае, по мнению большинства, быть не может. Во всяком случае, это не укладывается в понятие обывателей, в норму.
Вирджиния скептически посмотрела на Мейсона.
— Я не считала его стариком.
Сухой, колкий тон ее голоса говорил о том, что Мейсон вторгся в запретную зону и тем самым совершил ошибку. А потому он торопливо произнес:
— Извините, что я сказал такое.
Вирджиния с нескрываемой горечью прикрыла рукой глаза.
— Судьба и так отобрала у меня часть жизни, украла, похитила, — говорила она. — Я никогда не понимала, почему, когда двое любят друг друга, все остальные считают своим долгом влезть в это. Измазать чистое своими грязными руками. Мне всегда это было отвратительно. А сейчас я даже должна буду оправдываться, как будто совершила преступление, полюбив человека старше себя. Наверное, вы должны понимать, в каком положении я оказалась. Вы пытались не обидеть меня, однако сама я могу сказать об этом гораздо резче. Я знаю, что сейчас ни один человек в этом городе не сочувствует мне. Все они захотят обвинить меня в смерти Лоуренса и будут потирать руки, следя за ходом судебного процесса, и ни одни из них не подаст мне руку помощи.
Мейсон прищурился.
— А как же я?
— Вы — единственный человек, на которого мне теперь придется надеяться, — без особой теплоты в голосе сказала Вирджиния, — и только вам я могу доверять. Очевидно, все ближайшее время мне придется общаться только с вами. Сами понимаете, это не слишком весело.
Мейсон сочувственно посмотрел на эту красивую, но в одну минуту оказавшуюся такой одинокой, женщину. Ему было даже жаль ее, но он сразу же постарался подавить в себе это чувство, потому, что нормальному обычному адвокату не должно быть жаль своего клиента, точно также он не должен испытывать к нему противоположных чувств, вроде ненависти. Он должен просто защищать его, даже если клиент не нравится ему. В любых условиях он должен делать свою работу.
Однако, помимо жалости и сочувствия, Мейсон испытывал к Вирджинии Кристенсен какое-то другое, глубоко скрытое и не проявившееся до конца чувство. Оно было сродни любопытству, но любопытству какому-то запретному, сопровождавшемуся тягой к чему-то порочному.
Он еще ничего не знал о сексуальных наклонностях своей клиентки, о ее мазохистской ориентации, о ее тяге доминирования над мужчинами, но подсознательно чувствовал все это и не мог побороть в себе тягу к этой женщине. Он еще не понимал, чем это может закончиться, но, видимо, было в его душе нечто такое, что заставляло сердце Мейсона сжиматься, когда он смотрел на Вирджинию Кристенсен.
Мейсон попытался что-то сказать, однако она перебила его:
— Пусть вы даже и не спрашивали меня об этом, — сказала Вирджиния, поправляя выбившиеся из-под траурного черного платка белокурые локоны, — но я его не убивала.

0

25

ГЛАВА 9

Мейсону становятся известны кое-какие подробности из жизни Лоуренса Максвелла. Защитник пока проигрывает в заочном споре с помощником окружного прокурора. Мейсону приходится на собственном опыте убедиться в том, что адвокаты не даром едят свой хлеб. Вечер в кафе «Красный заяц». Элизабет Тимберлейн уверена в том, что Лоуренса Максвелла убила Вирджиния Кристенсен. В наше время дети растут слишком быстро и порой знают больше, чем многие взрослые. Мейсону придется провести вечер в зале игральных автоматов.

Сразу же после разговора со своей клиенткой, которая пошла с кладбища пешком, Мейсон сел в машину и направился в ведомство окружного прокурора. Здесь ему удалось переговорить с Эдвардом Гарфилдом, помощником Терри Мессины, потому что последнего на месте не оказалось.
— Я адвокат Мейсон Кэпвелл, представляю интересы Вирджинии Кристенсен, — сказал он, представляясь сотруднику окружной прокуратуры.
Гарфилд в свою очередь кивнул.
— Очень приятно, хотя не скрою, что испытываю по отношению к мисс Кристенсен чувства, далекие от симпатии.
Мейсон едва заметно улыбнулся.
— Что ж, это ваше право. Я, как ее адвокат, хотел выяснить несколько вопросов, касающиеся моей клиентки.
— Слушаю вас.
— Я знаю лишь в общих чертах, что произошло с мистером Максвеллом. Мне хотелось бы узнать кое-какие подробности.
Гарфилд развел руками.
— Что ж, помогу, если сумею. Что вас интересует?
— Я хотел бы узнать о результатах вскрытия.
Гарфилд на мгновение задумался.
— Пока у нас нет полных результатов, — ответил он, — потому что своих заключений не дали еще эксперт-токсиколог и специалист по сердечно-сосудистым заболеваниям. Предварительная же картина такова: он умер от застарелого сердечного заболевания, связанного с затрудненной работой сердечной мышцы. В его спальне мы обнаружили лекарства, которые он употреблял, это сильнодействующее средство. Очевидно, мистер Максвелл чувствовал себя в последнее время очень плохо. Но, знаете, что самое любопытное?
— Что?
— Об этом практически никто не знал. Мистер Максвелл был известен всем, как весьма энергичный, подвижный человек, который активно занимался гольфом.
Мейсон на мгновение задумался.
— Очевидно, это было связано с его делами, — сказал он. — Многие знакомые мне бизнесмены занимаются гольфом только для того, чтобы произвести благоприятное впечатление на окружающих и, в первую очередь, на своих деловых партнеров. К сожалению, я совсем недавно занялся его делами, а потому не обладаю полной, исчерпывающей информацией. Скажите, у мистера Максвелла когда-либо прежде была семья?
Гарфилд как-то двусмысленно улыбнулся.
— Ну, если это можно назвать семьей. Ну, в общем, Максвелл был женат несколько раз, однако ни от одной из жен у него не было детей. Пока мы еще не выяснили, возможно, у него было бесплодие, но думаю, что это не имеет существенного значения.
Мейсон наклонил голову.
— Ну почему же? Это как раз очень важно. Дело в том, что в его завещании не упоминается никто, кроме Вирджинии Кристенсен. За исключением некоторых сумм, направленных на благотворительность и в университетские фонды, все состояние моего бывшего клиента достанется мисс Кристенсен.
Гарфилд кивнул:
— Нам известно об этом.
Мейсон задумчиво теребил подбородок.
— Ну что ж, большое вам спасибо. Я вполне удовлетворен теми сведениями, которые мне удалось узнать. Скажите, а когда я смогу увидеться с мистером Мессиной?
Гарфилд пожал плечами.
— Не знаю, он сейчас на совещании у начальника полицейского управления Бриджпорта. Возможно, будет к вечеру. Думаю, что лучше всего будет, если вы позвоните. У моего шефа сейчас очень плохо со временем. Сами понимаете, что события такого масштаба, как смерть миллионера, не может пройти незамеченным в нашем небольшом городке. Сейчас на ноги подняты лучшие криминалисты Бриджпорта и даже ходят слухи, — Гарфилд доверительно наклонился к Мейсону, — что хотят пригласить одного из лучших специалистов-токсикологов из Вашингтона.
Мейсон понимающе кивнул.
— Ясно. Ну что ж, благодарю вас. Всего хорошего.
Он торопливо распрощался и вышел из кабинета.
Сведения, которые только что сообщил ему сотрудник окружной прокуратуры, не принесли Мейсону особой радости. Похоже, что дело действительно будет тяжелым и запутанным. Наследников у Лоуренса Максвелла не было, а потому, любая женщина, которая могла бы окрутить его и добиться изменения завещания в свою пользу, получала бы все состояние Максвелла. В этом, действительно, можно было увидеть злой умысел, а потому, опасения работников окружной прокуратуры становились понятными.
Осложняло действия Мейсона и то обстоятельство, что у него не было на руках полных данных, касающихся результатов вскрытия тела покойного. Если окружная прокуратура возбудит уголовное дело против его подопечной — а в том, что это произойдет в ближайшее время, у Мейсона не было никаких сомнений — он должен обладать самой полной и достоверной информацией, касающейся этого дела. Пока же все обстоит так, что козыри будут на руках у Мессины, а ему, как адвокату, придется уповать лишь на процессуальные недочеты в ходе ведения предварительного слушания. Во всяком случае, он приступает к этому делу, имея на руках двойки и тройки против тузов помощника окружного прокурора.
С другой стороны, в этом была и какая-то особая прелесть. Мейсону еще никогда не приходилось выступать в роли защитника, и возможность проверить свои силы в борьбе с настоящим противником была тем более ценной.
Для того, чтобы выиграть такое дело, нужна предельная мобилизация всех сил и, разумеется, немало изворотливости. Мейсон еще не знал, что его ожидало, однако постепенно охватывавшее его возбуждение говорило ему о предстоящей яростной схватке.
Мейсон остановил машину возле маленького кафе, принадлежавшего Элизабет Тимберлейн. Вчера, когда он встретил ее здесь первый раз после десятилетней разлуки, он даже не обратил внимание на то, как называется это заведение. Оказалось, что изображение красного длинноухого животного на столах в кафе было не случайным, потому что оно именно так и называлось — «Красный заяц». Добродушно рассмеявшись, Мейсон захлопнул дверцу машины и направился к двери кафе.
Элизабет работала здесь с двумя девушками-официантками, а по вечерам, когда в ресторане было побольше посетителей, помогала собственной обслуге, надев на себя белый накрахмаленный передник.
Мейсон подъехал к кафе уже когда сгущались сумерки. То, что он поставил автомобиль возле кафе, было довольно опрометчивым шагом с его стороны, поскольку прямо напротив двери над мостовой висел знак, запрещающий здесь парковку автомобилей. Однако Мейсон наметанным глазом успел заметить, что среди посетителей кафе «Красный заяц» много дежурных полицейских, которые, очевидно, заходили сюда съесть горячий бутерброд и выпить чашечку кофе. Если он представится как друг владелицы ресторана, они наверняка не будут к нему приставать. А любое уведомление о штрафе, которое может появиться на лобовом стекле, Мейсон твердо намеревался вышвырнуть в ближайшую урну.
Он быстро пересек тротуар, распахнул стеклянную дверь и уже с порога помахал рукой Винсенту, одиннадцатилетнему сыну Элизабет, который вместе с матерью сидел за небольшим столиком, держа в руке огромный сэндвич. Элизабет помахала Мейсону, приглашая к своему столику.
Мейсон уселся за стол и отпил кофе из чашки, придвинутой к нему Элизабет.
— Весь город говорит о твоей новой клиентке, Мейсон, — сказала она.
Он спокойно допил кофе и поинтересовался:
— И что же говорят в городе?
Элизабет как-то странно пожала плечами:
— Говорят, что она убила Лоуренса Максвелла.
— Кто же это говорит?
— Все.
Мейсон усмехнулся и опустил голову.
— А мне она сказала совсем обратное.
Элизабет изумленно посмотрела на него:
— И ты поверил ей?
Мейсон почувствовал, что попал в неловкое положение. В общем, он был не слишком многим обязан Бетти, но ему не хотелось без нужды портить с ней отношения. Нельзя сказать, что он испытывал к Элизабет чувства, близкие к любви. Скорее, это была ностальгическая тоска по прошлому и желание хоть как-то вернуть переживания молодости, к тому же, после смерти Мэри прошло некоторое время, и Мейсону просто необходима была поддержка. Но такая поддержка, которая была не обременительна для человека, согласившегося ему помочь.
Мейсон был благодарен этой женщине. Они провели вчера прекрасную ночь, главным образом посвятив ее воспоминаниям о тех прежних встречах. Но сейчас Мейсон чувствовал неловкость из-за того, что вынужден был сказать Элизабет неприятную, но неизбежную вещь.
— Возможно, женщины не всегда врут, — сказал он с натянутой улыбкой.
Бетти улыбнулась:
— Ты всегда был романтиком, — сказала она, словно прощая ему этот выпад против всех женщин.
Чтобы хоть чем-то заняться, Мейсон принялся допивать остатки кофе со дна чашки. Элизабет смотрела на него выжидающе.
— Я понимаю, — сказал он, подняв голову, — что люди чаще всего врут, особенно, когда им грозит суд. Но это еще ничего не означает. Как можно утверждать, что они не любили друг друга. Ты раньше встречала их?
Элизабет тоже отпила кофе.
— Во-первых, ты встречался только с Вирджинией Кристенсен, — рассудительно ответила она, — но не видел Лоуренса Максвелла. А во-вторых, он ведь был очень стар.
Одиннадцатилетний Винсент с интересом слушал разговор, переводя взгляд с Мейсона на Элизабет и наоборот.
— Но они же любили друг друга, — почему-то распаляясь, сказал Мейсон.
Он и сам удивился тому, с какой уверенностью сказал эту фразу. Ведь еще несколько часов тому назад он и сам не верил Вирджинии, когда она утверждала то же самое.
Элизабет благоразумно пропустила это замечание Мейсона мимо ушей, посчитав его проявлением чисто мужского упрямства.
— А раньше у Лоуренса Максвелла была семья? — спросила она.
Мейсону пришлось признаться:
— У него было много жен и ни одного ребенка.
Элизабет с удовлетворением улыбнулась.
— Вот видишь.
Тут к ней подошла одна из официанток и зашептала на ухо, то и дело поглядывая на Мейсона.
— Хорошо, я сейчас иду, — сказала Бетти, поднимаясь из-за столика.
Повернувшись к Мейсону, она извиняющимся тоном произнесла:
— Я освобожусь через пару минут. Думаю, что вы не будете скучать без меня. Винсент, развлеки нашего гостя. Расскажи ему о своих успехах в школе.
Прожевывая сэндвич, Винни вяло махнул рукой и не слишком разборчиво пробормотал:
— Мама, какая может быть учеба летом? Не напоминай мне о школе.
Мейсон рассмеялся:
— Да не приставай ты к парню. Захочет, сам расскажет.
Бетти потрепала сына по плечу и улыбнулась Мейсону.
— Мне нужно подойти к кассе. Подождите меня.
Мейсон едва заметно поморщился.
— Я же тебе говорил, Бетти, найми ты в конце концов менеджера.
Она с сожалением посмотрела на Мейсона и укоризненно сказала:
— Я ведь тебе еще вчера объясняла: менеджер будет красть у меня значительно больше, чем я сама у себя краду, так что без него мне будет дешевле.
Кэпвелл пожал плечами.
— Ну, как знаешь.
По дороге к стойке кафе Бетти с радостью обняла какого-то молодого человека и приветливо сказала ему несколько слов, но затем ее снова позвала девушка-официантка, и Элизабет пришлось распрощаться со своим знакомым.
Одиннадцатилетний Винни, все это время следивший за матерью, скептически повертел головой, улыбнулся и, посмотрев на Мейсона ясным взглядом, неожиданно спросил:
— Как ты думаешь, неужели действительно можно кого-нибудь вот просто так взять и затрахать до смерти?
Мейсон слегка опешил от столь неожиданного вопроса. Несколько секунд он приходил в себя, растерянно теребя подбородок. Наконец ему удалось придумать ответ. Он посмотрел на Винсента и улыбнулся:
— Ну конечно нет. А вообще-то мне кажется, что в твоем возрасте еще рано об этом задумываться. Или, быть может, я ошибаюсь?
На лице Винсента появилась хитрая улыбка.
— Нет, нет, что ты, — поспешно ответил он, — я еще маленький.
Мейсон наставительно покачал головой.
— Вот видишь, сам признаешь, что тебе еще рано думать над такими вопросами. Так что, лучше займись какими-нибудь более подходящими делами.
Затолкав в рот остатки последнего сэндвича, Винсент поднялся из-за стола.
— Предлагаю пойти в зал игральных автоматов, — торжественно провозгласил он. — Маму можно не ждать. Если она занялась делами, то это надолго.
Мейсон взглянул на часы.
— Ну что ж, думаю, что смогу составить тебе компанию. Только прежде мне нужно сделать пару звонков.
— Договорились, — радостно ответил Винни в, нахлобучив на голову красную бейсболку, уверенно направился к выходу из кафе.
Мейсон постарался отогнать мысль о том, что когда-нибудь у него мог бы быть собственный сын, похожий на этого веселого сладкоежку. Мог бы... Проклятая судьба...

0

26

ГЛАВА 10

Первая встреча Вирджинии Кристенсен и ее адвоката с помощником окружного прокурора Терренсом Мессиной. Подозреваемая вынуждена отвечать на не слишком приятные вопросы. Терри Мессина не скрывает своих намерений довести дело до суда. В штате Нью-Джерси употребление кокаина преследуется по закону. В организме покойного Лоуренса Максвелла обнаружены следы употребления наркотиков. Мужчины часто врут — так говорит Вирджиния Кристенсен. Помощника окружного прокурора очень интересуют подробности интимной жизни покойного. Мисс Кристенсен, не садомазохистка ли вы? Мейсон проиграл первый раунд — его подзащитная арестована, несмотря на отсутствие улик. Помощник окружного прокурора намерен использовать тело обвиняемой в качестве вещественного доказательства. Восемь миллионов долларов — вполне достаточный повод для убийства. Вирджинии Кристенсен придется провести ночь в тюремной камере, а Мейсон наслаждается жизнью. Суп из акульих плавников способствует повышению сексуального желания.

На свою первую встречу с помощником окружного прокурора Терренсом Мессиной Вирджиния Кристенсен пришла со своим адвокатом Мейсоном Кэпвеллом. Когда Мейсон сказал о том, что работал раньше на той же должности, что и Мессина, тем самым он получил в его лице еще одного противника.
Сейчас он чувствовал, что ввязывается в какой-то незримый спор, соревнование: кто из них будет более совершенен и изощрен в своем искусстве. Они должны были вложить в это дело все свое умение, весь свой талант, весь опыт, полученный как на юридическом факультете университета, так и в конкретной работе с подзащитными и обвиняемыми.
Эта борьба должна была показать, кто из них на что способен. Мейсон не рассматривал это дело, как последнюю схватку, а вот о Мессине этого сказать было нельзя.
Он настроился на расследовании смерти миллионера Максвелла так, как будто убили его родного дядю. Он намеревался приложить все свои силы к тому, чтобы подозреваемая в смерти Максвелла Вирджиния Кристенсен была осуждена, не смотря на все усилия и талант ее адвоката.
Каждый, кто видел бы сейчас словесной спор Терренса Мессины и Мейсона Кэпвелла, поразился бы той непримиримой агрессивности, с которой помощник окружного прокурора набрасывался на своих противников.
Вирджиния Кристенсен чувствовала себя не слишком уютно. Она выглядела очень скованной, сидя за большим столом прямо напротив помощника окружного прокурора. Мейсон сидел слева от нее.
Еще перед началом разговора Мейсон попросил Вирджинию не отвечать самостоятельно ни на какие вопросы помощника прокурора. Он сказал, что на все вопросы будет давать ответ сам, а Вирджиния будет говорить тогда, когда он ей позволит. Недолго поразмыслив над этим предложением, Вирджиния согласилась, решив, что так будет лучше.
Действительно, учитывая, что окружной прокурор твердо вознамерился упрятать Вирджинию Кристенсен за решетку, у нее не оставалось другого выхода, как целиком положиться на помощь своего адвоката. В этом городе ей больше не на кого было положиться. Мейсон не предлагал своей подзащитной быть с ним абсолютно искренней. Он рассчитывал, что это станет понятным само собой. В противном случае, ему придется исключительно тяжело. Ее сейчас могла спасти только предельная искренность в отношениях со своим адвокатом.
Кроме помощника окружного прокурора Терренса Мессины, на встрече был еще сотрудник прокуратуры Эдвард Гарфилд и представитель полицейского управления Бриджпорта.
Однако разговор вели, в основном, помощник окружного прокурора и адвокат. Остальные присутствовали в качестве сторонних наблюдателей.
Беседа началась с прямого вопроса помощника окружного прокурора:
— Накануне смерти мистера Лоуренса Максвелла в восемь часов тридцать минут вечера вас, миссис Кристенсен, видели входящей в дом мистера Максвелла. Это правда?
Мейсон спокойно выдержал взгляд Мессины и с легкой улыбкой на устах ответил:
— А никто и не отрицает, что моя клиентка входила в этот дом.
Очевидно, этот ответ застал помощника окружного прокурора врасплох, потому что он на некоторое время задумался, переводя испытующий взгляд то с адвоката, то с подозреваемой.
Мейсон по-прежнему открыто смотрел в глаза помощнику прокурора, ожидая нового каверзного вопроса, и Мессина не заставил себя ждать. Плотно сжав губы, он сухим голосом спросил:
— Вы приковывали покойного наручниками к постели?
И хотя Мейсон несколько раз перед началом слушания просил свою подзащитную не отвечать ни на какие вопросы помощника окружного прокурора без его разрешения, она, словно тут же забыла об этом предупреждении, и также быстро, как был задан вопрос, ответила на него:
— Да.
На ее лице была написана даже некоторая гордость. Мейсон повернулся к своей клиентке и, зло сверкнув глазами, сказал:
— Вот этого не нужно было делать. Не нужно было отвечать на этот вопрос.
Чтобы подтвердить решительность своих намерений, он даже взял Вирджинию за руку.
Стараясь не упустить удачный момент, помощник окружного прокурора мгновенно задал следующий вопрос:
— У вас после этого был секс с мистером Максвеллом?
Вновь откровенно игнорируя указания Мейсона, Вирджиния Кристенсен спокойно ответила:
— Да.
Мейсону оставалось лишь проскрипеть зубами. Тяжело вздохнув, он сказал:
— Мистер помощник прокурора, я не думаю, что это имеет отношение к делу. А вы, мисс Кристенсен, вообще не обязаны отвечать на подобного рода вопросы. Я думаю, что они выходят за рамки расследования.
Мессина растянул свои губы в ухмылке:
— Почему же? Что ей от нас скрывать? Мы очень ценим сотрудничество, которое проявляют наши подопечные и честность.
Мейсон отмахнулся:
— Все это полная ерунда.
Помощник окружного прокурора демонстративно проигнорировал это замечание адвоката подозреваемой и снова обратился к ней с вопросом:
— Когда вы ушли от покойного?
Вирджиния Кристенсен вела себя так спокойно, как будто присутствовала на каком-то спектакле, а не на разбирательстве, которое могло решить всю ее судьбу. Она даже демонстрировала живое участие в вопросах помощника окружного прокурора, как бы подтверждая слова о сотрудничестве и честности.
— Я ушла от него где-то около двенадцати, — быстро ответила она, — как мне кажется.
Гарфилд поторопился поддержать своего начальника:
— А нельзя ли поточнее, мисс Кристенсен?
Она пожала плечами и, скривив губы в гримасе полного презрения, сказала:
— Вели бы я знала, что это будет иметь такое значение, я бы специально ради этого посмотрела на часы. Я же не знала, что Лоуренс Максвелл умрет этой ночью.
Мейсон снова схватил ее за руку, стараясь привести в чувства.
— Мисс Кристенсен, я же просил вас не отвечать на вопросы без моего согласия.
Вирджиния, не скрывая своей неприязни, посмотрела на адвоката.
— Хорошо, отвечайте за меня, — недовольно тряхнула она головой.
Помощник окружного прокурора наклонился над столом, словно пытаясь пристальным взглядом заставить Вирджинию ошибиться в показаниях, либо уличить ее во лжи.
Сотрудник прокуратуры Эдвард Гарфилд демонстрировал служебное рвение, явно стараясь выслужиться перед своим начальником.
— Мисс Кристенсен, — голосом судебного обвинителя сказал он, — вы потребляете кокаин?
Выполняя указания Мейсона, Вирджиния на этот раз молча опустила глаза. Немного подумав, Мейсон уверенно ответил:
— В штате Нью-Джерси это запрещено.
Его решительный тон произвел впечатление на помощника окружного прокурора, который, однако, не удовлетворился таким односложным ответом.
— Я и сам знаю, что запрещено, а что разрешено в штате Нью-Джерси, — поморщившись от неудовольствия, сказал он.
— Я хотел бы узнать, мисс Кристенсен, вы нюхаете кокаин?
Прежде чем ответить, Вирджиния посмотрела на Мейсона и он кивнул ей головой. Тогда она не спеша сказала:
— Я никогда не нюхала кокаин в штате Нью-Джерси.
Этот ответ вызвал замешательство у помощника окружного прокурора и его спутников. Они недоуменно переглядывались друг с другом, сопровождаемые торжествующей улыбкой Вирджинии Кристенсен и ее адвоката.
На сей раз она поступила совершенно разумно. Мейсон демонстративно посмотрел на часы и подбодрил помощника окружного прокурора:
— Ну, что же вы, продолжайте задавать свои вопросы. У моей клиентки ограничено время.
Мессина тяжело вздохнул и, взглянув на мисс Кристенсен исподлобья, спросил, уже заранее зная ответ:
— Скажите, мисс Кристенсен, а Лоуренс Максвелл нюхал кокаин?
Словно опасаясь, что она снова ловко увернется, он добавил:
— В штате Нью-Джерси?..
Она снова посмотрела на Мейсона, и после того, как он утвердительно кивнул головой, ответила:
— Я не знаю. Во всяком случае, при мне он никогда не занимался этим.
Но тут Мессина оживился, словно полководец, который выдвигает из резерва свежую артиллерию, и быстро сказал:
— У меня есть для вас неприятное сообщение, мисс Кристенсен. Эксперт-токсиколог, которого мы вызвали из Вашингтона, после вскрытия обнаружил, что Максвелл употреблял кокаин, и к тому же в больших дозах.
Мейсон думал, что этот вопрос заставит его подзащитную надолго задуматься. Однако, она, как ни в чем не бывало, выпалила:
— Если вас это так сильно интересует, то мне совершенно нечего скрывать — вместе с ним мы никогда не употребляли наркотики.
Победоносно улыбнувшись, Мессина откинулся на спинку стула.
— У меня есть основания не верить вам, мисс Кристенсен.
Но тут настал черед Мейсона возмутиться:
— Моя клиентка уже сказала вам — она никогда не употребляла наркотики.
Мессина скептически усмехнулся.
— Но, тем не менее, некоторые лекарства содержат наркотики, — сказал он. — Мистер Лоуренс принимал лекарства?
Вирджиния как ни в чем не бывало улыбнулась и развела руками.
— Ну, разумеется, — сказала она. — Лоуренс страдал сердечным заболеванием.
Это заявление вызвало у помощника окружного прокурора радостную улыбку.
— Так вы знали, что он сердечник? — обрадованно спросил он. — И вам было известно, что он принимает лекарства?
Она пожала плечами.
— Конечно, знала. Но это еще ничего не значит. Лоуренс говорил, что его болезнь несерьезна. У него была просто аритмия.
На лице Мессины появилась возмущенная гримаса.
— Это звучит довольно странно, мисс Кристенсен. Как это — несерьезна? У Максвелла было тяжелое сердечное заболевание.
Вирджиния хмыкнула.
— А он говорил, что это — несерьезно, — возразила она. — Как, по-вашему — я должна была ему верить?
Словно охотник в предвкушении добычи, помощник окружного прокурора потер руки.
— Интересно, а с какой это стати Максвелл стал бы обманывать вас? По-поему, ему не было смысла скрывать от вас серьезность своей болезни.
Она сокрушенно вздохнула и, обменявшись взглядами с Мейсоном, немного помолчала.
— Мужчины часто врут, — наконец, сказала она и обвела глазами всех присутствующих, среди которых была единственной женщиной.
При этих словах Мейсон задумчиво потер лоб и отвернулся. Не надо было обладать особой проницательностью, чтобы заметить, как злорадствовал помощник окружного прокурора и его спутники.
Мейсон сейчас оказался в положении одинокого прохожего, на которого посреди ночи набросилась толпа хулиганов.
— Кстати, врут не только мужчины, — зло сказал Мессина. — Врут и женщины...
Эти слова помощника окружного прокурора не смутили подозреваемую.
— Я не знаю, почему вес врут. Наверное, потому, что им задают идиотские вопросы.
Мейсон в душе восхитился ее самообладанием и выдержкой. Наверное, на месте Вирджинии он не смог бы так спокойно парировать агрессивные выпады обвиняющей стороны.
В любом случае Мейсону оставалось надеяться на то, что и в дальнейшем Вирджиния Кристенсен будет вести себя столь же благоразумно и не позволит разыграться чувствам.
— Ну, ладно. Вернемся к делу, — сказал помощник окружного прокурора. — Сейчас мы выясняем подробности не только этого злосчастного вечера. Предваряя протесты адвоката, я хотел бы заметить, что мои вопросы не преследуют целью лично оскорбить его подзащитную, либо каким-то другим способом вывести ее из себя.
Мейсон ответил на это замечание вопросительным взглядом.
— Итак, мисс Кристенсен, вы любите доминировать над мужчинами? — спросил Мессина.
Мейсон непонимающе мотнул головой.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду сексуальные склонности определенного рода.
Вирджиния вопросительно посмотрела на Мейсона, но в ответ тот лишь пожал плечами. Вопрос был несколько странным, и адвокат и его подзащитная не знали, как на него ответить.
Тогда помощник окружного прокурора перешел в лобовую атаку.
— Я хотел спросить, — продолжил он, — не садомазохистка ли вы?
Но тут адвокат не выдержал и вспыльчиво воскликнул:
— Ну, все!
Хлопнув рукой по столу, он поднялся.
— Слушание закончено! Я и моя клиентка уходим. Если вы хотите возбудить дело, мистер окружной прокурор...
— Вот именно, — отрезал помощник окружного прокурора, — постарайтесь в дальнейшем обращаться ко мне таким образом.
Мейсон едва сдержался от обидного замечания.
— Ну, хорошо, мистер окружной прокурор, — с подчеркнутой любезностью, которая сама по себе есть оскорбление, сказал он. — Я и моя клиентка уходим.
Он подошел к стоящей в углу кабинета вешалке, сиял плащ Вирджинии Кристенсен и подал его своей подопечной.
— Если вы захотите связаться с моей клиенткой, то, пожалуйста, делайте это через меня.
Таким образом он подвел черту под этим разговором.
— Хорошо, — мстительным голосом сказал Терренс Мессина, — прежде чем вы, господин адвокат, — он подчеркнуто официально произнес эти слова, — покинете мой кабинет, я хотел бы сделать одно замечание. Думаю, оно вам понравится гораздо меньше, чем все мои предыдущие вопросы.
Не обращая внимания на его слова, Мейсон и Вирджиния уже направлялись к двери. Однако, в тот момент, когда Мейсон открыл дверь перед своей клиенткой, Мессина поднялся со своего места и громко, официальным тоном сказал:
— Вирджиния Кристенсен, вы арестованы. Вам предъявлено обвинение к убийстве мистера Максвелла. Помните, что все сказанное вами в ходе предварительного дознания и судебного заседания может быть обращено против вас. Считаю своим долгом также сказать, что у вас есть право хранить молчание.
Мейсон стоял как оглушенный, растерянно хлопая глазами. Такого хода от помощника окружного прокурора он не ожидал и не мог ожидать. Ведь никаких улик против его подзащитной у прокуратуры не было, и это заявление о задержании со стороны помощника окружного прокурора было по меньшей мере авантюрным.
В принципе, власти, конечно, имели право задержать Вирджинию Кристенсен, предъявив ей формальное обвинение. Однако, до суда Мейсон мог добиться освобождения своей подопечной под залог.
Вирджиния растерянно озиралась по сторонам, из ее глаз потекли слезы.
Мейсон испытывал безграничное сожаление по поводу того, что произошло в этом кабинете. Однако, сейчас он чувствовал себя абсолютно бессильным.
Вирджиния приоткрыла губы, но так ничего и не сказала. Растерявшийся Мейсон взял ее за руку и сказал:
— Мисс Кристенсен, я обязательно освобожу вас. И поверьте мне, это произойдет очень быстро. Они не смогут продержать вас в тюрьме больше двадцати четырех часов. Я сделаю все, что от меня зависит, но добьюсь нашего освобождения.
Демонстрируя служебное рвение, Эдвард Гарфилд высвободил руку Вирджинии и, не обращая внимания на Мейсона, повел ее по коридору.
— Вирджиния, я освобожу вас! — кричал ей вслед Мейсон. — Я обязательно освобожу вас!
А помощник окружного прокурора Терри Мессина, довольно улыбаясь, сложил разложенные на столе бумаги и спрятал их в папку.
Мейсон, поняв, что на данном этапе он проиграл, вернулся в кабинет. Его губы дрожали, когда он обвиняющим голосом бросил:
— Это нечестный ход.
Мессина, мстительно улыбаясь, направился к выходу из кабинета, но Мейсон преградил ему дорогу. Самообладание покинуло его, и он закричал:
— Очевидно, вы решили прославиться и попасть на первые полосы газет! Однако, то, что вы проделали, было грязной уловкой!.. Почему вы не сообщили мне о результатах экспертизы, проведенной токсикологом? У меня вообще не было на руках никаких результатов вскрытия! Между прочим, по законодательству Соединенных Штатов адвокат и прокурор должны располагать одинаковыми документами, касающимися дела. С самого начала я был поставлен в заведомо невыгодное положение. Вы лишили меня информации, скрыв многие важные факты. Я не собираюсь молчать, и подам официальную жалобу.
В ответ на эти гневные фразы Терри Мессина лишь едва заметно пожал плечами.
— Мистер Кэпвелл, — с легким удивлением сказал он, — по-моему, вы слишком лично все это воспринимаете. И, не скрою — это меня удивляет.
Мейсон понял, что в его положении не стоит напирать на эмоции, а потому постарался взять себя в руки.
— Послушайте, мистер Мессина, — немного успокоившись, сказал он, — учитывая, что я довольно много времени проработал помощником окружного прокурора со стороны обвинения, я прекрасно понимаю, какие чувства вы сейчас испытываете по отношению к Вирджинии Кристенсен. Но мне кажется, что дело еще и в другом — вы слишком много времени проводите с преступниками. Вы привыкли видеть в каждом обвиняемом злодея. Но ведь вы прекрасно понимаете, что нет никаких причин подозревать Вирджинию в убийстве Лоуренса Максвелла.
Нагло улыбаясь прямо в лицо Мейсону, помощник окружного прокурора медленно произнес:
— Как это — нет? У меня как раз таки есть такие основания. Кому, как не вам, мистер Кэпвелл, должно быть известно, что Лоуренс Максвелл в своем завещании отписал этой красотке восемь миллионов долларов. Как вы считаете, это веское основание или нет?
Мейсон умолк, не в силах ничего говорить, а помощник окружного прокурора Мессина, удовлетворенный сказанным, похлопал адвоката по плечу и, аккуратно обойдя его, вышел из кабинета и зашагал по длинному коридору.
Мейсон направился за ним.
— Это, конечно, веский аргумент, — торопливо говорил он. — Однако, этот факт еще ничего не значит. На основании того, что кому-то по завещанию оставлена большая сумма денег, еще нельзя делать вывод, что наследник обязательно убийца.
Мессина бессильно махнул рукой.
— Как это — ничего не значит? Восемь миллионов — большие деньги, из-за которых любой может пойти на преступление.
Мейсон нервно рассмеялся.
— Может, но совсем не должен, — возразил он. —  Ведь у вас же нет никаких улик.
Этот аргумент отнюдь не убедил помощника окружного прокурора. С ехидной улыбкой он ответил:
— Улика есть. Между прочим в протоколе осмотра места происшествия, который я предоставил вам, было указано, что в спальне обнаружили цепочку с зажимом для сосков и еще кое-какие вещественные доказательства.
Мейсон не унимался.
— Например? Какие это доказательства?
Мессина торжествующе улыбался.
— Следы от наручников на дубовой спинке кровати, например... — ответил он. — Что, или для вас это тоже не улика?
Мейсон нервно махнул рукой.
— Да это же полная ерунда! Мистер Мессина, вы же прекрасно понимаете, что это полнейшая чепуха! Такие вещи никак нельзя зачислить в вещественные доказательства, этому не поверит ни один присяжный!
Помощник окружного прокурора, как всегда, приберег решающий аргумент в свою пользу напоследок.
— Есть еще кое-что, — отозвался он. — Хотя такого прецедента в судебной практике не было, однако, я собираюсь его создать.
Мейсон ошеломленно остановился.
— По-моему, кто-то из нас двоих совершенно спятил, — не слишком любезно сказал он. — И, по-моему, это — не я. Неужели вы собираетесь зачислить в качестве улики тело Вирджинии Кристенсен?
Мессина победоносно улыбался.
— Знаете, мистер Кэпвелл, мне все ее тело абсолютно ни к чему. Я запишу в качестве вещественного доказательства только одну часть ее тела, и вы сами прекрасно понимаете, какую.
Мейсон издал звук, который при большом желании можно было бы назвать смехом.
— На это я могу ответить только одно — полная чушь, — дрожащим голосом сказал он. — Такие вещи, по-моему, годятся только для того, чтобы создать себе положительный имидж у журналистов и пару раз мелькнуть в вечерних новостях. Доказательства должны быть конкретными. Если это не вещественные улики, то заключения экспертов, результаты исследований и анализов.
Мессина пожал плечами.
— Я не понимаю, почему нельзя назвать тело обвиняемой уликой, если с его помощью она совершала преступления. Кстати, насчет других вещественных доказательств — их тоже вполне достаточно, и как раз таких, которые вы требуете, мистер Кэпвелл. Не знаю, как там у вас в Нью-Йорке, или где вы там еще работали... Но у нас, в Нью-Джерси, вполне достаточно кокаина, который она подсунула больному человеку. В таком случае, уликой вполне достоин стать труп Лоуренса Максвелла. Или вас это тоже не устраивает?
Мейсон возмущенно взмахнул руками.
— А кто может доказать, что именно Вирджиния Кристенсен сунула кокаин Максвеллу?
Они прошли по коридору и остановились у дверей, ведущих на улицу.
— Насчет обвинения в убийстве по неосторожности вы, мистер Кэпвелл, сильно заблуждаетесь, — холодным сухим тоном сказал помощник окружного прокурора, останавливаясь у двери. — Я докажу, что это было умышленное убийство. В лучшем случае, ваша клиентка отделается двадцатью годами тюрьмы, а на вашей юридической карьере вы сможете поставить крест, это я вам обещаю. Во всяком случае, это дело вам не выиграть.
Мейсон опешил от такого поворота событий и растерялся. Прямо перед самым его носом Мессина хлопнул дверью и вышел на улицу.
Немного опомнившись, Мейсон снова заторопился за ним.
— Подождите, мистер Мессина-Помощник окружного прокурора остановился на ступеньках здания Верховного Суда, где располагалась окружная прокуратура.
— Мне уже надоел этот разговор, — не слишком любезно сказал он. — Если вас так сильно волнует судьба вашей подзащитной, то, так и быть, попробую подсластить горькую пилюлю. Если ваша клиентка будет вести себя в тюрьме очень хорошо, то из двадцати лет, которые ей припаяют в суде, она отсидит семь... Но это лишь в том случае, если она будет вести себя как ангел. А я в этом сильно сомневаюсь.
Не дожидаясь ответа, Мессина зашагал вниз по ступенькам.
Мейсон проводил его взглядом и, плотно сжав губы, выругался:
— Мать твою!..
Ситуация для него действительно складывалась не лучшим образом. Во-первых, его оставили без результатов вскрытия и судебно-медицинской экспертизы. Во-вторых, помощник окружного прокурора явно настроился на то, чтобы не дать приезжему адвокату достойно провести дело.
Ситуация осложнялась также этим злосчастным завещанием, которое на самом деле было большим плюсом для стороны обвинения.
Однако, как бы ни обстояли дела, сейчас для Мейсона было главным вытащить Вирджинию Кристенсен из тюрьмы. Это было ему вполне по силам, потому что магическое число «8» могло произвести впечатление на любого человека. Под такую сумму завещанного наследства можно было пойти на любой залог.
Мейсон развернулся на ступеньках и быстро вошел в здание Верховного Суда, решив обратиться к судье. Однако, к сожалению, а точнее, к несчастью Вирджинии Кристенсен, судьи на месте не оказалось. Секретарша в приемном помещении ответила, что судья миссис Флоренс Кингстон сегодня отсутствует и появится на работе только завтра утром. А потому дело по освобождению мисс Кристенсен под залог до судебного заседания откладывалось на завтра.
Смирившись с этой мыслью, Мейсон решил отправиться в кафе «Красный заяц» и, вытащив оттуда Бетти, провести вечер в каком-нибудь из ресторанов с рыбной кухней.
Ресторан «У Джеффри» порадовал Мейсона и Бетти богатым выбором рыбных блюд. Они заказали барбекю из осетрины, семгу, изрядную порцию икры. На первое был суп из акульих плавников, а в дополнение к салату из мидий были креветки, сильно сдобренные лимонным соком.
— Суп из акульих плавников может осилить не всякий, — плотоядно облизываясь, сказал Мейсон, придвигая к себе тарелку.
После этого гастрономического пиршества Мейсон и Бетти отправились домой, где предались лишенной особого смысла плотской любви...

0

27

ГЛАВА 11

Мейсон добивается освобождения своей подзащитной. Вирджиния Кристенсен выпущена из тюрьмы под залог. Представители средств массовой информации проявляют огромный интерес к делу об убийстве Лоуренса Максвелла. Вирджиния впервые узнает об условиях завещания покойного миллионера. Мейсон сильно сомневается в искренности своей подзащитной, но считает своим долгом предупредить ее о надвигающихся неприятностях. Что общего между любовью и насилием? Не обольщайтесь, мистер Кэпвелл, мы с вами — животные... Мысли о Вирджинии не покидают Мейсона. Неожиданное проявление страсти.

На следующий день Мейсон Кэпвелл, как и обещал Вирджинии Кристенсен, добился ее освобождения.
Они вышли на крыльцо здания Верховного Суда, и их мгновенно окружила толпа журналистов, жаждавших получить самые свежие новости. Они шумели и назойливо лезли с расспросами к Мейсону и его клиентке.
Защелкали затворы фотоаппаратов, засверкали вспышки. К адвокату и его подзащитной потянулись микрофоны, завертелись кассеты в телевизионных камерах, на вышедших нацелились многочисленные объективы.
Разумеется, пишущая братия не могла оставить без внимания столь ценный для прессы скандал.
Это было прекрасно знакомо Мейсону еще по Санта-Барбаре. Любое мало-мальски значимое событие, происходящее в таком маленьком городке, непременно раздувается до размеров вселенской катастрофы, а его главные горой мелькают на экранах телевизоров и упоминаются в газетных статьях до тех пор, пока очередное событие подобного уровня не вытеснит предыдущий скандал.
Журналистов тоже можно было понять. Сенсация — это их хлеб. И едва ли хоть один из них пренебрег бы таким прекрасным случаем для того, чтобы добавить популярности своему изданию или передаче.
Журналисты бежали следом за адвокатом и его клиенткой, которые спускались вниз по ступенькам здания Верховного Суда к стоявшему неподалеку автомобилю.
Мейсон бережно вел свою подзащитную, обнимая за плечи. Нахальные и назойливые журналисты, словно мухи, лезли с микрофонами и расспросами.
— Мисс Кристенсен, скажите, вы убили его?
— Зачем вы это сделали?
— Ответьте правду! Люди хотят знать!..
Вы присутствовали при его смерти, мисс Кристенсен?
— Мисс Кристенсен, это правда, что вы провели ночь вместе с мистером Максвеллом, после чего он скончался?
— Скажите, вы удовлетворены действиями своего адвоката?
— Мы предлагаем вам эксклюзивное интервью в нашей газете, вы получите большую сумму денег. Мисс Кристенсен... — Вы знали о том, что у Максвелла было сердечное заболевание?
— Как вы расцениваете действия помощника окружного прокурора мистера Терренса Мессины? Вы согласны с выдвинутым против вас обвинением?
Прикрыв лицо руками, Вирджиния пыталась увернуться от нацеленных на нее микрофонов и объективов телевизионных камер. Мейсону, наконец, удалось пробиться сквозь толпу назойливых журналистов, и он быстро втолкнул Вирджинию в свой автомобиль. Кэпвелл сел за руль, опустив боковые стекла, а к окнам автомобиля тянулись руки с микрофонами и слышались голоса:
— Так вы убили его?..
— Мисс Кристенсен, почему вы молчите?..
Вирджиния словно сжалась в комок от всей этой суеты. На глазах ее выступили слезы, и она едва слышно прошептала:
— Увезите... Увезите меня отсюда поскорее...
Мейсон дрожащей рукой принялся поворачивать ключ в замке зажигания, но машина долго не заводилась.
Нервы у обоих были напряжены до предела.
Мейсону хотелось выскочить из машины и струей из пожарного брандспойта разогнать эту охочую до сенсаций толпу.
— Ну, слава Богу!..
Машина, наконец, завелась, и Мейсон, резко вдавив до конца педаль газа, рванул автомобиль с места.
Толпа недовольных журналистов осталась позади. Обмениваясь друг с другом возмущенными репликами, они опустили ставшие уже ненужными микрофоны и объективы камер, сунули диктофоны в карманы пиджаков и плащей, и стали потихоньку расходиться.
Судя по всему, выпуски вечерних новостей и пресса останутся без особо ценных сообщений. Хотя, разумеется, без изображения Вирджинии Кристенсен они не обойдутся.
Мейсон долго молчал, в ожидании, пока его клиентка немного успокоится и придет в себя.
Когда она, наконец, подняла глаза, Мейсон осторожно сказал:
— Наш приятель Терри Мессина решил устроить большой скандальный процесс. Он, наверняка, хочет засадить вас за решетку. Это стало понятно после его первого вопроса на вчерашнем предварительном слушании.
Она мрачно усмехнулась.
— Что, Мессина ждет, что я сразу признаю себя виновной, чтобы избавиться от унижений?
Она внимательно посмотрела на Мейсона.
— Я не считаю себя виновной.
Он тяжело вздохнул и покачал головой.
— Я чувствовал бы себя намного спокойней, если бы ваше имя не было упомянуто в завещании.
Вирджиния, как показалось Мейсону, была искренне удивлена этим сообщением.
— Что, Лоуренс внес мое имя в завещание? — спросила она с блуждающей на устах улыбкой.
После этого настал черед удивляться Мейсону. Он резко притормозил машину и, скептически улыбаясь, посмотрел ей в глаза.
— Ладно, Вирджиния, не морочьте мне голову, — устало сказал он.
— И сколько же он мне оставил? — спросила мисс Кристенсен. — Вы читали текст завещания?
Мейсон поднял брови.
— Я же уже сказал — не нужно морочить мне голову, вам все прекрасно известно!
Вирджиния принялась с любопытством трясти его за плечо.
— Ну, говорите же, говорите!.. Только не надо делать вид, что вы меня в чем-то подозреваете. На моем месте вы задали бы тот же самый вопрос. Мне действительно не известны условия завещания. Я, конечно, догадывалась, что Лоуренс может облагодетельствовать меня, но точной информации у меня на этот счет нет. Вы же понимаете, что в камере, где мне пришлось провести ночь, нет телевизора.
Мейсон усмехнулся.
— А газетчики об этом еще не знают. Думаю, что, если бы им стали известны подробности подобного рода, то они звонили бы об этом на каждом углу.
Она испытующе смотрела ему в глаза.
— Ну, так сколько?
— Восемь миллионов, — проговорил Мейсон, сам не зная, верить ему или не верить в то, что Вирджиния ничего не знала о существовании завещания.
Глаза у нее полезли на лоб от удивления.
— Сколько вы говорите? Восемь миллионов долларов?.. — переспросила она.
Мейсон кивнул.
— Да. И признаюсь вам, что помощник окружного прокурора сразу же уцепился за эту сумму.
Вирджиния широко улыбнулась.
— Я его прекрасно понимаю. Это роскошный мотив для совершения преступления.
Мейсон снова прибавил газу, и машина въехала на мост.
— Восемь миллионов долларов!.. — мечтательно растягивая слова, проговорила Вирджиния. — Это вполне приличная сумма.
Лицо Мейсона приняло более серьезное выражение.
— Давайте вернемся к другим менее приятным вещам, — сказал он. — Я не слишком хорошо знаю Терренса Мессину, но из разговора с ним я понял, на чем он собирается строить свое обвинение.
Взгляд Вирджинии рассеянно блуждал по океанскому побережью, мимо которого они ехали. Казалось, что она совсем не слышала, о чем сейчас говорит Мейсон. Ее следующий вопрос звучал как бы механически.
— Любопытно — на чем же?..
— Он постарается построить процесс на подробностях вашей сексуальной жизни с мистером Лоуренсом Максвеллом. Мессина обязательно вытащит всю грязь...
Она непонимающе мотнула головой.
— На моей сексуальной жизни?..
— Да, именно так.
Вирджиния растерянно пожала плечами.
— Но в нашей сексуальной жизни с Лоуренсом не было ничего грязного. Она была обыкновенной интимной частью нашей любви. И я не понимаю, как можно на этом строить обвинение. Это то же самое, что предъявить судебный иск жене, которая недостаточно удовлетворяла своего мужа.
Мейсон скептически усмехнулся.
— Да, возможно, для вас с мистером Лоуренсом в этом не было ничего особенного, ничего грязного. Однако, у меня сложилось такое впечатление, что помощник окружного прокурора Мессина где угодно может найти грязь. Насколько я понял, в этом штате очень сдержанное, если не сказать больше, отношение к сексу. И Мессина постарается раскопать все, что только возможно, даже то, о чем вы давно забыли или не знали вовсе. Вы знаете, Вирджиния, ведь поверят не вам и не мне, а ему, потому что жителям таких маленьких городков, как Бриджпорт, очень скучно живется, а потому они с огромным удовольствием покопаются в чужой интимной жизни.
Вирджиния довольно непринужденно положила свою руку на плечо Мейсона.
— Да что вы, адвокат, — спокойно сказала она. — Мне кажется, что местные жители очень консервативны...
— Вот именно, — отрезал Мейсон. Вирджиния принялась с улыбкой рассуждать:
— Вообще-то, я не могу это назвать консервативным подходом. Они просто не говорят об этом. Все здешние жители — ханжи. Если их послушать, то ничего, кроме секса, в этой жизни не существует, и все их мысли только этим и заняты. Я уверена в том, что если им дать покопаться в чужом грязном белье, они вытащат на свет божий такое, о чем ты даже не подозреваешь.
Мейсон хмуро кивнул.
— Вот видите, Вирджиния, теперь и вы стали кое-что понимать. Именно такие вот лицемеры, которые любят думать о чужой интимной жизни и подсматривать в чужие окна, а на людях показывать себя очень высоконравственными гражданами, и будут сидеть в жюри присяжных. Они будут судить вас, копаться в вашей интимной жизни с Лоуренсом Максвеллом, им предстоит распоряжаться вашей судьбой и решать, виновны вы или нет.
Несколько минут они ехали молча по улицам города. Вирджиния, судя по задумчивому выражению ее лица, уже по-настоящему думала о том, что ей предстоит вынести в ходе долгих судебных разбирательств. Разумеется, за это время на белый свет выплывет многое из того, чем она занималась в прошлом.
Пауза несколько затянулась, и Мейсон решил вновь прервать молчание.
— Мисс Кристенсен, мне кажется, что вы уже знаете, что вас ожидает.
Она отвернулась к окну.
— Вам известно, что решат присяжные заседатели, — продолжил Мейсон. — Они сразу же заявят, что вы обольстили и развратили старого Лоуренса Максвелла ради его денег. А помощник окружного прокурора будет убеждать их в том, что вы заставили его заниматься извращенным сексом.
Она насмешливо фыркнула.
— Я никого не обольщала и не совращала. Лоуренс получал то, что хотел. Мы просто занимались с ним любовью. Вот и все.
Мейсон недоверчиво посмотрел на свою клиентку.
— В наручниках?..
Она не выдержала и рассмеялась.
— Ну, что ж... Это выглядит не совсем обычным, однако никто не может отрицать, что это была именно любовь, а не насилие.
Мейсон вдруг почувствовал непонятный жгучий интерес к этой теме. Разумеется, как адвокат, он должен был знать подробности. Во всяком случае, те из них, которые сочтет нужным сообщить ему подзащитная. Однако, в этой теме было что-то греховное, порочное, к чему, наверное, каждый человек испытывает подсознательную тягу.
Стараясь скорее сменить тему разговора, он спросил:
— Миссис Кристенсен, вас отвезти домой или...?
Но Вирджиния вдруг спросила:
— Послушайте, Мейсон, а вы когда-нибудь видели, как занимаются любовью животные?
Он недоуменно пожал плечами, не понимая, какого рода признания от него хочет добиться Вирджиния. Не дождавшись от него какого-нибудь определенного ответа, Вирджиния решила ответить сама.
— Ну, так вот, я вам скажу. Сама я не один раз это видела. Это всегда очень буйная, грубая страсть. В этом всегда присутствует изрядная доля насилия. Они как будто стремятся причинить друг другу боль. Но никогда не причиняют эту боль по-настоящему. Им это нравится. Им нравится именно так заниматься сексом. Вы понимаете меня?
Он молчал, казалось, боясь ответить что-нибудь невпопад, и только еще внимательнее смотрел на дорогу.
— Так вас отвезти домой? — он постарался уклониться от ответа на ее вопрос.
Вирджиния хищно улыбнулась.
— Ну, разумеется. Вы же не хотите отвезти меня обратно в тюрьму? Зачем же тогда нужно было стараться и освобождать меня под залог? Ну, так что скажете?
Мейсон поморщился так, как будто вопрос Вирджинии причинил ему физическую боль.
— Мы же не животные... — хмуро ответил он.
Она внимательно посмотрела в глаза Мейсона и соблазнительно облизнула языком свои ярко накрашенные полные губы.
— Не обольщайтесь, мистер Кэпвелл, — медленно протянула она. — Мы с вами — животные. И в этом ничем не отличаемся от братьев наших меньших.
Мейсон боялся оторвать взгляд от дороги, чувствуя в глубине души, что ничего не может возразить.
Покончив с делами, Мейсон вернулся к Элизабет.
Он долго и мучительно пытался забыть все сказанное ему Вирджинией, но ее слова не шли у него из головы. Рассеянно перебрасываясь с Бетти фразами по поводу сегодняшнего ужина в ресторане, Мейсон все время думал о Вирджинии. Если еще утром у него была разработана довольно стройная система защиты своей клиентки в суде присяжных заседателей, то сейчас, после разговора с ней, он никак не мог понять, что его гложет. Лишь одно было ясно — все его теории рассыпались в прах, все оказалось гораздо сложнее, чем он думал.
Мисс Кристенсен оказалась отнюдь не такой простушкой, как можно было предполагать. Возможно, в этом Мейсону сослужило дурную службу давнее знакомство с Джиной. Мейсон, конечно, понимал, что существует определенный тип женщин, которые заманивают в свои сети богатых мужчин много старше их по возрасту. Однако, если раньше он имел дело с банальным обольщением, то сейчас Мейсону приходилось признать, что здесь кроется нечто более глубокое, пока не доступное его пониманию.
Он даже боялся думать на эту тему, потому что она касалась запретного, того, к чему он часто подсознательно стремился, но о чем старался не думать.
Перед его глазами снова и снова прокручивалась видеозапись, которую лишь после его настойчивых требований представил помощник окружного прокурора Мессина.
Мейсон вспоминал Вирджинию Кристенсен, неистово отдававшуюся страсти вместе со стариком Максвеллом. Разумеется, Мейсон был взрослым человеком и считал, что вполне достаточно знаком с вопросами секса. Но все, с чем ему приходилось сталкиваться раньше, было каким-то чужим, холодным, отстраненным. А здесь на этой видеозаписи, была женщина, которую он теперь уже знал, женщина, которая уже начинала ему нравиться. Ее тело волновало Мейсона, ее слова приводили его в полное замешательство и он, сидя рядом с Элизабет, уже мысленно представлял себя вместе с Вирджинией.
Мейсону хотелось этого, но он пытался отогнать эти мысли, оттолкнуть их, избавиться от соблазна.
Весь этот вечер Мейсон был рассеян и невнимателен. Элизабет тактично помалкивала, стараясь не вызывать его на откровенность. Она понимала, что ему сейчас нелегко, а потому решила помочь Мейсону по-своему.
Когда они приехали домой, и Мейсон отправился в душ, она привела в порядок спальню, накинула на себя полупрозрачный кружевной пеньюар и улеглась на подушку.
Однако, Мейсона долго не было и Элизабет не заметила, как уснула. Когда он, наконец, вернулся, она уже спала сном ребенка.
Мейсон лег рядом, прикрыл глаза и попытался уснуть. Но покой не приходил. Последний разговор с Вирджинией и впечатления от просмотренной видеозаписи заставляли его беспокойно ворочаться с боку на бок.
Все это перемешивалось с воспоминаниями последнего времени и создавало в голове какой-то невообразимый коктейль из обрывков слов и образов.
Тогда, чтобы отвлечься от назойливых мыслей, Мейсон принялся вспоминать свое детство. Это был универсальный способ, который позволял ему скрыться от неприятностей и успокоиться. Он вспоминал мать, поездки с отцом на яхте, рыбалку в океане, огромные волны прибоя, пальмы и акации Санта-Барбары, и на какое-то время ему сделалось легко и приятно. Тягостные чувства покинули Мейсона, и он спокойно уснул.
Но под утро, во сне он снова увидел Вирджинию. Он увидел ее уже не рядом со стариком Максвеллом и уже не в спальне виллы миллионера, а здесь, рядом с собой... И он принялся нежно гладить ее и ласкать...
Элизабет, изумленная таким приливом чувств, повернулась к нему и страстно отдалась его ласкам. Они были неутомимы.
За окном уже светило яркое солнце, а они по-прежнему любили друг друга. Бетти никак не ожидала от Мейсона проявления таких бурных чувств.
Мейсон даже не сразу спросонья сообразил, что перед ним не Вирджиния, а Элизабет. Но ему было уже все равно. Им просто овладело желание обладать женским телом...
Мейсон сейчас не думал о том, кто находится рядом с ним. Он неистово обнимал Элизабет, впивался в ее губы, гладил рукой по волосам, пропуская сквозь пальцы длинные каштановые пряди.
Он и сам удивлялся себе и тому, с какой невиданной прежде страстью отдается Элизабет. Она тоже притягивала его к себе руками и ногами, охватывала его бедра своими ступнями, стонала, вздыхала и вскрикивала. Раз за разом Бетти повторяла:
— Мейсон, еще, не останавливайся.
Но он и не думал останавливаться. Им овладело какое-то непонятное чувство. То чувство, о котором говорила Вирджиния. Ему на какое-то время показалось, что люди, действительно, животные, и что страсти нужно предаваться всецело, не думая о боли, не пытаясь ее причинить, но причиняя. А потом, вновь освобождая, избавляя свою партнершу от этого сладостного изнеможения, бросая ее в глубокое забвение, погружая в глубину чувств и страсти.
Элизабет продолжала шептать:
— Мейсон, ты такой хороший, ты такой славный, ты такой большой.
А он не отвечал на ее слова. Он только стонал и исступленно ласкал Элизабет, доводя ее до неимоверного экстаза.
Наконец, ее бедра разжались, она вся вздрогнула и обмякла. Мейсон приподнялся и упал на прохладную подушку. После буйного приступа страсти он был весь в поту.
Сейчас ему было хорошо и легко. Он как будто избавился от тягостного чувства, которое мучило его со вчерашнего вечера.
Счастливо улыбаясь, Элизабет гладила его по волосам.
— Ты просто потрясающий в постели, — в изнеможении выдохнула она. — Я раньше этого не знала. Мне так хорошо с тобой, Мейсон. Я хочу, чтобы мы остались вместе всегда. Ты можешь еще хотя бы немного побыть со мной?
Она вдруг припала к его губам. Мейсон одарил ее сладким поцелуем и, поднявшись с постели, подошел к окну. Едва появившееся солнце было затянуто плотными облаками, начинал моросить дождь.
Мейсон долго задумчиво смотрел на мелкие капли дождя, покрывавшие стекло на окне спальни.
Приложив ладонь к холодному стеклу, он стоял рядом с окном несколько минут, стараясь ни о чем не думать.
Здесь, на побережье Атлантики, на противоположной от своего дома стороне Соединенных Штатов он чувствовал себя совершенно по-иному. Все это происходило с ним как будто в другой, новой жизни. А те женщины, которых он знал прежде, остались за высоким горным перевалом, который отделял его нынешнего от того Мейсона, каким он был вчера. Что-то менялось, менялось в его душе и сердце. И Мейсон еще не знал, готов ли он к этим переменам.
Сейчас он старался жить так, как будто не было позади несчастий и горестей, переживаний и несбывшихся надежд.
Раньше он уже слышал об этом выражении — начать жизнь с белого листа. Теперь пришло время, когда он на собственном опыте должен был узнать, что это такое.
Возможно, он снова будет счастлив, возможно, черная полоса его жизни закончилась.
Он попытался думать об Элизабет, однако из головы у него не шла та, другая женщина, Вирджиния...
Как бы ему хотелось сейчас обнять ее, прижаться к ней, воткнуться носом в ее белокурые пышные волосы.
Торопливо отогнав от себя эти мысли, Мейсон вернулся к лежавшей на постели Элизабет и, нагнув голову, поцеловал ее в твердый сосок.
Она вдруг поспешно вскочила с кровати.
— Душ, душ. Мне надо принять душ, — поспешно заговорила Элизабет, как бы боясь нового прилива чувств, как бы опасаясь, что Мейсон снова с неистовой страстью наброситься на нее и теперь уже раздавит, уничтожит, растерзает в клочья.
Она вскочила с постели, накинув на плечи ночную рубашку, и отправилась в ванную. Мейсон откинулся на подушку и прикрыл глаза. Сейчас ему было просто хорошо, и он не хотел думать ни о чем ином.

0

28

ГЛАВА 12

Мейсон нуждается в помощи профессионала. Деннис Уотермен — вот человек, который сейчас нужен адвокату. Информация — то, чем занимается частный детектив. Мейсон намерен узнать все, что касается Лоуренса Максвелла. Адвокат и частный детектив присутствуют на допросе главной свидетельницы обвинения. Кэтлин Фримэн знала многое из личной жизни покойного миллионера. Секретарша Максвелла считает Вирджинию Кристенсен убийцей и наркоманкой. Белый порошок всегда похож на кокаин. Мейсон снова проиграл. Адвокату хочется выместить свою злость на клиентке. Визит в галерею Вирджинии Кристенсен. Обвиняемая не признает себя виновной.

Своим распоряжением помощник окружного прокурора предоставил Мейсону, как адвокату, ведущему дело, которое находится в стадии предварительного рассмотрения, офис в помещении здания Верховного суда.
Это было обыкновенная комната, вроде той, которая находилась в распоряжении Мейсона Кэпвелла, когда он работал помощником окружного прокурора в Санта-Барбаре. Обычный офис, и ничего больше. Кроме большого письменного стола и нескольких стульев, в комнате стояли увесистый сейф для бумаг, платяной шкаф и невысокая пальма в глиняной кадке. Из окна открывался вид на утренний город с медленно катящим свои воды океаном, медленно ползущими автомобилями по широким автострадам.
Мейсон прохаживался у большого, на половину степы, окна. То и дело поглядывая на пыхтевший у берега буксир, Мейсон покусывал во рту ручку. Сейчас он был в кабинете не один. Возле рабочего стола сидел темнокожий частный детектив Деннис Уотермен.
Сегодня утром, прежде чем отправиться в свой офис, Мейсон заглянул в телефонный справочник и, наугад ткнув пальцем в список частных детективов, выбрал Уотермена. Сейчас Мейсон отчаянно нуждался в информации. Только информация могла помочь ему выиграть процесс и добиться освобождения своей подзащитной.
Мессина в их заочном споре пока шел на целый корпус впереди, если выражаться языком скачек. Его ведущее положение объяснялось именно большей свободой в выборе информации.
Если бы у Мейсона было хоть немного больше времени, он смог бы докопаться до интересующих его фактов самостоятельно. Однако сейчас, когда он находился в цейтноте, нельзя было пренебречь никакой помощью со стороны.
Частный детектив — вот то, что сейчас было необходимо Мейсону. Ему нужен был человек, который быстро и профессионально сумел бы выудить интересовавшую Мейсона информацию.
Наверняка Лоуренс Максвелл оставил после себя немало следов. В первую очередь, требовались факты его биографии, а также подробности личной жизни. Не имея на руках даже таких элементарных сведений, Мейсон был бы заведомо обречен на поражение. Взыгравшее в нем профессиональная гордость не позволяла оставить дело и умыть руки. К тому же, он испытывал к Вирджинии Кристенсен чувства, несколько большие, чем те, которые диктовал ему служебный долг.
Прежде чем звонить Уотермену, Мейсон поинтересовался у Элизабет, не слыхала ли она такую фамилию. Та в ответ лишь пожала плечами и сказала, что кажется имя Уотермена пару раз упоминалось в судебных сводках. Из этого Мейсон сделал вывод, что у мистера Уотермена имеется кое-какой профессиональный опыт.
Еще в те времена, когда он работал помощником окружного прокурора в Санта-Барбаре, Мейсон и сам не раз пользовался услугами частных детективов, в отличие от официальных органов, они обладали одним неоспоримым преимуществом — привлекали к себе меньше внимания
Деннис Уотермен оказался высоким темнокожим здоровяком, больше похожим на профессионального футболиста.
— Добрый день, мистер Кэпвелл, — сказал он, входя в кабинет и протягивая Мейсону руку для приветствия.
Мейсон осторожно пожал широкую, как лопата, ладонь.
— Здравствуйте, мистер Уотермен, — поздоровался он в ответ. — Вы случайно не занимались раньше спортом?
Уотермен улыбнулся такой обворожительной улыбкой, на которую способны только негры.
— Раньше я играл за университетскую команду в бейсбол, — довольно протянул он.
Мейсон уловил в его голосе какой-то едва уловимый, необычный акцент. Словно почувствовав это, Уотермен продолжил:
— Вообще-то я сам из Джорджии. Но так получилось, что теперь живу и работаю здесь. Сами понимаете, судьба.
По-прежнему широко улыбаясь, он развел руки. Мейсону понравился этот веселый, судя по всему, добродушный парень, который уже успел приобрести себе в городе довольно приличную репутацию.
— Я адвокат, — сказал Мейсон, — занимаюсь делом Вирджинии Кристенсен, которой предъявлено обвинение в убийстве мистера Лоуренса Максвелла. Вы наверняка слышали об этом деле.
Уотермен кивнул:
— Да.
Поскольку разговор перешел к делу, улыбка исчезла с лица Уотермена, и он уселся на стул, достав из кармана и положив на колени толстый блокнот. Держа в руке авторучку, он делал какие-то пометки в блокноте.
Мейсон расхаживал по комнате, рассказывая Уотермену о некоторых подробностях дела.
— Думаю, что вам должно быть также известно, мистер Уотермен, что никаких особенных улик против моей подзащитной у стороны обвинения нет. Думаю, что все, на чем будет построен процесс — это умозрительные заключения, сделанные помощником окружного прокурора Терренсом Мессиной.
Уотермен на мгновение поднял взгляд и с опаской, как показалось Мейсону, сказал:
— Мессина — сильный противник, если вы хотите играть против него. Мне уже несколько раз приходилось сталкиваться с этим упрямым итальянцем и, скажу я вам, этот парень своего не упустит. Если он захочет засадить вашу подопечную за решетку, то будьте уверены, земля будет лететь у него из-под ног. Этот парень всю жизнь старается показать себе и другим, что из итальянцев получаются не только бандиты, точно так же, как из чернокожих — не только баскетболисты.
Мейсон улыбнулся.
— А что, вы мистер Уотермен, стремитесь доказать, что удел темнокожей части населения не только спорт? — неудачно попытался шутить он.
Но Уотермен добродушно махнул рукой:
— Именно. Не знаю, как вам, мистер Кэпвелл, а мне всю жизнь приходилось бороться за место под солнцем. Джорджия, знаете ли, южный штат, и к таким, как я, там относятся точно так же, как до гражданской войны.
Уотермен сделал выразительный жест рукой, демонстрируя пренебрежительное отношение жителей южных штатов к своим черным согражданам.
— Эй ты, нигер, принеси еще пива! Эй, черномазый, поскорее убирай кафе, мы закрываемся! Вы понимаете, о чем я говорю?
— Да, — без особого энтузиазма сказал Мейсон. — Хотя там, где я жил, ко всем относятся одинаково, вне зависимости от цвета кожи.
— Позвольте узнать, откуда вы приехали?
И затем, словно боясь, что Мейсон не станет отвечать, Уотермен добавил:
— Если вам не хочется, то можете ничего не говорить. Просто, я всегда хочу поближе познакомиться с людьми, на которых работаю.
Мейсон улыбнулся.
— Совершенно понятное желание. Я жил раньше в Санта-Барбаре, это в Южной Калифорнии, недалеко от мексиканской границы. Рядом — Лос-Анджелес, чуть в стороне — Сан-Франциско. Сами понимаете, что это за места. В Сан-Франциско больше китайцев, чем в Шанхае. А у нас в Санта-Барбаре каждый второй — мексиканец. Правда, не могу сказать, что подобные обращения с людьми, отличающимися но цвету кожи, у нас совсем не попадаются. Но, в общем, там спокойнее. Мне там очень нравится.
— А что вы делали у себя в Санта-Барбаре? — спросил Уотермен. — Адвокатская практика?
Мейсон мгновение помолчал, а затем, хитро улыбнувшись, сказал:
— Я работал Терри Мессиной.
Уотермен недоуменно мотнул головой.
— Что, что?
— Я работал помощником окружного прокурора, — объяснил Мейсон, — у меня была та же самая должность, что у вашего знакомого Терренса Мессины. В мои служебные обязанности входило представлять обвиняющую сторону на судебных процессах.
Уотермен комично захлопал глазами.
— Вот это да. Так, значит, нашла коса на камень?
Он отложил блокнот и ручку в сторону и возбужденно потер ладони.
— Вы не представляете, мистер Кэпвелл, как это здорово.
Мейсон непритворно удивился:
— Почему?
Уотермен вскочил со стула и стал так же, как и Мейсон, расхаживать по кабинету.
— Знаете, наш помощник окружного прокурора очень резвый и энергичный парень. Однако временами он перегибает палку, и это видно даже невооруженным глазом. Честно творя, иной раз мне даже хотелось, чтобы кто-нибудь поставил его на место. Ну, знаете, не в плохом смысле, конечно, все-таки прокурор должен быть прокурором, иначе, кто же будет обвинять преступников? Но когда такой парень, как Мессина, видит преступника в каждом человеке, то хочется, чтобы он обломался. Ведь не все, кто попадает в поле зрения прокуратуры, заслуживают наказания.
— А что, помощнику окружного прокурора кажется наоборот?
Уотермен кивнул:
— Вот именно. Он бы, конечно, с удовольствием посадил в тюрьму всех, кто не согласен с ним.
Мейсон ненадолго задумался, посматривая в окно на, сновавший туда-сюда у берега, буксир.
— Да, судя по делу моей клиентки, — наконец сказал он, — господин прокурор не остановится ни перед чем, чтобы добиться ее осуждения. Что же касается меня, то я не уверен, что смогу достойно противостоять ему, если у меня не будет достаточного количества информации. Я, слава Богу, поработал на месте Мессины и прекрасно знаю, чего лишается адвокат, у которого нет в руках фактов и доказательств. Сейчас меня интересует только информация.
Уотермен снова взял своими толстыми, как подушки, пальцами блокнот и ручку.
— Именно этим я и занимаюсь, — предупредительно сказал он, взглянув на Мейсона. — Вы не ошиблись, что обратились ко мне, мистер... Кэпвелл.
Мейсон автоматически отметил про себя, что в этом городе никто не может сразу запомнить его фамилию. Интересно, что бы это значило? Может, Атлантика влияет?
— Я сделаю все, что могу, — продолжал Уотермен. — За то время, пока я работаю в Бриджпорте, у меня появились кое-какие связи и возможности. И не только здесь. Я наладил сотрудничество с ребятами из Нью-Йорка и в случае чего они помогают мне информацией.
— Ну что ж, мистер Уотермен, — медленно протянул Мейсон.
Темнокожий детектив вдруг перебил его:
— Можете обращаться ко мне — просто Деннис, раз уж мы решили сотрудничать.
Мейсон кивнул:
— Хорошо, Деннис. Думаю, что мой гонорар станет вполне достойным вознаграждением за ту работу, которую тебе придется провести.
Уотермен вдруг замахал руками.
— Нет, нет, мистер Кэпвелл, я придерживаюсь принципа: вначале работа, потом деньги. Если мне удастся сделать то, о чем вы меня просите, то мы наверняка сумеем договориться о взаимоприемлемых условиях.
— Кстати, Деннис, меня зовут Мейсон.
Уотермен обрадованно улыбнулся.
— Отлично, Мейсон. Я вижу, ты хороший парень. Думаю, что мы сработаемся. К тому же, если говорить по-честности, мне уже сильно надоело следить за неверными мужьями и заниматься выяснением подробностей того, как жены вешают рога своим безмозглым мужьям. Так что, работа по твоему заказу будет для меня чем-то вроде отдыха и развлечения.
Мейсон повернулся к темнокожему детективу и, решительно взмахнув рукой, сказал:
— Ну что ж, перейдем к делу. Я, хоть и занимался некоторое время делами покойного Лоуренса Максвелла, не знаю о нем практически ничего. Меня интересует все, что только возможно раскопать. Деннис, ты должен узнать о Максвелле как можно больше — как он нажил свои миллионы, где жил, кто были его деловые партнеры. Все, понимаешь?
Уотермен кивнул:
— Ясно. Тебя интересует только его деловая жизнь, либо что-то еще?
Мейсон поднял вверх руку.
— А вот тут мы подходим к основной точке моего интереса. Меня не менее, чем его деловая жизнь, интересует личная жизнь Лоуренса Максвелла. Ты должен узнать максимально возможно о всех его предыдущих связях. И даже то... — Мейсон сделал многозначительную паузу и, заговорщески оглянувшись по сторонам, продолжил:
— Когда, сколько и с кем он трахался. Ты должен знать о нем все, и это должен знать я. Иначе, нам не выиграть дело. Найди список всех его родных, близких. Может быть, остались какие-нибудь родственники. К сожалению, в его завещании упомянута только Вирджиния Кристенсен. А мне нужно знать всех.
Частный детектив подробно записал все в свой толстый блокнот, а затем вытащил из нагрудного кармана свежий накрахмаленный платок и вытер лоб и шею.
— Да, нелегкая задача, — протянул он, отдуваясь. — Я хоть и не первый день занимаюсь своим делом, но могу сказать, что эта работа не из легких. Миллионеры не любят афишировать свою жизнь. Конечно, мне будет очень нелегко узнать, где, как и когда пересекались пути Лоуренса Максвелла и еще двухсот миллионов жителей Соединенных Штатов.
Мейсон понимающе кивнул.
— Если тебе понадобится идти на какие-то расходы, можешь не стесняться, все будет возмещено.
Мейсон отошел от окна и остановился прямо напротив частного детектива.
— Да, и еще, Деннис. Ты должен обратить особенно пристальное внимание на тех, кого, возможно, Максвелл прижал в общественной и частной жизни. Может быть, он обошел кого-то из своих деловых партнеров, может, сманил у кого-то жену. В общем, меня интересуют именно такие подробности. Ну, ты понимаешь.
Уотермен вздохнул.
— Да, тут придется попотеть. Мейсон задумчиво потер подбородок.
— Деннис, я могу тебе даже подсказать, с кого следует начать. Даю руку на отсечение, что очень многое из личной и деловой жизни Лоуренса Максвелла известно его личной секретарше, Кэтлин Фримэн. Если, конечно, — он мгновение помолчал, — она захочет рассказать.
Уотермен заулыбался.
— Ну уж я тут постараюсь. Наверняка смогу что-нибудь из нее выудить.
— Кстати, ты не знаком с ней? — спросил Мейсон. — Судя по моему первому впечатлению, ей известно очень многое. Твоя задача — вытащить ее на откровенный разговор.
Уотермен аккуратно записал имя и фамилию секретарши покойного и, сунув блокнот во внутренний карман пиджака, сказал:
— Частный детектив, как хорошая собака, должен лишь напасть на след. А потом уже все пойдет как по маслу. Если у этой миссис Фримэн есть какие-то секреты, то можешь быть уверен, от меня она их не утаит.
Мейсон удовлетворенно кивнул.
— А теперь, в знак нашего знакомства, я предлагаю пойти выпить кофе со сладкими булочками.
Уотермен рассмеялся.
— Сладкие булочки я обожаю, поэтому, наверное, я такой большой. Но ты можешь не беспокоиться, Мейсон, тебе тоже кое-что перепадет. А то жена и так уже стала доставать меня из-за величины моего живота. Честно говоря, я всегда завидовал таким, как ты, Мейсон. Мы с тобой вроде бы одного возраста, а тебе удалось сохранить фору. Наверное, бегаешь побольше моего. Хотя, не могу сказать, чтобы у меня была уж слишком сидячая работа.
Мейсон похлопал темнокожего толстяка по плечу.
— Дело не в этом, — сказал он с улыбкой. — Есть один отличный способ сохранить форму.
Уотермен удивленно поднял брови.
— Какой же?
Мейсон сделал хитрое лицо.
— Нужно побольше спать с женой. А еще лучше, в наручниках, как покойный Максвелл.
Уотермен криво усмехнулся.
— Знаешь, я не хочу быть покойником, пусть даже и очень богатым.
Мейсон одобрительно похлопал его по плечу.
— Ну тогда оставайся таким, какой ты есть, и не завидуй ни чужой фигуре, ни чужим деньгам. Зависть — бесплодное чувство.
— Так и быть, — улыбнулся Уотермен, — думаю, что я и так смогу похудеть, если активно займусь делом, которое ты мне поручил. Тут наверняка придется побегать.
— Ты сам этого хотел, когда выбирал профессию частного детектива, — слукавил Мейсон, — так что, теперь не жалуйся.
Уотермен и в самом деле был хорошим частным детективом. Мейсон уже и не спрашивал, как и какими средствами Деннис добился того, что помощник окружного прокурора Терри Мессина допустил его и Уотермена на допрос одного из главных свидетелей обвинения — Кэтлин Фримэн, секретарши покойного миллионера Лоуренса Максвелла.
Они сидели в уютном кабинете прокурора, расположенном в том же здании Верховного суда, что и офис Мейсона, только этажом выше. Потому из окна мистера Мессины было видно побольше.
На столе стояла ваза со свежими сладкими булочками, но Уотермен сейчас, казалось, и не думал о них. Положив на колени свой толстый блокнот и вытянув шею, он внимательно слушал разговор, боясь пропустить хоть одно слово из сказанного миссис Фримэн.
Мейсон тоже был весь во внимании, но старался понапрасну не встревать в разговор.
— Итак, миссис Фримэн, вы давно знакомы с покойным Лоуренсом Максвеллом? — спросил Терри Мессина.
— Я работала у него семь лет, — спокойно ответила Кэтлин Фримэн, глядя прямо в глаза окружному прокурору.
Она сидела посреди комнаты, положив ногу на ногу и теребила в руках тонкий шелковый платок. Было видно, что она чувствует себя довольно уверенно, хотя нельзя было сказать, что б она была в хорошем расположении духа. Очевидно, смерть босса, действительно, причиняла ей душевную боль, потому что каждый раз, когда помощник окружного прокурора упоминал фамилию Максвелла, в ее глазах появлялась выражение какой-то неизбывной тоски.
— Как вы можете охарактеризовать ваши отношения с мистером Максвеллом? — продолжал спрашивать ее прокурор.
Она мгновение помолчала.
— Мы не были слишком близкими людьми, однако могу с уверенностью сказать, что Лоуренс доверял мне. Но многих вопросах у него не было от меня секретов.
На лице Мессины появилось заинтересованное выражение. Он тут же уцепился за последние слова миссис Фримэн и спросил:
— Вы имеете в виду деловые вопросы?
Она отрицательно покачала головой.
— Не только. Иногда мистер Максвелл был откровенен со мной и в том, что касалось его личной жизни.
Мессина, который присутствовал на допросе вместе со своим помощником Эдвардом Гарфиллом, бросил на него торжествующий взгляд и снова повернулся к Кэтлин Фримэн. Ерзая на стуле, он спросил:
— Вы были осведомлены о его отношениях с Вирджинией Кристенсен?
Сейчас окружной прокурор напоминал охотничью собаку, которая почуяла дичь и теперь мчится за ней по следу.
— Да, я знала, что между ними роман, — ответила секретарша. — Мне это сразу не понравилось. Я не скрывала своего отношения к этому от мистера Максвелла.
— А почему вам это не понравилось? Вы считали, что мисс Кристенсен не подходящая пара для вашего покойного босса?
Ни секунды не задумываясь, Кэтлин Фримэн ответила:
— Она была не просто неподходящей парой для Лоуренса. Она была для него опасна.
— Почему же? — быстро спросил Мессина.
— Во-первых, у них была слишком большая разница в возрасте. Во-вторых, он был для нее слишком богат, а это, как вы понимаете, сразу вызывает подозрение.
Окружной прокурор не скрывал своего удовлетворения. Ответы миссис Фримэн на его вопросы несомненно подтверждали его теорию о том, что Вирджиния Кристенсен самым банальным образом совратила пожилого миллионера для того, чтобы завладеть его богатствами. Такая версия, тем более подкрепленная свидетельствами человека, весьма близко знавшего покойного, должна была произвести впечатление на присяжных заседателей.
Мейсон пока был спокоен, потому что все заявления секретарши Максвелла были пока что не опасны для его подзащитной. В общем, это простые измышления не подкрепленные конкретными фактами и доказательствами. Опытному адвокату не составит ни малейшего труда в пух и прах разнести обвинение, построенное на подобных голословных утверждениях.
Однако нельзя было ни на секунду расслабляться. Миссис Фримэн пока что, действительно, не сказала ничего такого, что можно было бы на самом деле считать опасным для дела, которым занимался сейчас Мейсон. Однако у него не было уверенности в том, что не всплывут какие-либо подробности, которые помощник окружного прокурора решит использовать в собственных интересах.
Тем временем Мессина продолжал выпытывать у миссис Фримэн подробности личной жизни покойного миллионера.
— Как давно продолжался роман между мисс Кристенсен и мистером Максвеллом? — спросил он.
Она пожала плечами.
— Не знаю, насколько тесными были их взаимоотношения раньше, но, насколько мне известно, они познакомились не более года назад.
Это сообщение Кэтлин Фримэн почему-то не вызвало удовлетворения у помощника окружного прокурора. Возможно, он рассчитывал услышать от нее нечто иное — например, что они знакомы три дня. Очевидно, по мнению Мессины, чем более коротким был срок знакомства и романа Вирджинии Кристенсен с Лоуренсом Максвеллом, тем больше это подтверждало его теорию о том, что обвиняемая совершила преступление.
Оставив в стороне этот вопрос, Мессина вернулся к теме, которая интересовала его значительно больше.
— Мистер Максвелл не говорил вам ничего о своей интимной жизни с мисс Кристенсен? — уже напрямую спросил он.
Она подняла голову и с оскорбленным видом поджала губы.
— Я не спрашивала его об этом, — с чувством собственного достоинства ответила миссис Фримэн, — но могу сказать совершенно определенно, это был ненормальный секс.
Вот это уже касалось клиентки Мейсона, и он не удержался от язвительного замечания:
— Извините, миссис Фримэн, а откуда вы знаете, какой у них был секс?
Это ничуть не смутило ее.
— Я, конечно, не подглядывала за ними в замочную скважину, — уверенно сказала она, — но знаю. Я отвечаю за все свои слова. Если я говорю, что это был ненормальный секс, значит, так оно и было на самом деле.
По поведению помощника окружного прокурора Мейсон понял, что именно на показаниях этой женщины Терренс Мессина собирается строить основные обвинения против его подзащитной.
— И все-таки, миссис Фримэн, откуда вам об этом известно? — допытывался Мейсон.
Она сделала обиженное лицо.
— Между прочим, я была личной секретаршей мистера Лоуренса Максвелла и заходила к нему домой, чтобы решить многие деловые вопросы. У него ведь было больное сердце, и он не слишком часто появлялся на работе. Я приносила на подпись бумаги, биржевые сводки и видела у него на столе всякие приспособления и игрушки... — она многозначительно сделала ударение на последних словах.
— Простите, а вы заходили к нему в спальню? — поинтересовался Мейсон.
— Да.
Секретарша потупила взор.
Мейсон почувствовал, как его начинает охватывать некоторое раздражение. Было заметно, что личная секретарша покойного миллионера была крайне отрицательно настроена по отношению к его подзащитной. Человек, испытывающий такие настроения, всегда будет интерпретировать происходящее вокруг него событие совершенно непредсказуемым образом.
Во всяком случае, иметь свидетелем обвинения такого человека для помощника окружного прокурора было крайне выгодно. Практически любое ее показание в глазах присяжных заседателей порочило Вирджинию Кристенсен. Тяжело вздохнув, Мейсон спросил:
— Признайтесь, миссис Фримэн, ведь вы негативно относитесь к моей клиентке?
Она гордо подняла голову и, сверкнув глазами, — сказала:
— Да, я не люблю наркоманок.
А вот это уже было серьезно, и волей неволей Мейсону пришлось насторожиться.
— Простите...
— Я вам уже сказала — ненавижу наркоманок и развращенных тварей вроде Вирджинии Кристенсен, — веско ответила Кэтлин Фримэн.
Мейсон попытался перевести разговор на менее угрожающий лад.
— А вы точно знаете, что она употребляла наркотики? — с недоверчивой улыбкой спросил он.
Помощник окружного прокурора, который, воспользовавшись наступившей для него небольшой паузой в разговоре с секретаршей Максвелла, потянулся за сладкой булочкой, стоявшей в вазе на столе. Однако, услышав последние слова миссис Фримэн, он отказался от своего намерения и, весь обратившись во внимание, стал слушать показания секретарши.
— Почему вы так утверждаете? — спросил Мейсон. — Вы лично видели, как моя подзащитная Вирджиния Кристенсен употребляла наркотики?
С видом оскорбленной добродетели Кэтлин Фримэн обвела всех присутствующих в комнате взглядом и с нажимом сказала:
— Я лично видела, как она запихивала себе в нос кокаин чуть ли не лопатой.
Мейсон сделал ошибку, попытавшись высмеять показания миссис Фримэн.
— Ну конечно, Вирджиния Кристенсен делала это прямо на глазах у секретарши Максвелла, — обращаясь к помощнику окружного прокурора, иронично сказал Мейсон.
Он не почувствовал, что в данной ситуации ирония была не уместна. Это было, действительно, серьезное заявление, которое во многом меняло картину предстоящего судебного процесса. Мало того, что адвокату вообще не положена ирония, в данной ситуации поведение Мейсона выглядело как обыкновенный непрофессионализм. Этого не преминул заметить помощник окружного прокурора, однако пока что он воздерживался от замечаний, предпочитая ждать, пока Мейсон провалится сам.
Кэтлин Фримэн совершенно спокойно выслушала замечание Мейсона и, не дожидаясь, пока в разговор вступит Мессина, ответила сама:
— Нет, Вирджиния Кристенсен занималась этим не у меня на глазах.
— Но ведь вы же говорите, что не подсматривали в замочную скважину, — гнул свою линию Мейсон, — откуда же вы тогда знаете о наркотиках? Кокаин — это ведь не травка какая-нибудь.
Кэтлин Фримэн выдержала паузу и веско сказала:
— Однажды вечером я пришла к мистеру Максвеллу по срочному делу. Его не было в спальне и я подумала, что он находится в ванной. Я прошла по коридору в ванную комнату и, заглянув туда, увидела Вирджинию Кристенсен.
— И, конечно, она вас не заметила? — с прежней иронической миной спросил Мейсон.
— Да, она меня не заметила, — спокойно сказала Кэтлин Фримен. — Вирджиния Кристенсен была слишком занята своим делом. Она заталкивала себе в нос из пробирки белый порошок.
Уверенно чувствуя за собой правоту, Кэтлин Фримэн посмотрела на Мейсона. Он вдруг занервничал и стал суетливо ерзать на стуле.
— И вы, конечно же, сразу пошли и все рассказали Максвеллу? — спросил он.
Она отрицательно покачала головой.
— Нет, не пошла и не рассказала.
Мейсон усмехнулся.
— Интересно, почему?
Ни минуты не задумываясь, она ответила:
— Мне просто хотелось сохранить работу, ведь в наше время, вы сами понимаете, с работой не очень легко.
Мейсон пожал плечами.
— Но это не объяснение.
Кэтлин Фримэн едва не потеряла самообладание.
— А что, по-вашему, я должна была говорить своему хозяину о том, что его подружка — шлюха, которая нюхает кокаин? Как, по-вашему, это было очень удобно? — нервно сказала она. — В мои обязанности не входит извещать своего начальника о подобных сюрпризах.
Лицо помощника окружного прокурора расплылось в довольной улыбке и он с какой-то странной, одновременно скептически веселой улыбкой, подмигнул своему сопернику.
Мейсон почувствовал, что совершил ошибку и опустил голову, ссутулившись в кресле.
Увидев замешательство своего соперника, Терри Мессина удовлетворенно сунул в рот сладкую булочку, а затем взял вазу и протянул ее Мейсону.
— Угощайтесь, мистер Кэпвелл. Всего одна булочка осталась.
— Да не хочу я ваших сладких булочек, от них только толстеешь, — сердито ответил Мейсон и встал с кресла, направляясь к выходу.
Через несколько минут в плаще нараспашку он вскочил в свой автомобиль и, резко отпустив сцепление, понесся по городским улицам. Он спешил в галерею Вирджинии Кристенсен, чтобы высказать ей все, что он чувствовал.
Он хотел бросить прямо в глаза этой женщине, что она нагло обманывает его, все время ставит его в неловкое положение, что она относится к нему не как к своему защитнику, а как к врагу, сообщнику прокурора. Она все время о чем-то не договаривает, утаивая правду. В любой другой подобной ситуации он не придавал бы этому значения, но сейчас он поставил себе целью выиграть это дело, доказать себе и окружающим, что способен на настоящую адвокатскую работу.
В первую очередь, конечно, в этом нуждался он сам, а потому, забыв о правилах приличия и хороших манерах, он всю дорогу ругался, нервно нажимая на педали, когда ему приходилось останавливаться на красных сигналах светофоров.
— Тварь, тварь, животное, — ругался он, сам до конца не понимая, к кому относятся эти слова.
Остановив машину возле невысокого двухэтажного строения, в котором располагалась галерея Вирджинии Кристенсен, Мейсон выскочил из автомобиля и бросился к двери.
Хотя это был всего лишь маленький дом с несколькими не слишком большими комнатами, его по праву можно было бы назвать картинной галереей. Чувствовалось, что хозяин приложил немало усилий к тому, чтобы стены и полы, окна и двери приобрели какой-то неуловимый, неощутимый сразу налет утонченности и хорошего вкуса.
Мейсон все больше и больше убеждался в том, что эта женщина обладает тем, что должно быть у каждой настоящей наследницы Евы — тайной. У Вирджинии Кристенсен была своя тайна.
Мейсон не мог еще этого понять, однако в глубине души он ощущал, что скоро ему придется познакомиться с Вирджинией гораздо ближе.
Во всяком случае, все шло именно к этому. Торопливо пробежав по коридору, Мейсон свернул в самый большой зал галереи и, не обращая внимание на висевшие на стенах картины и гобелены, направился к хозяйке галереи, которая стояла в дальнем углу зала на невысокой раздвижной лестнице и вешала на стену полотно, довольно изуверски раскрашенное абстрактными фигурами.
Мейсон поначалу даже подумал, что это испорченный строителями кусок полотна. Он не знал, что это картина одного из самых модных молодых авангардистов. Однако сейчас это его совершенно не волновало.
Мисс Кристенсен аккуратно повесила картину и, словно не обращая внимания на присутствовавшего в галерее Мейсона Кэпвелла, стала спокойно спускаться вниз по лестнице.
— Вирджиния, — грозно сдвинув брови, сказал он, — почему вы мне ничего не сказали?
Ее движения были размеренными и неторопливыми, как будто он совершенно не интересовал ее. Мейсону вдруг захотелось рвануть за лестницу, чтобы его клиентка со всего размаха грохнулась на пол, и тогда бы он топтал ее ногами, бил и истязал, вымещая всю свою злость. Она не должна была вести себя так.
Кроме того, что она обманывала своего адвоката, не говорила ему всей правды, она еще и игнорировала его. Это больше всего раздражало Мейсона. Он, наверное, мог бы снести любое, самое плохое отношение, но ужасно не любил, когда его игнорировали. Из-за этого Мейсон часто ссорился с отцом, который предпочитал не замечать сына.
Она, наконец, почтила его вниманием, спустившись с лестницы.
— Вирджиния, как вы могли так поступить? — едва сдерживаясь от негодования, воскликнул Мейсон. — Ведь вы же на корню подрубаете мне вашу защиту!.. Я просто не знаю, что теперь делать.
Она непонимающе мотнула головой.
— Что вы имеете в виду?
Мейсон дышал так тяжело, как будто путь от здания Верховного суда до галереи, в которой сейчас находилась Вирджиния, ему пришлось проделать не на автомобиле, а на своих двоих.
— На первом слушании вы должны были говорить правду и только правду, либо вообще молчать. Ведь наш разговор с помощником окружного прокурора фиксировался на пленку. И теперь эту запись можно использовать в качестве улики.
Она недоуменно пожала плечами.
— А при чем здесь разговор у окружного прокурора? Я ему ничего такого не говорила.
Мейсон засопел.
— Да? А насчет кокаина?
Вирджиния насмешливо фыркнула.
— А что насчет кокаина?
— Мессина задавал вопрос — нюхали ли вы кокаин, а вы сказали, что не делали этого. Помните?
Она пожала плечами.
— Помню. А я и на самом деле не нюхала, — спокойно ответила она. — Почему я должна отказываться от своих слов?
Мейсон едва не застонал от изнеможения.
— Нет!.. Вы по-прежнему не понимаете, о чем я говорю, мисс Кристенсен! Я говорю о том, что вы употребляли кокаин. А вот сейчас у окружного прокурора есть доказательства того, что ты занимаешься подсудными делами — употребляешь наркотики.
Вирджиния удивленно подняла брови.
— Вот как? Где же это я принимаю наркотики? — поинтересовалась она.
Мейсон разочарованно махнул рукой.
— Если бы ты принимала их у себя дома, то это было бы еще полбеды, там как-нибудь еще можно было бы отмазаться. А вот то, что ты занималась этим в доме Лоуренса Максвелла, гораздо хуже. Теперь вы понимаете, куда мы с вами вляпались, мисс Кристенсен?
Как ни странно, это сообщение отнюдь не произвело на Вирджинию ошеломляющего эффекта. Она лишь презрительно улыбнулась и спросила:
— И ты веришь показаниям Кэтлин Фримэн?
Мейсон оторопело опустил руки.
— Откуда вы знаете, что это сказала Кэтлин Фримэн? Я ничего об этом не говорил...
Вирджиния рассмеялась.
— А вы могли бы не говорить этого. Такую гадость про меня могла сказать только она. Только она могла увидеть меня в доме Максвелла.
— Почему?
— Потому что туда имели право входить только я и она.
Мейсон в отчаянии схватился за голову.
— Вирджиния, вы понимаете, что это означает? Вас обнаружили в доме человека, страдающего сердечными заболеваниями, с наркотиками в руках!
Мисс Кристенсен беспечно махнула рукой.
— У Лоуренса была всего лишь аритмия. А то, что болтает там этот помощник окружного прокурора о какой-то серьезной сердечной болезни — полная ерунда. Это во-первых. А во-вторых...
Она не успела договорить. Мейсон не выдержал и, кипя от ярости, закричал:
— А во-вторых, вас вполне могут посадить в тюрьму только на основании показаний Кэтлин Фримэн! Вы понимаете, что лучше бы вас увидели с дымящимся пистолетом в руке, чем с этим дерьмом! За наркотики в этом штате вам припаяют такой срок, что вы даже не успеете свое наследство получить! Сейчас в руках окружной прокуратуры имеются показания фактически одной единственной свидетельницы, а у меня на руках мет ничего! Я сейчас ничего не могу! Понимаете? Ничего!.. Наркотики, слабое сердце — это уже почти приговор.
Вирджиния по-прежнему спокойно и даже слегка насмешливо слушала Мейсона, едва заметно улыбаясь кончиками губ.
Выражение ее лица еще больше бесило его, и он вдруг поймал себя на мысли, что действительно хочет наброситься на нее с кулаками.
Когда он умолк и медленно начал приходить в себя, она спокойно отодвинула лестницу в угол зала и, направляясь к выходу, произнесла:
— Это все — полная ерунда. Не надо пугаться, господин адвокат, ни мне, ни вам еще ничего не угрожает.
Мейсон уже устал нервничать, он лишь с сожалением махнул рукой.
— Ну, что значит — полная ерунда? Это — официальные свидетельские показания, они записаны на пленку... К тому же у них есть и запись разговора с вами, где вы отрицаете, что когда-либо употребляли кокаин.
— ...В штате Нью-Джерси, — с улыбкой уточнила она.
— Да, в штате Нью-Джерси, но это не имеет особого значения. Вы явно солгали на предварительном следствии, и это будет говорить отнюдь не в вашу пользу. Это все, что я хотел сказать.
На сей раз Вирджиния не выдержала и громко рассмеялась.
— Я еще раз вам говорю, что это — полная ерунда, — сказала она. — Показания Кэтлин Фримэн они могут засунуть себе в одно место! Она была просто влюблена в Лоуренса... А ты ей веришь, этой дуре!.. Она же все врет!
Мейсон мрачно усмехнулся.
— По-моему, я уже когда-то слышал это выражение, только там первым словом было «мужчины». Ты говорила, что мужчины всегда врут, теперь я слышу от тебя совершенно противоположное. Мне это не нравится, Вирджиния. Если так будет продолжаться дальше, то я не смогу тебя защищать.
Она обернулась и ласково посмотрела ему в глаза.
— А я говорю тебе, что эта Кэтлин Фримэн была влюблена в Лоуренса. И не понимаю, почему ты не веришь мне, но веришь ей...
— Потому что не она — моя подзащитная, а ты! — отрезал Мейсон. — Я должен знать всю правду. А если верить твоим словам, то этого Максвелла любили все. Да, наверное, девушки были от него без ума! Конечно, такой молодой, красивый парень... И такой... богатый.
Вирджиния вспылила.
— Ну, знаешь!.. — резко воскликнула она. — Мои отношения с Максвеллом — мое личное дело! А если хочешь знать насчет кокаина и абсолютно честно, то в последний раз я его нюхала, когда мне было семнадцать лет! Понял?
Мейсон недоверчиво покачал головой.
— Вирджиния, я хочу знать только одно — сколько будет длиться твой обман? Когда ты, наконец, поймешь, что врать — это не в твоих интересах. Ты должна говорить мне только правду! Ведь я же не обвинитель, а твой защитник. Чем больше я буду знать о тебе, тем легче нам будет бороться против Мессины, и тем скорее мы выберемся из того дерьма, в котором оказались.
Она кисло усмехнулась.
— Ты хочешь знать правду? Изволь. Я могу представить тебе свидетеля, которому ты, наверняка, поверишь. Поехали со мной, я познакомлю тебя с одним человеком.
Мейсон разочарованно махнул рукой.
— Это что, еще какой-нибудь твой любовник? Тоже старикашка? Да?
Но его слова ничуть не смутили Вирджинию.
— Знаешь, Мейсон, если ты не веришь мне на слово, то, думаю, поверишь своим собственным глазам. Лучше ни о чем сейчас не спрашивай. Просто сядем в машину и поедем. Я покажу дорогу. Ты сам увидишь все собственными глазами. И тебе решать — виновна я или нет.

0

29

ГЛАВА 13

Путешествие в маленький уголок Китая ни территории штата Нью-Джерси. «Восточные травы и лекарства из натуральных препаратов». Знакомство с доктором Наварро Вирджиния Кристенсен доказывает, что она — не наркоманка. Корни китайских пионов — хорошее лекарственное средство. Массаж и иглоукалывание помогают сохранить тело молодым. Мейсон убеждается в том, что его чувства по отношению к Вирджинии не остались незамеченными. «Не переживай, все нормально»...

Торопливо накинув плащ, Вирджиния вместе с Мейсоном села в машину.
Они ехали совсем недолго, всего пару кварталов. Вирджиния попросила Мейсона остановить машину у здания, в цокольном этаже которого помещалась небольшая китайская аптека.
Вывеска над аптекой гласила: «Восточные травы и лекарства из натуральных препаратов».
В запыленной витрине стояли небольшие экзотического вида флаконы и пузырьки с прикрепленными к ним выцветшими на солнце этикетками, подписанными от руки.
Мейсон изумленно повертел головой.
— Куда ты меня привела? Что нам здесь нужно? Это место, где готовят кокаин?
Вирджиния укоризненно покачала головой.
— Не торопись, сейчас все увидишь сам.
— Они вошли в небольшое помещение, где на широких полках стояли стройные ряды бутылочек и разнообразных склянок с жидкостями и порошками. Под самым потолком запыленного до неимоверности помещения висело чучело небольшого крокодила. В каждом углу комнаты стояли небольшие вазоны с экзотическими растениями, листья которых, впрочем, как и все остальное здесь, были покрыты легким серым налетом. Казалось, что пыль была хозяйкой этой аптеки.
Тем не менее, ощущения заброшенности и затхлости у Мейсона не было. Ему показалось, что в этой аптеке происходит малозаметная постороннему глазу, однако, активная и во многом таинственная жизнь. И это, несмотря на то, что сейчас аптека была пуста.
Мейсон удивленно смотрел по сторонам, разглядывая висевшие на стенах таинственные маски, пучки высушенных трав и старинные литографии, на которых были изображены средневековые китайские города.
Вирджиния взяла его за руку и подвела к прилавку. Где-то за стеной, за пыльными стеллажами, заставленными пузырьками и упаковками с лекарствами, слышалось позвякивание и поскрипывание.
— Эй, доктор! — крикнула Вирджиния куда-то за стеллажи. — Выйдете сюда на минутку...
Позвякивание стихло и, спустя несколько мгновений, Мейсон услышал чьи-то неторопливые шаги.
Возле прилавка, вынырнув из-за двери, прикрытой бамбуковой занавеской, вышел пожилой желтолицый мужчина в расстегнутом белом халате.
Хотя предками этого человека явно были выходцы с азиатского континента, было похоже, что он уже давно жил в Америке, потому что вел себя совсем не так, как обычно поступают японцы и китайцы, которые при виде гостей складывают руки лодочкой и начинают кланяться до земли.
Аптекарь пытливо и внимательно смотрел на посетителя, которого привела с собой Вирджиния Кристенсен, не произнося ни слова, но на лице его отражалась целая гамма чувств. Это подчеркивали тонкие, выстриженные ниточкой над верхней губой усики.
Аптекарь вообще производил на Мейсона впечатление человека не от мира сего — у него сложилось такое впечатление, будто этот желтолицый морщинистый мужчина сошел с одной из старинных литографий, висевших на стене его аптеки. Казалось, будто он существовал здесь с самого ее возникновения.
Вирджиния перехватила любопытный взгляд аптекаря и едва заметно улыбнулась.
Тот, наконец, закончил изучать незнакомого посетителя и повернулся к Вирджинии.
— Я слушаю вас, мисс Кристенсен, — сказал он скрипучим, как старая качалка, голосом. — Вы немного опоздали, я уже давно жду вас.
Она виновато улыбнулась.
— Простите, я немного задержалась. У меня были неотложные дела, доктор.
Ее извинение прозвучало очень кстати. И Мейсон не мог этого не отметить.
Аптекарь, которого она называла доктором, галантно склонил голову, принимая ее объяснения.
— Я хочу познакомить вас с одним человеком, — сказала Вирджиния, указывая рукой на Мейсона. — Это — мой адвокат Мейсон Кэпвелл.
Доктор вновь учтиво наклонил голову и представился:
— Моя фамилия — Наварро, — сказал он. — Я — владелец этой аптеки.
Мейсон чувствовал, что его ожидает какой-то подвох, но еще не понимал, в чем дело.
Вирджиния лукаво посмотрела на него и повернулась к доктору.
— Мистер Наварро, дайте мне, пожалуйста, мое лекарство. Оно готово?
Фармацевт утвердительно кивнул.
— Конечно.
Он подошел к огромному стеллажу и, почти не колеблясь, сразу же обнаружил среди множества склянок, фарфоровых чашечек и бутылочек нужный ему флакон. Взяв его в руки, он поднес флакон к свету и прочел на этикетке:
— Вирджиния Кристенсен... Это — ваше, — сказал аптекарь, протягивая Вирджинии лекарство.
Не говоря ни слова обалдело смотревшему на нее Мейсону, мисс Кристенсен вытащила из флакона маленькую стеклянную пробку и высыпала себе на ладонь немного белого порошка.
— Ну что, Мейсон, хочешь попробовать? — с хитрой улыбкой предложила она.
Аптекарь спокойно взирал на эту сцену. Мейсон брезгливо поморщился, посмотрев на белый порошок в руке у Вирджинии, и недовольно произнес:
— Зачем ты предлагаешь мне это?
Но она была настойчива.
— Нет. Ты в начале попробуй, а потом скажешь, — промолвила она.
— Зачем?
— Расследуй обстоятельства данного дела. Кажется, так принято говорить у вас, юристов? По-моему, вы не умеете говорить нормальным человеческим языком... Вы вечно всех в чем-то подозреваете. Если кто-то понюхал порошок, значит он — наркоман. Но спешу тебя уверить, часто бывает совсем наоборот.
Мейсон замялся.
— Я такого не говорил, — несколько обиженным тоном сказал он.
Вирджиния ободряюще улыбнулась.
— Раз не говорил, тогда тебе нечего бояться. Возьми и убедись. Ты ведь хотел, чтобы я говорила тебе только правду. Сейчас у тебя есть возможность самому проверить мои слова.
Мейсон немного поколебался, а затем, взяв на палец несколько крупинок порошка, опасливо попробовал его на язык.
Спустя несколько мгновений, его лицо исказила гримаса отвращения.
— Но это же не кокаин... — с некоторым недоумением сказал он, выплевывая остатки порошка на пол. — Что это такое, Вирджиния?
Она загадочно улыбалась и молчала.
Вместо нее ответил доктор Наварро. Кстати, его фамилия действительно говорила о том, что в его жилах была смешана кровь разных расе.
— То, что сейчас предложила вам моя пациентка, — сказал он, — это сушеный и размельченный корень китайского пиона.
Вытирая с губ крошки порошка, Мейсон спросил:
— А зачем он Вирджинии?
На сей раз красноречие покинуло доктора.
— Я не привык говорить посторонним о болезнях моих пациентов, — решительно ответил он. — Надеюсь, вы, мистер адвокат, понимаете, о чем я говорю?
Мейсон недоуменно посмотрел на Вирджинию, после чего она, не оборачиваясь, сказала:
— Доктор, скажите ему, в чем дело. Я разрешаю.
Мистер Наварро зачем-то достал из нагрудного кармана халата круглые очки с сильными линзами и, водрузив их на нос, снова посмотрел на Мейсона.
— У моей пациентки — дисменорея, — сказал он. Мейсон поморщился.
— Что это такое?
На этот раз ответила Вирджиния:
— Размельченный корень китайского пиона является неким природным аналогом аспирина. Это лекарство помогает при легких судорогах, которые на медицинском языке называются дисменореей.
Вирджиния смотрела на Мейсона таким пытливым взглядом, словно хотела понять, удовлетворен ли он ее ответом.
Но он сейчас был в замешательстве. Мейсона не покидало ощущение, что вся эта сцена подстроена специально.
Однако, внимательнее присмотревшись к доктору Наварро, который уверенно кивнул, подтверждая слова своей пациентки, Мейсон пришел к выводу, что он ошибся, подозревая Вирджинию в подлоге. Слишком естественно и спокойно все это выглядело.
Он бросил последний взгляд на Вирджинию, которая смело посмотрела ему в глаза и, окончательно отвергнув сомнения, кивнул.
— Теперь мне все понятно.
Она радостно улыбнулась.
— Ну, что ж... Вот и хорошо.
Закрыв флакончик стеклянной пробкой и сунув его в карман плаща, Вирджиния повернулась к доктору Наварро.
На его лице появилась мягкая улыбка.
— А теперь, мисс Кристенсен, я жду вас, — сказал он и удалился за стеклянную перегородку, за которой белел большой, широкий топчан, накрытый ослепительно-белой простыней.
Мейсон услышал шум воды — это доктор Наварро мыл руки.
Вирджиния внимательно посмотрела на ладонь и, заметив на ней остатки порошка, слизнула их. Она делала это не спеша, словно демонстрируя Мейсону возможности своего языка.
— Послушай, Мейсон, — проговорил Вирджиния, — тебе не нужно быть таким занудой. Теперь, после того, как ты убедился в правильности моих слов, можешь признать, что ошибался? Ты же должен быть на моей стороне и верить всему, что я скажу.
Мейсон опустил голову. Ему было немного стыдно за свою выходку в галерее. Он чувствовал, что виноват и не мог найти слов в свое оправдание.
Видя его смущение, Вирджиния немного смягчилась.
— Ты должен был хотя бы истолковать показания этой секретарши в мою пользу. Не так ли?
Мейсон тяжело вздохнул и еще ниже опустил голову.
— Единственное, что я могу сделать, — глухо произнес он, — это — попросить у тебя прощения. Надеюсь, что ты примешь его.
Вирджиния вдруг развернулась и, никак не отреагировав на его последние слова, бросила через плечо:
— Если ты не возражаешь, то можешь остаться здесь и подождать меня минут десять. Я ненадолго.
Она удалилась за стеклянную перегородку, где уже маячила фигура доктора Наварро.
Мейсон в расстроенных чувствах остался стоять у прилавка. Ему ничего не оставалось делать, как смотреть из полумрака запыленной аптеки на освещенную комнату отделенную от него лишь стеклом.
Мейсон расхаживал по аптеке, разглядывая сверкающие склянки, читая странные латинские и китайские надписи на бутылочках, блюдцах, колбах. Стараясь показать, что занят этим важным делом, он изредка украдкой бросал взгляд туда, где за стеклянной перегородкой неторопливо сбрасывала с себя одежду Вирджиния Кристенсен.
Она делала все плавно и легко. За стеклом мелькнула ее пышная грудь, стройные ноги, тонкие руки.
Мейсон видел, как Вирджиния легко взобралась на белый топчан, как она легла на живот и опустила свои прекрасные руки к полу.
Он также видел, как от умывальника, тщательно растерев руки, к ней подошел доктор Наварро.
Он низко склонился над спиной Вирджинии и несколько секунд внимательно осматривал тело своей пациентки.
В это мгновение Мейсон позавидовал аптекарю, потому что тот был рядом с тем телом, которым — в этом Мейсон уже не сомневался — ему хотелось обладать.
Мейсон представлял себе эту нежную бархатистую кожу, великолепные изгибы фигуры, ложбинки между лопатками и тонкую шею...
А через несколько секунд Мейсон позавидовал доктору еще больше, потому что тот принялся гладить спину Вирджинии плавно и аккуратно, массируя мышцы и прикасаясь к нервным окончаниям.
За окном снова начал моросить надоедливый серый дождь. Мейсон машинально подумал, что лето на побережье Атлантики больше напоминает зиму на побережье Тихого океана, в Калифорнии.
Инстинктивно поежившись, он запахнул полы плаща и отвернулся. Со стороны это выглядело так, как будто он боялся, что его взгляд сочтут назойливым.
Он снова стал прохаживаться по аптеке, разглядывая пучки высушенной травы и непонятного предназначения большие сосуды на верхних полках стеллажей.
Мейсон еще раз удивился тому, что аптека, где должны царить чистота и порядок, даже стерильность, наполнена таким количеством пыли. «Возможно, — подумал он, — все гомеопатические средства должны приготавливаться именно в такой обстановке... Может быть, именно в этом их сила...»
Вдруг прямо на столе аптекаря, на раскрытой конторской книге Мейсон увидел большую, пушистую кошку. Она лениво потягивалась, поудобнее устраиваясь на своей бумажной постели перед сном.
Мейсон взял животное на руки. Кошка доброжелательно замурлыкала и улеглась у него на руках клубочком. Тогда Мейсон подошел прямо к стеклянной перегородке и стал сбоку от нее, чтобы краем глаза видеть обнаженное тело Вирджинии.
Он видел, как плавно двигались руки доктора, как тот сжимает ключицы Вирджинии, гладит плечи, и как морщится от удовольствия и наслаждения женщина.
Мейсон стоял, боком прислонившись к перегородке, и рассеянно гладил кошку по ее теплой, пушистой шерсти.
Доктор закончил массаж, который проводил по какой-то необычной, незнакомой Мейсону системе и, подойдя к окну, взял стоявшую там баночку с длинным узким горлом, из которого торчали тонкие металлические иглы.
Мейсон понял, что доктор Наварро, кроме всего прочего, еще и специалист по иглоукалыванию.
Аптекарь начал вынимать одну за другой длинные, тонкие иглы из спиртового раствора и, аккуратно нащупывая нервные окончания, втыкал иглы в тело Вирджинии. Иглы медленно покачивались, выстраиваясь ровными рядами. Они шли параллельно позвоночнику, а несколько последних доктор Наварро вонзил в бедра своей пациентки.
Очевидно, эта процедура была настолько безболезненной, что Вирджиния лишь сладостно постанывала. Мейсон так увлекся созерцанием ее обнаженного тела, что вздрогнул, услышав ее насмешливый голос.
— Зачем ты прячешься? Можешь смотреть...
Она сказала это не очень громко, но так, чтобы Мейсон услышал ее.
Неизвестно зачем оглянувшись, он промямлил нечто невнятное.
— Что-что?.. — переспросила она. Мейсон повернулся к стеклу.
— Извини, что я подглядывал, — сказал он.
Она повернула к нему голову и снисходительно улыбнулась.
— Ничего страшного. Мне даже нравится, когда на меня смотрят.
Потом она немного помолчала, положила подбородок на скрещенные перед лицом руки и задумчиво спросила:
— Мейсон, дождь все еще идет?
Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы оторвать взгляд от тела Вирджинии и посмотреть на осыпанное мелкими дождевыми каплями стекло витрины.
— К сожалению, еще идет, — ответил он.
— Может быть, это и к лучшему... — растягивая слова, сказала она. — Ты сможешь отвезти меня домой?
Мейсон стал с такой торопливостью кивать головой, как будто старался этим загладить свою вину.
— Конечно, — не задумываясь, ответил он. — Я отвезу тебя, куда ты захочешь.
Она снова повернула голову в его сторону и лукаво улыбнулась.
— Ты совершенно зря так переживаешь, — проницательно сказала Вирджиния. — Все ведь нормально, правда?..
Мейсон почувствовал себя окончательно обезоруженным и, стараясь не смотреть в ее сторону, ответил:
— Хорошо, я не буду тебе мешать, я лучше подожду в машине.
Подойдя к столу аптекаря, он бережно положил кошку на раскрытую конторскую книгу, а затем, не оборачиваясь, вышел на улицу.

0

30

ГЛАВА 14

Мейсон не может совладать с искушением. Интересно, сколько еще сюрпризов приготовила Вирджиния Кристенсен для своего адвоката... Почему она любит Нью-Йорк? Плавучий дом у берега реки. Мейсону не хватает смелости.

В ожидании появления Вирджинии, Мейсон сидел в машине, кусая пальцы.
Он пытался уговорить себя, что глупо так относиться к обыкновенной клиентке. Глупо желать ее, а еще глупее то, что она об этом догадалась.
Мейсон давно не оказывался в такой дурацкой ситуации. Уже несколько дней подряд его не покидало ощущение, что он делает что-то не то, что нужно поскорее бросить все и уехать отсюда, куда глаза глядят.
Сегодня днем у Мейсона появилось даже словесное определение этого чувства — это было чувство беды, ощущение надвигающегося несчастья.
Раньше Мейсону не доводилось испытывать что-либо подобное. Даже если через полчаса его ожидала какая-нибудь гримаса судьбы, он не догадывался об этом и не ожидал подвоха. Он просто жил, как жил, и все происходило, потому что происходило.
На сей же раз, в душе Мейсона боролись противоречивые чувства. Его одновременно тянуло к этой женщине и отталкивало от нее. Он боялся ее и восхищался ею. Он надеялся на близость с ней, и не осмеливался даже взглянуть на ее обнаженное тело. Она манила, притягивала его... Но Мейсон ощущал вокруг нее какое-то странное энергетическое поле, словно защитный экран. Он не мог к ней приблизиться настолько, насколько она позволяла ему сделать это.
Внешне, казалось, что Вирджиния совершенно проста и доступна. Мейсон был уверен, что хорошо изучил подобный тип женщин. Однако, на самом деле все оказалось совершенно не так.
А еще его не покидало странное ощущение беспомощности и подчиненности. Это было похоже на то, как если бы опытный кукловод дергал его — марионетку Мейсона — за веревочки, заставляя в каждый конкретный момент делать нужное телодвижение.
Это было особенно мерзкое чувство, и Мейсон старался уклониться от размышлений на эту тему. Ему было просто страшно.
Но, с другой стороны, он ничего не мог с собой поделать. Наверное, так чувствовали себя крысы, которые шли под музыку гаммельнского крысолова в пучину вод — они просто шли, закрыв глаза и вытянув вперед лапки, не зная, что их ожидает впереди. Похоже, что то же самое сейчас происходило с Мейсоном. Но он еще не отдавал себе в этом отчета...
Услышав на улице, за окном машины торопливые шаги, он поднял голову и увидел, как Вирджиния, запахивая полы плаща и укрываясь от тонких струй моросящего дождя, вышла из аптеки и направилась к автомобилю.
Мейсон быстро наклонился и, потянув за ручку, распахнул дверцу перед Вирджинией.
Она с облегчением опустилась на мягкое сиденье и, смахивая с лица капельки дождя, с улыбкой сказала:
— Похоже, на нас скоро выльется весь Атлантический океан. Я бы, честно говоря, даже не осмелилась предположить, что сейчас лето. Все это больше напоминает глубокую осень, когда небо превращается в решето.
После ее слов Мейсон непроизвольно поежился.
— Да, я тоже привык к другому лету, — сказал он уныло. — Мне больше нравятся пальмы и теплый золотой песок пляжей Южной Калифорнии.
Вирджиния взглянула на пего с любопытством.
— А ты не говорил мне, что ты из Южной Калифорнии...
Мейсон усмехнулся.
— Ты мне тоже многого не говоришь.
Она непринужденно рассмеялась.
— Однако то, что я тебе говорю, оказывается чистой правдой. Ты только что имел возможность в этом убедиться. Правда?
Она так игриво заглянула ему в глаза, что Мейсон не выдержал и тоже рассмеялся.
— Интересно, сколько сюрпризов ты еще приготовила для меня?
Она неожиданно положила свою мокрую руку на его ладонь и Мейсон почувствовал, как его сердце начинает дрожать, словно у пугливого зайца.
— Не бойся, Мейсон, ни один из моих сюрпризов не доставит тебе неприятных минут. Я обещаю тебе только хорошее.
Он никак не откомментировала эти слова Вирджинии, по-прежнему не осмеливаясь посмотреть ей в глаза.
С напускным равнодушием Мейсон разглядывал через мокрое лобовое стекло залитую водой мостовую и редких прохожих, торопившихся укрыться где-нибудь от застигнувшего их дождя.
— Куда мы поедем? — наконец, спросил он.
В его голосе было нетрудно разобрать волнение.
Вирджиния как-то странно улыбнулась и пожала плечами.
— Не знаю, наверное, домой. Впрочем, тебе решать.
Мейсон осторожно высвободил свою руку и, повернув ключ в замке зажигания, завел машину. Дав мотору немного прогреться, он сказал:
— Тогда — домой.
Она сделала вид, как будто ожидала именно такого ответа.
— Домой так домой. Но я должна тебя предупредить — у меня не совсем обычный дом.
Мейсон несколько натянуто улыбнулся.
— Ну, это не удивительно. Я уже успел привыкнуть к тому, что ты сама не совсем обычная женщина. Было бы странно, если бы ты жила в каком-нибудь бетонном курятнике посреди Манхэттэна...
Она добродушно улыбнулась.
— Между прочим, раньше я жила именно в таком, как ты выражаешься, «бетонном курятнике». У меня была галерея на Сорок седьмой стрит в Нью-Йорке прежде, чем я переехала сюда. Это был первый этаж небоскреба, а квартира у меня была на десять этажей выше. Кстати, оттуда открывался вполне приличный вид на Манхэттэн. Я люблю это место. А ты?
Мейсон надолго задумался.
— Не знаю, — наконец, пожал он плечами. — Честно говоря, меня всегда удивляли эти жители бетонных джунглей, у них какой-то особенный менталитет. Я провел в Нью-Йорке довольно много времени, но не могу похвастаться тем, что раскусил характер жителей этого города.
Вирджиния снисходительно улыбнулась.
— Я могу сказать тебе, в чем секрет их обаяния. Именно за это мне нравятся жители Нью-Йорка и сам Нью-Йорк. Они — самые закоренелые горожане на всей Земле. Других таких нигде нет ни в Шанхае, ни в Мехико, ни в Бомбее. Коренные ньюйоркцы — это люди, которые не знают, что такое земля. Вот и все. В этом и есть весь их секрет. Они выросли и живут на асфальте или бетоне и обладают совершенно особенной романтикой. Вот за это они мне и нравятся.
Мейсон благоразумно решил промолчать. В рассуждения о природе Нью-Йорка и особенностях городской жизни он не хотел сейчас влезать, потому что вообще боялся Вирджинии.
Он чувствовал, что поддается ее очарованию и даже не может спорить с ней. Ему сейчас хотелось только соглашаться.
— Так где твой дом? — спросил он, переводя разговор на другую тему.
— Поехали, я покажу дорогу. Только, пожалуйста, не пугайся того, что увидишь.
Мейсон снова промолчал и, включив скорость, выжал педаль сцепления.
Машина долго ехала вдоль извилистого берега не очень широкой речушки, впадавшей в океан.
Вирджиния, которая была в этот вечер немногословна, показывала дорогу.
Наконец, автомобиль остановился на краю города.
Дом Вирджинии на самом деле был необычен — он стоял на воде, возвышаясь над ней как сказочный замок.
Мейсону сразу же понравились огромные окна и необычная покатая крыша.
Сюда не докатывались волны прибоя, и атлантические штормы не могли нарушить покой этого дома, стоявшего на погруженных в воду гигантских надувных резиновых подушках. К двери с улицы вел дощатый помост, по бокам которого горели небольшие фонари.
Мейсон помог Вирджинии выйти из машины и, захлопнув дверцу, следом за ней пошел по гулкому помосту. С его лица не сходило восторженное выражение.
— Я ни разу не был ни в одном из подобных домов, хотя часто видел их и проезжал мимо... — не скрывая своего восторга, сказал он.
Она обернулась и с мягкой улыбкой взяла его за руку.
— Ничего страшного. Вот сейчас и посмотришь, — многозначительно сказала она. — Пользуйся случаем.
Перед самой дверью Вирджиния остановилась и, пошарив в кармане плаща, достала оттуда ключ.
Мейсон смотрел, как она возится с замком, как открывается дверь и вечерний ветер подхватывает огромные полупрозрачные занавески...
Вирджиния вошла в дом и, обернувшись, недоуменно посмотрела на нерешительно топтавшегося у порога Мейсона.
— Заходи, что же ты медлишь? — сказала она с улыбкой.
Он тяжело вздохнул и опустил голову.
— Мне кажется, что это будет не совсем удобно, — словно пересиливая желание войти, сказал Мейсон.
Вирджиния вдруг стала оглядываться по сторонам, будто проверяла, нет ли рядом с ними соглядатая.
— А почему?
— Все-таки я — твой адвокат. И, если нас увидят вдвоем наедине — это наверняка будет неправильно истолковано. Вот что я имею в виду, оставаясь на пороге и не заходя в дом.
Но Вирджиния не успокаивалась. Она шагнула к Мейсону и взяла его за руку.
— И все-таки... Ты же видишь, что никого вокруг нет, за нами никто не следит. Что же страшного случится, если ты войдешь ко мне в дом? По-моему, это вполне естественно — адвокат навещает свою подзащитную... Ну, в самом деле, не в тюрьме же им это делать!.. Слава богу, что у нас пока есть такая возможность! Еще не известно, как все сложится дальше.
Мейсон хмуро усмехнулся.
— Вот именно. Поэтому я и не хочу нарываться на лишние неприятности.
Она недоуменно пожала плечами.
— По-моему, было бы гораздо страшнее, если бы кто-нибудь увидел нас с тобой в аптеке. А здесь...
Но Мейсон был настроен решительно.
— Нет, Вирджиния, — покачав головой, сказал он. — Спокойной ночи...
Высвободив свою руку из ее ладоней и повернувшись спиной к Вирджинии, он зашагал по гулкому настилу. Сначала он шел быстро, но потом стал постепенно замедлять шаги и, в конце концов, остановился.
Вирджиния по-прежнему стояла в дверях дома, провожая его неотрывным взглядом.
Когда Мейсон обернулся, он увидел ее силуэт в дверном проеме.
— Мейсон... — тихо сказала она.
— Что?
Вирджиния молчала. Тогда Мейсон сделал несколько шагов в ее сторону.
— Тебе страшно оставаться одной? — тихо спросил он. Она несмело улыбнулась.
— Если ты мне скажешь, что я не должна бояться, я поверю и не буду.
Как бы стряхнув с себя оцепенение, Мейсон воскликнул:
— Вирджиния, мы еще покажем им, кто мы такие! Мы выиграем это дело! Пусть они нас боятся!.. Нам бояться нечего...
Развернувшись, он вновь уверенно зашагал по настилу к берегу.
Таинственно улыбаясь, Вирджиния смотрела ему вслед. Но, когда он сел в машину и покинул набережную, ее лицо стало серьезным. Она вновь подозрительно осмотрелась по сторонам, прикрыла дверь и задернула шторы на окнах.

0

31

ГЛАВА 15

Первое заседание суда Бриджпорта по делу об обвинении Вирджинии Кристенсен в смерти Лоуренса Максвелла. Публика и репортеры в нетерпеливом ожидании. Судья Флоренс Кингстон начинает процесс. Помощник окружного прокурора обращается к чувствам присяжных. Мейсону приходится туго. Первый свидетель обвинения — судебно-медицинский эксперт. Результаты вскрытия свидетельствуют о наличии в теле покойного следов наркотика. Кокаин попал в организм Лоуренса Максвелла вместе с аэрозольной суспензией против насморка. Употребление наркотиков вместе с лекарствами могло спровоцировать смерть больного миллионера. Перед смертью Лоуренс Максвелл был прикован наручниками к спинке кровати.

В огромном здании Верховного суда, который в городе все называли «Дворцом правосудия», шло первое заседание слушанья дела Вирджинии Кристенсен, обвинявшейся в убийстве миллионера Лоуренса Максвелла.
Об интересе публики к этому делу говорили заполненные места в зале суда и огромное количество народа, которое толпилось на галерее вместе с многочисленными корреспондентами и репортерами.
Поскольку снимать в зале суда было запрещено, все они держали блокноты и карандаши, приготовившись стенографировать ход судебного заседания. Кое-кто принес с собой диктофоны, однако полицейские, расхаживавшие между рядами, бдительно следили за тем, чтобы нарушители установленных в суде правил не смогли воспользоваться незаконно пронесенной аппаратурой.
Все было готово к началу заседания.
Собравшиеся в зале переговаривались, выдвигая самые разнообразные версии случившегося и делая предположения об исходе слушания.
Здание суда было построено в конце прошлого века, как, наверное, и большинство административных зданий в этом небольшом городе. Такой огромный дворец больше подошел бы для Чикаго или Бостона. Его размеры свидетельствовали о том безграничном уважении, которое жители Бриджпорта питали к закону и правосудию. Огромные высокие своды, украшенные лепниной, толстые дорические колонны, множество скульптур говорили о том, что архитектор строил дворец правосудия по примеру Парфенона.
В самом зале заседаний была старая резная мебель, тяжелые балюстрады. Голос секретаря суда, казалось, тонул в этом великолепии, пришедшем в этот зал из прошлого. Секретарю пришлось повысить голос до крика, чтобы собравшиеся, занятые кроме всего прочего еще и собственными разговорами, услышали его:
— Прошу всех встать! — прокричал секретарь. — Судебное заседание начинается! Председательствует судья Флоренс Кингстон.
Он показал рукой на только что вошедшую в зал заседаний из боковой комнаты высокую темнокожую женщину, облаченную в судейскую мантию. Она медленно прошествовала на свое место и, с достоинством усевшись в кресло, дождалась, пока все присутствующие в зале тоже займут свои места. Наконец, все угомонились, и судья, дождавшись, пока в зале установится полная тишина, сказала, обращаясь к присутствующим:
— Дело, к рассмотрению которого мы сейчас приступаем, носит явно скандальный характер. Поэтому я не потерплю никакого неповиновения аудитории. Если вы хотите присутствовать на заседаниях, то настоятельно рекомендую вам хранить полное молчание.
По залу, где скопилось множество любопытствующих, прошел шепоток неудовольствия, но судья вновь обвела строгим взглядом присутствующих и резким взмахом руки установила полную тишину:
— Господа, вы должны понимать, что я сейчас нахожусь в очень сложном положении. Но ничего не поделаешь — если хочешь работать в цирке, то должен уметь вертеться на трапеции.
Судья выдержала паузу, как бы ожидая, что кто-нибудь в зале возмутится и его можно будет выставить за дверь, но все присутствовавшие на судебном заседании благоразумно хранили полное молчание. Разумеется, всем было безумно интересно, чем же закончится этот процесс, и никто не собирался рисковать, чтобы не быть раньше времени изгнанным из дворца правосудия.
Судья с некоторой долей разочарования из-за того, что зал беспрекословно повинуется, повернулась к Терренсу Мессине:
— Вы готовы, господин обвинитель?
Помощник окружного прокурора одернул пиджак, поправил галстук и поднялся из-за стола:
— Разумеется, ваша честь.
Он гордо прошествовал к скамье, на которой сидели двенадцать присяжных заседателей — наиболее достойных граждан Бриджпорта, которые были избраны для того, чтобы решить судьбу обвиняемой Вирджинии Кристенсен.
— Итак, — объявила судья Кингстон, — вначале мы выслушаем сторону обвинения.
Терренс Мессина подошел к скамье присяжных, оперся двумя руками о дубовые перила, выбрал глазами лицо немолодой женщины, явно морально устойчивой и пуританского мышления, и обратил всю страсть своей обвинительной речи именно к ней:
— Уважаемые господа! Надеюсь, всем вам известны обстоятельства этого дела. Мистер Лоуренс Максвелл был одним из самых уважаемых граждан нашего города. Никто никогда не мог обвинить его в каких-либо противоправных действиях, либо в нелояльности к властям. Несколько дней назад Лоуренс Максвелл скоропостижно скончался. К сожалению, обстоятельства, которые выяснились в ходе предварительного рассмотрения этого, дела, приводят нас к выводу о том, что в смерти мистера Максвелла виновата не только всесильная природа.
Помощник окружного прокурора сделал небольшую паузу, как бы набираясь сил для основной части обвинительной речи:
— Лоуренс Максвелл совершил, как оказалось, роковую ошибку, — продолжил Мессина. — Он влюбился. Он влюбился в безжалостную, расчетливую женщину, которая интересовалась пожилыми мужчинами с больным сердцем и с большим счетом в банке.
Удовлетворенный первым впечатлением, которое ему удалось произвести на присяжных заседателей, Мессина повернулся к скамье, где вместе со своим адвокатом сидела Вирджиния Кристенсен, и театральным жестом указал на нее:
— Вы видите обвиняемую, — после эффектной паузы заявил он. — Это — Вирджиния Кристенсен. Пока она только обвиняемая. Но по мере того, как мы предоставим дополнительные доказательства, вы увидите, что она не просто обвиняемая, она — орудие убийства. Что я этим хочу сказать?
Помощник окружного прокурора вышел на середину зала и, высоко подняв вверх руку со сжатым кулаком, воскликнул:
— Если я ударю вас, и после этого вы умрете, то я являюсь причиной вашей смерти. Но можно ли назвать меня орудием убийства? — патетически вопросил он, повернувшись к судье. — Ответ утвердительный. А Вирджиния Кристенсен — смертельное орудие. Обвинение докажет, что она соблазнила Лоуренса Максвелла, манипулировала его чувствами, корыстно использовала его любовь, в результате чего он переписал завещание и оставил ей восемь миллионов долларов. Она настаивала на все более и более интенсивном, изнуряющем сексе, отлично зная, что у него тяжелая сердечная болезнь. Ее метод не сработал быстро, и тогда она решила тайком прибегнуть к кокаину. Его сердце не выдержало испытания таким смертоносным сочетанием — секс и кокаин. Вирджиния Кристенсен получила то, чего так упорно добивалась. Да, она красивая женщина, но когда процесс закончится, вы увидите, что она ничем не лучше ножа, пистолета или любого другого оружия, используемого как инструмент смерти. Она убийца! И убийца худшего сорта — убийца, которая выдавала себя за любящую подругу.
Последние слова помощник окружного прокурора обратил к залу, к журналистам, чьи перья старательно скрипели о листы блокнотов, записывая его слова.
Во время своей речи он расхаживал, решительно сжимая кулаки и потрясая ими над головой. Он то и дело бросал гневные взгляды на Вирджинию, которую в мыслях уже осудил и приговорил к длительному сроку заключения.
На своего соперника — адвоката Мейсона Кэпвелла — помощник окружного прокурора Мессина поглядывал с явно выраженным ехидством. Мейсон сидел рядом со своей клиенткой, низко опустив голову, и старался не смотреть в сторону помощника окружного прокурора. Только сейчас Мейсон понял, что испытывает адвокат в самом начале судебного заседания, когда любой аргумент стороны обвинения еще выглядит, как истина в последней инстанции. Обвинитель всегда получал определенную фору перед адвокатом, поскольку выступал первым и создавал таким образом у присяжных заседателей первую и, как потом часто оказывалось, главную эмоциональную картину.
Терренс Мессина сладострастно упивался собственной речью, слова которой гулко разносились под высокими сводами зала. Он был явно удовлетворен той реакцией, которую уловил среди напряженно молчащей публики. По залу временами пробегал почти физически ощутимый ток негодования, ярости и отвращения к красивой молодой женщине, которую он, помощник прокурора округа, обвинял в умышленном и изощренном убийстве.
Когда он закончил свою речь и в последний раз посмотрел на заполненный зал заседаний, на его лице было написано глубокое отвращение к гнусному убийце, выбравшему своим орудием такие изощренные и извращенные средства, как секс и наркотики.
Однако судья Флоренс Кингстон относилась с одинаковым вниманием как к речам прокурора, так и к речам адвоката. Она на своем веку уже успела наслушаться всяких речей, и перед ее глазами прошли куда более страшные убийцы, чем эта стройная белокурая женщина, сидевшая напротив нее.
Вирджиния Кристенсен казалась невозмутимой. Ее не слишком взволновали выспренные речи помощника окружного прокурора. Во всяком случае Мейсон, который сидел рядом с ней, чувствовал себя куда напряженнее — для него это был первый процесс, который он проводил на противоположной стороне зала суда. Сейчас он был готов провалиться под землю, быть смятенным цунами или шквальным ветром, лишь бы не слышать этих гневных слов обвинения, лихорадочно размышляя, как вывернуться из сложившегося положения.
Именно ему сейчас предстояло выступать перед присяжными заседателями. Именно он сейчас должен был убедить полный зал и суд в том, что Вирджиния Кристенсен невиновна.
Честно говоря, ему и самому с трудом верилось в это, как он ни старался себя убедить. Тем не менее, Мейсон решил действовать, руководствуясь той же самой тактикой, которую избрал для себя помощник окружного прокурора. Еще до начала речи Терренса Мессины Мейсон выбирал того из присяжных, к кому он сможет апеллировать со своей речью в защиту обвиняемой. В конце концов он остановил свой выбор на пожилом седовласом мужчине, глаза которого с вожделением разглядывали Вирджинию Кристенсен.
«Вот этот подойдет, — подумал Мейсон. — Он мне чем-то симпатичен, и, похоже, что он весьма положительно относится к молодым блондинкам. В моем случае это будет беспроигрышный вариант».
Когда помощник окружного прокурора умолк, судья выдержала паузу, обвела взглядом зал и, убедившись в том, что публика находится в напряженном молчании, не осмеливаясь нарушить ее запрет, громко спросила:
— Похоже, что речь обвинителя закончена?
Терренс Мессина кивнул и направился к своему месту.
— Ну, что ж, — спокойно продолжила судья Кингстон, — теперь наступила очередь зашиты.
Мейсон, до сих пор задумчиво сидевший на своем месте, в самый последний момент вдруг засуетился и вскочил, торопливо поправляя пиджак. Остановившись посреди зала, он повернулся к скамье, на которой сидели двенадцать присяжных заседателей, и сразу же обратился к ним:
— Господа, когда вас выбирали в члены жюри присяжных, то предупреждали, что показания свидетелей на этом судебном процессе будут связаны с весьма откровенными признаниями сексуального свойства. Здесь будет обсуждаться то, что происходило между покойным Лоуренсом Максвеллом и моей подзащитной Вирджинией Кристенсен в их интимной жизни. Возможно, то, что вы услышите, кому-то из вас не понравится, у кого-то вызовет отвращение, а некоторых даже шокирует. Но, господа, я призываю вас действовать разумно, в соответствии с вашими представлениями о нравственности, морали и правосудии. Помните, Вирджинию Кристенсен судят здесь не за ее сексуальные предпочтения, ее судят за убийство. В данном случае обвинение в убийстве просто нелепо. Прокуратура пытается убедить вас в том, что Вирджиния Кристенсен своим блудом каким-то образом довела Лоуренса Максвелла до смерти. Но обвинение построено на нелепых фантазиях, а не на конкретных фактах и уликах, которые если и имеются, то носят лишь косвенный характер.
Он сделал паузу и обвел серьезным взглядом присяжных заседателей, словно желая убедиться в том, что они слушают его по меньшей мере так же внимательно, как слушали за несколько минут до этого помощника окружного прокурора Терренса Мессину. Убедившись в том, что все идет нормально, Мейсон воспрянул духом и, уже освоившись, уверенным тоном продолжил:
— Нет, не преступление — быть красивой женщиной, не преступление — влюбиться в мужчину, который старше тебя. Это дело, вообще, не должно было рассматриваться в суде, но уж если так произошло, то я уверен — вы будете слушать все свидетельские показания объективно, вы будете рассматривать представленные доказательства так же объективно, и вы оправдаете Вирджинию Кристенсен.
Мейсон переводил взгляд с одного присяжного на другого. Те согласно закивали головами, они были готовы выслушать всех свидетелей по этому делу, на их лицах уже прочитывался явный интерес к тому, что сейчас на их глазах и с их участием будет происходить в зале заседаний.
Они были явно заинтересованы как можно больше узнать о всяческих сексуальных извращениях Лоуренса Максвелла, а пламенная и страстная речь адвоката
Мейсона Кэпвелла еще больше распаляла их и без того разбуженное любопытство.
Мейсон расхаживал по залу и точно так же, как его соперник Терренс Мессина, высоко вздымал на головой сжатые кулаки, потрясал ими, с неподдельным негодованием смотрел на помощника прокурора, который, по его мнению, явно подстроил все это дело и без всяких на то оснований пытался обвинить ни в чем не повинную женщину.
Казалось, что действия адвоката точь в точь повторяют ту сцену, которая разыгралась в этом зале несколько минут назад, когда выступал помощник окружного прокурора, только акценты у них были разные — если прокурор выступал с явно выраженным отрицательным зарядом, то адвокат пытался вызвать у зала и присяжных заседателей положительную реакцию.
Наконец он закончил речь и направился от скамьи, за которой сидели двенадцать присяжных, к своей подзащитной и спокойно сел рядом с ней, положив руки на стол перед собой.
Судебное заседание продолжалось. Судья Флоренс Кингстон вызвала доктора Сэмюэла Левинсона, который проводил вскрытие и медицинскую экспертизу.
Судебно-медицинский эксперт — полный, средних лет мужчина в очках с толстыми линзами на носу — уселся в свидетельское кресло и в ожидании вопросов помощника окружного прокурора расстегнул пиджак. Несмотря на довольно прохладную погоду, в зале заседаний, наполненном несколькими десятками возбужденно дышавших людей, было душно.
Терренс Мессина подошел к креслу свидетеля и обратился к доктору Левинсону:
— Какова ваша профессия?
— Судебно-медицинский эксперт, — с достоинством ответил тот.
— Доктор Левинсон, вы можете утверждать, что покойный Лоуренса Максвелл действительно употреблял кокаин?
Лицо доктора Левинсона расплылось в непонятной на первый взгляд улыбке. Потом оно как бы сжалось в кулак, стало решительным и твердым. Доктор тоже хорошо знал свое дело, он понимал, что нужно давать четкие и ясные показания, ведь он выступает как свидетель обвинения, но в то же время должен быть беспристрастным и объективным. Каждое слово и каждая его фраза должны быть подтверждены протоколами и выписками из заключения о вскрытии.
— Я не берусь этого утверждать, — спокойно ответил он. — Слизистая оболочка носа покойного не подверглась никаким повреждениям. Это означает, что он не употреблял кокаин, во всяком случае в последнее время.
Этот ответ вполне удовлетворил помощника окружного прокурора. Пока что его теория о том, что старик Максвелл перед смертью был накачан наркотиками, причем не по своей воле, подтверждалась. Победоносно улыбнувшись, Мессина продолжил:
— Тогда как вы объясните, доктор Левинсон, тот факт, что кокаин попал в организм покойного?
Судебно-медицинский эксперт спокойно поправил очки и голосом профессионала, уверенного в своих словах, произнес:
— При проведении экспертизы на месте происшествия мы проверяли все лекарственные препараты, которые были в доме покойного. Нами был обнаружен аэрозольный раствор — капли от насморка, разведенные водной суспензией кокаина. У покойного был насморк перед смертью и, как я полагаю, кокаин был введен ему с лекарством против насморка и без ведома самого мистера Максвелла.
Помощник прокурора тут же вскинул вверх руку и сказал, обращаясь к залу:
— Значит, покойному был введен кокаин без его ведома? Господа присяжные заседатели, госпожа судья, прошу вас обратить особое внимание на этот факт.
Мейсон понял, что наступает переломный момент, и тут же выкрикнул с места:
— Я возражаю, ваша честь! Это чистое умозаключение и совершенно бездоказательное. Прошу исключить последние слова свидетеля из протокола.
Судья, не колеблясь ни мгновения, сказала:
— Я поддерживаю это возражение защиты. Все утверждения свидетеля обвинения, не подтвержденные фактическими доказательствами, должны быть исключены из дела.
Но помощника окружного прокурора это ничуть не смутило. Мессина спокойно кивнул и обратился к судье:
— Ваша честь, сейчас вам будут представлены доказательства, говорящие о том, что слова доктора Левинсона — это отнюдь не умозрительное заключение.
Судья Кингстон мгновенно поколебалась, а затем решительно махнула рукой:
— Хорошо, продолжайте.
Помощник окружного прокурора подошел к своему столу и достал из портфеля пакет с лекарством, к которому скрепкой был прикреплен документ, свидетельствующий о времени и месте обнаружения этой улики, а также справка криминалистической лаборатории о том, что лекарство содержит кокаин.
Обвинитель картинно помахал вещественным доказательством над головой так, чтобы его хорошо могли видеть и присяжные заседатели, и публика, присутствующая в зале. Только после этого он положил пакет с вещественным доказательством перед доктором Левинсоном:
— Доктор, будьте добры, ответьте: это лекарство вы обнаружили в доме покойного?
Левинсон повертел пакет в руках и, вернув его Мессине, ответил:
— Да, именно это лекарство мы обнаружили в доме Лоуренса Максвелла.
Помощник прокурора удовлетворенно кивнул, подошел к столу, за которым восседала судья Кингстон, и положил пакет перед ней:
— Прошу приобщить это вещественное доказательство к делу. Думаю, что оно сыграет немалую роль в ходе процесса.
Вернувшись к креслу, в котором сидел свидетель обвинения, помощник окружного прокурора снова обратился к доктору Левинсону:
— Итак, доктор, какое воздействие может оказать кокаин на человека с такой сердечной болезнью, которой страдал Лоуренс Максвелл?
Не задумываясь, Левинсон ответил:
— У покойного было очень серьезное заболевание сердца и кокаин был для него весьма опасен.
Обвинитель торжествующим взглядом обвел зал.
— Я попрошу вас быть более конкретным, — тут же откликнулась судья Кингстон.
Помощник прокурора кивнул:
— Разумеется, ваша честь. Итак, доктор Левинсон, уточните, пожалуйста, какое именно влияние мог оказать кокаин на здоровье Лоуренса Максвелла.
— Кокаин, наверняка, усилил бы сердцебиение, — ответил Левинсон. — Это то же самое, как если бы в него выстрелили из револьвера.
Ему явно понравилось собственное сравнение и он еще раз повторил:
— Для человека с таким заболеванием сердечнососудистой системы кокаин не менее опасен, чем пуля, выпущенная из револьвера.
Обвинитель открыл папку с документами, зачем-то заглянул туда и спросил:
— А если бы после приема такого сильного стимулятора человек с заболеванием сердца занялся сексом? Что было бы с ним тогда?
Сэмюэл Левинсон мгновенно помолчал и, возвращаясь к удачно, как ему казалось, найденной аналогии, сказал:
— А это было бы равносильно тому, если бы пуля попала прямо в сердце.
Помощник окружного прокурора понимающе кивнул и снова раскрыл папку:
— У меня в руках находится заключение судебно-медицинской экспертизы, которое вы, доктор Левинсон, дали после вскрытия тела покойного. В нем написано, что в момент, предшествовавший наступлению смерти, Лоуренс Максвелл был ограничен в движениях. Простите, но вы не могли бы уточнить, что это означает?
Левинсон поправил очки и, немного помолчав, ответил:
— Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Действительно, это заключение написано мной, и я отвечаю за каждое слово, которое есть в этом протоколе. По следам на его запястьях и по следам на спинке кровати я считаю, что он был прикован к кровати.
Окружной прокурор сделал эффектную паузу, позволив себе насладиться тем впечатлением, которое произвели на присяжных заседателей и публику в зале слова судебно-медицинского эксперта.
— Между прочим, — наконец сказал он, — нам известно, что обвиняемая одевала покойному наручники, когда занималась с ним сексом.
Левинсон кивнул:
— Да, я могу это подтвердить. Синяки на запястьях и царапины на спинке кровати позволяют сделать однозначный вывод о том, что перед смертью покойный был прикован наручниками.
Мессина поднял вверх палец:
— Именно в момент смерти? — громко уточнил он.
— Да.
Удовлетворенно улыбнувшись, помощник окружного прокурора направился к своему месту. Остановившись рядом с судьей, он сказал:
— У обвинения больше нет вопросов к свидетелю Левинсону.
Когда он с удовлетворением вернулся на свое место, судья Кингстон многозначительно взглянула на Мейсона:
— А теперь, мистер... — она запнулась и посмотрела в свои бумаги, чтобы вспомнить его фамилию, — ...Кэпвелл, ваша очередь.

0

32

ГЛАВА 16

Мейсон начинает первый в своей жизни допрос свидетеля, выступая со стороны защиты. Первые успехи на новом поприще — показания доктора Левинсона подвергнуты сомнению. Помощник окружного прокурора выражает протест против действий адвоката. Лоуренс Максвелл вполне мог употреблять кокаин по собственному желанию. Здравый смысл — не всегда надежный союзник. Судья выносит Мейсону Кэпвеллу предупреждение. Обвинитель представляет суду нового свидетеля. Лечащий врач Лоуренса Максвелла Роберт Белтран. Миллионер перенес тяжелое отравление кокаином. У адвоката пет вопросов к свидетелю. Секретарша покойного Лоуренса Максвелла свидетельствует об увлечении обвиняемой наркотиками. Публике и репортерам становятся известны подробности сексуальной жизни покойного миллионера, Флоренс Кингстон вынуждена утихомиривать зал. Шокирующая подробность — Кэтрин Фримэн лечилась от наркомании. Лоуренс Максвелл получал кокаин от своей секретарши. Первое заседание заканчивается победой адвоката.

Мейсон поднялся со своего места и решительно направился к доктору Левинсону. Он остановился буквально в двух шагах от него и обратился к нему с вопросом:
— Вы только что сказали, что, по вашему мнению, мистер Максвелл перенес этот смертельный сердечный приступ в тот момент, когда он был ограничен в движениях.
Левинсон утвердительно нагнул голову:
— Именно так.
— И вы основываете это утверждение на том, что у него на запястьях имеются следы, ссадины и синяки? — продолжал спрашивать Мейсон.
— Да, — подтвердил Левинсон. — Я утверждаю, что все обстоит именно так.
Мейсон прошелся по залу и, активно жестикулируя, задал еще один каверзный вопрос:
— А, может быть, мистер Максвелл случайно получил эти синяки в момент сексуального экстаза, когда он размахивал руками и не видел, что делает? Как по-вашему, такое вероятно?
Левинсон надолго задумался и на лице его выступили крупные капли пота. Тяжело вздохнув, он вынужден был согласиться с утверждениями Мейсона:
— Думаю, что это возможно, хотя это довольно спорный вопрос.
Когда по залу заседаний прокатился легкий шум, вызванный очередным утверждением свидетеля, Мейсон точно так же, как несколько минут назад до него поступил помощник окружного прокурора, выдержал паузу, а затем обратился к доктору Левинсону со следующим вопросом:
— Вы нашли какие-нибудь старые следы, подтверждающие ограниченность движений?
Левинсон достал из кармана платок и дрожащей рукой вытер выступивший на лбу пот:
— Только у него на лодыжках, — ответил он. Мейсон поднял вверх палец:
— То есть в таком месте, которое не видно со стороны.
Теперь настал черед нервничать помощнику окружного прокурора. Он резко вскочил из-за стола и вскинул руку:
— Ваша честь, я возражаю! Адвокат пытается делать собственные умозаключения. Это совершенно неприемлемо.
На мгновение задумавшись, судья Кингстон кивнула:
— Возражение поддерживаю. Мистер ... Кэпвелл, вы не должны отклоняться от общепринятых норм ведения судебного заседания. Заключения будет делать суд присяжных заседателей, ваше дело — факты.
После этого она кивнула головой, разрешив адвокату продолжить допрос свидетеля.
— Я хотел бы еще раз повторить свой последний вопрос. Так были ли у мистера Максвелла на теле старые повреждения или нет?
Доктор Левинсон заколебался, глядя на помощника прокурора, но тот развел руками:
— Да, у него были старые отметины, может быть, месячной или двухмесячной давности. И именно на лодыжках, — ответил свидетель.
— Тогда у меня есть еще один вопрос: доктор Левинсон, вы, как медик, можете ли сказать, не принимал ли мистер Максвелл кокаин по своему собственному желанию?
Левинсон пожал плечами:
— Мне кажется, что... что это очень неправдоподобно... Человек в подобном состоянии...
Мейсон не стал дожидаться окончания пространных рассуждений доктора Левинсона, что мог и чего не мог Лоуренс Максвелл и, глядя на него в упор, спросил:
— Скажите, вы дипломированный психиатр?
Тот недоуменно пожал плечами:
— Нет, но я...
Окружной прокурор почувствовал, что инициатива в ведении судебного заседания перешла к его противнику, и снова вскочил из-за стола:
— Возражаю, ваша честь! — воскликнул он, правда, на сей раз не формулируя, против чего же именно он возражает.
Тем не менее судья согласилась с ним:
— Ваше возражение поддержано. Мистер... э-э-э... Кэпвелл, вы не должны выдвигать своих личных заключений по поводу показаний свидетеля.
Мейсон вежливо наклонил голову:
— Я понял, ваша честь.
Затем он снова повернулся к Левинсону:
— Каким образом вы пришли к выводу о том, что мог сделать мистер Максвелл, и чего он не мог? Ведь вполне может быть, что мистер Максвелл принимал кокаин по своему собственному желанию, и никто его ему не подсовывал. Такое возможно?
Доктор Левинсон развел руками:
— Тут тяжело сказать что-нибудь конкретное. Я могу только засвидетельствовать наличие кокаина в организме покойного, а по своей ли воле он его принимал, или кто-нибудь ввел его в заблуждение, сказав, что кокаин в лекарстве отсутствует, я утверждать не берусь. Тут нужно опираться на здравый смысл.
Мейсон тут же скептически усмехнулся и покачал головой:
— Здравый смысл, — перехватил он фразу свидетеля. — Вы что, обнаружили следы здравого смысла при вскрытии тела покойного? Вы твердо знаете, что у мистера Максвелла был здравый смысл? Вы ведь только что показали, что ему при жизни нравились всякие неприглядные развлечения. Что, это тоже удалось обнаружить при вскрытии?
Помощник прокурора снова попробовал возразить:
— Ваша честь, — уже безнадежным голосом обратился он к судье.
На сей раз миссис Кингстон промолчала. Молчал и доктор Левинсон.
После этого Мейсон удовлетворенно осмотрел скамью, на которой сидели присяжные заседатели, и зал заседаний:
— В таком случае, если свидетелю обвинения нечего ответить, я закончил, ваша честь. У меня больше нет вопросов.
Он гордо удалился к своему столу, опустился на свое место и ободряюще улыбнулся Вирджинии.
Судья Кингстон тяжело вздохнула и, проводив Мейсона осуждающим взглядом, сказала:
— Это будет долгий процесс. Суд затянется надолго, если мне придется в первый же день предупреждать вас о том, как себя вести, господин адвокат. Я вынуждена сделать вам официальное предупреждение: вы не должны заниматься личными препирательствами с представителями стороны обвинения.
Мейсон привстал со своего места и, как бы принимая вину, кивнул:
— Ваша честь, я поступаю так не потому, что у меня есть какие-то личные счеты с мистером Мессиной, а потому, что пытаюсь доказать нелепость его обвинений. Если вам кажется, что этот заочный спор носит какой-то персональный характер, то я готов принести свои извинения помощнику окружного прокурора мистеру Мессине.
Судья удовлетворенно кивнула:
— Я принимаю ваши извинения, мистер... — она снова запнулась, — ...Кэпвелл. Если у вас больше нет вопросов к доктору Левинсону, то я попрошу пригласить сюда второю свидетеля обвинения.
Мейсон уселся на свое место, в очередной раз с неудовольствием отметив, что его фамилия в этом городе ни на кого не производит должного впечатления, а потому ее всегда забывают.
После всех формальностей и процедур, помощник окружного прокурора провел нового свидетеля к его креслу и, подождав, пока тот усядется, обратился к нему с первым вопросом. Это был доктор Роберт Белтран — немолодой, но молодящийся, поджарый, крепко сложенный мужчина в элегантном сером костюме и удачно подобранном в тон ему галстуке.
— Где вы работаете? — спросил Мессина. Белтран сложил руки на груди и спокойно ответил:
— Я работаю в больнице имени Альберта Швейцера.
Белтран держался вполне уверенно. По всему поведению этого человека было видно, что он привык общаться с людьми и не боялся аудитории.
— В каком конкретно отделении больницы имени Альберта Швейцера вы работаете? — уточнил Мессина.
— В отделении скорой помощи.
— Вы работали вечером пятого июня нынешнего года?
После секундного размышления Белтран кивнул:
— Да, я в этот вечер работал в приемном покое.
Помощник окружного прокурора подошел к деревянному барьеру, за которым в кресле сидел свидетель обвинения, и, опираясь на локти, снова обратился к Белтрану:
— Вы принимали больного Лоуренса Максвелла?
Белтран мгновенно ответил:
— Да. Я прекрасно помню этот случай.
— По какой причине покойный Лоуренс Максвелл попал в приемный покой отделения скорой помощи больницы имени Альберта Швейцера?
— Отравление кокаином.
Мессина обернулся и многозначительно посмотрел на скамью для присяжных заседателей. Затем, снова вернувшись к свидетелю, он спросил:
— Мистер Максвелл обсуждал с вами обстоятельства этого отравления?
Белтран немного помолчал, словно смущенный этим вопросом:
— Да, обсуждал, — как-то неуверенно ответил он и после небольшого замешательства продолжил. — Как раз перед приходом в суд я перечитал свои записи для того, чтобы воспроизвести рассказ мистера Максвелла как можно точнее. Судя по моим записям, пациент в тот вечер сказал, что с ним это произошло впервые и что он больше никогда не будет пробовать кокаин.
— Вот как? — протянул помощник прокурора. — Хорошо, вы не могли бы описать нам его состояние: как он себя чувствовал, как выглядел?
Белтран на мгновение задумался:
— В общем, это была довольно печальная картина. У него была масса тревожных симптомов: гипополексия, то есть высокая температура, обычно связанная с кокаиновым отравлением, повышенное кровяное давление, сердечная аритмия, одышка и в то время, пока я его осматривал, у него начался приступ, весьма похожий на эпилептический. Мне пришлось даже обратиться за помощью к санитару, дежурившему вместе со мной в тот вечер.
Помощник окружного прокурора задумчиво потер подбородок:
— Скажите, а при кокаиновом отравлении всегда присутствует именно такая совокупность симптомов?
Белтран развел руками:
— Ну, в общем, я не могу так сказать, — неопределенно ответил он, — но все дело в том, что этот больной был особенно уязвим для воздействия кокаина, и я считал, что ему просто повезло, что он вернулся живым домой.
— А вы сказали ему об этом, доктор Белтран? Тот мгновение помедлил с ответом:
— Я сказал ему, что если он еще раз попробует кокаин, то это будет равносильно самоубийству.
После этих слов доктора Белтрана помощник окружного прокурора обвел зал взглядом победителя и обратился к своему сопернику Мейсону Кэпвеллу:
— Ну, что ж, у обвинения больше нет вопросов к свидетелю Роберту Белтрану. Теперь ваша очередь, защитник.
Мейсону ничего не оставалось, как признаться:
— У меня тоже нет вопросов.
Он понимал, что сейчас ничего из сказанного доктором Белтраном не может пойти на пользу его клиентке, и что каждый его вопрос лишь принесет ей вред. Положение вновь становилось угрожающим. Мейсон стал замечать, что присяжные заседатели переходят на сторону обвинения, все больше и больше настраиваясь против Вирджинии Кристенсен.
Судья продолжила заседание:
— Если вопросов к свидетелю Роберту Белтрану больше нет ни у обвинения, ни у защиты, — объявила миссис Кингстон, — тогда свидетель может покинуть зал заседаний. Я попрошу занять место следующего свидетеля обвинения. Это бывшая секретарша покойного Лоуренса Максвелла — Кэтлин Фримен.
После принесения присяги на библии и соблюдения всех прочих формальностей место свидетеля за барьером заняла немного перепуганная и, очевидно, именно по этой причине чрезмерно разукрашенная косметикой бывшая секретарша Максвелла миссис Фримен.
— Итак, мистер Мессина, можете приступить к допросу свидетельницы, — распорядилась судья Кингстон.
Обвинитель расстегнул пиджак и, поправив галстук, подошел к Кэтлин Фримен:
— Вы видели мистера Максвелла за день до того, как он умер, миссис Фримен?
Очевидно, она сильно нервничала, потому что долго не могла устроиться в кресле, и ответила на вопрос помощника окружного прокурора лишь после повторного обращения к ней:
— Да, я видела его в тот вечер.
— И как он выглядел?
Она потупила взор:
— Лоуренс был очень бледен и сильно потел.
Мессина немного подождал, чтобы его свидетельница успокоилась и задал следующий вопрос лишь после того, как она взяла себя в руки:
— Вы говорили с мистером Максвеллом о мисс Кристенсен?
— Да.
— И что он сказал?
— Он сказал, что он очень беспокоится, и я тоже была обеспокоена. Лоуренс сказал, что если она будет продолжать в том же духе, то она его убьет, его сердце больше не выдержит.
Терренс Мессина, явно удовлетворенный таким ответом свидетельницы, обвел зал торжествующим взглядом и вернулся на свое место. По лицу его блуждала рассеянная улыбка.
— Господин адвокат, приступайте к допросу свидетельницы, — распорядилась судья.
Мейсон поднялся из-за своего стола и подошел к барьеру, за которым сидела свидетельница, сменив помощника прокурора:
— Вы знаете, мисс Фримен, — деловито начал он, — для начальника и его подчиненной этот разговор представляется мне слишком интимным. Вы с ним часто обсуждали его интимную жизнь?
Она довольно спокойно выдержала насмешливый взгляд Мейсона и, чуть наклонив голову, ответила:
— У нас были чисто профессиональные отношения с мистером Максвеллом, но я работала у него секретаршей более шести лет, и он любил разговаривать со мной.
Мейсон прошелся по залу:
— Ну, что ж, очень хорошо. В таком случае, говорил ли вам мистер Максвелл о том, что Вирджиния Кристенсен думала над тем, чтобы переехать отсюда севернее, в Чикаго?
Кэтлин Фримен кивнула:
— Да, он говорил мне об этом.
— Итак, женщина, которую он страстно любил, собралась от него уехать, — задумчиво сказал Мейсон. — Как по-вашему, не могло ли это у него вызвать стресс, тревогу и беспокойство?
Однако ни присяжным заседателям, ни публике, собравшейся в зале суда, не удалось услышать ответ на этот вопрос Мейсона Кэпвелла, потому что помощник окружного прокурора резко вскочил со своего места и, размахивая рукой, обратился к судье:
— Ваша честь, защита подталкивает свидетеля к определенным умозаключениям. Я протестую.
Но судья Флоренс Кингстон еще не успела принять решение, как Мейсон тут же обратился к ней:
— Ваша честь, по-моему, речь идет лишь о том, чтобы уяснить состояние души погибшего в день смерти, и больше ни о чем. К тому же, господин обвинитель только что занимался тем же самым.
Судья на мгновение задумалась, а потом медленно сказала:
— Да, в этом деле много неприятного, в том числе и для всех присутствующих в этом зале.
Помощник окружного прокурора хмыкнул, а Мейсон вновь обратился к судье:
— Ваша честь, по-моему, в этом зале есть люди, которые считают, что мне более всего интересно вытаскивать на свет самые грязные подробности из жизни обвиняемой. Но они ошибаются. Меня интересует только причина смерти Лоуренса Максвелла.
На сей раз судья долго не раздумывала:
— Возражение обвинения отвергнуто, — сказала она. — Мистер Кэпвелл, можете продолжать допрос свидетельницы.
Мейсон бросил на миссис Фримен такой жесткий и проницательный взгляд, что она вся съежилась:
— Итак, миссис Фримен, если вы не хотите отвечать на этот вопрос, то не надо. Я понимаю, что вам, возможно, трудно отвечать, но считаю своим долгом предупредить — у меня этот вопрос не последний.
Она печально опустила голову и спустя несколько мгновений сказала:
— Я могу ответить на ваш предыдущий вопрос. Вы спрашивали о том, могло ли быть так, что причиной беспокойства и тревоги мистера Максвелла было заявление Вирджинии Кристенсен о том, что она собирается уехать. Я допускаю, что такое возможно.
По залу прошел легкий шум, свидетельствовавший о том, что судебное заседание начинает приобретать характер захватывающего детектива. Судья Кингстон тут же откомментировала последнее событие в зале заседаний:
— Похоже, что помощник окружного прокурора мистер Мессина открыл своеобразный ящик Пандоры, и теперь эта Пандора опутала своими щупальцами и обвинителя, и защитника. Я призываю к тишине в зале суда, иначе мне придется принять соответствующие меры, чтобы восстановить порядок.
В зале мгновенно воцарилось молчание, потому что при таком развороте событий никому не хотелось пропускать самое интересное. А самое интересное еще было впереди.
Мейсон прошел к своему столу, полистал папки с документами и снова обратился к свидетельнице обвинения:
— Миссис Фримен, сейчас передо мной лежит протокол вашего допроса на предварительном следствии. Вы показали, что видели, как Вирджиния Кристенсен вдыхала в ванной комнате дома Лоуренса Максвелла кокаин. Откуда вы знали, что это был именно кокаин, а не что-либо иное?
Кэтлин Фримен саркастически улыбнулась, как будто ответ на этот вопрос был столь очевиден, что можно было и не отвечать на него. Однако она старательно повторила сказанное ею на предварительном расследовании:
— Это был белый порошок, — сказала она таким тоном, как будто заданный адвокатом вопрос был ей оскорбителен.
Мейсон неторопливо наклонился к столу, полистал еще одну папку с документами и достал оттуда официальный бланк, заполненный от руки. Пробежавшись глазами по неровным строчкам, он взял бумагу двумя пальцами и направился к креслу свидетельницы.
Вирджиния Кристенсен улыбалась, потому что знала, какой сюрприз был припасен для свидетельницы обвинения ее адвокатом. Мейсон остановился рядом с бывшей секретаршей Максвелла и, неотрывно глядя ей в глаза, спросил:
— Скажите, миссис Фримен, вы когда-нибудь были пациенткой Маунтинского центра по лечению наркоманов и алкоголиков?
Кэтлин Фримен обмерла и, съежившись еще сильнее прежнего, вжалась в кресло. Вопрос попал в точку, потому что на глазах Кэтлин Фримен мгновенно появились слезы, а губы задрожали. Она растерянно смотрела на помощника окружного прокурора, которому не оставалось ничего другого, как снова вмешаться в ход судебного заседания. Он вскочил с места и, резко взмахнув рукой, закричал:
— Я протестую, ваша честь! История болезни миссис Кэтлин Фримен не является предметом обсуждения на данном судебном заседании.
Пока судья Кингстон не успела ничего сказать, Мейсон тут же возвысил голос:
— А я настаиваю на своем вопросе. Дело в том, что эта свидетельница дала показания о кокаине. Кокаин признан одной из главных причин смерти Лоуренса Максвелла. Я считаю, что этот вопрос мы должны разрешить здесь же и немедленно.
На сей раз судья ни секунды не колебалась:
— Возражение обвинителя отвергнуто. Можете продолжать, господин адвокат.
Терренс Мессина беспомощно развел руками и с посрамленным видом уселся в свое кресло. Мейсон вернулся к теме, которую помощник окружного прокурора прервал своим протестом:
— Скажите пожалуйста, миссис Фримен, лечились ли вы в Маунтинском центре по лечению наркоманов и алкоголиков в январе прошлого года?
Не осмеливаясь поднять на него глаз, Кэтлин Фримен с дрожью в голосе ответила:
— Да, я действительно была пациенткой этого центра.
Мейсон удовлетворенно кивнул:
— Именно об этом говорят документы. Пожалуйста, сообщите суду, какова была причина вашего помещения в этот реабилитационный центр?
Мессина, который не ожидал такой прыти от незнакомого приезжего адвоката, потрясенно закрыл лицо руками и едва заметно покачал головой — он прекрасно понимал, что адвокат сейчас переживает момент триумфа.
— Итак, миссис Фримен, я не слышу ответа. Расскажите о тех причинах, которые привели вас в реабилитационный центр.
Она уже почти плакала, слезы медленно сползали по ее напудренным щекам, оставляя заметные следы от размазавшейся туши для ресниц. Торопливо вытащив из маленькой сумочки носовой платок, она вытерла слезы и едва слышным голосом произнесла:
— Злоупотребление наркотиками и алкоголем.
Ей, наверное, казалось, что в этом зале никто, кроме адвоката, не услышит ее, но в воцарившейся мертвой тишине слова Кэтлин Фримен донеслись до самых последних рядов. По залу вновь прокатился удовлетворенный гул.
Мейсон продолжал успешно развивать наступление на позиции обвинителя:
— Итак, если вы находились в Маунтинской клинике по причине злоупотребления алкоголем и наркотиками, то я хотел бы, чтобы вы сообщили суду, какой именно наркотик вы употребляли и не был ли это случайно кокаин.
На лице Вирджинии Кристенсен появилась радостная улыбка, но, чтобы скрыть свое состояние от судьи и присяжных заседателей, она быстро низко опустила голову.
Кэтлин Фримен проделала то же самое, однако ее состояние было прямо противоположным тому, в котором сейчас находилась обвиняемая. Ситуация оборачивалась так, что в глазах двенадцати присяжных сама Кэтлин Фримен могла превратиться в подозреваемую в убийстве Лоуренса Максвелла.
Она растерянно хлопала глазами, промакивая их намокшим платком. Ответа на вопрос Мейсона Кэпвелла так и не последовало, из-за чего ему пришлось повысить голос и снова обратиться к Кэтлин Фримен:
— Вы, что, не слышали? Я спросил, какой именно наркотик вы употребляли? Это был кокаин?
Миссис Фримен беспомощно подняла глаза, пытаясь найти защиту у помощника окружного прокурора, однако тот низко опустил голову и даже не поднимал взгляда на свидетельницу обвинения. Миссис Фримен не оставалось ничего другого, как признаться:
— Да, это был кокаин.
Зал уже начал волноваться, а потому судье Кингстон пришлось предостерегающе поднять руку и воскликнуть:
— Порядок!
Такого драматичного хода судебного заседания не ожидал, очевидно, никто, а потому судье и присяжным заседателям пришлось подождать не менее минуты, прежде чем публика успокоилась. Судья Кингстон в конце концов не выдержала и воскликнула:
— В следующий раз я прикажу очистить зал заседаний от посторонних, если не будет соблюдаться порядок.
Возмущенно сверкая глазами, она обратилась к адвокату:
— Мистер Кэпвелл, можете продолжать. Однако, я попрошу вас не слишком давить на свидетельницу.
Мейсон гордо поднял голову:
— Я лишь пытаюсь выяснить истину, ваша честь.
Когда миссис Кингстон кивком головы дала ему понять, что вполне удовлетворена его ответом, он глянул на свидетельницу таким взглядом, как будто перед ним действительно сидела обвиняемая:
— Я хочу спросить вас вот о чем — не вы ли, миссис Фримен, снабжали своего босса мистера Максвелла кокаином? И не был ли это именно тот кокаин, которым он отравился, когда был доставлен в отделение скорой помощи больницы имени Альберта Швейцера, где работает доктор Роберт Белтран?
Миссис Фримен уже не сдерживала слез:
— Нет! — истерично рыдая, воскликнула она. — Нет и еще раз нет! Я этого не делала!
Но по ее состоянию уже можно было понять, что она фактически дала положительный ответ на вопрос адвоката.
Хотя очевидным образом не было нужды подтверждать ложь миссис Фримен документами, потому что любому непредвзятому слушателю было ясно, что она лжет, Мейсон все-таки решил обратиться к фактам:
— А вот я думаю иначе, — холодно произнес он, направляясь к своему столу.
В зале воцарилась напряженная тишина, пока Мейсон спокойно и неторопливо разворачивал папку и доставал оттуда еще один документ.
В ожидании худшего, миссис Фримен трясущейся рукой вытирала катившиеся из глаз слезы, а помощник окружного прокурора, ошеломленно качая головой, не поднимал взгляда от стола.
Мейсон подошел к судье Кингстону и показал ей очередную бумагу. Нацепив на кончик носа очки, она бегло просмотрела документ и кивнула:
— Хорошо, можете предъявить это свидетельнице обвинения.
Мейсон продемонстрировал документ залу:
— Сторона защиты располагает копией протокола о поступлении больного мистера Максвелла в клинику имени Альберта Швейцера. Здесь написано, что мистер Лоуренс Максвелл был доставлен в больницу с диагнозом: острое отравление кокаином. Вот здесь вверху, — он показал пальцем место в углу документа, — должна быть указана фамилия ответственного лица, то есть лица, но вине которого больной попал в больницу.
Он подошел к свидетельнице обвинения и протянул ей копию документа:
— Я хочу, чтобы свидетельница обвинения прочитала фамилию, которая указана в этом месте.
Он передал бумагу Кэтлин Фримен, которая взяла документ дрожащими руками, но не могла вымолвить ни слова. По лицу ее снова покатились крупные слезы.
Мейсон повторил:
— Миссис Фримен, я хочу, чтобы вы сами прочитали вслух фамилию человека, по чьей вине Лоуренс Максвелл был доставлен в больницу в результате острого отравления кокаином.
Поскольку спасения ей уже было ждать неоткуда, бывшая секретарша Максвелла дрожащим голосом произнесла:
— Кэтлин Фримен...
Ее голос звучал едва слышно, а потому Мейсон настойчиво повторил:
— Громче.
Глотая слезы, она едва выговорила:
— Кэтлин Фримен. Но я...
Мейсон не стал выслушивать ее невнятные объяснения и, резко выхватив бумагу из рук миссис Фримен, победоносно воскликнул:
— Ваша честь, я больше не имею вопросов к свидетельнице миссис Фримен.
Он подошел к судье и снова протянул ей документ:
— Это вещественное доказательство защиты номер один. Я ходатайствую о приобщении его к делу.
Направившись к своему месту и достав из папки еще один экземпляр, он подошел к помощнику окружного прокурора:
— А эту копию, мистер Мессина, — сухо сказал он, — я оставляю вам. Можете приобщить ее к показаниям Кэтлин Фримен.
Терренс Мессина взял документ в руки и, не читая, положил его в пухлую кожаную папку. На его лице были написаны разочарование и недовольство. Он понимал, что сегодняшнее заседание им проиграно. В случае, если до начала следующего слушания ему не удастся обнаружить какое-нибудь сокрушительное свидетельство виновности Вирджинии Кристенсен, то он проиграет все дело.
Мейсон со сдержанной улыбкой на лице подошел к Вирджинии:
— Я же тебе говорил, что мы им покажем, — нагнувшись к своей подзащитной, прошептал он ей на ухо. — Мы уже начинаем выигрывать это дело.
Она едва заметно с сомнением покачала головой:
— Я думаю, что это еще далеко не все. Мне совсем не нравится поведение нашего общего знакомого мистера Мессины. Он, наверняка, вытащил что-нибудь такое, о чем ты не догадываешься.
Мейсон бросил беглый взгляд на своего соперника:
— Мы тоже не будем сидеть, сложа руки, хотя радоваться, действительно, рановато.
В зале суда поднялся легкий шум, свидетельствующий о том, что публика живо обсуждала последние события. Программу сегодняшнего заседания вполне можно было считать исчерпанной, а потому после утвердительного кивка судьи Кингстон секретарь поднялся со своего места и торжественно провозгласил:
— Сегодняшнее заседание закончено. Следующее заседание начнется завтра в десять часов утра. Прошу всех встать.
После того, как судья Кингстон, поправив мантию, гордо удалилась из зала заседания, публика в конец дав волю языкам, стала расходиться.

0

33

ГЛАВА 17

Победу нужно отметить. Ресторан «Грин Маунтин». Клубнику лучше всего запивать шампанским «Дом Периньон». «Мейсон, ты всегда хотел стать адвокатом?» Наслаждение достигается через боль. История знакомства Вирджинии Кристенсен с Лоуренсом Максвеллом. Мейсон чувствует свое сходство с Вирджинией. Соблазн и искушение. Мейсон рассказывает о своих отношениях с Элизабет. «Было бы отлично, если бы мы с тобой занялись любовью...». Он не мог заставить себя уехать...

Сегодняшнюю победу надо было обязательно отпраздновать. Хотя у Мейсона и не было такой привычки, на сей раз он не мог удержаться и предложил Вирджинии вместе поужинать. Это была, разумеется, не окончательная победа, однако весомый задел в ее достижение был уже сделан.
Сидя в машине, они долго перебирали, в какой ресторан отправиться. Поскольку день в некоторой степени можно было назвать торжественным, то и ужин должен был соответствовать такому случаю. Поэтому они выбрали небольшой, но очень дорогой ресторан, расположенный в нескольких кварталах от плавучего дома Вирджинии, также на берегу реки.
В ресторане, как и должно быть в дорогих, не предназначенных для широкой публики заведениях, было не слишком многолюдно. Вышколенные официанты хорошо знали свое дело и бесшумно сновали по залу, разнося то именинный пирог с воткнутыми в него маленькими свечами — притом так аккуратно, что ни одна капля горячего воска не проливалась на нежный крем; то серебряные ведерки со льдом с торчащими оттуда толстыми горлышками бутылок от шампанского; то запеченную индейку, облитую горячим жиром и окруженную широкими листами салата, петрушкой и сельдереем.
Метрдотель провел Вирджинию и Мейсона к столику в дальнем углу уютного зала:
— Я думаю, вам здесь понравится, — обратился он к Вирджинии, — я всегда привожу сюда тех посетителей, которые мне особенно симпатичны.
Метрдотель отодвинул стул, предлагая Вирджинии сесть. Мейсон с любопытством открыл меню, знакомясь с выбором блюд, которые предлагала кухня ресторана «Грин Маунтин». И хотя нельзя сказать, что Мейсон был совершенно не знаком с хорошей кухней, он долго не мог выбрать, что заказать. Все блюда в меню были изысканные и, разумеется, очень дорогие. Но не это останавливало Мейсона. Хотя он уже испытывал легкое чувство голода, есть ему пока не очень хотелось — наверное, сказывалось нервное напряжение дня. Он предпочел бы заказать что-нибудь легкое и немного дурманящее.
А потому услужливо наклонившемуся над ним официанту Мейсон сказал:
— Бутылку «Дом Периньон», сладкое и фрукты.
Он повернул голову к Вирджинии:
— Какие фрукты нам заказать?
Она мило улыбнулась:
— Ну, разумеется, клубнику.
Мейсон рассмеялся:
— Конечно, как же я мог забыть — «Дом Периньон» в сочетании с клубникой производит незабываемый эффект.
Через несколько минут все это уже стояло у них на столе. Официант услужливо открыл высокую бутылку дорогого французского шампанского, разлил искрящийся нежными мелкими пузырьками напиток в высокие бокалы и опустил бутылку в наполненное льдом серебряное ведерко, которое стояло на высокой тележке рядом с Мейсоном. При желании он мог спокойно дотянуться до бутылки и вновь наполнить изящные тонкие бокалы на высоких ножках.
Фрукты и клубника были поданы в маленьких, изящно расписанных фарфоровых розетках. Старинное серебро столовых приборов тускло сверкало, напоминая об изысканности того места, где они решили провести сегодняшний вечер.
Торжественно подняв бокалы, Мейсон и Вирджиния посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись. Это была торжественная минута, которую необходимо было отметить подобающим образом. После удачно завершившегося судебного заседания, Мейсон чувствовал, как в душе его начинает разрастаться то чувство, которое он безуспешно пытался подавить все предыдущие несколько дней. Кроме все возрастающего доверия, которое он испытывал к Вирджинии, ему хотелось поподробнее расспросить ее обо всем, но пока он не решался этого сделать.
Поначалу он думал, что разговор пойдет о судебном заседании и его дальнейшем ходе, однако в такой обстановке разговор о судебных делах не клеился. Скорее всего сказывалась обстановка. В таком ресторане с бокалом хорошего шампанского в руке никак не хотелось говорить о неприятных сторонах жизни. Не хотелось вспоминать о тех переживаниях, которые охватывали Мейсона и Вирджинию во время слушанья дела. В таких условиях более уместен был бы разговор о чем-то светлом, легком и приятном, о том, что не оставляет тяжелых воспоминаний, о том, что радует душу, а, самое главное — о том, что ни к чему не обязывает. Слегка пригубив шампанское, Вирджиния с доброжелательной улыбкой посмотрела в глаза Мейсону и спросила:
— А когда ты решил стать юристом? Это случилось давно?
Мейсон на мгновение задумался. Честно говоря, он и сам сейчас не мог бы вспомнить, когда это произошло. Поначалу у него не было четко осознанного желания посвятить свою жизнь юриспруденции. Скорее всего, это выработалось с годами. Наверно, исходя из какого-то подсознательного желания пойти наперекор отцу. Наверно, это была единственная возможность доказать ему, что Мейсон тоже может стать личностью. Он пожал плечами:
— Не знаю. Наверное, давно.
Вирджиния улыбалась:
— Ты всегда хотел стать адвокатом?
Мейсон немного пригубил шампанского:
— Вообще-то, в детстве я хотел быть профессиональным спортсменом, бейсболистом.
Не ожидая услышать такое от адвоката, Вирджиния изумленно подняла брови:
— Да? Но ведь спорт и юриспруденция как-то не вяжутся.
Мейсон пожал плечами:
— Я понимаю, что не вяжутся, но между ними и нет никакой связи. Просто я вывихнул руку, когда мне было лет восемь, после этого от мысли стать профессиональным бейсболистом пришлось отказаться.
Услышав такой простой и искренний ответ, Вирджиния понимающе кивнула.
В ресторане заиграла легкая музыка. За огромным белым роялем, который стоял в дальнем углу зала, сидел немолодой уже пианист. Его длинные тонкие пальцы легко бегали по клавишам, едва касаясь их. Рояль отвечал стройными звуками.
Музыка была ненавязчивой, без какой-то четко обозначенной темы, но очень приятной. Казалось, что она специально была создана для этого вечера, для этого зала, для свечей и их мягкого света, для этих хрустальных бокалов и сверкающей посуды.
Вирджиния потянулась к блюду, в котором лежали большие сочные плоды клубники и, взяв один из них, задумчиво повертела ягоду, держа ее за хвостик.
— А вот я, когда была маленькой девочкой...
Мейсон решил пошутить:
— Неужели ты когда-то была маленькой девочкой? — с притворным изумлением спросил он.
Вирджиния не удержалась от смеха:
— А что, не похоже?
Мейсон развел руками:
— Глядя на тебя, вряд ли можно поверить в то, что ты когда-то бегала с косичками и прыгала через скакалку.
— Именно так и было, — мягко улыбнулась Вирджиния, — но было и другое. Так вот...
Мейсон наклонился над столом, приготовившись слушать, но перед этим сказал:
— Наверно, за тобой бегали все мальчишки в школе.
— Такое случалось, но попозже, когда я стала превращаться в женщину. А вот когда я была маленькой девочкой, мне очень нравилось воровать клубнику.
— Воровать? — он удивленно поднял брови. Она кивнула:
— Вот именно, воровать. Разумеется, клубнику можно было купить в любом соседнем магазине, однако это было неинтересно. А вот наш сосед, у которого были клубничные грядки, наверное, до сих пор вспоминает меня. Я любила забираться в соседский двор. Помню, что там был очень высокий забор, такой, что я не дотягивалась руками до его верха. Чтобы перебраться на другую сторону, мне приходилось подставлять большой деревянный ящик и карабкаться через забор, больно обдирая себе колени. Представляешь, как мне хотелось клубники, если я не обращала внимания на такую боль. Раны саднили, и я все свое детство проходила с ободранными коленями.
Мейсон слушал, положив голову на ладонь. Ему было приятно находиться сейчас в этом полутемном ресторане, слышать ненавязчивую музыку и спокойный и нежный голос Вирджинии.
Сейчас ему не хотелось говорить самому. Он чувствовал, что ему нравится впитывать в себя этот завораживающий голос женщины, которая все больше и больше ему нравилась.
Ему нравились ее пышные белокурые волосы, ее чувственные, четко очерченные губы, ее тонкие руки с нежной белой кожей и проницательные голубые глаза за густыми длинными ресницами. Она чем-то напоминала ему его сестру Иден с той лишь разницей, что во внешности Иден не было ничего таинственного и загадочного, а в этой женщине была какая-то глубокая, известная только ей недоступная тайна. Это влекло и завораживало Мейсона.
Мейсон и раньше чувствовал тягу к таким непредсказуемым и всегда для него недоступным женщинам, но сейчас может быть впервые в жизни он был рядом с такой женщиной, слышал запах ее волос, видел полные загадки глаза.
— А на другой стороне забора прямо вплотную к нему в саду у соседа росли дикие розы. Знаешь — такие вроде шиповника, с маленькими цветами, очень колючие и густые. И каждый раз, когда я соскакивала с забора, мне приходилось падать прямо в эти заросли, и шипы обдирали мне бедра, впивались в мое тело. Но от этого клубника казалась мне еще слаще. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Мейсон убрал руку со своего подбородка и, немного прищурившись, сказал:
— Наверно, она была сладкой потому, что, добираясь до нее, ты испытывала боль...
Мейсон угадал совершенно точно, потому что Вирджиния посмотрела на него с благодарностью за понимание и, оторвав хвостик от ягоды, осторожно взяла ее губами и, придвинувшись поближе к Мейсону, раскусила клубнику так, чтобы он увидел, как алый сок стекает по ее губам и языку.
— Да, — медленно протянула она, — клубника была сладкой из-за боли. Тебе нравится такое сочетание?
Красная капля клубничного сока застыла на подушечке пальца Вирджинии. Алая жидкость была одного цвета с лаком на ее длинных ухоженных ногтях. Мейсон, как завороженный, смотрел на влажные алые губы, по которым скользил кончик языка Вирджинии. Это зрелище так заворожило его, что он не сразу спросил то, что хотел. Это произошло только тогда, когда Мейсон заметил, что Вирджиния следит за его ошалелым взглядом.
— Скажи, — спросил он, — а когда ты впервые познакомилась с Лоуренсом Максвеллом?
Она едва заметно пожала плечами:
— Это было давно. Год назад. Он приходил в мою галерею. Мы виделись буквально несколько мгновений.
Мейсон еле слышно хмыкнул:
— Вот как? А откуда же ты узнала, что Лоуренс...
Тут Мейсон немного помолчал, обдумывая, как потактичнее сформулировать свой вопрос:
— Откуда же ты узнала, что он такой же, как ты?
Вирджиния в последний раз облизнула губы кончиком языка и, раздавив во рту ягоду, проглотила ее. Она загадочно взглянула на Мейсона и после небольшой паузы сказала:
— Мейсон, мне тяжело это объяснить. Конечно, я могу рассказать тебе, где и когда это случилось, но как и почему это произошло, я не знаю. Во второй раз я встретилась в Лоуренсом на каком-то из приемов, даже не помню точно, кто и по какому поводу его устраивал. Во всяком сейчас, мы снова увиделись. Это было в одной из больших квартир на Пятой авеню. Знаешь, такие снимают миллионеры. Там было, наверное, комнат десять или двенадцать и огромный холл, в котором собрались гости. Лоуренс был среди них. Я задержалась у себя в галерее и пришла на прием, когда вечеринка была уже в самом разгаре. Гости изрядно накачались спиртным и, когда я появилась, никто не обратил на меня внимания — каждый был занят сам собой. Я увидела Лоуренса и вспомнила, что однажды он уже бывал в моей галерее. А потом, когда он повернулся в мою сторону, мы встретились взглядами, и я решила подойти к нему. Но он опередил мое намерение и сразу же направился ко мне. Мы как-то сразу поняли, что одинаковые. Не знаю, может быть, это видно во взгляде, может быть, какие-то неуловимые токи исходили от него, но мне сразу стало ясно, что он такой же, как я.
Мейсон недоверчиво усмехнулся:
— Вообще-то, мне трудно в это поверить.
Вирджиния задумчиво вертела в руках бокал:
— Ну, что ж, как хочешь, — неопределенно сказала она.
Мейсон развел руками:
— Я хочу верить.
Она озорно сверкнула глазами, как будто уличила его в неискренности:
— Но ты не веришь, — уверенно сказала Вирджиния, — хотя и делаешь вид, что не хочешь меня обидеть.
Мейсон виновато захлопал глазами.
— Я стараюсь тебе верить.
Они перебрасывались репликами, словно играли в пинг-понг — от Мейсона к Вирджинии, от Вирджинии к Мейсону. Это была легкая и беззаботная на первый взгляд игра, однако на самом деле каждое слово и Мейсона и Вирджинии было наполнено для них глубоким и весомым смыслом.
— Ты говоришь, что стараешься, но у тебя ничего не получается, — лукаво улыбаясь, сказала она.
Он, наконец, вздохнул и развел руками:
— Ну, хорошо, сдаюсь — я действительно все еще не могу поверить, что можно вот так раскусить человека едва ли не с первого взгляда.
Вирджиния смело выдержала его взгляд и, прищурив глаза, наклонила голову набок:
— Как же мне убедить тебя?
Мейсон задумчиво потер лоб:
— По-моему, есть только один способ.
— Сделаем вид, что я не очень догадлива.
Мейсон засмеялся. Она упрямо мотнула головой:
— Не хочу. Скажи, что это за способ.
Мейсон загадочно огляделся по сторонам, затем наклонился над столом поближе к Вирджинии и, стараясь, чтобы никто рядом не расслышал их разговор, сказал:
— Вирджиния, пожалуйста, посмотри по сторонам и скажи, есть ли в этом зале такие же люди, как ты, те, кто разделяет твои пристрастия, а потом то же самое попробую сделать я. Посмотрим, удастся ли нам угадать.
Вирджиния мгновение помолчала:
— Ты имеешь в виду жизненные или сексуальные пристрастия? Что я должна определить?
Мейсон как-то неуверенно улыбнулся:
— А, по-моему, для тебя жизненные и сексуальные пристрастия — это одно и то же. У меня сложилось такое впечатление, что ты не отделяешь одно от другого.
Она снова хитро прищурила глаза:
— А у меня сложилось впечатление, что тебе это нравится.
Мейсон уклонился от прямого ответа на этот вопрос:
— Посмотри в зал, найди, и тогда я поверю.
Вирджиния внимательно всматривалась в лица посетителей, оглядывалась на тех, кто сидел к ней спиной или боком, но ни на ком из них ее взгляд не задержался надолго, никто не привлек ее внимания.
Она еще некоторое время смотрела на стены, на колеблющиеся огоньки свечей, напоминавшие Мейсону о жертвеннике и алтаре. Потом, словно находясь в церкви, Вирджиния сложила руки так, как это делают молящиеся, и долго, не отрываясь, смотрела Мейсону в глаза.
Он пробовал улыбаться, но понял, что на его вопрос существует только один ответ — и это он сам.
Вирджиния улыбалась, глядя прямо ему в глаза. Ей явно нравилось причинять Мейсону неудобство, заставлять его волноваться, а он никак не мог заставить себя сказать что-нибудь этой женщине. Улыбка на его лице была глуповатой и натянутой.
Наконец, он едва выдавил из себя:
— Ну, что?
Она многозначительно подняла брови и нагловато сказала:
— Я не скажу тебе.
Мейсон, конечно же, понял, что это игра, на которую они оба знают ответ, но молчание Вирджинии устраивало его, потому что он и сам боялся признаться себе в том, о чем она уже догадалась. Тем не менее, он посчитал нужным спросить:
— А почему не скажешь?
Она развела руками:
— Да потому, что этот человек еще сам об этом не знает. А тебе казалось, что я не найду никого?
Мейсон едва заметно кивнул:
— Я знал, что ты так ответишь.
Они допили шампанское, и Вирджиния потянулась к сумочке:
— Ну, что, пойдем?
Мейсон жестом подозвал официанта, расплатился с ним за ужин и, сам не зная зачем, оставил слишком большие чаевые. Официант проводил их удивленным взглядом — он никак не мог понять, кто же сидел у него за столом: влюбленная пара, муж и жена или впервые познакомившиеся мужчина и женщина.
Они неторопливо покинули ресторан. Вирджиния шагала рядом с Мейсоном, взяв его под руку, словно они давно были близки друг другу. На улице, несмотря на то, что лето едва перевалило за середину, было прохладно и свежо. Время близилось к ночи.
Фонари ярко освещали набережную реки, по которой, урча мотором, плыл полицейский катер. Мейсон и Вирджиния направлялись к автомобилю.
Машина Мейсона блестела в ртутном искусственном свете фонарей. Губы Вирджинии, такие красные и сочные в ресторане, в этом ненастоящем свете стали вдруг мертвенно синими, почти фиолетовыми. Но Мейсон поймал себя на мысли, что такой цвет нравился ему даже больше. Ему хотелось прикоснуться к этой женщине и поцеловать ее, крепко обняв и прижав к себе.
Когда они остановились возле машины, Вирджиния откинула назад прядь своих белокурых волос, и, осмотревшись по сторонам, сказала:
— Очень свежий вечер, мне даже не хочется ехать в машине. Было бы очень приятно пройтись.
Мейсон кивнул:
— Давай. У нас еще много времени.
Вирджиния несколько мгновений раздумывала, а потом, словно переборов свое собственное желание, махнула рукой:
— Но этот день был таким длинным. Я устала и хочу домой. Лучше отправимся на машине.
— Хорошо, я подвезу тебя.
Мейсон распахнул дверцу автомобиля, подождал, пока Вирджиния удобно устроится на сидении, и осторожно закрыл. Усевшись за руль, он медленно тронул машину и поехал, не спеша, как бы продлевая минуты близости с этой женщиной. Ему было страшно, что через несколько минут, уже совсем скоро они подъедут к ее дому и придется расстаться. Но в то же время в его душе теплилась надежда, что этот вечер еще не закончен.
Наконец, Мейсон, опасаясь начать новый разговор, который мог бы продолжить их отношения, остановил машину возле большого плавучего дома. Вирджиния, не выходя из машины, долго задумчиво смотрела в окно. Мейсон чувствовал, что ей тоже не хочется просто так заканчивать этот вечер:
— Ну, вот и приехали, — наконец, тяжело вздохнув, сказала она.
Мейсону хотелось промолчать, но он не смог:
— Я тебя провожу, — предложил он. Она благодарно улыбнулась:
— Хорошо.
Разговор совершенно не клеился. Мейсон боялся посмотреть Вирджинии в лицо, а она сидела с таким мрачным выражением, как будто Мейсон привез ее не домой, а в тюрьму.
— Вирджиния... — наконец осмелился спросить он. Она тут же вопросительно подняла голову:
— Да?
— Ты ни о чем не хочешь меня спросить?
Она осторожно положила свою ладонь ему на рукав:
— Хочу.
Он кивнул:
— Спрашивай.
Вирджиния не долго медлила с вопросом:
— У тебя есть женщина?
— Да.
— Как ее зовут?
— Для тебя это важно?
— Если бы это было не важно, я бы не спросила.
— У нее красивое, как мне кажется, имя...
Он почувствовал, как ее ладонь крепко охватывает его руку, и тут же поправился:
— Не такое красивое, как у тебя. Ее зовут Элизабет.
— У вас все хорошо?
Мейсон пожал плечами:
— Не знаю.
— Она твоя жена?
Мейсон отрицательно покачал головой:
— Нет, мы даже не думали об этом.
— Вы давно знакомы.
— Да.
— Когда это произошло?
— Десять лет назад, может быть, чуть больше, — неопределенно ответил он.
— Все это время вы вместе и до сих пор не муж и жена? — в голосе Вирджинии послышалось неприкрытое изумление.
Однако Мейсон поспешил оправдаться:
— Нет-нет, десять лет назад мы впервые встретились и расстались через год. К сожалению, мы были слишком молоды, и наши отношения ничем не закончились. А второй раз мы встретились всего лишь несколько дней назад, когда я приехал в этот город. Я случайно увидел ее в кафе и ... — он умолк, не зная, как продолжить.
— Вы собираетесь жить вместе? — сказала за него Вирджиния.
Мейсон развел руки:
— Об этом известно только господу богу. Наверняка, ей хотелось бы этого.
— А ты?
— Не знаю.
Они, не спеша, шли по дощатому настилу, смотрели в реку, в которой отражались размытые огни фонарей, в воде дробилось отражение луны и звезд. Наконец настил кончился, и они остановились перед дверью дома Вирджинии.
Она поднялась на одну ступеньку крыльца и посмотрела на Мейсона сверху вниз, но не тем взглядом, полным недоверия и насмешки, как тогда в галерее, а взглядом, полным понимания, сочувствия и призыва.
Мейсон молчал. Молчала и Вирджиния. Их взгляды словно перетекали друг в друга.
Неожиданно Вирджиния сказала:
— Да.
Мейсон посмотрел на нее с недоумением:
— Что «да»?
Она улыбнулась:
— Это было бы отлично.
Мейсон непонимающе мотнул головой:
— О чем ты говоришь?
Он снова увидел в ее глазах ту самую легкую насмешку:
— Было бы отлично, если бы мы с тобой сейчас занялись любовью, — немного иронично сказала она.
Мейсон натянуто рассмеялся:
— Ты и вправду думаешь, что именно этого мне сейчас хочется?
Она беспечно пожала плечами:
— Ничего страшного, не расстраивайся, Мейсон. Это вполне естественное желание, и я понимаю тебя.
Улыбка сползла с лица Мейсона:
— Тебе кажется, что это само собой разумеется? Тебе нравится, что каждый мужчина хочет тебя?
— Мне нравится, что ты хочешь меня, — тихо ответила Вирджиния.
Мейсон сделал шаг навстречу ей, осторожно положил руки ей на плечи, несильно притянул к себе и слегка коснулся ее губ своими. Вирджиния так же легко отстранила его.
— Нет, Мейсон, поезжай домой.
Он с некоторой обидой взглянул на свою подзащитную.
— Здесь у меня нет дома.
Она демонстративно проигнорировала его слова:
— Спасибо за ужин.
Оставив Мейсона стоять у порога, она повернулась и вошла в дом. Мейсон бросил ей вслед:
— Спокойной ночи.
Вирджиния обернулась, стоя возле раскрытой двери, и махнула Мейсону рукой. Потом она задернула полупрозрачные занавески и исчезла в глубине дома. Мейсон какое-то время стоял, надеясь, что она передумает, вернется и скажет, что пошутила, но дверь захлопнулась. В доме было тихо, и из его глубины лился легкий, едва заметный свет. Мейсон как-то обреченно покачал головой:
— Ну, что ж, — задумчиво сказал он сам себе, — не может же весь день так отчаянно везти.
Он медленно повернулся и зашагал по скрипучему дощатому настилу. Подойдя к машине, он все же еще раз обернулся, не спеша открывать дверцу: дом уже весь светился, заливая воздух призрачным сиянием.
На втором этаже в спальне Вирджинии вспыхнул свет. Мейсон заметил, как по занавескам мелькнул ее силуэт. Не в силах оторвать взгляда от этой стройной фигуры, Мейсон открыл дверцу, сел в машину и положил руки на руль:
— Нет, наверное, она все-таки не спустится, чтобы пригласить меня, — подумал он, протягивая руку к ключу в замке зажигания.
И хотя фигура Вирджинии исчезла где-то в глубине спальни, он все еще никак не мог заставить себя уехать — он не хотел этого, он мечтал остаться.
Мейсон вдруг понял, что он не может отказать себе в этом удовольствии. Чтобы окончательно покончить со всеми соблазнительными мыслями, он завел двигатель и уже собрался было уехать, бросив последний взгляд на ярко освещенные окна.
В этот момент он увидел, как Вирджиния в одной ночной рубашке, отливающей в свете включенных ламп тусклой белизной, распахнула дверь и вышла на террасу рядом со спальней на втором этаже. Сердце Мейсона дрогнуло, и он замер в смятении, не зная, что делать: возвращаться к Вирджинии ему не позволяло самолюбие, а позвать ее он не решался. Мейсона колотила нервная дрожь, и сердце его неприятно замирало. Чтобы успокоиться, он решил пройтись по дощатому причалу.
Пока он выбирался из машины, фигура Вирджинии исчезла с террасы, и свет в спальне погас. Мейсон испугался, что она легла спать. Тогда у него не осталось бы возможности увидеться с ней до завтрашнего утра.
И тут, словно призывный свет маяка в ночи, в спальне загорелся торшер. Мейсон устало посмотрел на входную дверь — кажется, Вирджиния закрывала ее, когда входила в дом. Но сейчас дверь была открыта.

0

34

ГЛАВА 18

Мейсон пересиливает себя. Страсть невозможно преодолеть. Вирджиния, Вирджиния... Первый поцелуй. Мейсон открывает для себя новые стороны собственной натуры. Аромат женщины. Кожаный ремень вполне может заменить наручники. «Ты боишься, Мейсон!..» Восковые свечи и холодное шампанское.

Ветер раскачивал в двери полупрозрачные занавески, как бы приглашая войти в этот дом.
— Ну, да ладно, — сказал сам себе Мейсон, — самое страшное, что она сделает, это прогонит меня.
Однако он уже понимал, что его никто не прогонит, его ждут в этом доме. Он решил войти к Вирджинии, а потом — будь, что будет. Темнота придавала ему смелости.
Мейсон неторопливо, стараясь унять внезапно возникшую дрожь в руках, закрыл на ключ дверь автомашины и медленно направился к дому. Уже в который раз под его ногами поскрипывали узкие доски настила, в который раз мигали призывными огнями низенькие фонари-торшеры по сторонам причала. Он поднялся на крыльцо и отвел рукой занавеску.
В доме было спокойно и тихо. Ровный свет лился из матовых абажуров, плафонов, небольших светильников, прикрепленных под самым карнизом. Стены, обшитые узкими тонкими рейками светлого дерева, были украшены небольшими картинами в изысканных черных рамах.
Мейсон прошел в просторный холл и, затаив дыхание, стал оглядываться по сторонам. Вирджинии нигде не было видно. Не раздавалось в доме и ни единого звука. Мейсон стоял посреди холла, растерянно подняв голову к лестнице, ведущей на второй этаж. Он не мог уйти отсюда, его как будто приковали к Вирджинии невидимой цепью. В уме он стал поносить ее площадной бранью, пытаясь заставить себя возненавидеть эту женщину. Но тщетно — он только еще более отчетливо понял, что полюбил ее той сумасшедшей любовью, которая рождается мгновенно и заставляет вспоминать о себе всю последующую жизнь.
Бом, бом, бом... Большие настенные часы с маятником стали отбивать время — одиннадцать часов вечера. Этот громкий звон диссонансом прозвучал в тихом доме. Мейсон стоял в оцепенении и лихорадочно пытался сообразить, что же делать дальше. У него вдруг мелькнула мысль броситься к Вирджинии и умолять ее, чтобы она позволила побыть с ней, чтобы он мог ее видеть.
Теперь даже ее насмешки и издевки казались ему желанными по сравнению с этой тяжелой, невыносимой тишиной.
Он и сам не знал, сколько времени простоял в этой чернильной тишине. Он копался в своих мыслях, пытаясь сосредоточиться и понять, что будет делать дальше. Однако в голове пульсировало лишь одно: Вирджиния, Вирджиния...
Он понял, что уже не в силах сопротивляться и уже смирился с этой мыслью. Как ни странно, Мейсон мгновенно почувствовал облегчение, словно перешагнув через какой-то невидимый мучительный барьер. Немного успокоившись, Мейсон внимательно осмотрелся по сторонам, как бы знакомясь и привыкая к интерьеру. Медленно ступая по скрипучему полу, он стал мерить шагами холл. Огромное просторное помещение показалось ему приятным, и он, скользя взглядом по стенам, осмотрел весь интерьер, как бы любуясь и запоминая мельчайшие детали.
Он прикоснулся рукой к маслянистому листу агавы, ощупал пальцами острые шипы на листьях и стволе другого дерева в большой дубовой кадке и тихо двинулся по шелковистому ковру, устилавшему дальнюю часть холла.
Сейчас он напоминал слепого, на ощупь изучающего расположение мебели и предметов в холле, знакомящегося с ними и все запоминающего, чтобы потом он мог легко найти выход.
Мейсон почувствовал, как сердце и душа его успокоились, потому что он принял окончательное решение. А ведь еще несколько мгновений назад в нем одновременно боролись несколько чувств: одно из них, самое главное, — желание обладать Вирджинией, а второе — чувство страха перед прегрешением. Мейсону прежде не приходилось оказываться в столь двусмысленной ситуации, поэтому он чувствовал себя виноватым, ему казалось, что он нарушает какие-то человеческие законы морали, в голове проносились обрывки каких-то мыслей о нравственности. Но желание было сильней, и оно пересилило. Конечно, если бы, например, сейчас Вирджиния вышла из спальни и, возмутившись, прогнала его из дома, он мгновенно развернулся бы и ушел.
Но вокруг царила тишина. Высоко под потолком крутили никелированными лопастями вентиляторы. Мейсон с некоторым удивлением отметил, что воздух, который они гнали вниз, был теплым. Очевидно, вентиляторы были соединены с кондиционером, установленным на повышенную температуру.
Колыхались прозрачные шторы, за окнами искрился ночной город, и его отражение покачивалось и распадалось на мелкие части в водной глади.
Мейсон подошел к лестнице, ведущей на второй этаж, в спальни хозяев дома. Он положил руку на перила и неуверенно и несмело сделал первый шаг.
Именно в это мгновение он почувствовал, как сзади ему на плечи легли руки Вирджинии. Мейсон не поворачивался, ожидая, что произойдет дальше. Он и сам не знал, что хотел услышать, и что должно произойти дальше.
Лишь одно было ему известно — сегодня, здесь, в этом доме не он будет проявлять инициативу, не он будет подчинять женщину своей воле. Он вспомнил вопрос, заданный Вирджинии несколько дней назад на предварительном слушании помощником окружного прокурора:
— Вы любите доминировать над мужчинами?
Хотя тогда она не ответила, Мейсону сразу стало понятно, что это именно так. Несмотря на то, что он никогда прежде не ощущал себя жаждущим подчиняться женской воле, какое-то смутное, глубоко сокрытое желание подобного рода всегда жило в его душе.
Он услышал возбужденное, неровное дыхание Вирджинии:
— Мейсон... — едва слышно сказала она.
Он по-прежнему стоял к ней спиной, не в силах даже шевельнуться.
Воспользовавшись его оцепенением, Вирджиния осторожно расстегнула на нем пиджак, сняла его с плеч мужчины и бросила на пол.
Мейсон почувствовал, как к спине его прикоснулась полуобнаженная плоть. Он чувствовал нежную бархатистую кожу ее пышной груди, которая словно обжигала его даже сквозь тонкую материю рубашки. Он почувствовал, как сердце начинает вырываться у него из груди.
Вирджиния наклонила к себе его голову, легко поцеловала в шею, влажным языком прикоснулась к мочке уха, укусила ее, а потом развернула мужчину к себе лицом и призывно посмотрела в глаза.
Мейсон увидел, что на плечи Вирджинии наброшен тонкий ночной халат из белого атласа, который сейчас был расстегнут. От того, что Мейсон увидел под халатом, у него перехватило дыхание. Невозможно было высказать словами то очарование, которое она сейчас излучала, которое грело, обжигало, ослепляло все вокруг. Слова застряли у него в горле, когда ему стала видна пышная округлость мраморно-белой груди.
Вирджиния заметила, что Мейсон смотрит на ее грудь, но не застегнула халат, а только в каком-то полузабытьи прильнула к Мейсону, отчего халат еще больше распахнулся, обнажая светлую полоску живота с белым пятнышком пупка и белые кружевные трусики.
Тело Мейсона охватила дрожь, но он стоял, опустив руки, и этим как бы призывал Вирджинию к действию. Именно так она все и поняла.
Мейсон не шевелился, боясь отпугнуть Вирджинию, но еще больше боясь испугать самого себя. Он был по-прежнему неподвижен, когда ее руки развязывали затянутый на его шее узел галстука и расстегивали пуговицы белой рубашки.
Он прикрыл глаза, не осмеливаясь взглянуть на Вирджинию.
И вдруг его губы сами собой нашли рот Вирджинии. Мейсон на мгновение открыл глаза и увидел направленный на него горящий взгляд. Красивые крылья прямого носа Вирджинии трепетали и вздрагивали. Медленно положив свои руки ему на плечи, она запрокинула голову и прижалась к нему. Ее язык раздвинул его губы и оказался у него во рту. Мейсон приник к этим пухлым кроваво-красным подушечкам, чувствуя, как они шевелятся под кончиком его языка.
Затрепетав от сладостного упоения, они чуть не задохнулись от охватившего их счастья. Рука Мейсона попала под халат и, обняв тонкий гибкий стан, он прижал ее к себе, чтобы она почувствовала в нем мужчину, второй рукой он стал гладить ее грудь и теребить соски.
Казалось, все пойдет обычным путем, и Мейсон уже стал опускать свою руку все ниже и ниже, туда, где тонкая, едва заметная кружевная полоска прикрывала трепетавший низ живота. Мейсон не выдержал и, порывисто нагнувшись, приник губами к ее обнаженной груди. Но она вдруг оттолкнула его от себя, словно пытаясь оторваться, избавиться от него. Он уже успел испугаться, что сделал что-то не так, однако Вирджиния тут же еще крепче схватила его за плечи, а ее острые ногти вцепились в тело Мейсона. Вирджиния вновь привлекла его к себе и крепко впилась в его раскрытые губы.
Мейсон стал торопливо шарить рукой по ее груди, сладостно ощущая нежное обнаженное тело. Вирджиния побледнела, капельки испарины мелким бисером покрыли ее лоб и щеки.
Он уже не осознавал, что делает. Его руки, повинуясь мужским инстинктам, заскользили вниз, туда, где под тонкими белыми кружевами скрывалось лоно любви.
Ему показалось, что Вирджиния уже была близка к обмороку. Он судорожно рванул за резинку трусиков, однако в этот момент Вирджиния, словно очнувшись от глубокого забытья, сбросила с себя его руки. Он снова попытался обнять ее, но она вывернулась, скользнула в его руках, и он почувствовал, как его ладони впустую пробежали по точеному телу Вирджинии и заскользили по атласу халата. Сейчас Мейсон ощутил легкий холодок ткани и пульсацию под ней живой плоти.
Он рванулся, пытаясь схватить и удержать выскальзывающее из его рук манящее, притягательное женское тело.
В этот раз ему удавалось удержать ее возле себя. С предельной осторожностью, давая женщине возможность привыкнуть к каждому его движению, он пробирался к драгоценному сокровищу. Вирджиния несколько раз нервно вздрагивала и бессознательно порывалась остановить его, даже хватала его руку, но не отталкивала ее, а лишь задерживала, стараясь не допустить туда, куда он направлял ее.
Он уже с ужасом чувствовал, что теряет самообладание, когда Вирджиния все-таки продемонстрировала ему, что она не такая, как остальные, обычные женщины.
Резко оттолкнув его от себя, Вирджиния вырвалась. Затрещала ткань халата, и изрядный кусок тонкого белого атласа остался в руках Мейсона.
Судорожно дыша, Вирджиния бросилась бежать наверх по лестнице, ведущей в спальню. Мейсон окончательно потерял голову и рванулся за ней.
Через несколько ступенек ему удалось догнать женщину, и, когда она выскочила на площадку между двумя лестничными пролетами, Мейсон обхватил ее за талию.
Даже если бы ступеньки и площадка деревянной лестницы не были покрыты мягким ковром, Мейсон все равно не почувствовал бы боли, падая на локоть, — он уже ничего не чувствовал, кроме исступленного животного желания обладать этой женщиной и отдаться ей. В порыве поглотившей их страсти, они стали барахтаться на площадке, пытаясь одновременно овладеть друг другом и не дать друг другу овладеть собой. В конце концов Мейсон оказался под Вирджинией. Она уселась на него верхом, торопливо расстегивая последние пуговицы на рубашке. Не в силах сдержаться, он дрожащими руками сорвал пострадавший от порыва страсти атласный белый халат и, притянув к себе Вирджинию, впился губами в уже твердый сосок ее груди.
Он почувствовал, что от Вирджинии исходил пьянящий аромат свежего душистого тела. Каждая мельчайшая деталь ее груди, плеч, рук, бедер и очертания стройных красивых ног составляли единую, непостижимую гармонию и в то же время очаровывали бесхитростной простотой. В ней не было ничего сверхъестественного, и вместе с тем она была прекрасна.
Войдя в этот дом, Мейсон еще не осознавал, что его порог был тем рубежом, переступив который, он навсегда потерял всякую связь с теми женщинами, которые раньше были в его жизни. Они просто перестали существовать для него, они были только искаженным отражением этой истинно безумной красоты.
Наверное, так бывает с каждым мужчиной, который страстно влюбляется в женщину. Разумеется, Мейсону сейчас было не до размышлений на эту тему. Он целовал и ласкал языком свесившиеся над ним, словно пышные виноградные гроздья, груди.
Вирджиния дышала так же тяжело, как и он. Торопливо сбросив дрожащими руками все еще болтавшийся на его шее галстук, она постаралась поскорее обнажить его тело. Однако в этой нервной спешке пальцы ее дрожали, и она никак не могла совладать с пуговицами. Наконец, не выдержав, она резко рванула рубашку на груди Мейсона. Затрещали, отлетая, пуговицы, и она, наконец-то, увидела его покрытую нежными шелковистыми волосами грудь, набрякшие от возбуждения соски.
А он, окончательно растеряв остатки самообладания, в диком исступлении мял руками и целовал нежную грудь этой очаровательной женщины, чувствуя, как она трепещет под его ласками. Второй рукой он нежно гладил ее плечи, спину, ощущая необыкновенный бархат плотно сбитого тела.
Она стала постепенно придвигаться все ближе и ближе к его лицу, и его руки поплыли вниз по ее телу — на мягкий живот и округлости бедер. Он целовал и целовал, как сумасшедший, все, что попадалось под его губы. И дрожь ее тела передалась ему, захлестнув страстным порывом и непреодолимостью желания.
Ему было невыразимо приятно. Она обняла его своими горячими руками и подставляла свое тело, обдавая Мейсона жаром порывистого дыхания. Она совершала своим телом плавные волнообразные движения, прижимаясь к нему то животом, то грудью, и он чувствовал, как вся его плоть трепещет в одном остром желании — наконец завладеть ею. Еще несколько мгновений — и он, наверняка, ничего не смог бы поделать с собой. Невыносимое наслаждение обрушилось бы на него горячей волной и утопило бы в жгучем безудержном водовороте удовольствия.
Однако Вирджиния, прекрасно понимая, что такой быстрый конец не входил ни в его, ни в ее планы, вновь взяла инициативу в свои руки. Резко рванувшись всем телом, она укусила его за шею и, оттолкнув от себя, вскочила и побежала наверх в спальню. Запрокинув голову, Мейсон увидел, как полуобнаженная женщина исчезает в дверном проеме.
Он поднялся и, тяжело дыша, растерянно огляделся по сторонам. Чувствуя огромное возбуждение и слабость в коленях, он стоял, держась руками за стену, а затем, покачиваясь, стал медленно подниматься наверх.
Его волосы были растрепаны, маслянистый, осоловевший взгляд блуждал по стенам, ни на чем не останавливаясь, ни на чем не задерживаясь. Вверху, уже совсем близко, сверкая никелем, вращались огромные лопасти вентилятора. Потоки теплого воздуха шевелили спутанные волосы на голове Мейсона.
Он поднял голову вверх в бессловесной просьбе к этому простому механическому приспособлению охладить его пыл. Однако было ясно, что сейчас уже ничто не сможет удержать и остановить его, что через несколько мгновений ему придется идти до конца, и что сейчас он испытает высшее наслаждение, то, о котором он мечтал ночью во сне. Его внутренний голос еще пытался воззвать к нему: что я делаю, зачем я здесь? Но эти вопросы остались без ответа. Плоть Мейсона, его тело знали, зачем он находится здесь, знали, что их ждет.
Немного отдышавшись, Мейсон отбросил рукой прилипшую ко лбу мокрую прядь волос и вытер вспотевшие виски. Перед его глазами вновь промелькнула картина, которую он однажды видел на экране телевизора: вновь в видеомагнитофоне вращалась кассета, и вновь на экране предавалась любви Вирджиния, такая желанная и страстная. Она вздыхала, вздрагивала, извивалась и трепетала.
Чувства вновь захлестнули Мейсона, и, упрямо мотнув головой, он зашагал по ступенькам лестницы наверх, в спальню Вирджинии.
Внезапно во всем доме погас свет, и лишь из-за приоткрытых дверей спальни лилось призрачное неровное сияние, какое бывает только от открытого огня — очевидно, там горел камин.
Мейсону хотелось идти туда и в то же время он страстно жаждал как можно дальше оттянуть тот момент, когда он переступит порог спальни.
Он тяжело вздохнул и сделал шаг, за ним второй, третий... Вот он уже слегка толкнул рукой, казалось, невесомую дверь спальни. Легко повернувшись на хорошо смазанных шарнирах, она открылась, словно приглашая Мейсона сделать неведомое прежде в его жизни открытие.
В спальне царил полумрак. Большую просторную кровать в дальнем углу комнаты отгораживала от двери прозрачная занавеска. В потоках воздуха, текущего из распахнутого окна, она легко колыхалась, издавая шум, похожий на трепетание крыльев мотылька. Возле кровати на дубовой тумбочке горело несколько толстых восковых свечей. Их неровный свет отбрасывал на потолок причудливые подвижные тени. Спальню наполнял запах горящего воска, что навевало на ум сравнение с храмом любви.
Кроме восковых свечей в комнате ярко горел камин. Сухие дрова только что занялись огнем и негромко потрескивали.
Мейсон подошел к кровати и, подняв руку, осторожно отодвинул занавеску. Вирджиния лежала, повернувшись к нему спиной. Как завороженный, Мейсон смотрел на мраморно-белое тело. Его восхищали ее красивые полные руки, тонкая талия и длинные изящные ноги.
Она была похожа на фарфоровую статуэтку, в которой каждая деталь, отшлифованная мастерством художника, восхищает своей утонченной красотой и совершенством. Ее рассыпавшиеся по плечам белокурые волосы вызывали у Мейсона чувство какого-то детского умиления. В ней была сейчас какая-то нездешняя хрупкость и нежность. Казалось, тело ее светилось нетронутой чистотой и целомудрием.
Мейсон растерялся, не зная, что делать. Вирджиния не шевелилась, не вздрагивала, она, как будто, ждала, пока Мейсон насладится созерцанием. Похоже, она даже спиной чувствовала, что он пожирает ее глазами. Казалось, что и она не меньше Мейсона упивается безмолвием этой встречи.
На ней была лишь узкая белая полоска кружевных трусиков. Мейсон осторожно нагнулся и положил руку на бедро Вирджинии. Он и сам вздрогнул от этого прикосновения к теплой нежной коже. Как зачарованный, он молча смотрел на нее, упиваясь этим видением. Тусклое сияние ее тела будоражило ему душу, сердце временами бессильно замирало.
Все его тело содрогалось от нетерпения, желания, радости, — так приятно ему было на нее смотреть. Говорить ни о чем не хотелось, казалось, что малейший звук может разрушить это тихое сказочное очарование.
Она лежала, склонив голову набок. Мейсон гладил ее, трепетно ощущая под руками бархатное тело. Он снова и снова пожирал ее глазами, стараясь насладиться этим великолепным зрелищем.
Вирджиния вдруг подняла голову, повернулась к Мейсону и посмотрела ему в глаза. В ее зрачках плавились отсветы свечей, взгляд казался дурманящим, притягательным и страстным, он одновременно манил и пугал Мейсона.
Но он уже преодолел то чувство, ту преграду, которая разделяла его и лежавшую на этой постели женщину. Рука Мейсона уже лежала на ее бедре. Он нагнулся к Вирджинии и, осторожно повернув ее на спину, поцеловал легкий шелковистый живот. Женщина вздрогнула.
Мейсон, пытаясь совладать с собой, стал осторожно освобождать ее тело от ненужного кружевного белья. Эта деталь казалась ему лишней, мешающей полностью овладеть Вирджинией.
Но женщина отстранила его руки, как бы разорвав объятия, и слегка отодвинулась на широкой постели, застланной темным ворсистым покрывалом.
Ее жест был уже двусмысленным: либо она отстранялась от Мейсона, либо давала ему место рядом, приглашая лечь вместе с собой.
Мейсон в некоторой растерянности оставался стоять возле кровати, предоставляя инициативу Вирджинии. Она легла на спину, широко раскинув руки, и предоставила его восхищенному взгляду все свое холеное точеное тело. У Мейсона промелькнула мысль о том, что ему даже во сне не приходилось видеть такую красоту. Под ним, как два спелых персика, трепетали ее груди, маленькие пуговки сосков, острых и чистых, торчали вперед острыми кончиками. Грудь начиналась чуть ниже плеча и, постепенно повышаясь, спускалась едва заметной складочкой к животу — полная, упругая, будто налитая соком сильной, здоровой молодости.
Мейсон любовался ее телом, словно не замечая, что она начинает двигаться на постели. Он оставался стоять, когда Вирджиния сама пододвинулась к нему и, привстав на колени, обняла его за талию. Ее мягкие влажные губы коснулись трепещущего живота Мейсона, острый язык скользнул по впадине между ребер, и Вирджиния, оставляя влажный, прохладный след, провела языком по шее, подбородку, щеке Мейсона. Он вновь замер, словно боялся пошевелиться, боялся, что Вирджиния снова отстранится от него, и ему вновь придется преодолевать барьер.
Но влажные, сочные губы женщины нашли полуоткрытый влажный рот мужчины — они вновь слились в страстном, жарком поцелуе. Они кусали друг друга, припадали губами, как бы вытягивая жизнь из своих тел.
Их языки переплетались, проникая все глубже и глубже, а руки Вирджинии нежно ощупывали и поглаживали тело Мейсона. Наконец, они опустились ему на бедра, скользнули к животу и судорожно принялись расстегивать кожаный ремень на его аккуратно выглаженных брюках.
Вирджиния продолжала целовать Мейсона, а он в ответ целовал ее. Руки женщины, наконец, вытащили ремень из его брюк.
Она была прекрасна в этот момент — ее голубые глаза горели, волосы растрепались и блестящим золотым каскадом спустились ей на лицо. Она раскраснелась и тяжело дышала. Она стояла перед ним на коленях почти голая, свежая и чистая. Мейсона охватил сладострастный трепет и, сам не понимая, что делает, он вдруг прошептал:
— Остановись, остановись, Вирджиния...
Не обращая внимания не его слова, она продолжала заниматься своим делом.
— Не надо, — в изнеможении прошептал Мейсон.
— Я знаю, что делаю, — ответила Вирджиния.
Он попробовал отодвинуться, но у него ничего не получилось:
— Нет-нет, подожди...
Но она уже не могла остановиться:
— Я знаю, что делаю, — повторила женщина. — Я знаю, чего ты хочешь.
Застонав в сладострастном исступлении, она приникла к его груди и покрывала поцелуями ложбинку между ребрами.
— Нет-нет, Вирджиния, не надо, — шептал Мейсон, отдаваясь во власть женщины.
Но она настойчиво повторила:
— Я знаю, чего ты хочешь, сейчас ты это получишь.
Мягкий кожаный ремень вдруг тесно охватил предплечья Мейсона. Вирджиния завела его руки за спину и защелкнула пряжку ремня, затянув его так сильно, что Мейсон почувствовал боль в локтях. В какое-то мгновение на какую-то долю секунды ясное сознание вернулось к Мейсону, он удивленно раскрыл глаза и взглянул на Вирджинию, но она лишь лукаво улыбнулась ему в ответ. Ее глаза были полны желания, и Мейсон покорился действиям женщины. Он полностью отдался в ее власть. Внезапно отстранившись от него и внимательно посмотрев ему в глаза, она немного изменившимся голосом сказала:
— Ты боишься, Мейсон.
Но отступать ему было уже некуда:
— Нет, я ничего не боюсь, — тихо ответил он. Она потянула его за талию и толкнула на кровать.
Он упал на спину со связанными руками.
Мейсон понимал, что может освободиться, может вырваться, но ему не хотелось этого делать, ему хотелось до конца почувствовать все то, что сейчас будет делать с ним эта женщина.
Он лежал на больших подушках и неотрывно смотрел на Вирджинию. Она взяла в одну руку бутылку с шампанским, а в другую — толстую свечу:
— Ты хочешь выпить? — прошептала она.
Мейсон лишь отрицательно покачал головой. Он уже почти ничего не соображал, язык его не шевелился, он лишь молча ожидал продолжения.
Она убрала шампанское, затем поставила рядом с изголовьем кровати свечу, уселась на Мейсона и жарко припала к его губам, больно укусив.
Мейсон вздрогнул, но поцелуй был настолько страстным и сладким, что он пересилил чувство боли, которое на мгновение заполнило его. Он уже решил — пусть все будет так, как захочет этого женщина, пусть она сотворит с ним все, что только придет ей в голову. Мейсон уже понимал — то, что сейчас, в это мгновение будет делать с ним Вирджиния, принесет ему огромное удовлетворение и наслаждение.
Он, наконец, собрался с силами, и произнес:
— Продолжай.
Она сидела на нем верхом и с улыбкой смотрела ему в лицо:
— Я буду делать с тобой то, что нравится мне. Я знаю, что и ты этого хочешь.
Мейсону оставалось лишь наблюдать, как Вирджиния немного отодвинулась назад и, скользя губами по его груди, опустила голову к самому животу. Ее длинные волосы приятно щекотали ему грудь.
Не останавливаясь, Вирджиния продолжала целовать его в живот и при этом расстегивала на нем брюки, освобождая его напрягшуюся мужскую плоть. Ее губы скользили все ниже и ниже, и в самый последний момент, когда Мейсон уже готов был вскрикнуть от охватившего его сладострастного чувства, Вирджиния вновь вскинула голову. Она посмотрела прямо в глаза Мейсону и с легкой усмешкой спросила:
— Ты боишься?
Не дрогнувшим голосом он ответил:
— Нет, теперь я уже ничего не боюсь.
Тогда женщина, глубоко прогнувшись, дотянулась до одной из ярко горевших свечей, в широкой лунке которой под пылающим фитилем колыхался расплавленный воск. Словно шаман, совершающий какие-то таинственные, магические действия, она поводила свечой над самой грудью Мейсона:
— Ты боишься? — вновь спросила она.
Мейсон, твердо сжав губы, молчал. Плотоядно улыбаясь, она повторила:
— Нет, тебе все-таки страшно.
Тогда Мейсон отрицательно помотал головой:
— Можешь делать все, что хочешь.
То, что она совершила после этого, осталось в памяти Мейсона отражением полыхающей жгучей боли. Немного наклонив свечу, Вирджиния капнула расплавленный, обжигающий воск на грудь Мейсона.
Почувствовав боль, он вздрогнул, но Вирджиния, мгновенно взяв другой рукой открытую бутылку шампанского, плеснула ему на грудь несколько капель пенящегося холодного напитка. Боль сразу утихла, и приятное блаженство разлилось по всему телу Мейсона, и он застонал.
Тогда Вирджиния наклонилась и поцеловала его в губы, не сильно, едва прикоснувшись к ним языком:
— Тебе ведь нравится, Мейсон, ведь правда? — жарко прошептала она.
Мейсон не отвечал, он смирился с тем, что в этот вечер женщина будет властвовать над ним, что она будет делать с ним то, чего захочется ей самой.
Вирджиния снова наклонила свечу и стала капать расплавленным воском на его грудь. Под холодной струей шампанского воск тут же застывал, сладкое вино стекало на покрывало, оставляя темные мокрые пятна.
Мейсон то морщился от боли, то сладко вздрагивал. Вирджиния слегка коснулась его груди рукой и провела пальцами по еще мягкому воску. Мейсон широко раскрытыми глазами смотрел, как воск застывал на кончиках се пальцев, тянулся за ними.
Вирджиния словно дразнила Мейсона — она то наклонялась, касаясь его губ своими, то резко поднималась именно в тот момент, когда Мейсон уже готов был впиться в них. Хищно улыбаясь, она отрицательно качала головой.
Еще не застывший воск на его груди причинял ему боль, а она словно пытаясь усилить это чувство, пальцами снова и снова разминала застывающий прямо на глазах воск. Мейсон подрагивал от легкого покалывания груди, но эта боль была приятной, она нравилась Мейсону, туманила его разум. Его приоткрытые глаза и полураскрытый рот без слов говорили о том удовольствии, которое он испытывал.
Она вдруг провела рукой по его лицу. Мейсон ловил губами пальцы Вирджинии, облепленные теплым воском, но она все время отдергивала руку, не позволяя ему тянуться за собой.
Когда он уже отчаялся поймать ее пальцы, она сама осторожно, не спеша, раздвинула его губы острым, ярко накрашенным ногтем и глубоко опустила палец ему в рот. Мейсон жадно водил языком по нежной теплой коже, ощущая вкус расплавленного воска и сладкого вина.
Вирджиния очень медленно, едва заметно вздрагивая, вынула свой палец из его рта и облизала его своим острым языком. Мейсон следил за всеми ее движениями — за тем, как она плавно поставила свечу на тумбочку и взяла с нее другую, полную расплавленного горячего воска. Он смотрел и даже не делал попытки двинуться, наблюдая за тем, как Вирджиния, высоко подняв свечу, наклоняла ее. Тонкая струйка воска текла на его живот, стекая между ребер, застывая в ложбинках и складках кожи.
Вирджиния все ближе и ближе придвигала свечу к себе. Расплавленный воск уже лился на ее тело и стекал на Мейсона, который морщился от боли, но холодная струя пенящегося шампанского мгновенно студила ожоги, заставляя воск застывать.
По мере того, как горячая, липкая жидкость стекала все ниже и ниже по животу, приближаясь туда, где между ног Вирджинии возвышалась его напряженная мужская плоть, он стонал все сильнее и сильнее.
Необычное, никогда прежде не испытанное чувство, в котором были перемешаны боль и глубокое наслаждение, охватывало его. Он уже почти не соображал, что происходит. Исступленное желание овладеть ею заставляло Мейсона извиваться и поднимать голову. Однако Вирджиния властными движениями руки отталкивала его, заставляя падать на большие мягкие подушки.
Он уже потерял счет времени, не зная, сколько это продолжается. Ему показалось, что он услышал доносящийся снизу, из холла звук бьющих часов, однако спустя мгновение уже забыл об этом.

0

35

ГЛАВА 19

Любовь приносит не только наслаждение, но и боль. Мейсон погружается в нирвану. Мораль и нравственность лишь преграждают дорогу к наслаждению.

Вирджиния сидела у него в ногах и повернувшись стала кончиком языка лизать соски его грудей, покрытыми застывшими каплями остывающего воска. Едва ощутимое чувство трепетной сладости пробежало по его телу, и чтобы не оставаться в долгу он принялся все сильнее и сильнее двигать своим телом. Опьяняющее возбуждение охватило его, прорываясь все более сильными ощущениями душераздирающей сладости.
Он исступленно задрожал не в силах сдерживаться, но Вирджиния вдруг резко прекратила движения и, больно ущипнув его за сосок, задула свечу, которую она по-прежнему держала в руке. Легкий душистый дым наполнил спальню. Решив, что пришло время покончить с изнеможением, она медленно стала над Мейсоном
и осторожно и неторопливо покачивая бедрами, принялась освобождаться от белья.
Через несколько мгновений белые кружева упали на пол и Вирджиния вновь опустилась на колени покачивая бедрами. Мейсон оцепенело наблюдал за ее медленно покачивающейся грудью, которая то нависала над его лицом то отдалялась. Она терлась животом о его тело, стоя над Мейсоном на коленях. С жадным вожделением она гладила его тело, то целуя, то покусывая его грудь, а затем приникала к нему позволяя наслаждаться собой.
Все ее нежное, благоухающее тело представлялось Мейсону олицетворением самого прекрасного на Земле. Ему казалось, что перед его глазами вновь тот же самый сон. Он целовал ее в сумасшедшем исступлении не видя к чему прикасаются его губы. Он целовал ее руки и плечи, шею и грудь, бедра и ноги, в сладостном изнеможении касался лицом ее мягкого живота, самозабвенно припадая к впадине пупка. Ее сотрясали судороги сладострастия. Закрыв глаза, она отдавалась во власть его жгучих ласк, иногда пытаясь оторваться от него, но затем, снова опускаясь все ниже и плотнее.
Мейсон чувствовал как боль в связанных руках не позволяет ему целиком отдаться во власть страсти. В этом, наверно, и был смысл такого наслаждения.
Когда же она, покачивая бедрами и содрогаясь всем телом, позволила ему себя, он громко застонал, испытывая боль и сладостное изнеможение обволакивающее его. Он морщился от боли, стонал, но даже не пробовал высвободить руки. Вирджиния все сильнее прижимала его к постели. Ее движения были протяжными и плавными. Она сжимала между ладоней его лицо, выгибаясь всем телом, прикасалась сосками к его губам и в то же мгновение отрывала их, а потом снова давала Мейсону целовать их и наслаждаться собой.
Время от времени он, открывая глаза, видел ее опьяненное лицо, расширенные зрачки, которые излучали силу пронизывающую ему сердце. Он млел от одуряющего сладострастия. Колени и бедра Вирджинии ритмично двигались рядом с его лицом и теплота обнимавших его бедер разжигала Мейсона. С ног до головы он чувствовал себя во власти истомы. Сами собой их губы встречались в обжигающих жарких поцелуях. Нежный запах ее тела окутывал его как облако.
Шелковистые кудри щекотали его лоб и глаза, заставляя на мгновение отвлечься от жаркого огня пожиравшего их тела.
Ее глаза блестели и воспламеняли его. Ему казалось, что сердце его останавливается и он радостно умирает. Иногда она улыбалась, но это была улыбка человека, которого не было рядом с Мейсоном. Она как будто отдалилась от него в неведомую сладкую даль.
Движения ее тела в котором находилась его плоть разжигали в нем острое желание разом покончить со всем этим. Каждой своей неземной лаской она почти лишала его сознания.
Мейсон старался кругообразно вращать бедрами, чтобы доставлять как можно больше удовольствия своей партнерше. При этом веки ее дрогнули и она открыла глаза, светившиеся настоящей радостью и умилением.
— Как, хорошо, — вздохнула она. — Двигай медленнее.
Волнообразно изгибаясь и плавно раскачиваясь она стала помогать ему.
Мейсон ощущал как по его телу волнами прокатывается дрожь, как его кожа становится то мягкой, то вдруг покрывается мелкой сыпью. Вирджиния двигалась все быстрее и быстрее. Ее движения становились все более целенаправленными и точными. Бедра все плотнее и крепче сжимали тело Мейсона.
Он запрокинул голову на подушку. Рот его приоткрылся. Мейсон тяжело стонал, вздыхал, хрипел. Он то закрывал глаза, то открывал. Видя перед собой высоко запрокинутую голову Вирджинии с полузакрытыми глазами, он с вожделением смотрел, как раскачивается перед ним грудь женщины, смотрел на ее раскрытые влажные губы, которые Вирджиния то и дело облизывала.
Ему было несказанно хорошо. Ему хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно. Он чувствовал в себе невиданную, прежде никогда не ощущавшуюся силу.
Руки у Мейсона, стянутые ремнем за спиной, затекли, но это только доставляло ему большее удовольствие. Ему нравилось что его тело сводит судорога и ему неудобно лежать. Он находил удовольствие в боли. Он видел, что и Вирджинию пронизывают сладостные судороги. Он хотел помогать ей своими движениями, но, оказалось, она поняла лучше его самого, что нужно Мейсону. Она предугадывала каждое его желание все время набирая темп или останавливаясь.
Прошло уже, наверно, не меньше часа, а они все пили по капле безудержно растущее наслаждение. Вирджиния то нервно вздрагивала, прикрыв рукой глаза, то стонала, то умолкала и бросалась ему на грудь. Среди общей все возрастающей сладости судороги апогея наступили внезапно.
Вирджиния вдруг вздрогнула и замерла. Из ее полуоткрытых губ вырвался стон. Они забились в экстазе плотского забытья.
Когда порыв страсти отхлынул, она как-то сразу обмякла и сделалась податливой как расплавленный воск. Прогнувшись она прильнула к Мейсону и, обняв его, положила голову ему на грудь.
Мейсон так же глубоко вздохнул и поник, почувствовав в теле необычайную легкость. Он не открывал глаз, стараясь продлить минуты наслаждения. Ему казалось, что кровать под ними исчезла и они парят в воздухе...
— Тебе хорошо? — наконец, спустя несколько минут спросила она.
Изможденный до предела Мейсон едва слышно ответил:
— Да. Развяжи мне руки.
Когда она перевернула его на спину и освободила сжатые кожаным ремнем локти, Мейсон едва слышно застонал и стал разминать затекшие суставы.
— Ты была неутомима.
Он произнес эти слова таким тоном, что можно было при желании рассмотреть в них некоторое сожаление. Она улыбнулась и с легкой насмешкой сказала:
— Я предупреждала тебя, что ты встретился с необычной женщиной.
Он молчал, стараясь отдышаться и прийти в себя.
— В тебе столько страсти...
Она откинулась на спину и, широко разбросав по постели руки, улыбалась.
— Да, мне нечего скрывать, — спокойно глядя в потолок сказала Вирджиния. — Меня жжет огонь неугасимого желания. Мои мысли зацепились за этот колышек и вращаются вокруг него с упорством достойным мула. Мы созданы для этого и жизнь которая у нас есть вполне достойна такого наслаждения. В нем есть все — и сладость, и боль, и муки, и экстаз. Я готова заниматься этим всегда — день и ночь.
— Интересно, сколько сейчас времени? — спросил Мейсон.
— Не знаю, — спокойно ответила она. Разве это так уж важно. По-моему главное — то, что мы получили удовольствие. Ведь люди рождены только для этого, а все остальное это плод их фантазий.
Мейсон повернул голову и с некоторым удивлением посмотрел на Вирджинию. Он не ожидал от нее философствований после того, что они только что совершили. Однако, похоже, ей действительно нравилась эта тема и она охотно говорила о том, что ее волновало.
— Дикари были рождены плодиться. Им было холодно и неудобно, — продолжала она. — Они выдумали себе убежище — пещеру и одежду — шкуры. Они скрыли от взоров друг друга свою наготу и, как только это стало запретным для взгляда, возвели в культ. Потом они построили города и стали торговать. Появились богатые и рабы. У богатых была возможность жить в свое удовольствие. Они много ели, сладко пили, хорошо одевались. Бедняки за гроши снимали с себя последние лохмотья, чтобы доставить удовольствие богатым. Нравственность и безнравственность развивались одновременно и, чем крепче нравственность, тем дороже и приятнее безнравственность. Всякие тиски нравственности и, так называемой морали, рождают все более сильные взрывы безнравственности. Люди достигли многого и только одно еще осталось для них тайной — их плоть. Именно потому, что плотные, непроглядные шторы уродливой средневековой морали скрыли для них доступ к этому.
Мне жалко тех, кто жаждет и одновременно боится этого, потому что невозможно бороться с исполином в тысячу раз более сильным чем сами.
Есть две силы правящие миром — деньги и плоть. И если, когда-нибудь можно будет победить власть денег, то никогда не победить своей плоти, потому что она и есть сама жизнь.
Мейсон вдруг поймал себя на мысли — а не говорит ли она исключительно о собственной плоти? О собственном теле? Можно ли относиться к этому, как к абсолюту? Можно ли возводить это в ранг истины в последней инстанции.
Ее слова заставили Мейсона задуматься, но после того, что им довелось только что пережить вместе, он старался отгонять неприятные мысли и думать лишь о хорошем.

0

36

ГЛАВА 20

Пробуждение. Мейсон не в силах преодолеть порочную страсть. Судебное заседание продолжается. Адвоката начинают уважать. Роберт Бертран дает новые показания. Вирджиния Кристенсен стала жертвой оговора. Сексуальные притязания Бертрана встречены с осуждением. Защитник предъявляет суду новые вещественные доказательства, свидетельствующие о том, что свидетель обвинения пытался шантажировать Вирджинию Кристенсен. Второй раунд судебного процесса заканчивается в пользу адвоката.

У изголовья кровати зазвонил будильник. Мейсон, почти ничего не соображая, механически протянул к нему руку и нажал на кнопку. Звонок, который как ему казалось верещал как пожарная сирена, умолк.
Переживая все то, что происходило с ним в доме Вирджинии, Мейсон еще несколько минут лежал с закрытыми глазами не обращая внимания на шум наступившего за окном утра. Некоторое время он не в силах был стряхнуть с себя сонное оцепенение. Солнечные зайчики, отраженные оконным стеклом, причудливо извивались на потолке. Через открытое окно вместе с легким дуновением свежего утреннего ветра доносились таинственный шелест листвы и трели щегла, будто аккомпанировали пению старого дерева.
Мейсон, наконец, придя в себя открыл глаза и огляделся. Он лежал в спальне дома Элизабет Тимберлейн. Сама Бетти спала рядом с ним.
Мейсон быстро вскочил с кровати, пытаясь стряхнуть с себя сон и преследовавшие его видения. Не поворачиваясь к Элизабет, он набросил на себя синий махровый халат и, шлепая по полу босыми ногами направился в ванную.
Он включил холодную воду и встал под колючие струи, желая чтобы освежающая влага как можно скорее привела его в чувства и сделала его разум светлым и ясным.
Потоки воды хлестали по телу. Мейсон менял холодную воду на горячую, потом снова включал холодную. Контрастный душ позволил ему вернуться к нормальному состоянию.
Когда в конце концов он пришел в себя, кожа на его спине и плечах горела будто по ней провели наждачной бумагой.
Мейсон выключил воду, вышел из ванной и, встав перед зеркалом, принялся вытирать тело большим махровым полотенцем.
Не придав по началу этому значения, Мейсон с ужасом рассмотрел в зеркале что у него на животе и на паху остались темные красные пятна и, хотя он старался сейчас не вспоминать события прошедшей ночи, однако перед ним само собой всплыло лицо Вирджинии, ее тонкие нежные руки с открытой бутылкой шампанского и большой круглой свечой. Он мгновенно вспомнил тонкую струю расплавленного воска, которую Вирджиния лила ночью на его тело.
Чтобы не выдать себя Мейсон прикрыл следы ночного беспамятства полотенцем и сделал это очень вовремя, потому что в ванную в этот момент вошла Элизабет.
Он автоматически, даже не соображая что говорит, отвечал на ее вопросы и даже пытался шутить. В мозгах у него вертелось только одно — Вирджиния...
Да, день начинался не слишком удачно. Мейсон чувствовал себя утомленным и разбитым. А еще ему было ужасно неприятно из-за того, что он обманывал Элизабет, хотя никаких моральных или семейных обязательств перед ней у Мейсона не было. Тем не менее его не покидало ощущение того, что он изменил Элизабет. Мейсон пытался успокоить себя тем, что ситуация, в которой он сейчас находится, позволяет поступать ему так, как он посчитает нужным. В конце концов Элизабет действительно не жена ему и еще не известно кому он изменяет — ей или Вирджинии.
Он раз за разом повторял себе, что он ничем не обязан Вирджинии, что они могут расстаться в любой момент, но какое-то глубоко засевшее у него в душе чувство не позволяло ему успокоиться.
Что-то порочное было в этой страсти. Порочное и запретное. Глубоко засевшие в его сердце и разуме уроки христианской морали, которые преподала ему примером собственной жизни Дюваль Маккормик, вызывали у него чувства протеста. Он понимал, что поступает неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Сейчас страсть была выше его разума. И Мейсону было еще противнее от того, что он прекрасно осознавал это.
Торопливо позавтракав, он распрощался с Элизабет, даже забыв поцеловать ее в щеку на прощание. Разумеется, такая мелкая, но не маловажная деталь не могла увернуться от Бетти, которая с мрачной задумчивостью посмотрела ему вслед.
Мейсон быстро сбежал по ступенькам крыльца к стоявшей во дворе машине и, бросив на заднее сидение автомобиля свой неизменный металлический полированный кейс с кодовыми замками, отправился в суд.
В десять начиналось судебное заседание по делу об обвинении Вирджинии Кристенсен в смерти Лоуренса Максвелла. Чтобы отвлечься в дороге Мейсон включил радиоприемник, но и здесь не смог укрыться от навязчивой реальности: «Сегодня в здании Верховного Суда города Бриджфорда», — вещал голос диктора: — «Будет продолжено заседание, на котором слушается дело по обвинению Вирджинии Кристенсен в смерти миллионера Лоренса Максвелла. Представителем обвинения на процессе выступает помощник окружного прокурора Терренс Мессина. Председательствует на суде всем вам известная Флоренс Кингстон. В качестве защитника мисс Кристенсен выступает неизвестный в нашем городе адвокат по фамилии Кэпвелл, Мейсон Кэпвелл. Вчерашнее заседание вызвало огромный интерес у средств массовой информации и общественности нашего города. Корреспондент нашей радиостанции, который присутствовал в зале суда рассказал, что если дело пойдет так дальше, то это будет наверняка самый интересный процесс в нашем городе с тех времен, когда его основали переселенцы из Англии. Судя по свидетельствам нашего корреспондента, первое судебное заседание больше напоминало дуэль, в которой состязались мистер Мессина и мистер Кэпвелл. Свидетели обвинения, которых помощник окружного прокурора вызвал в суд, оказались совершенно беспомощными перед энергичным напором мистера Мейсона Кэпвелла. Адвокат подзащитной своими точными и неожиданными вопросами поставил в тупик версию обвинения о том, что Лоуренс Максвелл умер в результате преступных деяний мисс Кристенсен. Помощник окружного прокурора выдвинул версию о том, что обвиняемая попыталась соблазнить покойного миллионера Максвелла, чтобы завладеть его состоянием. Союзником в осуществлении своего плана мисс Кристенсен, по словам обвинителя, избрала наркотики, а точнее кокаин. По свидетельству врача производившего вскрытие, доктора Левинсона, покойный Лоуренс Максвелл, страдавший сердечным заболеванием, перед смертью получил такую дозу кокаина, которая привела его к летальному исходу. Обвинитель, на основании показаний свидетелей, пытался доказать, что эту дозу кокаина Максвелл получил от своей любовницы Вирджинии Кристенсен. Однако адвокат мисс Кристенсен, мистер Мейсон Кэпвелл, обнаружил совершенно неожиданные факты, говорящие о том, что главный свидетель обвинения, секретарша покойного Лоуренса Максвелла Кэтлин Фримен, лечилась в клинике для наркоманов и алкоголиков, причем, попала она туда по причине злоупотребления кокаином. Этот факт был неизвестен обвинителю, а потому вчерашнее судебное заседание закончилось явно в пользу защиты. Хотя мистер Кэпвелл как адвокат совершенно не известен в городе, его поведение на вчерашнем судебном заседании приводит нас к выводу, что это один из наиболее профессионально подготовленных и компетентных юристов, которые когда-либо работали в Бриджфорде. Итак, можно сказать, что судебное заседание начинается сегодня при счете один ноль в пользу адвоката. Кстати, временами, вчерашнее судебное заседание превращалось в настоящую словесную дуэль между обвинителем и защитником. Судья Флоренс Кингстон вынуждена была сделать несколько замечаний господам Мессине и Кэпвеллу. В этой связи мы с огромным нетерпением ожидаем начало сегодняшнего заседания, на котором будет продолжено слушание дела Вирджинии Кристенсен и, вполне возможно, решится ее судьба. Все будет зависеть от того, какие сюрпризы приготовили друг другу адвокат и обвинитель. На этом судебном процессе еще рано ставить точку: ситуация в любой момент может повернуться самым неожиданным образом. Мы будем постоянно держать вас в курсе происходящих в зале суда событий с помощью нашего корреспондента Джонатана Полларда. Оставайтесь на нашей волне и вы будете в курсе самых последних событий. Итак, вы слушаете радиостанцию... ». Мейсон выключил приемник. Очевидно в этом городе скоро запомнят его фамилию, потому что услышанное только что по радио им мнение было не единственным, подтверждавшим высокую юридическую репутацию Мейсона Кэпвелла. Сейчас он припомнил, что за завтраком Элизабет говорила ему о положительных откликах в газетах и о том, что его портрет появился в утреннем выпуске местного таблоида. Однако, все эти положительные отклики на первый опыт деятельности Мейсона как адвоката со стороны защиты, не поднимали ему настроения.
Еще больше его настроение ухудшилось, когда он пришел в зал заседаний и увидел лицо Терренса Мессины.
Губы помощника окружного прокурора змеились в ехидной усмешке. Мейсон сразу же догадался, что Мессина что-то приготовил для него, специально что-то такое, чтобы могло коренным образом изменить ход судебного разбирательства.
Зал заседания был полон. А Вирджиния Кристенсен уже сидела на своем месте, когда Мейсон уселся рядом не глядя на свою подзащитную. Он чувствовал себя виноватым и не осмеливался поднять глаза.
Судебный секретарь поднялся и торжественно провозгласил:
— Прошу всех встать. Судья Флоренс Кингстон.
Когда высокая негритянка медленно прошествовала к своему месту и уселась в кресло с высокой спинкой, публика тут же утихла и приготовилась к продолжению судебного разбирательства. Флоренс Кингстон посмотрела на помощника окружного прокурора и кивнув, сказала:
— Господин обвинитель, можете начинать. Мессина поднялся со своего места.
— Ваша честь, — обратился он к судье. — Я прошу разрешения пригласить в зал для дачи показаний следующего свидетеля обвинения — доктора Роберта Бертрана.
Судья кивнула:
— Разрешаю.
Распахнулись широкие дубовые двери и, миновав двух полицейских, стоявших у входа в зал, вошел элегантно одетый мужчина, который вчера уже выступал с показаниями.
Он решительно направился к секретарю суда, дал присягу на библии, сообщил свое имя, место работы и направился к креслу для свидетелей.
Вирджиния Кристенсен холодным безразличием проводила свидетеля и выдержала взгляд помощника окружного прокурора, который торжествующе посмотрел на нее. Прежде чем начался допрос свидетеля судья Кингстон сказала:
— Я предупреждаю вас, доктор Бертран, вы находитесь под присягой. Каждое ваше слово будет зафиксировано в протоколе, а потому напоминаю вам о необходимости говорить правду и только правду.
Затем она повернулась в сторону обвинителя:
— Прошу вас, мистер Мессина, можете задавать свои вопросы.
Помощник окружного прокурора, улыбаясь какой-то недоброй улыбкой, подошел к барьеру за которым сидел немного седеющий, но еще моложавый доктор Бертран.
Казалось, свидетель был абсолютно спокоен. Мессина выдержал паузу, затем напрямую спросил:
— Доктор Бертран, вы знакомы с Вирджинией Кристенсен?
Помощник окружного прокурора показал рукой на обвиняемую, которая отвела взгляд в сторону.
— Да, — спокойно ответил свидетель.
Мессина немного помолчал.
— Хорошо, я сформулирую вопрос по-другому. Вы встречались с ней раньше?
Бертран сказал:
— Да.
Журналисты, присутствующие в зале заседаний, сразу же зашумели, почувствовав, что сейчас начнется самое интересное; выплывут пикантные подробности из жизни обвиняемой. По залу прошелся шепоток. Раздалось несколько удивленных возгласов. Судья Кингстон тут же хлопнула ладонью по столу.
— Тишина в зале, я требую тишины.
Когда волнение на скамьях для публики прекратилось, она продолжила:
— Если вы будете продолжать себя вести подобным образом, то я прикажу очистить зал от посторонних. И, заметьте, это мягкое предупреждение. Другой судья на моем месте освободил бы зал заседаний.
Шум в зале моментально стих, только в наступившей тишине было слышно как поскрипывает кожа на кресле на котором она сидела. Обвинитель подождал еще несколько мгновений, а затем повернулся к миссис Кингстон:
— Я могу продолжать, ваша честь? — спросил он. Убедившись в том, что ее требование к установлению тишины в зале заседаний соблюдено, судья кивнула:
— Продолжайте.
Мессина с удовлетворенной улыбкой сразу повернулся к Бертрану:
— Свидетель, вы разговаривали с миссис Кристенсен о своем пациенте Лоуренсе Максвелле?
— Да, разговаривал, — уверенно ответил он. — Вирджиния Кристенсен так же обращалась ко мне за медицинской помощью по поводу дисменореи.
Мессина вскинул голову:
— Уточните пожалуйста.
— Это легкие судороги сопровождающиеся окоченением мышц. Моя пациентка нуждалась в регулярном врачебном присмотре. Однажды она пришла ко мне в кабинет с журналом, на обложке которого была изображена фотография Лоуренса Максвелла. Кажется в разделе светская хроника. Там была и статья о мистере Максвелле. Возможно из тщеславия, я упомянул моей пациентке о том, что Лоуренс Максвелл так же лечится у меня. Судя по ее виду она была очень заинтригована.
Судя по лицу помощника окружного прокурора это сообщение было еще одним камнем в основании его теории о том, что именно Вирджиния Кристенсен виновна в смерти Максвелла.
— А что, в частности, она у вас спрашивала? — продолжил Мессина.
Мейсон насторожился, почувствовав недоброе. Сейчас его не покидало ощущение, что этому свидетелю нужно было уделить большее внимание с его стороны. Наверняка Деннис Уотермен мог бы разузнать о докторе Бертране нечто такое, что могло бы сыграть на руку защите. Однако, что сделано — сделано и упущенного не воротишь. Сейчас Мейсону приходилось лишь напряженно следить за допросом свидетеля.
Повернувшись к своей подзащитной, Мейсон увидел, что она с таким же настороженным вниманием наблюдает за разговором помощника окружного прокурора и сотрудника больницы имени Альберта Швейцера доктора Роберта Бертрана. Ее пальцы сжимали подлокотники кресла, из чего Мейсон сделал вывод, что Мессина может действительно раскопать нечто опасное для Вирджинии.
Доктор Бертран холодно посмотрел на мисс Кристенсен и ответил:
— Обвиняемая поинтересовалась у меня, какая болезнь у Лоуренса Максвелла. А когда я ответил, что у него больное сердце, она спросила погибнет ли он, если будет принимать кокаин.
Продолжая игру в незнание, обвинитель спросил:
— И что же вы ей ответили?
Бертран пожал плечами:
— Я сказал, что для Максвелла это будет равносильно игре в русскую рулетку.
Мессина торжествующе улыбнулся и, повернув лицо в зал, громко сказал:
— Я удовлетворен вашим ответом, доктор Бертран. Ваша честь, у меня больше нет вопросов к свидетелю.
Помощник окружного прокурора вернулся на свое место, сопровождаемый возбужденным шепотом с задних рядов. Судья Кингстон недовольная тем, что кто-то осмелился нарушить тишину в зале яростно сверкнула глазами и шепот тут же прекратился.
— Мистер Кэпвелл, прошу вас, теперь ваша очередь.
Мейсон абсолютно не ожидая такого поворота дела, не спешил подойти к барьеру, за которым сидел свидетель. По дороге Мейсон лихорадочно придумывал тактику борьбы с обвинителем. Ему не оставалось ничего другого, как спросить у Бертрана:
— Скажите, свидетель, почему вы не рассказали о своих отношениях с Вирджинией Кристенсен раньше? Вчера в этом зале проводилось первое заседание суда присяжных по делу моей подзащитной, на котором вы уже выступали в качестве свидетеля, однако мы не слышали ваших заявлений о том, что вы знакомы с Вирджинией Кристенсен.
Доктор Бертран посмотрел на адвоката и, сдерживая ухмылку, произнес:
— А меня об этом никто раньше не спрашивал. Между прочим, я не имею привычки просто так распространяться о своих отношениях с женщинами.
В глазах Мейсона блеснули искры ярости.
— Хорошо, я спрошу вас прямо, — дрожащим от возбуждения голосом сказал он. — У вас были интимные отношения с Вирджинией Кристенсен?
Но помощник окружного прокурора мгновенно вскочил с кресла:
— Ваша честь, я возражаю! — воскликнул он, обращаясь к судье Кингстон.
Не дожидаясь ответа, Мейсон так же обратился к ней:
— Ваша честь, я докажу что мой вопрос не призван удовлетворить праздное любопытство.
— Я возражаю, ваша честь! — вновь повторил помощник окружного прокурора. — Адвокат пытается вынудить свидетеля к собственному умозаключению. Это не входит в компетенцию защиты. Господина адвоката должны интересовать только факты, а не то, что думает мой свидетель по тому или иному поводу. Интимные отношения свидетелей, также не являются предметом рассмотрения в этом суде.
Судья Кингстон надолго задумалась. Наконец, в стоявшей в зале заседания тишине раздался ее низкий голос:
— Продолжайте, мистер Кэпвелл. Возражение стороны обвинения отвергнуто.
Мейсон удовлетворенно улыбнулся и вновь обратился к доктору Бертрану:
— Я должен повторить свой вопрос?
Тот мотнул головой.
— Не нужно. Никаких отношений — я имею в виду интимные — у меня с мисс Кристенсен не было.
Мейсон язвительным тоном спросил:
— А почему? Она отказала вам?
Помощник окружного прокурора снова подскочил:
— Я протестую! — яростно закричал он. — Вопросы господина адвоката уводят судебное заседание в сторону от рассматриваемого предмета.
— Мои вопросы служат достижению цели. Я хочу лишь выяснить истину, — твердо возразил Мейсон.
Но Мессина все еще не мог успокоиться:
— Я протестую! — упрямо повторял он.
Наконец, судья Кингстон не выдержала. Насупив брови, она крикнула, как строгая учительница:
— Обвинитель и защитник, быстро подойдите ко мне!
Словно покорные школьники они быстро направились к высокому столу, за которым восседала Флоренс Кингстон.
Она наклонилась к Мессине и Кэпвеллу и тихо, чтобы не услышали зрители, присутствующие в зале заседаний, произнесла:
— Если вы роетесь в земле, то наверняка испачкаете себе руки. Однако, я хотела бы попросить мистера Кэпвелла делать свою грязную работу как можно скорее. Вы обещали достигнуть цели, однако каждый ваш вопрос вызывает возражение обвинителя. Что вы можете на это ответить?
Мейсон неприязненно посмотрел на помощника окружного прокурора и негромко произнес:
— Ваша честь, я обещал достигнуть цели и достигну этого очень скоро. Мне требуется задать лишь несколько вопросов свидетелю обвинения. К сожалению, господин обвинитель реагирует слишком эмоционально на каждое мое замечание. Я хотел бы заметить только, что защита не мешала прокурору проводить допрос свидетеля.
Скрипя сердце судья Кингстон должна была согласиться с доводами Мейсона. Недовольно поморщившись, она сказала:
— Ну ладно, честно говоря, мне уже надоело видеть вас вблизи. Задавайте свои вопросы, только поскорее.
Скорчив на лице недовольную гримасу, помощник окружного прокурора удалился. Заняв свое место, он принялся хмуро чиркать карандашом по лежавшему перед ним пустому листу бумаги.
Мейсон вновь обратился к свидетелю:
— Доктор Бертран, вы помните свою последнюю встречу с Вирджинией Кристенсен в ресторане «Кошка и скрипка».
Этот вопрос был отнюдь не случайным. Еще вчера, после окончания судебного заседания, Вирджиния рассказала Мейсону о том, что доктор Бертран приставал к ней, пытаясь сделать ее своей любовницей. Однако она отказала ему.
В ответ на вопрос защитника доктор Бертран безразлично пожал плечами и откинулся на спинку кресла.
— Да, я помню эту встречу, — сказал он. — Но это было не слишком запоминающееся событие, так что многого рассказать об этом я не смогу.
— Ну хорошо, — согласился Мейсон. — Меня не интересуют подробности меню в тот день, когда вы посещали ресторан вместе с моей подзащитной, но вы наверняка должны помнить одну важную вещь — как вы хотели овладеть Вирджинией Кристенсен.
Свидетель заморгал глазами, но тут же попытался взять себя в руки.
— Нет, я не помню этого, — недрогнувшим голосом сказал он.
Помощник окружного прокурора, все это время из подлобья наблюдавший за ходом допроса свидетеля, не выдержал и вновь запротестовал:
— Я возражаю, ваша честь.
Мейсон вопросительно посмотрел на судью, но та, властно подняв руку, остановила обвинителя:
— Можете продолжать, мистер Кэпвелл.
Ситуация в зале заседаний менялась с калейдоскопической быстротой. Если еще несколько минут назад и присяжные заседатели и публика были уверены в том, что Вирджиния Кристенсен самым коварным и хитрым способом, какой только можно было придумать, умертвила миллионера Лоуренса Максвелла, то сейчас вырисовывалась совершенно другая картина. После расспросов помощника окружного прокурора Вирджиния Кристенсен в глазах окружающих выглядела коварной отравительницей, которая обманным путем выудила информацию о состоянии здоровья несчастного старика и воспользовалась ею для того, чтобы привести в исполнение свои низкие замыслы.
Теперь же, после того как со свидетелем поработал адвокат, в глазах публики и присяжных заседателей Вирджиния выглядела несчастной жертвой противозаконных сексуальных притязаний доктора Бертрана. Это выглядело тем более отвратительно, что Вирджиния Кристенсен была пациенткой Роберта Бертрана и, принуждая ее к сожительству, он нарушал не только общечеловеческие моральные нормы, но и служебный долг, что в глазах многих выглядело гораздо страшнее, нежели безразличное отношение к какой-нибудь из десяти заповедей.
Мейсон постарался развить свой успех.
— Ну так вот, если вы сами не помните, — сухо сказал он. — Я могу освежить вашу память, мистер Бертран. Если вы будете настаивать на том, что ничего подобного в ресторане «Кошка и скрипка» не случалось, я могу привести сюда двух официантов этого почтенного заведения и служителя автомобильной стоянки, которые очень хорошо запомнили, как вы силой пытались овладеть мисс Кристенсен.
Бертран по-прежнему выглядел хладнокровно.
— Я не помню этого, — ответил он.
Тогда Мейсон решил сменить тактику.
— Это была ваша последняя встреча с Вирджинией Кристенсен? — спросил он.
Свидетель наморщил лоб и спустя несколько мгновений развел руками.
— Сейчас мне тяжело об этом вспомнить. Возможно, так оно и было.
Мейсон медленно прошелся по залу и, подняв палец, веско повторил:
— Возможно...
Он выдержал паузу и, повернувшись к свидетелю, обвиняющим голосом сказал:
— Да, вам тяжело об этом вспоминать. Но я напомню: уже перед началом судебного процесса вы пытались шантажировать мою клиентку. И все это ради того, чтобы овладеть ею. Вы хотели склонить ее к сожительству, но она отказала вам.
Доктор Бертран прищурил глаза и зло посмотрел на защитника.
— Это ложь, — процедил он сквозь зубы.
Мейсон саркастически улыбнулся.
— Повторите это суду еще раз. Только погромче, — официальным тоном сказал он.
Но доктор Бертран не решился повторить фразу в том же виде, как произнес ее раньше.
— Это не совсем правда, — медленно проговорил он, — я не пытался склонять ее к сожительству.
Мейсон покачал головой.
— Вот как? В таком случае, я хотел бы продемонстрировать суду вещественное доказательство, которое имеется в моем распоряжении.
Он направился к своему столу, достал из чемодана диктофон и, щелкнув крышкой, извлек из него микрокассету.
Продемонстрировав ее всем собравшимся в зале так, чтобы кассету увидели даже в дальнем углу, он сказал:
— Моя подзащитная предоставила мне кассету из своего автоответчика. Думаю, что с помощью сделанной на ней записи мы сможем прояснить ситуацию.
Помощник окружного прокурора вновь не выдержал и вскочил со своего места.
— Ваша честь, я протестую.
Судья Кингстон сделала такой вид, словно постоянные протесты Терренса Мессины вызывали у нее головную боль.
— Я слушаю вас, господин обвинитель, — устало сказала она.
Мессина, бросив полный ярости взгляд на адвоката, резко взмахнул рукой.
— Ваша честь, мы не знаем, что это за кассета. У нас нет уверенности в том, что защитник получил ее законным путем. У стороны обвинения существует также подозрение, что эта запись подделана.
Однако судья Флоренс Кингстон раздосадованным жестом остановила обвинителя:
— Я не хуже вас знаю процессуальные тонкости, — сухо сказала она. — Прежде чем прослушать запись на этой кассете, адвокат должен предоставить заключение экспертов, касающееся аутентичности кассеты и подлинности сделанной на ней записи.
С этими словами она повернулась к Мейсону и, демонстрируя свое явное неудовольствие по поводу очередного протеста стороны обвинения, сказала:
— Что вы можете ответить по этому поводу, мистер Кэпвелл?
Мейсон сдержанно улыбнулся и, положив диктофон вместе с кассетой на стол, вновь покопался в чемоданчике. Достав оттуда два бланка, заполненных мелким шрифтом, он подошел к судье.
— Ваша честь, — произнес он, затем повернулся к помощнику окружного прокурора и продемонстрировал документы Мессине. — Господин обвинитель, у меня есть два заключения, вот они.
Держа бланки двумя пальцами, он продемонстрировал их и залу.
— Это свидетельства двух независимых аудиоэкспертиз. Кстати, услугами одного из специалистов, проводивших экспертизу, часто пользуется сам помощник окружного прокурора мистер Мессина. Так что, я думаю, у него нет оснований не доверять этим документам. Итак, специалисты утверждают, что эта кассета подлинная, что на ней ничего не изменено и не подделано. Еще раз хочу повторить, что результатами экспертизы, проводимой этими специалистами, пользуется сам обвинитель. В соответствии с ними неоднократно выносились судебные решения. А потому мистеру Мессине придется согласиться с этими выводами.
После этого Мейсон положил бланки на стол перед судьей. Флоренс Кингстон бегло просмотрела бумаги и кивнула:
— Я позволяю использовать эту пленку как вещественное доказательство. Можете продемонстрировать эту запись суду, мистер Кэпвелл.
У помощника окружного прокурора не оставалось иного выхода, как согласиться с доводами защиты. Изобразив на лице недовольную мину, он уселся на свое место и, сложив руки на груди, приготовился слушать.
Мейсон с видом победителя осмотрел зал, не оставив без внимания и доктора Бертрана, а затем вставил кассету в диктофон, щелкнул клавишей и включил громкость до отказа.
Зал и собравшиеся на галерке журналисты затихли, боясь пропустить хоть одно записанное на кассету слово. В воцарившейся тишине раздался тонкий свист — сигнал включения автоответчика, а затем присяжные заседатели, публика и репортеры услышали четкий, хорошо различимый голос доктора Роберта Бертрана:
— Это я. Я знаю, что ты слышишь меня. Черт тебя побери, возьми трубку.
В течение нескольких секунд в динамике восстановилась тишина, свидетельствовавшая о том, что доктор Бертран, очевидно, ожидал, когда Вирджиния Кристенсен подойдет к телефону.
Не дождавшись, он грубо заорал:
— Ты думаешь, что это мне надо? Ошибаешься, ты сама хочешь этого. Вирджиния, ты сделаешь то, что я говорю. Иначе, клянусь, я раздавлю тебя. Ты попадешь в тюрьму до конца своих дней.
На этом вполне можно было поставить точку, однако Мейсон не выключал телефон, потому что за первой записью на кассете следовала вторая.
Роберт Бертран звонил Вирджинии Кристенсен дважды. Во второй раз, сразу же после включения автоответчика, он закричал:
— Вирджиния, ты сука! Если ты посмеешь еще раз отказать мне, я упеку тебя в тюрьму, клянусь.
Вполне удовлетворенный произведенным на публику эффектом, Мейсон выключил диктофон и, направившись к свидетелю, спросил:
— Доктор Бертран, что вы хотели всем этим сказать?
Тот затравленно смотрел на адвоката, не решаясь ответить на его вопрос. Поскольку пауза затягивалась, Мейсон вновь повторил:
— Что вы имели в виду, когда обещали добиться того, чтобы мою подзащитную Вирджинию Кристенсен посадили в тюрьму?
Вновь не получив ответа на свой вопрос, Мейсон под аккомпанемент возбужденного шума в зале обвиняющим голосом произнес:
— Что ж, если вы не хотите отвечать, я могу дать ответ вместо вас. Вы никогда не рассказывали ей о Лоуренсе Максвелле и его здоровье. Этого разговора не было, он просто является плодом вашей излишне возбужденной фантазии.
Доктор Бертран мрачно взглянул на Мейсона и, поджав губы, упрямо повторил:
— Этот разговор был. Я рассказывал ей о том, что кокаин смертельно опасен для сердца мистера Максвелла. Но я рассказывал ей об этом потому, что она сама спрашивала меня. Я говорю правду.
Через несколько мгновений после своей оправдательной речи самообладание покинуло Бертрана, и последние свои слова он выкрикнул так, что помощник окружного прокурора обреченно закрыл глаза руками, а судья Флоренс Кингстон неудовлетворенно поморщилась. Мейсон, не скрывая своего презрения, отвернулся от свидетеля и спокойно сказал:
— У меня больше нет вопросов к свидетелю обвинения.
Он направился к своей подзащитной, которая встретила его радостной улыбкой. Мейсон ободряюще улыбнулся и уселся рядом.
Всем было очевидно, что и этот раунд судебного заседания выиграла защита. На каждую новую уловку обвинителя Мейсон находил точный и эффективный ответ. Разумеется, для защиты более всего удобно было представить Вирджинию Кристенсен жертвой сексуальных притязаний и зависти людей, признанных помощником окружного прокурора в главные свидетели обвинения. Это была вполне разумная и точная тактика.
Присяжные заседатели такие же граждане, как и обычные обыватели. Вряд ли кто-то из них мог испытывать симпатию к человеку, пытающемуся шантажом и угрозами добиться расположения женщины. А потому Мейсон действовал совершенно правильно, уповая на эмоциональный эффект.
Помощник окружного прокурора, яростно сверкая глазами, смотрел на приезжего адвоката. Его тщательно подготовленная система обвинения рушилась, словно карточный домик. Свидетели, которых он избрал в свои союзники, оказались людьми недостаточно проверенными и надежными. Схема, которую перед началом судебного процесса составил для себя помощник окружного прокурора, завела сторону обвинения в тупик.
Перед Мессиной встала срочная необходимость искать что-то новое. Дело явно затягивалось, а Терренс Мессина привык выигрывать свои дела быстро и решительно.

0

37

ГЛАВА 21

Напоминание о прошедшей ночи заставляет Мейсона испытывать смятение. Пустой лифт — почти идеальное место для занятий любовью. Подземный гараж. Любовь через осколки битого стекла. «Я больше не могу терпеть...» Кровь и экстаз.

Судебное заседание закончилось. Публика и репортеры покидали зал заседаний не спеша, явно удовлетворенные итогами слушания. Наиболее любопытные зрители подошли поближе к столу, за которым сидели адвокат и его подзащитные, и, не скрывая своего интереса, разглядывали Вирджинию Кристенсен.
Она напустила на себя очень серьезный вид и обвела любопытствующих холодным взглядом. Разумеется, такое проявление повышенного любопытства не могло остаться без внимания Мейсона.
— Господа, я попрошу вас разойтись.
Недовольно поморщившись, он встал с кресла и без особых церемоний принялся расталкивать окружающих.
— Моя подзащитная должна успокоиться. И вообще, здесь не цирк, вопреки тому, что утверждает судья.
Недовольно шумя, зрители стали расходиться. Помощник окружного прокурора неторопливо собрал документы в толстую кожаную папку и, бросив на Мейсона последний холодный взгляд, покинул зал. Его внешний вид, даже походка ясно говорили о том, что он намеревается на следующем заседании дать решительный бой стороне защиты. В любом случае, у него не оставалось иного выхода, если он хотел выиграть этот процесс. Пока все складывалось совершенно не так, как он планировал. Каждое заседание начиналось с лихой кавалерийской атаки, которая заканчивалась бесславным поражением, как только в дело вступал адвокат. «Очевидно, этот Кэпвелл неплохо подготовился, — думал помощник окружного прокурора. — Но он наверняка не предусмотрел некоторых деталей».
Мейсон и Вирджиния Кристенсен вышли сразу же после Мессины. Поскольку судебное заседание закончилось, делать в здании Верховного суда им было больше нечего. Сейчас Мейсон и его подзащитная направлялись к машине, расположенной в подземном гараже. Идти пешком не хотелось, и Мейсон решил воспользоваться лифтом. Однако возле дверей лифта уже стоял помощник окружного прокурора. Разумеется, никакого особого желания еще раз встречаться с ним не было ни у Мейсона, ни у Вирджинии, поэтому они немного задержались в коридоре, ожидая, пока Терренс Мессина удалится.
Вирджиния посмотрела на Мейсона влюбленным взглядом и благодарно погладила его по руке.
— Сегодня ты был просто великолепен, — негромко сказала она, едва пряча в уголках губ нежную улыбку.
Мейсон ободренно кивнул.
— Я же тебе говорил, что мы разнесем их в пух и прах. Господин обвинитель вынужден будет проглотить горькую пилюлю.
Она вдруг лукаво прищурила глаза.
— Я имела в виду не только это, помнишь, что произошло между нами ночью?
Мейсон, при упоминании о совсем недавних событиях, вздрогнул. Воспоминания о том, что произошло сегодня ночью между ним и Вирджинией в ее доме, не приносило ему особого удовольствия.
Он поторопился поскорее свернуть разговор и, увидев спину помощника окружного прокурора, входящего в двери лифта, облегченно вздохнул.
— Идем.
Он взял Вирджинию под руку и зашагал вместе с ней к лифту.
На площадке осталось несколько человек, которые, очевидно, также присутствовали на судебном заседании, а потому с любопытством смотрели на Мейсона и его подзащитную. Это не доставляло им особого удовольствия, а потому Мейсон решил дождаться, пока площадка не опустеет окончательно. Однако пара самых любопытных задержалась, что напомнило Мейсону о бремени славы.
Вновь открылась кабина лифта, с шумом раздвинулись блестящие, из нержавеющей стали, двери и блеснуло огромное, во всю стену, зеркало, расчерченное пополам алюминиевым поручнем.
Первыми в лифт вошли Мейсон и Вирджиния. Они встали в самой глубине кабины спиной к зеркалу. Любопытствующие последовали за ними, однако осознавая, очевидно, всю степень собственной назойливости, стояли повернувшись спиной к адвокату и его клиентке.
Когда двери сомкнулись, Вирджиния попросила стоявшего возле пульта молодого человека нажать кнопку подземного этажа. Тот исполнил просьбу Вирджинии не преминув бросить на нее любопытный взгляд.
— Благодарю вас, — сказала она.
Лифт медленно двинулся вниз, и Вирджиния, воспользовавшись тем, что никто на них не смотрит, осторожно запустила руку под пиджак Мейсона. Отодвинув в сторону полу пиджака, она нащупала замок на брюках Мейсона, и с замиранием сердца он почувствовал, как под ее пальцами застежка медленно разошлась в стороны. Ладонь Вирджинии скользнула в образовавшуюся щель, и Мейсон едва не вздрогнул, ощутив прикосновение мягких и теплых пальцев Вирджинии к своей мужской плоти.
Испытывая вполне объяснимое смятение, Мейсон стал растерянно хлопать глазами, вертеть головой по сторонам. К счастью, их попутчики стояли к Мейсону и Вирджинии спиной, однако на всякий случай он прикрыл нижнюю часть тела, где копошилась рука Вирджинии, металлическим кейсом.
Лифт остановился на первом этаже. Назойливые попутчики покинули кабину, оставив Мейсона и Вирджинию наедине. Однако их уединение длилось недолго. Не успели двери лифта закрыться, как в кабину вошел высокий пожилой седовласый негр в элегантном костюме с чемоданчиком в руке.
— Вы едете в подземный гараж? — вежливо поинтересовался он.
Вирджиния кивнула:
— Да.
Мейсон сейчас напоминал человека, который случайно оказался голышом в общественном месте. Разница заключалась лишь в том, что он был вполне прилично одет, однако, держа в руках чемоданчик, прикрывал срамное место.
Негр сделал вид, что не обратил внимание на довольно странную ситуацию и повернулся спиной к попутчикам.
На лице Мейсона выражалась гамма самых разнообразных чувств — от безумного наслаждения до невероятного смущения. Его щеки покрылись красными пятнами, глаза бессмысленно моргали. Он то и дело покусывал губы. Когда, наконец, он не выдержал и издал едва слышный, как ему казалось, стон, негр изумленно обернулся и, не скрывая своего недоумения, спросил:
— С вами все в порядке, сэр?
Мейсон растерялся, не зная, что ответить, но его спасло то, что лифт, наконец, достиг подземного гаража.
Облегченно вздохнув, Мейсон попытался изобразить на лице вымученную улыбку и торопливо произнес:
— Да, да, не беспокойтесь, все в порядке.
По лицу Вирджинии блуждала плотоядная улыбка, которую их попутчик понял совершенно определенно. Недвусмысленно кивнув, он сделал осуждающее лицо и отвернулся.
Вирджиния едва удержалась от того, чтобы не прыснуть от смеха, Мейсон же чувствовал себя куда напряженнее.
Когда двери лифта распахнулись, негр покинул кабину, оставив Мейсона и Вирджинию наедине. Кэпвелл уже попытался было выйти, однако Вирджиния преградила ему дорогу и, хитро улыбнувшись, сказала:
— Съездим наверх еще раз. — С этими словами она нажала на кнопку первого этажа и, даже не дождавшись, пока двери лифта закроются, снова сунула руку в брюки Мейсона, притянула его к себе и больно укусила за нижнюю губу.
Мейсон, который наконец-то смог опустить чемодан, не удержался и в порыве страсти крепко обнял ее и приподнял над полом. Мерно тарахтела лебедка лифта, скрипел трос кабина поднималась наверх.
Прошло всего лишь несколько мгновений, которые показались Мейсону вечностью. Он был на седьмом небе от блаженства, когда Вирджиния, впившись в его губы, рукой массировала ему член.
Мейсон уже позабыл о тех неудобствах, которые испытывал в связи с воспоминаниями о прошедшей ночи. Он вновь почувствовал приступ нарастающей страсти, которая охватила его душу, словно пожар. Он прижался к ее губам и целовал их так долго, безудержно, неистово, как будто одним этим пытался охладить испепеляющее желание плоти. Сердце его билось все сильнее, и, чувствуя это, Вирджиния стала активнее работать рукой, распаляя его и без того безудержную страсть.
Лифт снова остановился на первом этаже, но, слава Богу, желающих воспользоваться его услугами, не было.
Вирджиния снова нажала на кнопку подземного гаража, и лифт отправился вниз, позволив любовникам обниматься и целоваться. Она прижалась к нему грудью и, обняв за талию, гладила ягодицы. Он ласкал ее бедра и гладкую атласную спину, чувствуя как она мелко вздрагивает каждым мускулом под его пальцами. С каждым мгновением их возбуждение и любовное исступление росло, как ком снега. По всему телу Мейсона разлилась сладостная дрожь, похожая на зуд. Ему стало трудно дышать. Стук сердца сбивал дыхание, в голове стоял дурман исступления. Он уже плохо видел свою партнершу и не обращал внимания на собственные вздохи и стоны. Бес плотского вожделения заставил его позабыть обо всем на свете.
Лифт, наконец, вздрогнул, остановившись, и двери открылись. Не обращая на это внимания, Мейсон и Вирджиния по-прежнему одаривали друг друга ласками, затем она вдруг резко отпрянула и, схватив Мейсона за руку, увлекла его в полутемное, обнесенное черной кафельной плиткой, просторное помещение подземного гаража, в котором возле стены стояло несколько машин. Над ними тянулась толстая металлическая труба электропроводки, с которой свисали три тускловатые лампочки без плафонов.
Мейсон не испытывал особого энтузиазма по поводу того, чтобы продолжить занятие любовью прямо здесь, в гараже.
— Пойдем, Мейсон, туда, к машинам, — сказала Вирджиния. — Мы сделаем это там.
Вытирая дрожащей рукой вспотевший лоб, он возразил:
— Нельзя, чтобы нас кто-то увидел вместе. Это меня скомпрометирует.
Она не удержалась от смеха.
— Глупый, неужели ты думаешь, что будет от этого хуже? Или, может быть, — она заглянула ему в глаза, игриво улыбаясь, — может быть, ты боишься?
Мейсон немного замялся. Ему было страшно, потому что, если кто-нибудь увидит его вместе с клиенткой, занимающегося любовью в подземном гараже Дворца правосудия, будет настоящий скандал. Но, с другой стороны, его неудержимо влекло вновь сблизиться с Вирджинией.
Тем временем она стала медленно расстегивать пуговицы на своей блузке, словно понимая, что Мейсон не откажет ей. Точнее, не откажет собственным желаниям.
А его охватило странное чувство. Он понимал, что пережитое им предыдущей ночью в постели с Вирджинией было таким необычным и глубоким, что простой половой акт уже не будет так волновать его, не сможет принести ему новых ощущений. Нужно было что-то свежее, опасное, то, что будет горячить кровь и кружить голову.
Не дожидаясь ответа, Вирджиния прошла вдоль стены, бросив по пути на стоявшую возле колонны скамейку свой плащ. Подойдя к стоявшей под неярко светившей лампочкой автомашине, она легко вспрыгнула на капот и, подняв руку, ухватилась пальцами за трубу электрической проводки.
Мейсон с удивлением смотрел на свою подругу, нерешительно приближаясь к ней.
Вирджиния, улыбнувшись, поманила его пальцем.
— Ну, Мейсон, подходи, не бойся.
Словно загипнотизированный, он неотрывным взглядом смотрел на то, как Вирджиния, немного отклонив в сторону бедро и также неотрывно глядя ему в глаза, сняла с ноги туфельку с острой, заканчивающейся стальной набойкой шпилькой, и, несильно размахнувшись, ударила по лампочке.
Мелкие осколки стекла усыпали капот. Вирджиния, осмотревшись, не решилась поставить босую ногу на битое стекло, а потому вновь одела туфлю и, соблазнительно покачав бедрами, взглянула на Мейсона.
Тот медленно подходил и с каждым шагом, приближающим его к партнерше, Вирджиния рывками приподнимала юбку.
Мейсон с содроганием сердца наблюдал, как показались черная полоса резинки на чулках, блеснули белые бедра. Затем Мейсон увидел черные кружевные трусики, при созерцании которых у него вновь учащенно забилось сердце.
Медленно раскачивая бедрами из стороны в сторону, Вирджиния поднимала юбку все выше и выше. Мейсон же, позабыв обо всем на свете, словно лунатик, приближался к ней. Когда он остановился рядом с машиной и поставил на землю чемодан, взглядом не отрываясь от соблазнительного тела женщины, она вскинула руки вверх и ухватилась ими за трубу электропроводки, продолжая раскачиваться и манить к себе Мейсона.
Он выпрямился и несколько мгновений стоял в ошеломлении. Наверное, такими эротическими танцами пользовались одалиски, чтобы ублажить хозяина своего гарема. Мейсону, конечно, доводилось и раньше встречаться с подобным, однако никогда этот танец не был столь возбуждающим и восхитительным. Ведь Вирджиния делала это только ради его одного, и атмосфера в этом подземном гараже отнюдь не напоминала прокуренный ночной бар где-нибудь в западном Лос-Анджелесе, где подобные зрелища пользуются неизменным успехом. Однако здесь Мейсон столкнулся не со стриптизом. Это было нечто совсем иное, не своим телом, а какой-то необычной, непринятой среди других, свободой.
Ему казалось, что она делает это для того, чтобы продемонстрировать Мейсону — ну вот, посмотри, какими могут быть отношения между мужчиной и женщиной, посмотри, как она может вести себя, убедись в том, что у любви неограниченные возможности. Нужно только, чтобы оба партнера хотели этого.
И Мейсон почувствовал, что это завораживающее действие распалило его кровь. Он почувствовал, что с Вирджинией способен на все. Что сейчас он готов пойти даже дальше, чем прошлой ночью у нее дома.
И тогда он решился. Мейсон даже не заметил, как снял пиджак и отбросил его в сторону. Едва слышно ступая по бетонному полу, он подошел к капоту автомашины, на котором по-прежнему извивалась всем телом Вирджиния, и, протянув к ней руки, привлек женщину к себе. Она продолжала раскачиваться, то приближаясь, то удаляясь от лица Мейсона. Вначале он несмело уткнулся лицом в ее бедра, обхватив их сзади руками. Приложившись губами к тонкой бархатистой коже, обнажившейся выше резинки чулок, он вспомнил о смысле происходящего, и это удесятерило его желание. Руки его стали скользить все быстрее и быстрее, а лицо его, наконец, уткнулось в кружевное белье. Зубами уцепившись в трусики, он попробовал стянуть их с тела Вирджинии.
Когда она на мгновение отклонилась от него, он попробовал проделать то же самое руками. И тогда Вирджиния поддалась.
Он снял с нее кружевные трусики, которые упали на капот автомобиля, и Вирджиния смело переступила через них, сбросив носком туфельки на землю.
Мейсон уже не понимал, что происходит. Чувства так охватили его, что он поступал так, как диктовал ему инстинкт. Он исступленно припал губами к темнеющему между ног треугольнику волос. Вирджиния извивалась и изгибалась, держась руками за трубу электропроводки. Мейсон целовал ее все более и более страстно. Ему было невыразимо приятно. Она совершала свои плавные волнообразные движения, прижимаясь к его лицу низом живота и бедрами. Он обхватил руками ее стройные ноги, обутые в черные туфли на высоких тонких каблуках, и возбужденно шаря по ним руками, погружался все глубже и глубже в тело Вирджинии. А она отвечала на его поцелуи все более и более страстными движениями своего тела.
Наконец, она забросила ему на плечо правую ногу и позволила проникнуть в самую глубину. Мейсон едва не обомлел, почувствовав под своим языком горячую, раскрывшуюся плоть.
Но Вирджиния не дала ему как следует насладиться собой. Она вдруг стала медленно опускаться, и Мейсону пришлось обеими руками поддерживать ее за ногу и талию. Она делала это не спеша, давая возможность партнеру прийти в себя и немного охладиться. И в то же время, она как опытная соблазнительница, понимала, что это еще больше возбудит его и заставит сильнее желать ее.
Однако она не легла на капот автомобиля, как вначале показалось Мейсону. Ловко вывернувшись, она заставила сделать это его самого. Словно прикованный к черному треугольнику между ее ног, он медленно повернулся и начал ложиться спиной на капот автомашины. Женщина села ему на грудь, все ближе и ближе поднося к его губам содрогающееся лоно.
Мейсон едва не вскрикнул, ощутив, как острые осколки разбитой лампочки впиваются ему в спину. Однако она осторожно прикрыла ему рукой рот, словно говоря: тише, не надо. Порывисто дыша, Мейсон обхватил руками бедра Вирджинии и прижался губами к влажному выпуклому бугорку.
Ему было больно, но одновременно его радовало и наслаждение, получаемое от близости с женщиной. Два этих чувства — боль и радость — слились воедино. И он уже не мог себе представить свою близость с Вирджинией без этой сладостной, дурманящей и зазывающей боли. Наверное, именно такое чувство испытывала Вирджиния в детстве, когда рассказывала Мейсону о том, как она воровала клубнику в соседском саду, пробираясь к ней через заросли диких роз. Острые шипы и сладость. Женщина изгибалась, извивалась, постанывала. Ее глаза закатывались и прикрывались веками с длинными ресницами. Ее рот наполовину открылся, и влажные губы шептали:
— Еще, Мейсон, еще.
Он даже не обращал внимания на то, что временами начинает просто рычать от вожделения. Хватая губами и целуя все, что попадалось ему перед лицом, он терзал плоть Вирджинии, словно подсознательно ощущая желание доставить ей такую же боль и удовлетворение, какие сейчас испытывал сам.
Однако в ответ на его бурные и, даже где-то грубые ласки, она лишь сильнее и сильнее прижималась к нему, громко демонстрируя свое наслаждение.
— Еще, еще, — просила она исступленным голосом. — Тебе это нравится, Мейсон? А я обожаю это.
Они уже совершенно позабыли о том, что находятся вдвоем в наполовину освещенном подземном гараже здания Верховного суда. Чувство опасности, которое поначалу останавливало Мейсона, теперь лишь волновало и возбуждало кровь. Ему было уже безразлично, увидит ли кто-нибудь здесь влюбленную пару, которая не в силах сдержать свое желание, предается любви прямо на капоте автомобиля. Он просто позабыл обо всем, что существует вокруг. Закрыв глаза, он погружался в сладостное безумие, пытаясь доставить как можно больше удовольствия себе и партнерше. Он слышал слова Вирджинии, однако не отвечал на них по очень простой причине — рот его был занят другим, он ласкал ее тело.
С похотливым рычанием он прижался к взмокшим губам ее промежности, временами для большего наслаждения, покусывая их.
— О, — застонала она, — ты меня истязаешь. Я больше не могу терпеть.
Мейсон почувствовал, как она начинает изгибаться все сильнее и сильнее, стараясь оторвать свое лоно от его лица и передвинуться ниже, туда, где из раскрытой щели на брюках Мейсона торчал его возбужденный мужской приап.
Однако в этот момент ворота подземного гаража, которые открывались автоматически, с шумом раздвинулись, и в почти пустое помещение въехал автомобиль. Яркие, словно прожекторы, лучи включенных фар на мгновение скользнули по белым оголенным бедрам Вирджинии. Фосфорическим светом вспыхнула рубашка Мейсона, но любовники даже не вздрогнули.
Автомобиль медленно проехал мимо Мейсона и Вирджинии, и ей даже не понадобилось оглядываться, чтобы понять, что за ними внимательно наблюдают из машины.
Мейсон понял, что и ему доставляет пока необъяснимое удовольствие сознавать, что кто-то подглядывает за ними. Вирджиния прогнулась и, запрокинув голову, обратила лицо к проехавшей мимо машине.
Автомобиль медленно свернул в соседний бокс и остановился рядом с колонной. Очевидно, оттуда было удобнее и безопаснее наблюдать. Мейсон услышал, как спустя несколько мгновений мотор заглох, и в гараже воцарилась полная тишина, которая нарушалась лишь легким скрежетанием битого стекла по капоту автомобиля, на котором он лежал спиной вниз.
Ему было больно, но он даже не старался отгонять эту боль. Он пытался смешивать ее с удовольствием, получаемым от тела Вирджинии, и это, действительно, было что-то необычное, даже не такое, как ему удалось испытать предыдущей ночью.
Он снова попытался насладиться ее лоном, сильно сжав в руках ягодицы. Однако Вирджиния неожиданно прикрыла ему лицо рукой.
— Подожди, — шепнула она, — я сейчас.
Она расстегнула на себе блузку, и Мейсон увидел покачивающиеся над собой белые груди.
Он поднял лицо вверх и, увидев перед собой нежное обнаженное тело, высвободил одну руку и положил ей на грудь. Вирджиния задрожала, как от приступа лихорадки и своей ладонью прижала его руку к себе. Она дышала так тяжело и часто, что Мейсон почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Ведь это именно его ласки довели ее до такого исступления. Было видно, что она еле сдерживает крики похотливой радости.
Затем, в бессознательном порыве, Мейсон вновь приник к полным, мягким и липким губам. Вирджиния дернулась всем телом, пытаясь оторваться от него, уперлась рукой в его голову, но волна сладострастной истомы сковала ее. С тихим стоном она бессильно опускала свою голову все ниже и ниже.
Мейсон погрузил свой язык в нераспустившийся бутон любви, ощущая кончиком каждый бугорок, каждую складочку. Вирджиния затихла и вся погрузилась в трепетное предвкушение сладости, которая жарким потоком разлилась по ее телу от его губ.
Они делали это, совершенно не обращая внимания на то, что за ними наблюдают. Казалось, вокруг мог собраться весь город, весь мир. И тогда это не только не остановило бы любовников, а придало бы им еще больший пыл и привело в бурное неистовство.
Кроме того, что Мейсон никогда раньше не занимался любовью в подземном гараже, он испытывал возбуждение и еще по двум причинам — сегодня Вирджиния не брала инициативу на себя, а лишь спокойно принимала ласки, и к тому же, на них была одежда. Именно та одежда, в которой они сегодня находились на заседании суда. Это придавало какой-то дополнительный импульс, словно еще раз подчеркивая греховность происходящего.
Мейсон погрузился уже так глубоко, что временами ему казалось, будто он задохнется. Недостаток кислорода туманил мозги, заставляя целиком отдаться во власть всепоглощающей плотской страсти. Ему уже все труднее и труднее было сдерживаться.
В прояснившемся на мгновение сознании, когда он откинул назад голову, чтобы поглубже вдохнуть свежего воздуха, мелькнула мысль — впервые в жизни он может кончить, не входя в партнершу.
Однако, словно почувствовав его настроение, Вирджиния неожиданно соскользнула с лица Мейсона и, двинувшись назад, к его возбужденному мужскому члену, села на него верхом, направив своей рукой его член себе во влагалище. И когда он достиг предела, она резко выпрямилась, согнув ноги в коленях. Теперь она сидела на нем, слегка выгнув стан, и он отлично видел, как его плоть торчит из ее тела.
Она застонала от наслаждения и, нагнувшись, принялась неистово целовать его. Сам Мейсон уже ничего не предпринимал — в этот момент все решала Вирджиния. Она сжимала ему плечи, вдавливала его в капот машины, и Мейсон чувствовал, как из прорезов на его спине течет теплая кровь.
Но это только возбуждало его, заставляло его испытывать огромное наслаждение и удовольствие. Он сжимал своими руками чуть прохладные в этом сыром подземном гараже бедра Вирджинии. А она, запустив пальцы ему в волосы, гладила его по голове.
Мейсон испытывал глубокую всепоглощающую радость, которая все увеличивалась с приближением оргазма. Он вздрагивал от каждого прикосновения женщины к его обнаженной груди и плечам, а та то замедляла, то ускоряла свои движения, доводя его до неистовства.
Наконец, он забился в судорогах и не в силах сдерживать рвущееся наружу удовольствие, забился в объятиях Вирджинии в экстазе плотского забытья. Его руки, сжимавшие тело партнерши, опустились и бессильными плетями повисли вдоль тела.
Когда Мейсон немного обмяк, Вирджиния задвигалась быстрее и, прикрыв глаза, протяжно застонала. Ее стон отдался гулким эхом в пустом подземном помещении. Мейсон почувствовал невыразимую радость и, подняв руки, прижал к себе женщину. Лицо его было мокрым от пота. Пальцы судорожно гладили округлые формы Вирджинии, которая все еще содрогалась всем телом. Наконец, судороги стали все реже и реже, и она в изнеможении легла на Мейсона.
Мейсон чувствовал ее влажное теплое дыхание и тоже шепотом ответил:
— Мне никогда не было так хорошо.
Он лежал на капоте автомобиля и невидящим взглядом смотрел на разбитую под потолком лампочку. Только сейчас ему стало понятно, что имела в виду Вирджиния, когда говорила о том, что люди — тоже животные. Он даже не знал, как относиться к себе самому после того, что произошло между ними за два последних дня. Она сделала так, что Мейсон, сам того не замечая, вел себя, как животное.
Это была не любовь, а какое-то неистовство, их просто влекло друг к другу природное чувство. Возможно, именно поэтому они и оказались идеальными партнерами. Возможно, поэтому он испытывал такое наслаждение от необычного, греховного и порочного секса, который предложила ему Вирджиния.
Он вспомнил тот вечер в ресторане, когда попросил ее найти в зале таких же, как она. Именно о нем, о Мейсоне, говорила она, когда сказала, что обнаружила здесь только одного человека, подходящего ей по темпераменту — они действительно были одинаковыми. Мейсон, сам того не замечая, все время бросался в крайности. Сам себе он ни за что не признался бы в том, что не может жить спокойной и уравновешенной жизнью. Его постоянно влекло к противоречию, к протесту. В детстве и юности этот протест выражался в том, что он всегда конфликтовал с отцом, конфликтовал по любому поводу — будь то выбор дальнейшего пути после окончания школы, будь то отношения Мейсона с женщинами, которые всегда не нравились отцу, будь то глубоко затаившаяся и тщательно скрываемая от отца любовь к матери — Памеле.
Мейсон не знал меры в выражениях своего протеста. И, хотя он родился в богатой обеспеченной семье, в респектабельном американском городке, его поведение ничем не отличалось от стиля жизни панка из рабочего пригорода Ливерпуля или Манчестера.
Он всегда восставал против обыденности, против установившихся правил, против того, что все вокруг считали нормальным. Уж в чем в чем, а в конформизме Мейсона обвинить было нельзя. Он предпочитал броситься в объятия «Джонни Уокера» или «Джека Дэниелса», чем мириться с диктатом семьи и нести на себе груз правил общепринятой морали.
Это было не для Мейсона. Иногда он и сам понимал, что не способен жить спокойной, уравновешенной, размеренной жизнью, однако, не принимая окружающую его действительность, он никак не мог четко уяснить, в чем же он нуждается по-настоящему.
В этой жизни он перепробовал многое, если не все — так ему по крайней мере казалось, однако каждый следующий прожитый день приносил все новые и новые открытия.
Сейчас он познакомился с еще одной стороной собственной натуры. Очевидно, тяга к необычному привела и его в объятия Вирджинии Кристенсен. И хотя он боялся ее, а временами даже ненавидел, у него не было сил отказаться от этой, в чем-то нелепой и для него самого неприемлемой, формы выражения любви.
Лишь в одном он себя сейчас не считал виновным — в супружеской неверности. Хотя, возможно, Элизабет Тимберлейн думала по-другому. Они успели прожить вместе лишь несколько дней, но за это время она уже так привязалась к нему, прикипела душой и телом, что вряд ли мыслила свое дальнейшее существование без этой любви. Что же касается Мейсона, то его отношение к Бетти было отнюдь не таким ясным и осознанным. Конечно, он понимал, что эта женщина любит его, готова сносить многое, лишь бы он был рядом с ней. Она надеялась на то, что когда-то возникшее между ними чувство можно вернуть. Наверное, все женщины надеются на то, что способны вернуть к себе мужчину, но это отнюдь не всегда бывает так.
Мейсону было ясно, что Элизабет ждет от него много и в первую очередь — любви. Но он не мог дать ей сейчас этого чувства хотя бы потому, что сердце и разум его были целиком заняты Вирджинией. Он понимал, что с такой женщиной и с такой страстью он еще не встречался, а ведь его всегда влекли сильные чувства и переживания. Сейчас в образе Вирджинии он столкнулся именно с тем, против чего никак не мог устоять.
Бетти для Мейсона сейчас просто не существовала. Она была прекрасной, доброй женщиной, вполне достойной получить свою, пусть небольшую долю счастья в этой жизни; она была нежна, терпелива, заботлива, но Мейсону сейчас не это было нужно — ему хотелось гореть так, чтобы воображаемая нить накала в его душе в конце концов лопнула.
Мгновениями он ловил себя на мысли, что не знает как, когда и при каких обстоятельствах могут закончиться его отношения с Вирджинией, а они в конце концов должны были завершиться, как завершается все хорошее в этом мире.
Хорошее или плохое? Мейсон не мог ответить на этот вопрос. Сейчас для него все смешалось, утонуло в одном море страсти, в которое он погружался все глубже и глубже.
Чтобы не сойти с ума от размышлений о будущем, Мейсон гнал от себя все мысли на эту тему, только в этом было спасение — ни о чем не думать, жить сегодняшним днем, единственной, настоящей страстью, которая существует только в данный конкретный момент.
Что будет завтра? На это не смог бы ответить даже сам Господь Бог. Одно Мейсон знал совершенно точно: это Вирджиния своими ласками, своей безудержной исступленной тягой к наслаждению и боли пробудила в Мейсоне то, что долгие годы подспудно зрело в его душе, однако не находило выхода.
Мейсон уже начинал понимать, что его страсть к Вирджинии носит суицидальный, самоубийственный характер, такую страсть может оборвать только смерть одного из партнеров. Здесь не было границы, рубежа, до которого следовало бы идти. Вся эта страсть, уже самые первые ее проявления несли в себе скрытый заряд самоуничтожения.
Освободиться от этого обычным способом — порвать отношения, уехать, расстаться — было невозможно. Это напоминало неудержимое стремление мотылька приблизиться к горящей свече — Мейсон чувствовал, что он находится уже на полпути к всепожирающему огню, у него уже начинали гореть крылья, но ни боль, ни предвидение близкого конца уже не могли остановить его. Их отношения должны были очень быстро закончиться, однако Мейсон не хотел об этом думать. Сейчас ему было просто хорошо, хотя кожа на спине горела от порезов, а боль в локтях напоминала о ремне, которым Вирджиния стянула ему руки прошедшей ночью. Вот теперь он по-настоящему имел возможность убедиться в том, что такое сладкая ягода, до которой можно добраться, лишь оцарапав руки и ноги об острые шипы диких роз...

0

38

ГЛАВА 22

Сексуальный характер процесса привлекает публику. Население Бриджпорта разделилось на два лагеря. Новый свидетель обвинения. Мейсон в растерянности. Протест защиты отклонен. Джозеф Макинтайр — бывший возлюбленный Вирджинии Кристенсен. Подсудимая испытывает склонность к пожилым богатым мужчинам с больным сердцем. Бурное сексуальное прошлое Вирджинии используется обвинителем в качестве подкрепления своей версии. Больное сердце Джозефа Макинтайра. Вирджиния Кристенсен доводила своих возлюбленных до грани. Напоминание о связанных ремнем руках бросает Мейсона в холодный пот. Публика удаляется с судебного заседания, пресса остается в зале суда. Неопределенность в умах судебных заседателей и журналистов.

Очередное судебное заседание началось в десять часов утра следующего дня с традиционных слов секретаря:
— Встать, суд идет!
На этот раз публики в зале собралось еще больше, чем в оба предыдущих дня: в проходах стояли стулья, любопытствующие вместе с журналистами забили галерку до отказа. Это напоминало аншлаговое выступление какого-нибудь столичного театра в затхлом провинциальном городишке.
Мейсону никогда не приходилось вести дела при таком стечении народа. Даже процесс Дэвида Лорана, который Мейсон в последний раз вел в качестве представителя обвинения, не вызывал такого громадною интереса публики, как суд по делу Вирджинии Кристенсен. Очевидно, разница была в личности покойного, хотя не меньший интерес вызывала и обвиняемая.
К тому же, как точно выразилась перед началом слушания судья Флоренс Кингстон, процесс этот носил явно выраженный скандально-сексуальный характер, а подробности интимной жизни миллионеров всегда живо волновали публику. Возможно, всем тем, кто сейчас присутствовал в зале заседания, подсознательно, а, может быть, и вполне осознанно, хотелось походить на Лоуренса Максвелла. Многие, наверное, даже мечтали о такой же смерти. И, хотя на первый взгляд это казалось несколько диким и сумасшедшим, какой-то резон у этих людей был.
Ведь не все страстно жаждут от первого до последнего ее дня между скучной работой и скучным семейным бытом. Многие готовы были бы пожертвовать своей обеспеченной сытостью ради нескольких мгновений наслаждения.
Возможно, Мейсон, сам того не осознавая, принадлежал именно к такой категории людей. Умом он, возможно, и хотел быть таким, как все, нормальным обывателем, однако сердце каждый раз заставляло его поступать наперекор судьбе. А, может быть, именно в этом и была его судьба — поступать не так, как от него этого ожидают окружающие...
Как только высокая негритянка в черной судейской мантии торжественно прошествовала к своему месту, журналисты тотчас начали скрипеть перьями. Писать пока вроде было и не о чем, однако, словно соревнуясь друг с другом, репортеры еще до начала судебного заседания делали собственные прогнозы относительно того, как оно может завершиться. Два предыдущих заседания суда заканчивались победой защитника, а поскольку Мейсон Кэпвелл был абсолютно незнаком здешним рыцарям пера, они могли дать волю собственной фантазии.
Многие были уверены в том, что уж сегодня-то помощник окружного прокурора Терренс Мессина даст бой приезжему адвокату. Зная упрямый и настойчивый характер Мессины, репортеры пи на секунду не сомневались в том, что уж для сегодняшнего заседания он приготовил нечто необычное, какой-то сюрприз, который может в корне изменить ход процесса. В общем, не надо было обладать особым даром предвидения, чтобы догадаться о таком ходе событии, поскольку уже два дня подряд судебные заседания начинались именно с того, что помощник окружного прокурора предъявлял суду в качестве свидетеля абсолютно, как ему казалось, надежного человека, и, тем не менее, Мейсон Кэпвелл без видимых усилий преодолевал воздвигаемые на его пути препятствия.
Конечно, легкость, с которой он это делал, была обманчивой, однако каждый адвокат имеет право на собственные секреты. Секрет Мейсона Кэпвелла был прост, и имя ему было — Деннис Уотермен.
Пронырливый частный детектив не зря заслужил хорошую репутацию в Бриджпорте. За день он успевал провернуть несколько таких дел, на которые обычному следователю требовалось бы несколько недель.
Правда, и Уотермен был не всесилен, но Мейсону это станет ясно только после сегодняшнего заседания. Однако судьба будет все-таки благосклонна к обоим, но об этом чуть позже.
Судья Кингстон стукнула деревянным молотком по столу и, обведя присутствующих в зале грозным взглядом, сказала:
— Считаю своим долгом предупредить публику и журналистов о том, что сегодня я буду особенно строго добиваться соблюдения порядка в зале. Малейший шум на местах будет пресекаться дежурными полисменами. Если же я посчитаю нужным очистить зал, то я сделаю это без малейших колебаний. Призываю всех к тишине.
Затем, немного помолчав, она добавила:
— Это в ваших же собственных интересах.
Публика, как и следовало ожидать, отреагировала на заявление Флоренс Кингстон гробовым молчанием — никому не хотелось упускать пикантные подробности из жизни Лоуренса Максвелла и, кроме того, сегодняшний день обещал развязку. Этот захватывающий судебный детектив подходил к концу, но никакой ясности ни у присяжных, ни у журналистов, ни у обывателей по поводу того, кто же все-таки убил Лоуренса Максвелла, не было.
Весь маленький Бриджпорт разделился в эти дни на два враждующих лагеря. Одни были совершенно уверены в том, что коварная соблазнительница Вирджиния Кристенсен довела несчастного пожилого миллионера с больным сердцем до трагического конца, воспользовавшись своими сексуальными достоинствами и не побрезговав при этом помощью наркотиков. По глубокому убеждению этой части публики молодая белокурая особа с небесно-голубыми глазами и ангельским взглядом завела этот роман с покойным мистером Максвеллом с единственной целью — завладеть его миллионным состоянием. Особый вес этой версии в их глазах придавало то, что ее выдвинул и пытался доказать такой уважаемый в Бриджпорте блюститель закона, как помощник окружного прокурора Терренс Мессина.
Другая половина населения Бриджпорта столь же яростно и страстно защищала Вирджинию Кристенсен, считая ее жертвой гнусных интриг со стороны ближайшего окружения покойного миллионера, в которое входили его секретарша и лечащий врач. Эту версию подтверждали и факты, неожиданно всплывшие в ходе судебного разбирательства, — бывшая личная секретарша покойного Максвелла, Кэтлин Фримен, оказывается, имела куда более тесное знакомство с наркотиками и, в частности, с кокаином, чем несчастная Вирджиния Кристенсен, а лечащий врач Максвелла, доктор Роберт Белтран, был просто мерзким старым развратником, который пытался соблазнить и совратить ни в чем не повинную женщину. Эта более либеральная часть населения города вполне спокойно относилась к тому факту, что Вирджиния проявляла в сексуальной жизни некоторые необычные наклонности. Оправданием ей служил тот факт, что она, во-первых, была человеком искусства; во-вторых, современной американкой со вполне соответствующими нынешнему времени склонностями.
Каждое следующее судебное заседание приносило поклонникам Вирджинии Кристенсен радостную возможность убедиться в собственной правоте, а ее ненавистникам — разочарование и оттого еще усиливавшееся желание наказать белокурую бестию.
— Господин обвинитель, вам предоставляется слово, — сказала Флоренс Кингстон, открывая таким образом судебное заседание.
Мессина поднялся с места и, поправив пиджак, который в последнее время — наверное, из-за крупных разочарований в ходе судебного процесса — сидел на помощнике окружного прокурора, обычно таком элегантном и подтянутом, мешковато и косо:
— Ваша честь, я хотел бы вызвать в зал заседаний нового свидетеля.
Судья Кингстон без сомнений кивнула:
— Хорошо.
Массивные дубовые двери, которые вели в зал заседаний, распахнулись, и в дверном проеме показался немолодой мужчина с сильно поредевшими седыми волосами и глубоко посаженными темными глазами.
Он шагнул через порог и, несмело осмотревшись по сторонам, зашагал между рядами кресел. Двое полисменов, которых судья Флоренс Кингстон вызвала в зал заседаний для обеспечения соблюдения порядка, расступились, пропуская нового свидетеля обвинения к тому месту, где сидел судебный секретарь.
Принеся на библии клятву говорить правду и только правду, он назвал свое имя и фамилию.
— Как вас зовут?
— Джозеф Макинтайр.
После принесения присяги Макинтайр направился к дубовому ограждению и уселся в кресло для свидетелей.
— Ты его знаешь? — шепотом спросил Мейсон, наклонившись к самому уху Вирджинии.
По ее лицу пробежала странная улыбка, но она ничего не ответила. Отвернувшись, Вирджиния сделала вид, будто занята изучением открывающегося за огромным окном живописного пейзажа. Мейсону ничего не оставалось, как насторожиться.
Внимательно осмотрев нового свидетеля, Мейсон почувствовал, как его охватывает тревога. Не надо было обладать особым даром предвидения, чтобы догадаться, что помощник окружного прокурора Мессина приготовил для адвоката очередной сюрприз. Появление нового свидетеля вполне могло изменить ход судебного заседания в пользу стороны обвинения. Однако имени и фамилии этого свидетеля в списке, подготовленном перед началом процесса, не было. Это давало Мейсону некоторый шанс.
Спасительная мысль тут же пришла Мейсону в голову. Подняв руку, он попросил у судьи разрешения подойти к ней. Миссис Кингстон, увидев жест адвоката, молча кивнула, позволив Мейсону подняться со своего места и проследовать к ней.
Однако следом за Мейсоном к судье заторопился и помощник окружного прокурора. Смерив нового свидетеля подозрительным взглядом, Мейсон сказал:
— Ваша честь, имя этого свидетеля не упоминалось в списке, который перед судебным заседанием предоставил обвинитель. Я не могу согласиться с тем, что мы будем вынуждены выслушать этого человека. Господину Мессине, — он сделал выразительный жест в сторону помощника окружного прокурора, — следовало позаботиться об этом заранее. Если он считает нужным обратиться к показаниям свидетеля, не зарегистрированного ранее в списках стороны обвинения, то это говорит не в его пользу.
— Почему же?
— Значит, предварительное следствие было проведено не на должном профессиональном уровне. Я вношу официальный протест.
Пока судья Кингстон раздумывала с ответом, помощник окружного прокурора принялся объяснять:
— Я могу все подробно рассказать, ваша честь, — живо заговорил он. — Мои люди только вчера нашли этого свидетеля. К сожалению, у меня уже не было времени для того, чтобы внести его в списки свидетелей обвинения, а потому я прошу разрешения, ваша честь, чтобы мистер Макинтайр выступил на сегодняшнем заседании. Его показания могут оказаться очень существенными и в корне изменить ход судебного разбирательства.
Судья озадаченно покачала головой:
— А почему вы искали его так долго? — поинтересовалась она.
У Мейсона появилась надежда на то, что судья не сможет закрыть глаза на такое вопиющее нарушение процессуального законодательства, поскольку ее внешний вид обнаруживал явное недоверие к словам помощника окружного прокурора. Однако надеждам Мейсона не суждено было сбыться.
— Мистер Макинтайр был на отдыхе и вернулся в Бриджпорт только вчера вечером, а потому, как вы сами понимаете, я не мог с уверенностью рассчитывать на то, что он примет участие в ходе судебного разбирательства.
Это объяснение вполне удовлетворило миссис Кингстон и, решительно кивнув, она сказала:
— Хорошо, я разрешаю. Можете приступать к допросу. А вы, господин адвокат, сядьте на свое место.
Выражение ее лица стало строгим и неумолимым. Мейсон понял, что неприятностей избежать не удастся. В душе проклиная себя за преступную беспечность — он уже начал праздновать победу после двух удачно завершившихся судебных заседаний — Мейсон отправился на место. «Ну, что ж, ничего не поделаешь, — подумал он, — если я когда-нибудь буду заниматься адвокатской практикой в дальнейшем, нужно усвоить главное правило — не терять бдительности ни на секунду».
Не скрывая своего удовлетворения, помощник окружного прокурора направился к дубовому ограждению, за которым в кресле свидетеля сидел Джозеф Макинтайр. Макинтайр испытывал явное смущение, оказавшись при таком большом стечении народа в этом просторном старинном зале. В общем, его было нетрудно понять — ему предстояло рассказывать суду о подробностях своих взаимоотношений, в том числе и интимных, с Вирджинией Кристенсен.
Мессина начал свой допрос именно с этого:
— Мистер Макинтайр, вы знакомы с мисс Кристенсен, которая находится в этом зале?
В глазах свидетеля мелькнула такая глубокая тоска, что, наверное, только самое сухое и бесчувственное сердце могло не проникнуться жалостью к этому, прожившему немалую жизнь и, очевидно, повидавшему многое, седовласому, усталому человеку.
— Да, я знаком с ней, — тихо сказал он.
У Мейсона промелькнула мысль о том, что этот человек, видимо, серьезно болен. По крайней мере, об этом говорили явная одышка и то, что временами свидетель — возможно инстинктивно — прикладывал руку к груди в том месте, где находилось сердце.
— Мистер Макинтайр, каковы были ваши отношения с мисс Кристенсен? — продолжил Мессина.
Макинтайр помолчал, как будто воспоминания о Вирджинии причиняли ему сильную душевную боль:
— Мы... Мы были... любовниками, — запинаясь, ответил он. — Да, любовниками.
По залу прокатился легкий шумок, который, впрочем, тут же стих, стоило судье Флоренс Кингстон едва поднять глаза. Это был действительно неожиданный и ловкий ход со стороны помощника окружного прокурора. Мейсон совершенно упустил из виду то, что у Вирджинии, как и у всякой привлекательной молодой женщины, было множество поклонников и не только таких, как доктор Роберт Белтран. Очевидно, к некоторым она была более благосклонна, чем к Белтрану — ведь удостоился же Лоуренс Максвелл ее внимания. Но их связь длилась лишь на протяжении последнего года, а Вирджиния Кристенсен была далеко не девочкой, и потому не было ничего удивительного в том, что раньше ее связывали любовные отношения еще с кем-то. Однако, ослепленный любовью Мейсон даже не допускал мысли о том, что необходимо поинтересоваться подробностями интимной биографии своей клиентки. Ему казалось вполне достаточным того, чтобы поподробнее разузнать о Лоуренсе Максвелле.
Мейсон почувствовал, как затылок его начинает покрываться холодным потом. Хотя новый свидетель обвинения еще ничего существенного не сообщил суду, у Кэпвелла появилось предчувствие, что этот раунд он проиграет, а, возможно, вместе с ним и все сражение. Это предчувствие можно было вполне объяснить тем, что у Мейсона не было никаких контраргументов против возможных обвинений, основывающихся на показаниях Джозефа Макинтайра. У Мейсона, вообще, ничего против Макинтайра не было. От осознания собственного бессилия в случае, если ситуация повернется для него неожиданным образом, Мейсон чуть не заскрипел зубами. «Дурак, последний дурак! — мысленно ругался он. — Я должен был это предусмотреть, я должен был мыслить категориями обвинителя! Черт возьми...»
Прекрасно понимая, в каком состоянии сейчас находится адвокат, помощник окружного прокурора бросил на него многозначительный взгляд и снова обратился к свидетелю:
— Как долго вы были вместе?
— Вы имеете в виду меня и Вирджинию? — несколько растерянно уточнил свидетель.
Помощник окружного прокурора развел руками:
— Ну, да, конечно, кого же еще.
Джозеф Макинтайр снова помолчал:
— Это длилось около года, — наконец неуверенно ответил он.
Обвинителя не устроил такой ответ:
— Вы не могли бы уточнить?
Джозеф Макинтайр промычал что-то невразумительное, а потом, подняв голову, твердым и внятным голосом сказал:
— Год.
Мейсон сидел, понуро опустив голову, и лишь изредка поднимал взгляд на свою подзащитную. Как ни странно, она выглядела спокойной, однако Мейсон обратил внимание, что пальцы ее дрожат. Тем не менее Вирджиния без особого смущения поглядывала на своего бывшего любовника, который, напротив, старался не поворачивать голову в ту сторону зала, где сидели адвокат и обвиняемая.
Помощник окружного прокурора прохаживался по залу, делая после каждого вопроса достаточно продолжительные паузы, чтобы публика могла осознать значение сказанных им слов, а репортеры могли аккуратно перенести их в свои блокноты. Помощник окружного прокурора явно работал на публику и прессу. Впрочем, ничего предосудительного в этом не было, поскольку любой судебный процесс — это всегда спектакль для присутствующих в зале.
Разница состоит лишь в том, что от игры актеров ничего, кроме их собственной сценической карьеры не зависит, а здесь на карту поставлена судьба человека, который в зависимости от степени профессионализма окружающих его участников спектакля может заплатить свободой или жизнью за чьи-то промахи.
Поэтому Мейсону претило работать на публику таким же образом, как это делал помощник окружного прокурора. Он, конечно, тоже был не чужд театральных поз, эффектных пауз и неожиданных ходов, однако это было для него не самоцелью, а лишь средством достижения цели. Такие ходы производят впечатление только тогда, когда они эффективны. Иначе злоязычные журналисты не преминут пройтись по дешевой театральщине и бессмысленному кривлянию.
В любом случае сейчас на коне был помощник окружного прокурора. Инициатива была в его руках, и, похоже, он уже не собирался ее упускать. Мейсону оставалось лишь, тоскливо подперев подбородок рукой, наблюдать за ходом допроса.
— Мистер Макинтайр, — продолжил Мессина, — сейчас я буду вынужден обратиться к той стороне вашей жизни, которая до сих пор оставалась вашей тайной. Это было известно только вам и вашей прежней возлюбленной — Вирджинии Кристенсен. Однако интересы рассматриваемого нами здесь дела неизбежно требуют того, чтобы об этом стало известно и суду. Вы понимаете это?
Макинтайр напряженно кивнул:
— Да, понимаю.
— Вы готовы сотрудничать с судом?
Тяжело вздохнув, свидетель снова кивнул:
— Да.
По залу вновь прокатился возбужденный шепот, который мгновенно затих где-то в задних рядах, стоило судье Кингстон недовольно повести головой. Очевидно те, кто пришел на сегодняшнее заседание исключительно из желания услышать пикантные подробности сексуальной жизни Вирджинии Кристенсен, не прогадали. Сейчас начиналось самое интересное и захватывающее.
Следующий вопрос помощника окружного прокурора вознаградил их за напряженное ожидание:
— Как бы вы могли описать свою сексуальную жизнь с Вирджинией Кристенсен?
Несмотря на только что выраженную им готовность сотрудничать с судом в вопросах, касающихся его интимной жизни, Джозеф Макинтайр надолго задумался. Впрочем, это могло быть не только простое смущение, но и вполне объяснимые сложности с необходимостью сформулировать ответ на такой непростой вопрос как можно точнее. Правда, то, что наконец сказал Макинтайр, особой конкретностью не отличалось:
— Это... — он снова начал запинаться. — Это было весьма... бурно...
Хотя свидетелю показалось, что он нашел достаточно подходящее слово для ответа, помощник окружного прокурора не был этим удовлетворен:
— Я понимаю, что это очень личный вопрос, — с нажимом произнес Мессина, — однако я вынужден попросить вас быть поточнее. Что значит «бурная» сексуальная жизнь?
Губы свидетеля начали мелко подрагивать, что говорило о его излишнем волнении:
— Ну... Это было... очень часто, — наконец едва смог выговорить он.
На сей раз помощник окружного прокурора удовлетворенно кивнул:
— Так, значит это было очень часто, — повторил он. — А что касается интенсивности?
Макинтайр опустил голову и устало потер рукой лоб — воспоминания о сексуальной жизни с Вирджинией Кристенсен, очевидно, давались ему с большим трудом. Возможно, он просто никогда после этого не хотел вспоминать о том, что пришлось ему пережить в постели с этой женщиной.
Между прочим, единственным, кто прекрасно понимал чувства человека, сидевшего в свидетельском кресле, был не кто иной, как адвокат Вирджинии Кристенсен — Мейсон Кэпвелл. Он вдруг с ужасом подумал, что ему было бы еще тяжелее, если бы у него внезапно появилась необходимость отвечать на такие же вопросы. Он до сих пор не мог точно сформулировать, что произошло между ним и Вирджинией за два последних дня. Это действительно было очень бурно.
Словно в подтверждение его мыслей Джозеф Макинтайр медленно проговорил:
— Это очень трудно сформулировать.
Однако помощник окружного прокурора был настойчив в своих попытках вытянуть максимально возможное количество информации из такого ценного свидетеля:
— Вы постарайтесь, — негромко, но твердо произнес Мессина. — Может быть, вам помочь? Я буду задавать вам более конкретные вопросы, на которые вы сможете найти конкретный ответ. Итак: ваша сексуальная жизнь с мисс Кристенсен была очень напряженной?
Кусая губы, Макинтайр ответил:
— Да.
Лицо его стало покрываться мелкими бисеринками пота, и он дрожащей рукой полез в карман за носовым платком. Промокнув лоб и щеки, он приготовился слушать очередной вопрос Мессины.
— Вам приходилось нести основную часть нагрузки в ваших интимных отношениях?
Свидетель непонимающе мотнул головой:
— Что вы имеете ввиду?
— Я хотел уточнить, — торопливо произнес помощник окружного прокурора, — кто доминировал в ваших сексуальных отношениях?
Этот вопрос привел свидетеля в замешательство:
— Я не могу ответить... — растерянно произнес он.
— Хорошо, — кивнул Мессина, — я сформулирую вопрос иначе: для вас это была сильная нагрузка?
На сей раз Джозеф Макинтайр ответил более уверенно:
— Она всегда пыталась как можно больше разжечь, возбудить меня. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю.
Помощник окружного прокурора, почувствовав, что разговор со свидетелем начинает двигаться в нужном ему направлении, обрадованно улыбнулся:
— Ну, разумеется, — многозначительно ответил он. — А теперь я попросил бы вас уточнить, каким образом она пыталась это делать?
Макинтайр низко опустил голову и негромко промолвил:
— Я не могу сейчас описать все те способы, к которым она прибегала.
Помощник окружного прокурора понял, что вторгся в запретную область, и поспешил облегчить вопрос:
— Сформулируйте это, пожалуйста, более абстрактно.
Макинтайр снова вытер платком вспотевшее лицо и слабым голосом произнес:
— В том состоянии, в котором я находился, мне было очень трудно сделать все, что она хотела.
— В каком же состоянии вы были? — быстро уточнил Мессина.
Очевидно, он уже знал ответ на свой вопрос, потому что в предвкушении ожидаемого радостно потирал руки.
— У меня было сердечное заболевание, — тяжело вздохнув, ответил Макинтайр.
По залу прокатился уже не легкий шумок, но настоящий ропот. Очевидно, каждый присутствующий на суде, посчитал необходимым выразить собственное мнение соседу, а потому судье Кингстон пришлось прибегнуть к помощи деревянного молотка, чтобы утихомирить собравшихся:
— Порядок! — выкрикнула она, угрожающе сверкнув глазами.
Хотя и не без труда, ей все-таки удалось заставить публику замолчать, после чего допрос свидетеля был продолжен.
Помощник окружного прокурора, горделиво выпятив грудь, смахнул пылинку с лацкана пиджака и снова принялся за Макинтайра:
— И что же с вами было потом? Тот пожал плечами:
— А потом мне сделали операцию на сердце, мне вживили искусственный клапан.
Мессина понимающе кивнул:
— И что теперь?
Наверное, за все время допроса, это был единственный вопрос, на который Джозеф Макинтайр ответил со вздохом облегчения:
— Теперь со мной все в порядке, — он даже сделал попытку улыбнуться. — Мой врач сказал мне, что я смогу прожить еще очень долго, правда, при соблюдении некоторых ограничений, касающихся моего образа жизни.
Помощник окружного прокурора подошел к дубовой перегородке, за которой сидел свидетель, и продолжил задавать вопросы, опершись на нее рукой:
— О каких именно ограничениях вы говорите?
— Мне нельзя злоупотреблять алкоголем, табаком...
Помощник окружного прокурора, словно не удовлетворенный таким ответом, торопливо спросил:
— А как насчет ваших отношений с женщинами?
Макинтайр смущенно улыбнулся и пожал плечами:
— Доктор сказал, что с этим все в порядке, и я могу жить нормальной жизнью.
Такой поворот в ходе разговора вполне устраивал Мессину, потому что он мгновенно попытался увязать поднятую тему с той, что касалась Вирджинии Кристенсен:
— И как же развивались ваши отношения с мисс Кристенсен после операции, господин Макинтайр?
Тот болезненно поморщился:
— Наши отношения закончились, — простодушно ответил он. — Все сразу прекратилось, в один момент.
— Как прекратилось?
— Она меня оставила, ушла.
Помощник окружного прокурора выдержал весьма уместную в этот момент паузу, чтобы публика смогла быстро выстроить собственные версии происшедшего, а затем спросил:
— Мисс Кристенсен объясняла вам, почему она вас так неожиданно оставила?
Свидетель горько улыбнулся:
— Нет, она ничего не говорила. Просто ушла — и все.
— Ну, что ж, — удовлетворенно сказал Мессина, — с тех пор вы встречались?
Макинтайр уныло покачал головой:
— Нет, ни разу. Она как будто навсегда забыла о моем существовании. Это было, наверное, еще хуже, чем то, что пришлось испытывать в то время, когда мы с ней еще были любовниками.
Разговор грозил пойти в совершенно другую сторону, а потому помощник окружного прокурора поторопился вернуть Джозефа Макинтайра к той теме, которая по-настоящему интересовала обвинителя:
— Как вы думаете, почему мисс Вирджиния Кристенсен ушла от вас? Каковы были причины такого поступка?
Джозеф Макинтайр напряженно задумался, прикрыв лицо рукой, и Мейсон, который до сих пор сидел, молчаливо насупившись, понял, что наступил момент, когда он может вмешаться в ход допроса. Он вскочил с места и, вытянув вверх руку, воскликнул:
— Я протестую, ваша честь! Такой вопрос требует от свидетеля умозаключений. Сторона обвинения подталкивает господина Макинтайра к выгодным для нее выводам, а мы должны иметь дело только с фактами.
Судья Кингстон согласно кивнула:
— Возражение защиты поддерживаю, — сказала она. — Господин обвинитель, задавайте вопросы по существу дела.
Недовольно поморщившись, помощник окружного прокурора вынужден был согласиться с судьей:
— Хорошо, ваша честь, — кисло сказал он. — Разрешите продолжить?
— Да, продолжайте.
— Оставим в стороне вопрос о вашем здоровье, — после некоторого раздумья сказал обвинитель. — Сейчас я хотел бы снова вернуться к тем временам, когда вы с Вирджинией Кристенсен были любовниками. Вы сказали, что ваши сексуальные отношения с ней были бурными, интенсивными. Я хотел бы все-таки более точно знать, какой смысл вы вкладываете в эти слова? Подумайте, не торопитесь. Вы должны точно и конкретно ответить на мой вопрос, от этого зависит судьба мисс Кристенсен.
В зале снова поднялся ропот, что вызвало у судьи Кингстон явное неудовольствие. Она уже было подняла молоток, чтобы застучать по столу, но в этот момент шум, как по команде, прекратился — ведь начиналась самая интересная часть разбирательства, и никому не хотелось пропустить ни слова из таких щекочущих нервы рассказов.
Свидетель наконец обдумал свой ответ и негромко произнес:
— Все это выглядело так, как будто она пыталась довести меня до грани, подтолкнуть к ней. Она всегда проявляла инициативу первой.
Помощник окружного прокурора понимающе наклонил голову и осторожно уточнил:
— Вы не могли бы привести суду какой-нибудь конкретный пример.
Тяжело дыша, Джозеф Макинтайр обреченно покачал головой и снова принялся вытирать лоб уже наполовину мокрым платком.
— Если вам трудно, можете не отвечать, — попытался облегчить ему задачу помощник окружного прокурора, — но не скрою, меня очень интересует ответ на этот вопрос. В чем мисс Кристенсен проявляла инициативу? Она любила доминировать над мужчинами?
Но Макинтайр уже, очевидно, решился, потому что он успокаивающе поднял руку и, собравшись с мыслями, сказал:
— Для нее секс был игрой, она получала от него удовольствие, но не в обычном смысле, а по-другому. Я сейчас попробую это рассказать, но мне необходимо сосредоточиться.
Помощник окружного прокурора повернулся к сидящим в зале и успокаивающе поднял руки:
— Господа, я попрошу вас не шуметь. От вашего поведения зависит ход судебного процесса. Вопросы, которые мы вынуждены затрагивать в разговоре с мистером Макинтайром, глубоко интимны, а потому вы не должны мешать ему.
Когда публика утихомирилась, помощник окружного прокурора снова повернулся к свидетелю:
— Мистер Макинтайр, можете продолжать.
— Она никогда не позволяла себе потерять контроль над ситуацией, она всегда держала ее в своих руках. Вирджиния всегда говорила, что в постели я должен делать то, что она хочет.
Он умолк, напряженно наморщив лоб.
— Вы не могли бы привести конкретный пример?
Макинтайр выдавливал из себя слова по капле:
— Я попробую... сейчас...
Он надолго задумался, затем произнес:
— За несколько дней до операции она привязала меня к кровати.
В воцарившейся тишине было слышно, как под потолком жужжит муха. Помощник окружного прокурора едва скрывал торжествующую улыбку:
— Мисс Кристенсен использовала при этом наручники? — уточнил он.
— Нет, — поморщившись, сказал Макинтайр, — она... привязала мне руки ремнем.
При этих словах Мейсон вздрогнул, явственно вспомнив самого себя вчерашней ночью.
Зал отреагировал на такое сообщение подобающим образом: тишина взорвалась, сменившись возбужденным гулом. Судья Кингстон мгновенно схватила молоток и грохнула им по столу. Не слишком быстро, но все-таки публика и репортеры утихли. Журналисты скрипели перьями, торопясь зафиксировать все, сказанное свидетелем. Через несколько часов эти сведения должны были появиться в вечерней прессе, чтобы все, кто не смог попасть на сегодняшнее судебное заседание смогли ознакомиться с шокирующими подробностями.
Мейсон явственно представил себе, как на первой странице местной газеты появится набранный аршинными буквами заголовок: «Подозреваемая в убийстве Лоуренса Максвелла привязывала своих любовников ремнем к кровати». Стараясь унять дрожь в руках, Мейсон вытащил носовой платок и промокнул вспотевшие виски.
Помощник окружного прокурора уцепился за последние слова Джозефа Макинтайра и, проявляя настойчивость, спросил:
— Что она говорила при этом? Мистер Макинтайр, я знаю, что вам тяжело, но эти сведения очень важны для суда. Прошу вас, расскажите обо всем более подробно.
Свидетель сделал болезненную мину на лице и, едва выговаривая слова, произнес:
— Она говорила, что будет трахать меня так, как никто никогда...
Его последние слова утонули в возмущенном гуле шокированной публики. На сей раз ни молоток судьи, ни ее возмущенные возгласы не помогли. Излишне перевозбудившаяся публика считала необходимым высказать все, что она думает по этому поводу. Из зала в адрес Вирджинии Кристенсен полетели грубые оскорбления.
На сей раз терпение Флоренс Кингстон лопнуло, и, в последний раз грохнув деревянным молотком по столу, она закричала:
— Я требую очистить зал! Секретарь, освободите зал суда от посторонних!
Обмениваясь друг с другом недовольными высказываниями, зрители неторопливо стали подниматься со своих мест и, сопровождаемые внимательными взглядами дежуривших на судебном заседании полицейских, стали покидать зал. Особенное возмущение распоряжением судьи Кингстон выражали журналисты. Один из наиболее смелых выкрикнул с галерки:
— Это незаконно! Пресса имеет право присутствовать на заседании суда!
Эти слова возымели свое действие, и Флоренс Кингстон, немного поразмышляв, снова стукнула молотком и добавила:
— Репортеры могут остаться.
Разумеется, они и сами не собирались уходить, поскольку никто из них не хотел лишать своих читателей или слушателей столь сенсационной информации. К тому же, близилось завершение судебного процесса и вот-вот должна была наступить драматическая развязка.
Поскольку в заочном споре между обвинением и зашитой после первых двух дней судебного процесса первенствовал адвокат Вирджинии Кристенсен — Мейсон Кэпвелл, а сейчас у обвинителя Терренса Мессины появился шанс склонить чашу весов на свою сторону, присяжные заседатели были поставлены перед трудным выбором.
Вряд ли кто-то из находившихся сейчас в зале заседаний взял бы на себя смелость предсказать исход этого процесса. Судя по всему, у защитника оставались мизерные шансы на то, чтобы добиться вынесения оправдательного приговора — слишком убедительными и неожиданными были признания нового свидетеля обвинения. Появление на сегодняшнем заседании Джозефа Макинтайра действительно грозило внести перелом в ход дела. А именно это и было интересно публике, читающей и слушающей скандальную хронику.
В Бриджпорте, наверное, с самого дня его основания, не было столь громкого и скандального дела, как процесс по обвинению Вирджинии Кристенсен в убийстве миллионера Лоуренса Максвелла. На информации из зала суда наиболее расторопные и бойкие журналисты могли сколотить себе немалый моральный и материальный капитал. Подобного рода информация, само собой разумеется, занимала ведущее место в выпусках новостей и на газетных страницах. Каждый из репортеров считал своим долгом, на сколько это было в его силах, расписать леденящие душу подробности и сделать из этого далеко идущие выводы. В журналистской среде такие сенсационные дела иногда называли «кормушками». Оно и понятно — не слишком-то приятно было изо дня в день расписывать подробности заседаний муниципалитета или тратить свой талант на интервью с очередным героем-садоводом, который умудрился вырастить трехметровой высоты кактус.
А потому на галерке, где собрались журналисты, последнее заявление судьи Кингстон было встречено с явным одобрением. Немного для виду повозмущавшись, репортеры снова навострили уши, стараясь не пропустить ни одну, даже самую на первый взгляд незначительную, деталь.
Мейсон сидел с совершенно потерянным видом. Сейчас его охватила волна таких противоречивых чувств, что он никак не мог разобраться с главным источником своего отвратительного настроения.
Во-первых, его терзало чувство обиды на Вирджинию из-за того, что она ни словом не обмолвилась ему о существовании такого важного свидетеля. Разумеется, он и сам до некоторой степени был виноват в том, что не позаботился об этом. Однако дело, в конце концов, касалось самой Вирджинии. Если она была заинтересована в том, чтобы сохранить себе свободу и — что совсем не маловажно — восемь миллионов долларов, она должна была предупредить своего адвоката о всех возможных поворотах в деле. Конечно, Вирджиния не могла предусмотреть всего на свете, однако хотя бы словом заикнуться о своих прежних связях она была просто обязана. Судя по словам Джозефа Макинтайра, Вирджиния Кристенсен действительно любила доминировать над мужчинами, и если Мейсон Кэпвелл не придавал поначалу этому особого значения, то обвинитель Терренс Мессина прекрасно понимал, на чем можно построить свою версию убийства Лоуренса Максвелла.
Мейсон злился еще и потому, что помощник окружного прокурора отнюдь не скрывал от него своих намерений. Еще несколько дней назад, едва ли не при их первой встрече, Терренс Мессина заявил, что главной уликой обвинения, доказывающей виновность Вирджинии Кристенсен, будет ее тело.
Мейсон тогда не придал этому значения, и совершенно напрасно. Помощнику окружного прокурора нельзя было отказать в настойчивости в достижении своей цели. Он планомерно, один за другим, выдвигал все новые доводы в поддержку своей версии, и если с первыми двумя свидетелями обвинения Мейсону удалось, хотя и не без труда, справиться, то что делать с Джозефом Макинтайром он попросту не знал.
Перед началом допроса нового свидетеля у Мейсона еще теплилась надежда на то, что в ходе разбирательства всплывут какие-нибудь подробности, за которые сможет уцепиться адвокат, чтобы оправдать свою клиентку. Однако, как показал ход допроса Джозефа Макинтайра, на импровизацию Мейсону надеяться не приходилось.
То, что говорил свидетель, выглядело для присяжных заседателей истиной в последней инстанции. Да, наверное, в каком-то смысле так оно и было. У Мейсона не было ни малейшей зацепки. Если бы Вирджиния хотя бы предупредила его о существовании этого свидетеля...
Даже перед самым началом судебного заседания она ничего не сказала Мейсону. На что она надеялась? Может быть, у нее в запасе есть какие-нибудь собственные аргументы против показаний, данных Джозефом Макинтайром? Не может быть, чтобы она не догадывалась, о чем будет говорить ее бывший возлюбленный. Наверняка, ей все это было известно — известно лучше, чем кому бы то ни было. Но она даже не посчитала нужным посоветоваться со своим адвокатом.
Мейсона удивляло, что Вирджиния совершенно спокойно слушала показания Джозефа Макинтайра, лишь изредка сверкая глазами — очевидно, ей тоже было неприятно это слушать.
Нет сомнений, что ей было не слишком приятно слушать этого богатого, но немолодого, лысеющего человека, с которым у нее когда-то были сексуальные отношения.
Кроме того, Мейсон испытал самый настоящий шок, когда Джозеф Макинтайр сказал о том, что Вирджиния привязывала его ремнем к кровати. Мейсон почувствовал себя поначалу оскорбленным, а затем униженным. Не только ему довелось пережить подобное. Другими словами, его мужское достоинство было ущемлено. Мейсон даже теперь не мог понять — почему он так покорно отдался во власть Вирджинии, почему позволил ей так овладеть собой? Ответа на этот вопрос он не находил.
Но, что самое непонятное, — ему было приятно, ему нравилось, ему хотелось еще...
Тем временем публика, возмущенно обсуждая решение судьи, покидала зал. Флоренс Кингстон, гордо восседавшая на своем месте, суровым взглядом провожала удаляющихся из зала зрителей, ожидая, когда можно будет продолжить заседание. Наконец полицейские, следившие за порядком в зале, закрыли за последним человеком массивные звуконепроницаемые двери. Разумеется, те из публики, кому уж очень хотелось узнать подробности продолжавшегося судебного процесса, могли остаться в коридоре, за дверью, но шансов разузнать о чем-то до окончания заседания у них практически не было.
Сейчас те, кто к началу сегодняшнего заседания восседали в креслах, позавидовали своим, как им по началу показалось, менее удачливым согражданам, которым пришлось ввиду отсутствия мест в зале отправиться на галерку к журналистам и репортерам. Сейчас они могли вполне успешно выдать себя за представителей пишущей братии, чем и не замедлили воспользоваться. Так что сказать, будто на заседании вовсе не осталось публики, было бы большим преувеличением. Но секретарь суда был не слишком проницателен, и именно так он и доложил судье Кингстон, когда дверь наконец захлопнулась. Судья была вполне удовлетворена тем, что опустел хотя бы зал, и бросила последний взгляд на галерку. Репортеры с вытянувшимися от любопытства лицами настороженно смотрели из-за парапета балкона, в последний раз проверяя свои карандаши и листая блокноты.
Тишина царила и на скамье, где сидели двенадцать присяжных заседателей. Им предстояло по окончанию сегодняшнего заседания высказать свое мнение по его поводу. Однако даже невнимательный наблюдатель мог бы прочесть на лицах уважаемых жителей Бриджпорта, избранных для отправления правосудия, полную разноголосицу мнений и разнобой во взглядах. Разумеется, если бы процесс шел по прямой, без всяких особых изгибов и поворотов им было бы намного легче. А в настоящем случае их затруднения можно было понять — конкретных улик, свидетельствующих о виновности либо, напротив, невиновности Вирджинии Кристенсен просто не существовало. В самом деле, нельзя же было считать серьезным вещественным доказательством пару наручников или следы кокаина, обнаруженные в теле покойного. В конце концов сам Лоуренс Максвелл был отнюдь не ангелом, и любой мало-мальски сведущий адвокат мог бы без труда опровергнуть версию обвинения о том, что Вирджиния Кристенсен отравила своего возлюбленного наркотиками, зная о том, что у него больное сердце. Конечно, такая вероятность существовала, однако до тех пор, пока это не было неопровержимо доказано, Вирджиния Кристенсен автоматически считалась невиновной. А пытаться доказать подобное, основываясь только на эмоциях и иллюстрируя словами свидетелей возможность таких действий, было, по меньшей мере, наивно.
Юриспруденция — точная наука, а судебный процесс требует конкретных фактов и улик, а не апелляций к морали и нравственности.
Большинство жителей Бриджпорта, само собой, не одобряли действий Вирджинии Кристенсен, однако на этом основании выносить обвинительный приговор было бы явным беззаконием. Если в глазах общественности Вирджиния Кристенсен несомненно была преступницей, то присяжные заседатели должны были решить ее судьбу, основываясь на фактах и вещественных доказательствах, а не на пересудах досужих обывателей.
Вот почему на лицах двенадцати человек, избранных в качестве представителей правосудия, не отражалось почти никаких эмоций. Для них чувства и переживания остались за массивными дубовыми дверями зала суда. Они должны были демонстрировать свою полную беспристрастность и объективность, иначе судебный процесс мог бы превратиться в фарс, в бенефис господина обвинителя.
Во всяком случае, у многих складывалось такое впечатление, будто Терренс Мессина надеялся превратить дело Вирджинии Кристенсен в одно из высших достижений своей карьеры. Каждое утро, приходя в зал заседаний, он настраивался на полную и решительную победу. Ему казалось, что он сделал все для достижения быстрого и убедительного успеха. Для этого у него были, как ему казалось, все возможности — улики, показания свидетелей и, что самое главное, мотив преступления. Да, насчет мотива преступления помощник окружного прокурора Терренс Мессина не сомневался: восемь миллионов долларов — это такой куш, ради которого престарелого миллионера можно было не просто затрахать до смерти, Мессина вполне допускал и отравление, и даже другие, более коварные способы. С уликами было похуже, но, в конце концов, Мессина доводил до победного конца и не такие проблематичные дела. В этом его выручали красноречие и изворотливость. Он всегда умело организовывал судебный процесс и ловко выуживал необходимые ему сведения.
Судебный процесс по делу Вирджинии Кристенсен он организовал по проверенному сценарию, но на сей раз в лице не известного ему Мейсона Кэпвелла он встретил достойного соперника. Оба раза — с Кэтлин Фримен и Робертом Бертраном — помощник окружного прокурора угодил в ловушки, приготовленные для него изворотливым адвокатом. Причем Кэпвелл ударил именно в те места, которые Мессина считал неуязвимыми. Бывшая секретарша Лоуренса Максвелла оказалась наркоманкой, попавшей в центр по реабилитации алкоголиков и наркоманов именно по причине злоупотребления кокаином.
А ведь пункт отравления Максвелла кокаином был главным в системе обвинения, выстроенной помощником окружного прокурора. После того, как выяснилось, что Кэтлин Фримен — бывшая наркоманка, которая к тому же один раз уже засветилась, попробовав угостить своего шефа кокаином, уже ни один человек в этом зале не мог бы утверждать, что именно Вирджиния Кристенсен подсунула Максвеллу смертельную дозу наркотиков.
Терренс Мессина попытался опровергнуть доводы защиты показаниями второго свидетеля — доктора Роберта Бертрана. Из его слов следовало, что Вирджиния Кристенсен давно вынашивала планы отравления своего возлюбленного и специально для этого выуживала у лечащего врача информацию о здоровье Лоуренса Максвелла.
Однако, в руках у адвоката оказались такие неопровержимые доводы, свидетельствовавшие о том, что Вирджиния Кристенсен стала банальной жертвой сексуальных домогательств доктора Бертрана, что и эти доказательства обвинения рухнули, как карточный домик.
Теперь у Терренса Мессины оставался последний свидетель, на которого он возлагал последние надежды. Упрямо пытаясь доказать, что Вирджиния Кристенсен использовала свое тело в качестве средства убийства Лоуренса Максвелла, он нашел еще одного свидетеля, который мог бы помочь ему в этом.
Как ни странно, Джозеф Макинтайр выглядел еще более обеспокоенным, чем прежде, хотя можно было бы ожидать, что после того, как зал заседаний очистится, свидетель немного придет в себя. Однако сейчас он то и дело вытирал лившийся по вискам пот и нервно ломал пальцы. Возможно, такое нервное состояние Джозефа Макинтайра было связано с тем, что он надеялся избежать наиболее прямых и откровенных вопросов при большом стечении людей. Однако теперь он вынужден был бы выложить все, рассказать все подробности, касающиеся его сексуальных отношений с Вирджинией Кристенсен. Едва ли существовал на свете человек, которого обрадовала бы такая перспектива.
Мейсон, тяжело вздохнув, посмотрел на свою подзащитную. Она сидела, отвернувшись и прикрыв лицо ладонями. Мейсон не мог понять, пыталась ли она скрыть свои чувства или просто обдумывала ситуацию. Мейсон вдруг почувствовал, как в душе его просыпается жалость. Он вновь начал злиться, однако на этот раз на себя — как ему только пришло в голову обижаться на нее! Ведь ей сейчас так тяжело, а он ничем не может помочь этой несчастной женщине.

0

39

ГЛАВА 23

Судебное заседание продолжается при отсутствии публики в зале суда. Присяжным заседателям и журналистам становятся известны подробности интимной жизни Джозефа Макинтайра и Вирджинии Кристенсен. Смерть и оргазм. Джозеф Макинтайр изменил свое завещание в пользу любовницы. Обвинитель выражает благодарность свидетелю за проявленную готовность к сотрудничеству. У Мейсона нет вопросов к свидетелю обвинения. Защита потерпела поражение. Чаша весов склоняется в сторону обвинителя, Мейсон сомневается в невиновности своей подзащитной. Адвокат разрывает отношения с Вирджинией Кристенсен,

Единственным, кто сейчас чувствовал себя уверенно в этом зале, был помощник окружного прокурора Терренс Мессина. Он важно расхаживал перед трибуной суда, ожидая разрешения продолжить допрос свидетеля обвинения.
И судья наконец утвердительно кивнула головой, давая таким образом понять, что судебное заседание может быть продолжено.
Словно пытаясь ободрить своего свидетеля, Терренс Мессина улыбнулся, прежде чем задать очередной вопрос. Однако, к его немалому изумлению, Джозеф Макинтайр удрученно опустил голову, прикрыв лицо рукой. Очевидно, этого помощник окружного прокурора никак не ожидал, потому что он опешил и, растерянно моргая глазами, не знал с чего начать.
Придя наконец в себя, Мессина вновь обратился к Джозефу Макинтайру с вопросом о его сексуальных отношениях с Вирджинией Кристенсен:
— Итак, мистер Макинтайр, мы закончили наш разговор на том, что вы привели один весьма показательный пример из вашей интимной жизни. Итак, вы сказали, что за несколько дней до вашей операции на сердце Вирджиния Кристенсен связала вас ремнем во время занятий сексом.
— Да, — подтвердил Макинтайр слабым, сдавленным голосом.
Хотя в зале не было ни одного человека, и лишь на галерке, поскрипывая перьями, теснились журналисты, свидетель обвинения не осмеливался поднять глаза.
Скорее всего, он боялся встретиться взглядом со своей бывшей любовницей, которая, вызывающе подняв голову, неотрывно смотрела на него.
Мейсон вновь ощутил, как его охватывает чувство какого-то благоговейного преклонения перед этой женщиной. Она сейчас совершенно беззащитна. Помощник окружного прокурора вытаскивает на свет все ее грязное белье, а она выглядит спокойной и невозмутимой. У самого Мейсона дрожали руки, и он безуспешно пытался успокоиться, Вирджинию же, казалось, ничего не смущало. Мейсону были не понятны причины этого хладнокровия, и от этого он нервничал еще сильнее.
— Скажите, мистер Макинтайр, после того, как она связала вас ремнем, что произошло между вами?
Свидетель ошеломленно поднял взгляд на помощника окружного прокурора:
— Вы имеете в виду подробности? — нерешительно уточнил он.
Мессина кивнул:
— Да-да, подробности. Я имею в виду — что произошло между вами после того, как она связала вам руки.
Макинтайр растерянным взглядом посмотрел на судью, однако она уверенно кивнула, подтверждая законность заданного Мессиной вопроса. Теперь уже свидетелю никто не мог помочь — он был обязан отвечать, как бы неприятно это ни было.
Макинтайр помолчал несколько минут, как будто снова переживал все события той ночи, восстанавливая их в памяти. Помощник окружного прокурора, защитник и судья внимательно и терпеливо ждали, пока свидетель соберется с мыслями, и лишь легкий шум на галерке, где собрались журналисты, свидетельствовал о том, что показаний Макинтайра с нетерпением ожидают в этом зале.
Наконец Макинтайр решился:
— Она... занималась... она мастурбировала, сидя надо мной... И при этом она рассказывала, как хочет, чтобы я вошел в нее... Мне казалось, что она хочет свести меня с ума. Я даже на мгновение подумал, что она добивается моей смерти.
Такие слова не могли не приободрить помощника окружного прокурора. Мессина, демонстрируя живейший интерес к рассказу своего свидетеля, быстро подошел к дубовому барьеру, за которым сидел Макинтайр, и заинтересованно спросил:
— И что, вас сразу же начало беспокоить сердце?
Макинтайр выглядел таким подавленным, что Мейсону на мгновение даже стало жалко этого несчастного, пожилого, наверняка, одинокого человека, которого вынуждают рассказывать о таких интимных подробностях. После каждого своего слова Джозеф Макинтайр беспокойно ерзал в кресле, как будто сидел на иголках:
— Мы... мы с ней занимались любовью... — наконец ответил он, — и она сидела на мне сверху. Каждый раз, когда я чувствовал приближение оргазма, она прекращала движение. Я... я не мог этого вынести... Я не мог дышать. Тогда мне действительно казалось, что я сейчас умру. С каждой секундой я задыхался все сильнее и сильнее. Сердце у меня билось так, что, казалось, что оно вот-вот разорвется. А потом она снова начинала двигаться. Я даже не помню, как долго это продолжалось...
Свидетель умолк и, низко опустив голову, едва слышно всхлипнул. Мейсону даже показалось, что он плачет. Помощник окружного прокурора состроил на лице мину глубокого сочувствия и, немного помолчав, чтобы дать возможность присяжным заседателям, судье и присутствующим на заседании журналистам проникнуться таким же сопереживанием к Джозефу Макинтайру, неожиданно сменил тему:
— В то время, когда у вас был роман с мисс Кристенсен, вы изменили свое завещание?
Немного успокоившись, Макинтайр поднял голову:
— Да.
Помощник окружного прокурора аккуратно подводил присяжных заседателей к необходимому для него выводу:
— Согласно вашему новому завещанию, мистер Макинтайр, кто должен был стать вашим главным наследником?
Макинтайр кивнул головой в сторону сидевшей рядом с Мейсоном Вирджинии:
— Она. Я был очень сильно влюблен в нее, — не скрывая горечи, произнес Макинтайр. — Я был полным глупцом.
Помощник окружного прокурора вполне мог бы удовлетворенно потереть руки, если бы позволяла ситуация. Оставалось задать только последний, не очень значительный вопрос:
— Скажите, мистер Макинтайр, в какую примерно сумму оценивается ваше наследство?
Ни на мгновение не задумываясь, свидетель ответил:
— Десять миллионов долларов.
Скрип перьев о бумагу засвидетельствовал, что о сумме наследства Джозефа Макинтайра исправно узнают читатели вечерних газет и слушатели новостей. Мейсон даже ненароком подумал, что мистеру Макинтайру теперь обеспечена еще одна встреча с какой-нибудь молодой и обворожительной блондинкой. После этого чувство некоторой жалости, которое прежде испытывал Мейсон во время слезоточивого рассказа свидетеля обвинения, у него напрочь исчезло. Было очевидно, что, узнав о бедственном положении миллионера Макинтайра и его несчастном романе с Вирджинией Кристенсен, немалое число женщин попробует выказать ему свое участие.
Услышав ответ на свой последний вопрос, помощник окружного прокурора спокойно кивнул и ободряюще похлопал Макинтайра по плечу:
— Благодарю вас, у меня больше нет вопросов. Мне хотелось бы только высказать свою признательность мистеру Макинтайру за проявленную откровенность и готовность сотрудничать с судом.
Демонстрируя свое глубокое удовлетворение ходом дела, Терренс Мессина вернулся на место и спокойно уселся, откинувшись на спинку стула.
Судья Кингстон немного помолчала, будто собираясь с мыслями, хотя все, что сейчас от нее требовалось, — это предоставить защитнику возможность задавать вопросы свидетелю обвинения. Наконец, после несколько затянувшейся паузы она кивнула Мейсону и сказала:
— Теперь ваша очередь, господин адвокат.
Мейсон некоторое время колебался. Стоит ли игнорировать такую возможность. Он еще раз взглянул на Вирджинию, но та, равнодушно пожав плечами, отвернулась.
Делать было нечего:
— У меня нет вопросов, — устало сказал Мейсон. Судья Кингстон подняла деревянный молоток и, приготовившись стукнуть им по столу, сказала:
— На сегодня заседание закончено.
Стук молотка возвестил о том, что сегодняшний тяжелый день закончился полной победой обвинителя.
Откровенно говоря, такого провала Мейсон не ожидал. Он был уверен в том, что все возможности помощника окружного прокурора исчерпаны, и все, что он сможет предпринять, — это попытаться вытянуть нечто новенькое из бывшей секретарши Максвелла и его лечащего врача. Но вышло совсем не так, как ожидал Мейсон, и теперь ему приходилось смириться с поражением.
Мессина неторопливо собирал в кожаную папку свои бумаги, присяжные заседатели негромко переговаривались, а Мейсон зло схватил свой чемоданчик и, швырнув туда бумаги, резко выскочил из зала. Ему было стыдно за себя, за то, что он не предусмотрел этого коварного хода с новым свидетелем, который так удачно сделал Терренс Мессина.
Мейсон злился и на Вирджинию, не рассказавшую ему о существовании в ее жизни Джозефа Макинтайра. И в самом деле, не могла же она забыть о встречах с этим стариком! Хотя вряд ли она любила его. Впрочем, она вряд ли любила и Мейсона. А потому он решил как можно скорее покинуть здание дворца правосудия.
Мейсону действительно нужно было убежать, скрыться хотя бы на несколько часов от Вирджинии, чтобы улеглась обида и злость.
Однако она бежала вслед за ним:
— Мейсон, Мейсон, подожди! Остановись! Я тебе все объясню!
Он даже не оборачивался, делая вид, что не слышит ее. Но Вирджиния была настойчива. Она догнала Мейсона и схватила его за рукав:
— Подожди! Ты можешь меня выслушать?
Он высвободил свою руку и холодно бросил:
— Я не хочу тебя слушать.
Но она забежала вперед и преградила ему дорогу:
— Ты можешь остановиться и выслушать то, что я тебе скажу? — повторила она. — Выслушай, а потом сам решишь, что тебе делать дальше.
Мейсон понимал, что если сейчас он даст волю своим чувствам, то вполне может и поколотить Вирджинию, во всяком случае, у него были для этого все основания.
Тут взгляд Мейсона упал на открытую дверь балкона, откуда только что ушли журналисты. Он зло схватил Вирджинию за плечи, втолкнул в дверь и с грохотом захлопнул ее за собой.
Еле сдерживая себя, он грубо закричал:
— Ах, ты, дрянь! Почему ты не сказала мне раньше о Джозефе Макинтайре?! По-твоему, это было так трудно?
Вирджиния, опершись спиной на парапет, спокойно ответила:
— Нет, это было не трудно. Просто ты меня ни о чем подобном не спрашивал.
Мейсон побагровел от злости:
— Я не спрашивал потому, что надеялся на твою собственную сообразительность. Мне казалось, что это само собой разумеется, ведь от этого зависит ход судебного процесса. Неужели ты думаешь, что присяжные заседатели остались равнодушными к душещипательному рассказу Макинтайра? Они уже, наверняка, прокручивают у себя в головах комбинации с твоим участием. И, готов поклясться, вероятность того, что они считают тебя виновной, превышает процент, необходимый для вынесения обвинительного приговора. Ну, хорошо, допустим, я сделал промах, не спросил. Но ты-то почему ничего мне не рассказала?!
Вирджиния загадочно улыбалась, из чего Мейсон сделал вывод, что она отнюдь не придает такого важного значения показаниям Джозефа Макинтайра, как это делает Мейсон. Глядя ему прямо в глаза, она медленно произнесла:
— Интересно, как ты считаешь: я должна была рассказать тебе о всех мужиках, с которыми когда-нибудь спала?
Мейсон вскипел от ярости:
— Нет, Вирджиния! — кричал он, уже не беспокоясь, слышит его кто-нибудь или нет. — Ты должна была рассказать мне не о всех мужиках, с которыми спала! Меня интересуют только те, которые богаты и у которых было больное сердце. А если и таких наберется слишком много, то ты должна была вспомнить хотя бы нескольких, которые включили тебя в свое завещание или сделали основной наследницей. А если и таких завещаний наберется кипа, то, пожалуйста, выбери из них те, в которых размер наследства превышает миллион долларов! Думаю, что на более мелкие суммы ты не стала бы тратить силы и энергию.
Вирджиния по-прежнему насмешливо смотрела на Мейсона, однако улыбка постепенно сползала с ее лица. Очевидно, потерять собственного адвоката все-таки не входило в ее планы. В том положении, в котором она сейчас оказалась, это было бы по меньшей мере непредусмотрительно.
— Мейсон, неужели ты на самом деле веришь, что я убила Лоуренса? — слегка заискивающим тоном спросила она.
Мейсон никак не мог успокоиться:
— Я так не думаю! — рявкнул он. — Но после сегодняшнего заседания десять из двенадцати присяжных заседателей уверены, что именно так и было. А я даже не мог ничего сделать! Между прочим, это произошло из-за того, что ты не посчитала нужным предупредить меня о существовании этого Макинтайра. Теперь я даже не знаю, как переубедить суд в том, что ты не доводила Лоуренса Максвелла до смерти.
Вирджиния уязвленно отвернулась:
— Ты сам представил меня в таком свете, — с обидой сказала она. Ты даже не замечаешь, что ведешь себя так, как будто я на самом деле виновна. Что с тобой произошло? Ты, что, с ума сошел?
Мейсон отвернулся и, тяжело дыша, сквозь зубы произнес:
— Да, я сошел с ума. Мне не нужно было с тобой связываться.
Она вскинула голову:
— Ты имеешь в виду — когда решил стать моим адвокатом? — осторожно уточнила она.
Мейсон, не оборачиваясь, махнул рукой:
— Я имею в виду — когда разрешил себе влюбиться в тебя.
Эти слова привели Вирджинию в ярость. Не выдержав, она бросилась к Мейсону, схватила его за плечи и развернула лицом к себе. Неотрывно глядя ему в глаза, она напряженно проговорила:
— Ах, так ты, оказывается, влюбился в меня?
Мейсон чувствовал, как на него накатываются волны бессмысленной, жестокой злобы. Он готов был наброситься на Вирджинию с кулаками, но последними усилиями воли сдерживался. Мученически застонав, он закатил глаза и аккуратно снял с себя ее руки, как бы подчеркивая наступающую в их отношениях официальность:
— Вирджиния, с этого момента ты являешься только моей клиенткой. Я больше не хочу ни о чем слышать. Тебе это понятно? Считай, что все прочие отношения между нами закончились. С этого момента ты — только моя подзащитная, и все! И запомни, я больше не хочу разговаривать на эту тему.
Она удивленно подняла брови:
— Только клиентка, и ничего больше?
В ее голосе Мейсон услышал легкую издевку, как будто она не верила в решительность его намерений покончить с этой ненормальной, неестественной страстью. Словно подчиняясь ее невидимому давлению, Мейсон сбавил обороты:
— Да, — уже менее уверенным голосом сказал он, — мы будем поддерживать отношения только на официальном уровне.
Как ни странно это выглядело, однако чем менее уверенным становился Мейсон, тем больше его слова начинали убеждать Вирджинию. В ее голосе появилась обида, а кончики губ стали мелко подрагивать, говоря о том, что она вполне серьезно начинает относиться к его словам:
— Так что, я больше не нравлюсь тебе? — обиженным и одновременно вызывающим тоном заявила она. — Ты больше меня не хочешь?
Смущенно опустив глаза, Мейсон потер переносицу:
— По-моему, дело не в этом, — тяжело вздохнув, сказал он.
— Так в чем же?
Мейсон вдруг рассмеялся:
— Если ты так настойчиво пытаешься узнать правду, так слушай: мне просто кажется, что я не в твоем вкусе.
Она непонимающе взглянула на него:
— Почему?
Мейсон кисло улыбнулся:
— Во-первых, я достаточно молод. Во-вторых, у меня нет банковского счета, который исчисляется миллионами долларов. И, наконец, в третьих, у меня вполне здоровое сердце. Думаю, что все это тебя вряд ли устраивает.
В ее взгляде вспыхнули искры:
— Это несправедливо, — с затаенной злобой проговорила она. — К тому же, у меня складывается впечатление, что ты — человек, который должен безгранично верить в меня, чтобы защищать, первым считаешь меня виновной. Ты думаешь, мне это нравится?
Мейсон уже понемногу начинал справляться со своими чувствами:
— Может быть, это и несправедливо, — холодным, сухим голосом сказал он. — Может быть, ты и права. Однако так оно есть на самом деле, и с этим ничего не поделаешь. Наверное, тебе не хотелось бы этого, однако я вынужден еще раз повторить — между нами все кончено. Я больше не хочу поддерживать с тобой никаких внеслужебных отношений. Ты — просто моя клиентка и все. А если тебе это не нравится, то можешь найти себе другого адвоката.
Лицо Вирджинии стало пурпурным, глаза метали молнии. Тоном глубоко оскорбленного человека она проговорила:
— Ах, вот как? Мейсон, ты еще об этом пожалеешь.
Он упрямо мотнул головой:
— Нет. Мы должны расстаться. От этого зависит и твоя дальнейшая судьба. Если я по-прежнему буду относиться к тебе не как к своей подзащитной, а как к женщине, в которую влюблен, то вполне может случиться так, что размышлять над превратностями судьбы тебе придется уже в тюремной камере. А я этого совершенно не хочу.
Он гордо отвернулся, демонстрируя свое нежелание продолжать этот тяжелый разговор.
На этот раз Вирджиния просто потеряла самообладание. Наверное, она с большим удовольствием вкатила бы Мейсону пощечину или что-нибудь в этом роде, однако его спасло то, что он стоял отвернувшись.
— А пошел ты в задницу! — заорала она, бросаясь к двери, которая вела с галерки в коридор.
Мейсон даже не обернулся, зная, что это бесполезно. Женщину, которая находится в такой степени возбуждения, не стоило останавливать, это было бесполезно.
Он остался на галерке один, сжимая в руке тяжелый чемодан с документами. Ситуация, конечно, была не из самых благоприятных.
Мейсон не знал, что ему нужно делать дальше. Он даже сомневался в том, стоит ли вести дело Вирджинии Кристенсен, или, может быть, лучше отказаться от него. Судя по ее поведению, ей это было уже все равно, кто станет ее адвокатом. Лишь одно Мейсон знал твердо — теперь, после этого он не имеет морального нрава возвращаться к Вирджинии. Он должен объяснить все Бетти и, возможно, она поймет.

0

40

ГЛАВА 24

Мейсон пытается восстановить отношения с Элизабет Тимберлейн. Инициатива наказуема. «Ты просто трахался со своей клиенткой!» Бетти охвачена истерикой. Вирджиния звонила в кафе «Красный заяц». « Убирайся, Мейсон!» Вынужденное возвращение к Вирджинии. Мейсон не может устоять перед искушением. Наручники — это уже слишком. Сам того не осознавая, Мейсон превращается в животное. Именно это и нужно Вирджинии. «Вирджиния, какая же ты сука...»

Лучшим способом для того, чтобы сбросить наваждение и попытаться замолить грехи, была встреча с Элизабет.
Правда, на это Мейсон долго не решался. Он чувствовал, как у него замирает сердце от одной только мысли о том, что с Вирджинией все покончено и предстоит неприятное объяснение с Элизабет. Ему не хватало на это решимости.
Усевшись в машину, он долго колесил по городу, пытаясь успокоиться. Добравшись до океанского берега, он остановил машину и, выйдя из нее, долго смотрел на волны, захлестывавшие прибрежный песок. Мейсон не хотел сейчас вспоминать о том, какие отношения связывали его с Мэри, с Элизабет, с Вирджинией — все это было слишком болезненно. Однако, в конце концов надо было на что-то решаться, Мейсон вернулся в машину и направил ее к кафе «Красный заяц». Остановившись возле принадлежавшего Элизабет заведения, Мейсон долго не решался выйти из машины. Сделав еще несколько кругов по кварталу, где располагался «Красный заяц», он наконец понял, что если он не сделает этого сейчас, то потом объясняться с Бетти ему будет еще тяжелее.
Как всегда в предвечернее время кафе было полно посетителей. Мейсон быстро вошел в зал и, не обращая внимания на любопытные взгляды, которые бросала на него сидевшая за столиками публика, поспешил к Бетти.
Остановившись у стойки, за которой суетилась Бетти, Мейсон попытался приветливо улыбнуться ей. Однако вместо этого у него получилась какая-то кривая и не слишком убедительная улыбка.
Элизабет была занята у аппарата для варки кофе. Обернувшись, она смерила его холодным взглядом, и у Мейсона мелькнула мысль, что Бетти обо всем догадывается.
Но он попытался успокоить себя тем, что его отношения с Вирджинией Кристенсен закончены. Он пришел признаться во всем, и Бетти должна была его простить.
В зале кафе стоял шум: разговаривали люди, звенели бокалы, в углу за столиком кто-то громко объяснялся со своей девушкой, что еще раз напомнило Мейсону о цели его прихода сюда.
Когда Мейсон остановился у стойки, посетители потеряли к нему интерес и занялись собственными делами. В самом деле, кому какое может быть дело до того, что приятель хозяйки пришел к ней на работу поговорить о делах или просто переброситься парой ничего не значащих фраз.
Молодая официантка крутилась возле аппарата, разливавшего соки, и изредка бросала осторожные взгляды на хозяйку заведения.
Мейсону все это не понравилось — и то, как неприветливо официантка смотрела на него, и то, как холодна с ним Элизабет. Он думал, что Бетти сразу начнет расспрашивать его о работе, о том, как прошло сегодняшнее заседание суда, однако этого не происходило.
Необходимо было как-то начать разговор, который совсем не клеился, и Мейсон решил взять инициативу на себя:
— Элизабет, а где сейчас Винни? — нарочито беззаботно спросил он. — Я хотел бы сводить его куда-нибудь.
Она обернулась и зло посмотрела на Мейсона:
— Я увезла его в загородный лагерь, — холодно ответила она. — Пусть побудет там некоторое время. Думаю, что вам больше не стоит встречаться.
Мейсон понял, что предстоит действительно серьезный разговор, и решил собраться с мыслями, прежде, чем продолжать его.
Элизабет принялась перетирать бокал за бокалом, стоявшие на подносе возле стойки, хотя они и так сверкали хрустальным блеском. В ее движениях чувствовалась какая-то скованность, нервозность. Казалось, что она может сейчас своими тонкими руками раздавить стекло или того хуже — бросить стаканом в Мейсона. Она вся кипела, едва сдерживая свои чувства, едва сдерживая слова, которые вертелись у нее на языке. Она давно припасла их для Мейсона, только ждала удобного случая, чтобы разом высказать ему все наболевшее и таким образом подвести черту под их отношениями.
Она уже поняла, что между ними ничего не получится, и все ее надежды и помыслы, обращенные в совместное будущее, были напрасны.
Мейсон об этом еще не знал и даже не догадывался, хотя чувствовал себя сейчас весьма неуютно. По его коже пробегал странный холодок, который, наверное, всегда охватывает мужчину, когда ему предстоит решительное объяснение с любящей его женщиной.
Он поставил локти на стойку и, прикрыв руками лицо, долго молчал. Он боялся поднимать глаза, но боковым зрением все время наблюдал за движениями Элизабет, как бы подталкивая ее к тому, чтобы она как можно быстрее решилась на продолжение разговора.
Однажды взяв инициативу в свои руки, он почувствовал, как обжегся, и теперь не осмеливался произнести ни слова. Ему хотелось, чтобы поскорее наступила либо развязка, говорившая об окончательном завершении их отношений, либо примирение.
Однако несколько минут между ними царило напряженное, отчужденное и холодное молчание.
Так и не дождавшись от Элизабет возобновления разговора, он снова произнес:
— Сегодня я очень устал, Бетти. К сожалению, это судебное заседание я проиграл. Честно говоря, я чувствую себя, как побитая собака, а ты даже не хочешь улыбнуться мне. Ну, посмотри, как я улыбаюсь тебе.
Кислая усмешка на его лице отнюдь не свидетельствовала о теплых чувствах, которые он испытывает к Бетти, это была скорее неприятная и вымученная обязанность, что не могло укрыться от женщины. Мгновение спустя, он и сам это понял, а потому натужная улыбка исчезла с его лица, и он растерянно опустил голову.
Элизабет брезгливо поморщилась и с неприязнью посмотрела на Мейсона:
— Это ты называешь работой? — издевательски сказала она. — Да ты просто трахаешься со своей клиенткой.
Нервно теребя в руках бокал, она сделала какое-то неловкое движение и столкнулась с проходившей мимо официанткой. Бокал со звоном разлетелся на мелкие осколки, усыпав пол под ногами Бетти.
Но это было еще не все: официантка, которая несла в руках поднос, уставленный стаканами с соком, от толчка пошатнулась, и на пол посыпались еще несколько стаканов. По залу разнесся грохот и звон разбитого стекла, а официантка в ужасе закричала:
— Мисс Тимберлейн! Что вы делаете?
Однако, увидев обращенное к ней лицо хозяйки заведения, на котором красовалась гримаса злобы и ненависти, девушка тут же спохватилась и, торопливо поставив на стойку поднос с уцелевшими стаканами, схватила тряпку:
— Ничего-ничего, я сейчас уберу.
Дрожащими руками Элизабет закрыла лицо и отвернулась. Услышав, что в зале кафе воцарилась напряженная тишина, Мейсон обернулся. Все посетители притихли и, лишь изредка перешептываясь друг с другом, смотрели на хозяйку «Красного зайца» и ее приятеля. Почувствовав себя словно сидящим на скамье подсудимых, Мейсон густо покраснел и повернулся к Бетти:
— Может быть, мы продолжим наш разговор в каком-нибудь более подходящем месте, — нерешительно предложил он.
Едва не плача, она отмахнулась:
— Да отвяжись ты...
В следующее мгновение Бетти бросилась на кухню, и Мейсону не оставалось ничего другого, как последовать за ней.
Вбежав в открытую дверь, он увидел, как между плитами, уставленными дымящимися кастрюлями и кипящими маслом сковородками, бежала Элизабет. Она открыла застекленную дверь черного входа и выскочила во двор, туда, где обычно разгружались машины, привозившие продукты.
Мейсон бросился за ней. На улице уже начинало темнеть, и в пустом, плохо освещенном дворе кафе он увидел прижавшуюся к стене Элизабет. Она стояла, отвернувшись спиной и прикрыв руками лицо. Плечи ее вздрагивали.
Мейсон испытал по отношению к этой прекрасной женщине глубокую жалость. Ему хотелось как-то успокоить ее, ободрить, сказать какие-то теплые слова, но язык не поворачивался.
Он лишь осторожно прикоснулся к ее плечу, однако Элизабет резким движением сбросила с себя его руку.
— Послушай, Бетти... — нерешительно произнес он. Не оборачиваясь, она сквозь слезы сказала:
— Убирайся, Мейсон. Слышишь? Я не хочу тебя видеть. Нам не о чем разговаривать.
Мейсон попытался ее успокоить:
— Бетти, я хочу тебе все объяснить.
Она резко обернулась и, вспылив, закричала:
— Убирайся!
Мейсон болезненно поморщился:
— Но, может быть, нам стоит объясниться...
Она повернулась и, размазывая по щекам лившиеся из глаз слезы, выкрикнула:
— Какие объяснения могут быть после того, что произошло между тобой и этой шлюхой?!
С виновато-усталым видом Мейсон поднял руки:
— Ну, зачем ты так? Не надо называть ее шлюхой. Какой бы она ни была, она — моя клиентка, и я должен защищать ее.
Элизабет обвиняюще ткнула в него пальцем:
— Ты должен делать это в постели? — закричала она. — Ты мог бы найти для этого более удобное место, например, зал суда.
Мейсон еще пытался оправдываться, делая вид, что ничего серьезного между ним и Вирджинией Кристенсен не произошло:
— Ну, почему ты решила, что мы проводим с ней время в постели? — не слишком убедительно промямлил он. — С чего ты это взяла?
Элизабет сквозь слезы мстительно рассмеялась:
— Люди видели твою машину, стоящую возле ее дома у реки.
Мейсон пожал плечами:
— Но она — моя клиентка, и я должен был обсудить с ней подробности судебного заседания. Чтобы хорошо исполнять свои обязанности, я просто обязан общаться с ней.
Элизабет вытащила из кармана платья носовой платок и, вытирая слезы, спросила:
— А почему это обязательно должно было происходить у нее дома, а не в твоем офисе, например?
Мейсону нечего было возразить, и потому он постарался перевести разговор:
— Бетти, зачем ты слушаешь сплетни, которые разносят по городу досужие обыватели? Я могу понять этих людей, им слишком скучно живется, а потому они радуются любой подвернувшейся возможности посудачить на любую тему.
— Ты сейчас готов на любую ложь, лишь бы оправдаться, — обвинительным тоном сказала Элизабет. — У меня не было никакой необходимости слушать чьи-то сплетни, она сама сюда звонила.
У Мейсона глаза поползли на лоб:
— Что?!
— Да, — всхлипывая, ответила Бетти. — Она звонила сюда и искала тебя. Тебе этого мало?
Мейсон недоверчиво повел головой:
— И что она сказала?
Бетти махнула рукой и отвернулась:
— Ей ничего особенного и не нужно было говорить. Все стало понятно по ее голосу, когда она называла твое имя. Я все поняла. Или ты думаешь, что я несмышленая девочка? Мне все абсолютно ясно.
Мейсон еще пытался бодриться:
— Бетти, но это же ничего не значит! Ты уже начинаешь фантазировать. Какая разница, каким тоном Вирджиния произносила мое имя?
Элизабет вскинула голову и посмотрела на Мейсона с такой ненавистью, что он поежился:
— Что она с тобой сделала? — сказала Бетти. — Откуда у тебя эти пятна на шее и следы ногтей на плечах? Ты думаешь, что я ничего не вижу? Ошибаешься. А где ты поранил спину? Что это такое?
Слова Элизабет совершенно сразили Мейсона. Он растерянно топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу. Никаких слов для оправдания у него сейчас не было.
— Ну, что же ты молчишь? — снова спросила Бетти. — А я-то надеялась на то, что мы сможем быть с тобой счастливы. Что нам мешало? Мы успели провести вместе несколько счастливых дней, и думала, что все постепенно наладится. Разве это было так трудно? Я ведь не просила тебя непременно решать все сразу. Я ничего от тебя не добивалась, я надеялась, что ты сам сможешь понять, как я к тебе отношусь, и сделаешь правильные выводы. А вместо этого я получила плевок в лицо.
Мейсон поморщился:
— Ну, зачем ты так? — жалобно произнес он.
— Да! — нервно выкрикнула она. — Это именно так и называется — плевок в лицо. Ты занимался этим на виду у всего города, ты забыл, что мы живем в маленьком Бриджпорте, а не в Лос-Анджелесе, где людям абсолютно безразлично, что происходит друг с другом, и где всем наплевать на соседа за стеной. Наверное, там или где-нибудь в Нью-Йорке ты мог бы совершенно спокойно предаваться своим шалостям, рассчитывая, что об этом никому не станет известно. А здесь все обо всех знают. Ты даже не представляешь, как мне тяжело каждый день выслушивать рассказы о твоих похождениях. Да, я — тебе не жена, не законная супруга, но это не значит, что меня можно вот так холодно и расчетливо оскорблять, при этом делая вид, что ничего не происходит. Я — тоже человек, я — женщина, которая тебя любит...
Она вдруг осеклась и несколько мгновений помолчала:
— Любила... — наконец, выговорила она. Мейсон устало потер глаза:
— Бетти, послушай... Я, конечно, виноват, но поверь — то, что произошло между мной и Вирджинией, не имеет к тебе никакого отношения. Это касается только меня. Ты не должна так сильно переживать по этому поводу.
Бетти едва не задохнулась от злости:
— И ты еще смеешь говорить мне такое! — воскликнула она. — Разве я давала тебе повод для подобного отношения?
Мейсон растерянно развел руками:
— Но я...
Она не дала ему возможности оправдаться:
— Я больше не хочу видеть тебя в своем доме! — закричала Элизабет. — Убирайся, ты мне больше не нужен!
— Но я думал, что... — промямлил Мейсон. Она холодно сверкнула глазами:
— Раньше нужно было думать, сейчас уже поздно.
— Мы могли бы... — все еще пытался спасти ситуацию Мейсон.
Она замахнулась, чтобы нанести ему пощечину, однако затем, внезапно передумав, опустила руку:
— Да, мы могли бы. Только для этого не надо было с ней трахаться, — резко выкрикнула она.
Мейсон с ужасом увидел, что слезы, еще несколько минут назад заливавшие глаза Элизабет, высохли, и что теперь кроме злобы и ненависти к нему в глазах у нее ничего нет. Он действительно оскорбил ее чувства, убил в ней надежду.
Опустив голову, Мейсон мучительно пытался собраться с мыслями, стараясь понять, как поступить, как хотя бы восстановить мир. Однако в его голове стучала одна единственная мысль — ты ей не нужен, ты должен уйти.
Посчитав разговор законченным, Элизабет развернулась и, хлопнув дверью черного хода, исчезла в кафе. У Мейсона не оставалось другого выхода, как только смириться с ее словами и уйти. Разумеется, через кухню и кафе выходить на другую сторону улицы было в его положении, по меньшей мере, неразумно, а потому Мейсон поплелся через задний двор мимо мусорных баков и использованных картонных ящиков. Выйдя на улицу, он даже обрадовался, что все произошло так, как произошло. Это было странно, непонятно, но получалось именно так — Мейсон был рад тому, что их отношения с Элизабет закончились. Рано или поздно они должны были завершиться чем-то подобным, потому что любви по отношению к ней он не испытывал.
Элизабет Тимберлейн не была той женщиной, с которой он собирался связывать свою судьбу. И дело тут было вовсе даже не во внезапно возникшем романе Мейсона с Вирджинией. Он ясно отдавал себе отчет в том, что у его отношений с Элизабет нет будущего. Это была просто какая-то дань ностальгическим воспоминаниям о юности и, возможно, таким образом Мейсон просто пытался оправдаться перед самим собой. К тому же, он с трудом мог представить себе свою семейную жизнь в Бриджпорте, где у него, кроме Элизабет, никого больше не было. Планы семейной жизни он строил лишь тогда, когда полюбил Мэри...
Окончательно запутавшись в своих мыслях и раздумьях, Мейсон махнул рукой и постарался поскорее забыть об этом неприятном разговоре. Слава Богу, все позади, и теперь у него была возможность определиться и в своих отношениях с Вирджинией. Кроме того, ее дом был единственным, куда Мейсон мог теперь пойти. Еще несколько часов назад он считал, что порвал с Вирджинией навсегда, однако страстная любовь не могла закончиться так просто.
Сейчас у него был повод появиться в доме Вирджинии — ведь именно она звонила в кафе Бетти, разыскивая его. И сейчас Мейсон считал себя вправе появиться в доме Вирджинии для окончательного выяснения отношений с ней.
Он летел по городу, не разбирая сигналов светофоров, обгоняя быстро мчавшиеся машины. Он ругался вслух, ругал самого себя, Бетти, Вирджинию, Терренса Мессину, судью Флоренс Кингстон и особенно этого богатого старика — свидетеля обвинения Джозефа Макинтайра.
Мейсону казалось, что весь мир ополчился против него, как будто все поставили себе целью испортить ему жизнь.
Каждый новый день вместе с неиспытанной прежде радостью приносил ему и новые, еще более глубокие разочарования. И это было невыносимо... Не жалея протекторов, Мейсон резко нажал на педаль тормоза, остановив машину возле дома Вирджинии. Автомобиль повело юзом, и, даже не дожидаясь, пока машина окончательно остановится, Мейсон выскочил на тротуар. Он бежал по гулкому дощатому настилу, и ему казалось, что только его шаги звучат в затихшем вечернем городе.
Он буквально ворвался в дом своей клиентки и закричал во все горло:
— Вирджиния, Вирджиния, где ты?!
Облаченная в белый шелковый халат, она спокойно вышла из своей спальни на галерею второго этажа и Мейсон прочитал в ее глазах холодное спокойствие:
— Я знала, что ты придешь сюда.
Не пытаясь сдерживаться, Мейсон закричал:
— Ты звонила Бетти!
Вирджиния пожала плечами:
— Ну и что?
Из горла Мейсона вырвался какой-то клокочущий звук и он резко взмахнул рукой:
— Что ты ей сказала?
Вирджиния снова пожала плечами так, как будто и на самом деле ничего тревожного не произошло:
— А что я ей могла сказать? Разве это имеет сейчас какое-нибудь значение?
— Имеет! — рявкнул он.
Она спокойно смотрела ему в глаза, но губы ее постепенно кривились в злобной усмешке:
— Да, я звонила ей, — наконец мстительно ответила она. — А как ты думал, Мейсон? Я тоже имею на тебя право. Нам, между прочим, было о чем поговорить.
Мейсон ожидал всего, чего угодно, но только не этого. Он не верил в то, что Вирджиния начнет издеваться над ним и вести себя так вызывающе.
Он стал медленно подниматься к ней по лестнице, ведущей на второй этаж. Вирджиния осторожно, шаг за шагом, отступала и, наконец, остановилась в дверях спальни:
— Как ты думаешь, Мейсон, что я могла ей сказать? — жестко проговорила она, не сводя с него пристального взгляда. — Я, например, могла дать ей добрый совет. Ведь твоя ненаглядная Элизабет даже не подозревает, чего ты на самом деле хочешь. Только мне известно, что тебя возбуждает. Вы с ней, наверное, и переспать-то как следует не могли.
Пока Мейсон подходил к ней все ближе и ближе, она, не спеша, продолжала говорить:
— А может быть, я сказала ей, что между нами все кончено. Ты не допускаешь мысли об этом, Мейсон? Я вполне могла обрадовать ее — ведь еще сегодня днем ты утверждал, что между нами все кончено, и мне больше не на что надеяться.
Когда Мейсон разъяренно сверкнул глазами, она не выдержала и спиной попятилась в спальню. Осознав, что ее слова вызвали у него ненависть, Вирджиния растерянно оглянулась по сторонам, словно опасаясь, что Мейсон сейчас набросится на нее.
Медленно подступив к ней, он и на самом деле схватил Вирджинию за плечи и, вложив в свое движение всю испытываемую им злость, сильно толкнул ее. Вирджиния не удержалась и упала на пол. Мейсон тут же начал укорять себя за свою несдержанность, ему показалось, что он причинил ей сильную боль, и она не сможет подняться. Однако, приподнявшись на локтях, Вирджиния с какой-то абсолютно необъяснимой нежностью посмотрела на Мейсона:
— Вот видишь, как это легко у тебя получается, — тихо сказала она, не отрывая от него влюбленного взгляда. — Теперь ты понял меня. Я знала, что мы понимаем друг друга — я тоже этого хотела.
Медленно развязав узел на поясе, стягивавшем полы халата, Вирджиния раздвинула ноги. Легкая шелковая материя соскользнула с ее тела в стороны, обнажив полную высокую грудь. Не сводя взгляда с Мейсона, Вирджиния провела по груди руками, немного приподняв соски.
Мейсон, как завороженный, смотрел на это обнаженное тело. Она, безусловно, была великолепна. Ее большие груди с розовато-коричневыми сосками могли свести с ума кого угодно; бархатная нежная кожа ее живота и груди манила и привлекала Мейсона к себе; волнообразные формы ее тела, казалось, излучали непреодолимый соблазн роскошной красоты.
Она смотрела на Мейсона со сладострастной улыбкой, ее розовые влажные губы едва заметно вздрагивали. Мейсон замер в каком-то оцепенении, убаюкиваемый все нараставшим биением собственного сердца. Ее красота заворожила его, наполняя каким-то сладостным ощущением тепла. Злоба и ненависть таяли, как персик во рту, и, почувствовав это, Вирджиния вдруг широко улыбнулась милой нежной улыбкой.
Ее нескрываемая страсть покорила Мейсона. Не в силах стряхнуть с себя оцепенение, он опустил руки и, тяжело дыша, смотрел на нее.
Блеск ее больших голубых глаз будоражил ему душу, сердце бессильно замирало, все его тело начало содрогаться от нетерпения, желания, радости — так неожиданно все произошло.
Мейсон растерялся, не зная, что делать, о чем говорить. А она смотрела на него с глубоким сексуальным опьянением, зрачки ее расширились и излучали силу, пронизывавшую ему сердце. Мейсон млел от одуряющего сладострастия. Казалось, что и она не меньше его упивается безмолвием, так внезапно сменившим грубость и злобу. Под его пристальным взглядом ее тело начало дрожать. Время от времени колени и бедра Вирджинии судорожно подергивались. Совершенно безотчетно Мейсон шагнул ей навстречу и, тяжело дыша, остановился у нее в ногах.
Словно понимая, какую она имеет над ним власть, Вирджиния медленно приподняла руку и, широко открыв влажные губы, сунула в рот палец. Сделав несколько откровенно возбуждающих движений, она медленно вытащила мокрый палец изо рта и провела им по своей нежной шее ниже, туда, где соблазнительно трепетали ее полные груди.
Оставляя за собой на нежной бархатистой коже влажный след, палец медленно двигался по груди, затем ниже к животу... Мейсон смотрел на ее движения в возбужденном оцепенении.
Ему ни о чем не хотелось говорить, казалось, что малейший звук может разрушить это безумное возбуждающее очарование.
Вирджиния искоса смотрела ему в лицо, склонив голову на бок. Ее глаза блестели и все больше воспламеняли Мейсона. Ему вдруг показалось, что сердце его останавливается, и он начинает подниматься к небесам.
Едва слышно шурша, полы халата окончательно разъехались, и Мейсон увидел прикрывающие ее лоно черные кружевные трусики. Неотрывно глядя на него, Вирджиния провела пальцем по животу и запустила руку под край трусиков.
Он едва заметно вздрогнул, почувствовав, что сейчас начнется самое невыносимое. Похоже, именно об этом говорил Джозеф Макинтайр, рассказывая на сегодняшнем судебном заседании о своей интимной жизни с Вирджинией Кристенсен.
Она целиком и полностью завладела им, управляя им по своему желанию. Мраморная белизна ее тела манила и притягивала Мейсона, но сейчас все его внимание было сосредоточено на ее руке, едва заметно вздрагивавшей под черным кружевным бельем. Мелкая сеточка ткани не могла скрыть маленький треугольник темных волос на ее лобке.
Мейсон почувствовал, что ему непреодолимо хочется ощутить руками это нежное тело, в сладострастной истоме приникнуть к нему и сполна насладиться им.
Женщина смотрела на него в сексуальном опьянении, глаза ее подернулись сладострастной поволокой и в то же время иногда в них проскакивали озорные искорки.
Мейсон не выдержал этого зрелища и, попытавшись перебороть себя, резко отвернулся, сжав руками виски. Он пытался запретить себе смотреть на этот мраморной белизны живот со вдавленным пупком, мягкий, как подушка из нежного атласа. Больше всего на свете Мейсону хотелось сейчас положить на него голову, закрыть глаза и забыть обо всем земном в сладостном сне.
Мелкие капли пота увлажняли кожу женщины, придавали ей свежесть и какую-то необычайную привлекательность. Лицо Вирджинии пылало, яркий румянец залил ее щеки, глаза сверкали, рот приоткрылся — секунда, и Мейсон был бы возле нее. Он все еще пытался совладать со своими чувствами и заставить себя уйти, однако ноги не двигались, а кровь стучала в висках, вызывая головную боль.
Не давая ему опомниться, Вирджиния глубоко вздохнула, сладострастно закатила глаза и застонала.
Потом она откинулась на спину и принялась другой рукой одновременно ласкать себе грудь. Мейсон, хотя и стоял отвернувшись, всем телом ощущал каждое ее движение, каждый ее стон и вздох передавался ему, словно впитываясь через кожу.
Наконец Мейсон не выдержал и опустил руки. Капитулировав перед Вирджинией, он стал медленно расстегивать пуговицы пиджака, освобождаясь от ненужной уже одежды. Спустя несколько мгновений он уже снимал с себя рубашку и галстук...
Колени его дрожали, когда он повернулся к Вирджинии и, опустившись на пол, стал медленно наклоняться над ней.
Дрожа всем телом от переполнявшей его страсти, Мейсон поцеловал Вирджинию в полуоткрытые губы. Их языки слились в поцелуе. Его руки принялись нежно ласкать тело Вирджинии, которое отвечало на каждое его прикосновение то дрожью, то резкими ответными движениями.
Обхватив рукой тонкую гибкую талию, Мейсон прижал к себе ее мягкий живот. Почувствовав его близость, Вирджиния все плотнее и плотнее прижималась к Мейсону, словно предлагая ему свое тело.
Ее правая рука продолжала все активнее и активнее массировать лобок и то, что было расположено чуть ниже его.
Мейсон буквально глотал ее поцелуи, овладевая ее обнаженным телом.
Не давая его губам оторваться от своих, Вирджиния вдруг высвободила руки и, извиваясь всем телом, поползла под кровать. Мейсон следовал за ней, опираясь на руки и колени. Все это сопровождалось протяжными глубокими стонами, которые перерастали в исступленное рычание.
Обняв одной рукой Мейсона за шею, другой Вирджиния шарила под кроватью. Наконец она что-то нашла и медленно, будто боялась испугать мужчину, будто боялась нарушить то, что между ними происходило, вытащила руку.
Хотя у Мейсона были закрыты глаза, он почувствовал это едва заметное движение. Приподняв веки, он тут же схватил руку Вирджинии за запястье.
Она сжимала в ладони блестящие никелированные наручники и, увидев их, Мейсон задрожал всем телом. Он уже знал, что его ожидает. Соблазнительно улыбаясь, она приподняла руку и тряхнула наручниками перед его лицом. Раздался едва слышный металлический звон, и Мейсон, словно отгоняя наваждение, тряхнул головой.
Оторвавшись от губ Вирджинии, он яростно сверкнул глазами и с нажимом произнес:
— Давай поиграем в другую игру.
Прижав женщину к полу, Мейсон вырвал из ее пальцев стальной браслет и сомкнул его на запястье правой руки Вирджинии. Она судорожно извивалась, пытаясь вырваться из его тесных объятий.
Но мужчина был сильнее — он прижал Вирджинию спиной к покрытому лаком паркету, защелкнул браслет и повернул женщину на бок.
Она неожиданно засмеялась, как будто именно этого и ожидала от Мейсона. Резко повернув ее на живот, он обхватил стальной цепочкой наручников ножку тяжелой кровати и сомкнул второй браслет на запястье левой руки Вирджинии. Сейчас она оказалась прикованной к кровати.
Мейсон решил, что настало время вновь стать мужчиной, стать хозяином положения. Возбужденно хрипя, он сорвал с Вирджинии черные кружевные трусики, широко раздвинул ей ноги и стал торопливо расстегивать ремень на своих брюках.
Расстегнув молнию, он даже не удосужился снять брюки и, обнажив свою мужскую плоть, вонзил ее в женщину, которая продолжала судорожно извиваться.
Она несколько раз пыталась укусить его за руку, резко вскидывая голову, однако Мейсон уже добился того, чего хотел, и теперь ему оставалось только довести это до конца.
Он грубо и жестоко насиловал ее. Вирджиния была сейчас лишь инструментом в его руках. Никогда прежде он не замечал за собой такого желания доминировать, покорить партнершу. Это Вирджиния своей неуемной страстью, своими издевательствами и насмешками довела его до такого.
Возможно, она поняла, что в этот момент лучше покориться Мейсону, что сейчас — он победитель. В любом случае вырваться она не могла, и Мейсон грубо овладел ею, вкладывая в этот акт всю свою злость, всю силу своего негодования, презрения и ненависти, которые накопились в его душе за все время их странного романа.
Насилуя Вирджинию, он явственно вспоминал то, как она властвовала над ним и подчиняла своим желаниям. Он словно мстил ей за всех мужчин, которые прежде оказывались в ее власти. Это был грубый и злобный акт, в котором наслаждение было перемешено с болью и ненавистью.
Наконец, хрипло зарычав, Мейсон почувствовал, что не может больше сдерживаться, и завершил акт, в изнеможении упав лицом ей на спину. Она уже не извивалась, не пыталась сопротивляться, а только тихо постанывала. Ему показалось, что он, наконец, добился своего, что теперь он властвует над Вирджинией, что он в силах справиться со своими чувствами и может перебороть себя. Однако это длилось недолго. Как ни странно, но вдруг Мейсон заподозрил, что она даже испытала удовольствие от этой животной близости:
— Ну, что? — грубо проговорил он, застегивая брюки.
Она медленно повернула к нему лицо, и Мейсон в ужасе отшатнулся.
На лице Вирджинии была блаженная улыбка. Мейсону даже показалось, что она смотрит на него с благодарностью. Он с ужасом взглянул на ее окровавленные запястья, перетянутые наручниками. Очевидно, она испытывала настоящую боль от впившегося в кожу металла.
Отвернувшись, Вирджиния демонстративно слизнула кровь со своей руки, при этом она издала глубокий, протяжный стон, но это был стон не боли, а блаженства. Он попытался что-то сказать, однако Вирджиния опередила его:
— Если бы все мужчины были такие робкие и нерешительные, каким ты был прежде, — с блаженной улыбкой сказала она, — то женщинам пришлось бы жить с собаками. Я всегда мечтала отдаться настоящим животным страстям и наслаждениям.
Мейсон потрясенно отшатнулся:
— Ты этого от меня и хотела? — едва слышно произнес он.
Она негромко рассмеялась:
— Ведь тебе хотелось схватить меня и растерзать? — словно угадав его мысли, спросила она. — А я хотела отдаться тебе именно такому. Я хотела, чтобы ты в животном порыве страсти схватил меня, как вещь, и, безобразно распяв, овладел моей плотью исступленно, безумно, бесчувственно.
Он мотал головой, будто отказываясь слышать ее слова:
— Нет... Нет...
— Для многих это оскорбление, — продолжала она, — а я хотела отдаться тебе именно так.
Ничего не говоря. Мейсон медленно поднялся, застегнул брюки, накинул рубашку, пиджак и, трясущимися руками застегиваясь, как лунатик, вышел из спальни.
Он медленно спускался по лестнице на первый этаж. Даже не оглянувшись, он вышел из дома и остановился на дощатом причале.
Склонившись над рекой, Мейсон долго глядел на темную воду. Потом, зачерпнув ее пригоршней, плеснул себе в лицо.
Холодная вода немного отрезвила его. Как будто только сейчас вспомнив о том, что осталось в спальне, он оглянулся — там было темно и тихо. Немного поколебавшись, он все-таки решил вернуться. На ходу вытирая мокрое лицо, он прошел через холл первого этажа и поднялся по лестнице в спальню.
— Где ключ? — спросил он у Вирджинии, которая по-прежнему лежала на полу со скованными наручниками руками.
Она ничего не ответила, и Мейсону пришлось самому шарить в тумбочке, стоявшей у изголовья кровати, чтобы найти ключ от наручников.
Наконец, среди завалов косметики, каких-то тюбиков, флакончиков и коробочек он обнаружил ключ и, наклонившись над Вирджинией, расстегнул стальные браслеты. Она, казалось, не обращала на него внимания. Лежа на полу с закрытыми глазами, Вирджиния счастливо улыбалась. Всем телом содрогнувшись от этого зрелища, Мейсон брезгливо швырнул ключ на пол и, не оборачиваясь, решительно вышел из спальни. На сей раз он быстро прошел через холл и, покинув дом, уселся в машину. С мрачной решимостью повернув ключ в замке зажигания, он медленно отъехал от плавучего дома и, набирая скорость, повел машину к центру города.
В первый момент после этой грубой и насильственной близости с Вирджинией ему казалось, что он пересилил себя, преодолел эту порочную и греховную страсть. Однако он ошибался — победа все-таки осталась за Вирджинией. Это именно она сделала так, что он полностью потерял контроль над своими чувствами и эмоциями и набросился на нее, как животное, в очередной раз подтверждая ее слова.
Мейсон думал, что отомстит ей, грубо и исступленно надругавшись над ее телом, однако оказалось, что это лишь доставило ей удовольствие. Она все тонко рассчитала, своим поведением она довела Мейсона до исступления, заставив его потерять голову и отдаться во власть инстинктов. Он даже не осознавал, что делает, а делал он, как в конце концов выяснилось, именно то, чего хотелось самой Вирджинии.
Мейсон не хотел думать об этом, но мысли сами лезли ему в голову:
— Дурак, дурак, — упрямо повторял он сам себе, — ты исполнил все ее прихоти, ты вел себя, как скотина, ты даже не мог допустить мысли о том, что ей это приятно, а она вертела тобой, как игрушкой. Тряпка!
Ругая сам себя, он остановил машину у ближайшего же бара, и резко хлопнув дверью, направился в заведение.
Единственное, что сейчас могло помочь ему — это хорошая порция виски.
Он так давно не пил, что первый большой глоток «Джека Дэниелса» обжег ему горло. Едва не поперхнувшись, Мейсон закашлялся, но сейчас нельзя было останавливаться, и Мейсон залпом допил стакан до конца.
— Еще двойной, — сказал он бармену, придвигая ему по стойке пустой стакан.
Потный толстяк в мокрой рубашке с недоумением посмотрел на явно слишком возбужденного посетителя, но, не говоря ни слова, до краев наполнил стакан густой темно-коричневой жидкостью.
Сделав несколько глотков, Мейсон обреченно опустил голову и прикрыл глаза. Разливавшаяся по жилам приятная слабость приносила облегчение и позволяла забыть о том, что произошло несколько минут назад. Постепенно охватившее его тепло заставило Мейсона забыть о только что испытанном унижении и целиком отдаться во власть давнего приятеля — алкоголя.
Вскоре он захмелел и, пьяно покачиваясь из стороны в сторону, стал едва слышно бормотать:
— Вирджиния, какая же ты сука... Сука... Как я ненавижу тебя... Но я доведу твое дело до конца.

0


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Санта Барбара - 3. Генри Крейн, Александра Полстон. Книга 1.