www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Ка Ина

Сообщений 61 страница 78 из 78

61

Глава 22

Бенито помахал рукой отъезжающей лодке. В ней было не так-то много места, и ему пришлось остаться. Но он не огорчался: «рыженькая» тоже осталась в поселке. Он не сомневался, что вчерашнее выступление произвело на нее должное впечатление, и собирался сегодня пожать лавры своего вчерашнего успеха. Откуда ему было знать, что Жанет совсем не понравились его пение и танцы. Она призналась Мирейе и Паучи, что ее «едва не стошнило от всего этого безобразия». Зато таланты Бенито пленили Паучи, она отдала должное и его мастерству, и искусству. Бенито оттащил мотор в кусты — там он будет в безопасности — и, довольный, побежал в поселок.
Мотор, ради которого Рикардо просил лодку, мотор — единственное достояние Рикардо, — тоже был оставлен на берегу...
В Сан-Игнасио царило оживление. Не все туристы пожелали ехать в индейский поселок. Оставшихся кормили завтраком, и развлекал их Гаэтано.
Дейзи, Лола, Инграсия, Мирейя и Тибисай занимались стряпней. Дейзи кокетливо жаловалась, что атлет выжал из нее все. соки, дразня Лолу, которая в эту ночь осталась без клиента и обещала себе наверстать упущенное сегодня. Работы было много. Еще бы, приготовить обед на такое количество людей! Женщины чистили, резали, жарили, месили, раскатывали, и из кухни текли аппетитнейшие запахи, обволакивая счастливый поселок.
Женщинам на кухне была нужна и мужская помощь, и тут им вполне мог пригодиться падре. Но его и след простыл.
— Странный у нас человек падре, — ворчала Инграсия. — Как пиво и водку пить да с туристами плясать, он тут как тут, а как дело делать, его не
сыщешь...
Но у падре было свое дело, он отправился навестить Ингрид, которая тоже не поехала на экскурсию. Проходя, он видел, что девушка сидела и разговаривала с сержантом Гарсией. Но вот чем кончился их таинственный разговор? Теперь падре хотел узнать, выдала его эта приезжая красотка или нет. И если выдала... Лицо падре словно окаменело, и кулаки у него сжимались.
Он вошел к Ингрид без стука. Ингрид уже не выглядела такой испуганной, и это еще больше насторожило Галависа.
— Что тебе нужно? — осведомилась Ингрид. — Мне некогда, уходи.
—  Хочу узнать, выдала ты меня или нет, — мягко ответил Галавис.
— Не выдала и не собираюсь.
Похоже, что Ингрид сказала правду, и падре тут же успокоился.
—  Я знаю, что ты хорошая девочка, — сказал он, жадно обнимая взглядом ее пышную грудь, ши¬рокие бедра, всю ее невысокую, крепко сбитую фигурку.
Он так стосковался по женщине. Воздержание было не в характере Круса Галависа, а его отношения с Мирейей были просто мукой. А тут... Эта соблазнительная женщина с пухлым ртом и большими голубыми глазами была целиком в его власти... И...
— А ты правда хочешь, чтобы я ушел? — лицо Гкггависа приближалось к лицу Ингрид. — Я ведь знаю, что нет, обманщица! — Жадные губы падре уже впились в полуоткрытый рот Ингрид, и на миг все поплыло у нее перед глазами.
— Теперь ты видишь, твой ротик создан только для поцелуев, а не для того, чтобы выдавать кого-то, — говорил Галавис, лаская Ингрид, — тебе ведь нравится это приключение. Опасное приключение с мужчиной, о котором ты ничего не знаешь...
Ингрид уже отвечала на поцелуи. Она не могла не отдать должное страстности этого мужчины, и кто знает, как далеко бы зашло дело, если бы не Мирейя. Она громко звала: «Падре! Падре!» Она уже стояла возле двери, и падре вышел на ее зов. Мирейя была просто ошеломлена.
— Вы вышли оттуда, где спит Ингрид? — спросила она.
Находчивости Галавису было не занимать.
— У Ингрид захлопнулась дверь, и она попросила ее открыть. Что тут особенного? Пошли-ка на улицу, здесь страшная жара!
Падре действительно был весь в испарине, но
вот от жары ли?
Теперь Мирейя твердо знала, что Ингрид очень дурная женщина. А что же сказать о падре, ее добром и святом падре?..

Пуэкали, вождь индейского селения, был рад гостям. Он любил человека с реки, человек с реки был хорошим. И его женщина, по имени Каталина,
нравилась Пуэкали.
— Мое племя и я очень скучали по тебе, — сказал Рикардо Пуэкали. — Давненько ты не заглядывал в наши края.
— Вез лодки мне тяжело передвигаться по сельве, — сказал Рикардо. — Сейчас мы привезли тебе туристов, они приехали познакомиться с тобой и твоими людьми.
Пуэкали добродушно улыбался, глядя на приезжих, — пусть познакомятся, он ничего не имеет против, тем более если они приехали вместе с лодочником.
Каталина тоже подошла поздороваться с вождем, она хранила о нем самые лучшие воспоминания, в трудную минуту он очень помог им, и если бы не он, как знать, что было бы...
—  Будьте как дома, ты и твои гости, — сказал ей Пуэкали.
Каталина, улыбнувшись, побежала к туристам, а Пуэкали смотрел ей вслед пристальным и даже испуганным взглядом. Никогда Рикардо не видел у индейца такого напряженного лица и встревоженно спросил:
— Что с тобой, Пуэкали?
—  Кто заколдовал твою женщину? — спросил индеец. — За ней неотступно следует мертвый. Он хочет забрать ее с собой.
—  Я ничего такого не вижу, — попытался воз¬разить Рикардо. — Она счастлива, весела, даже излишне весела все последнее время, — с неволь¬ной горечью проговорил он, глядя на смеющуюся Каталину, которая что-то объясняла туристам.
—  Ты человек сельвы, Леон, и не смейся над тем, что видит и знает Пуэкали.
—  Я никогда не смеюсь над друзьями. Просто я ничего не замечаю. По-моему, у нее много сил и она хорошо себя чувствует.
— Твоя женщина почти мертва, Леон. Она ни¬чего не знает о мертвеце, но я его вижу. Это сильное колдовство, очень сильное. Береги свою женщину, лодочник, береги хорошенько...

Манинья была довольна: ее люди намывали ей каждый день немало золота. Меньше всех намывал Гараньон. Она отняла у него глаз и подарила ко¬жаный наглазник, а он служил ей и всегда бунто¬вал. Работал на Манинью и крал ее золото. Мани¬нья знала об этом. Украденное золото она выиг¬рывала у Шраньона в кости. Не было равной Ма-нинье в этой игре. Да и в других играх тоже. А вот Пугалу, что служила ей верой и правдой, Манинья решила купить новое платье. Эта женщина заслу¬живала подарок. И Манинья послала Такупая в лавку за платьем. Такупай взял с собой и Пугало. Такупай медленно шел по поселку. Туристы, увидев статного старика индейца в белой рубахе, с бусами на шее, бросились фотографировать его. Экзотика! Ах, какая экзотика! И рядом с ним такая странная женщина!
Но Такупай не захотел сниматься. — Чужаки хотели лишить нас души, — жало¬вался он, прибежав домой, Манинье. — А Пугало плакала и кричала, она очень испугалась.
Манинья грозно нахмурила брови: посягать на ее людей никто не имел права. Но она еще разбе¬рется с Фернандо. А с обманщиком Леоном она уже разобралась: его мотор, оставленный в кустах на реке, приволок Мисаэль и положил на дворе у Маниньи...

А вот уж кто ни в чем не мог разобраться, так это Антонио. Он сам запутал этот клубок и теперь никак не мог его распутать. Дело привязывало его к Жанет, а душа и тело привязывали к Лус Кларите. Без Жанет им было не обойтись, туристы были ее заслугой, и она работала не покладая рук, так что Антонио всячески старался помириться с ней. При каждом удобном случае он обнимал Жанет, уверял, что очень ее любит. Но от Лус Клариты он тоже не мог отказаться. Жанет только фыркала на признания своего жениха. Она пре¬красно видела, что Антонио, как магнитом, тянет к замарашке, и отыгрывалась на Лус Кларите, по¬мыкая ею как нерадивой служанкой, благо из-за туристов работы было невпроворот.
Но и Лус Кларита не оставалась в долгу. Стоило Антонио подойти к ней с нежностями, как она тре¬бовала, чтобы он немедленно сообщил Жанет правду. Ведь он любит ее, Лус Клариту!
— Да, — соглашался Антонио.
Значит, пускай его невеста знает, что происхо¬дит на самом деле.
—  Я все скажу, как только уедут туристы, — пообещал Лус Кларите Антонио. - Сама пойми, сейчас не до разговоров.
Но женщины не могут такого понять, не Поняла и Лус Кларита. Обе женщины сердились на Анто¬нио, а он и сам не знал, что ему делать и как поступить...
На склоне дня вернулись переполненные впе¬чатлениями туристы. Они были очень довольны проведенным в индейском поселке днем. От за¬втрашнего дня они ожидали еще больших чудес.
А сейчас были голодны как волки, и вкусные за¬пахи, что носились над поселком, кружили им го¬ловы.
Каталина рассчиталась с Рикардо: доллар в дол¬лар ровно двадцать пять процентов. Проходя мимо Бенито, который встречал их на пристани, она на¬помнила:
— Сегодня вечером ты опять поешь, Бенито!
Тот улыбнулся, кивнул, но Рикардо сразу уви¬дел, что на Бенито лица нет. Он вопросительно посмотрел на своего подручного.
— Мотор, — пролепетал Бенито, — мотор...
—  Та-ак, — сообразил Рикардо, — я оставил тебя здесь, и ты не мог присмотреть за мотором...

Фернандо слушал восторженные отзывы турис¬тов. Они хвалили изумительную природу, славных и добрых индейцев, восхищались замечательным проводником Леоном, чуткой умницей Каталиной, и в нем загорелась не радость, а злость. Чего греха таить, он ревновал Каталину к лодочнику, и чем дальше, тем больше. И когда Каталина, усталая, но улыбающаяся, подошла к нему, он, вместо того чтобы порадоваться вместе с ней, сказал началь¬ственным тоном:
— На следующую экскурсию я поеду сам. Одно¬образие вредно.
Каталина только плечами пожала: ей не хвата¬ло только раздражения и ревности Фернандо. Ну и Бог с ним! Она махнула рукой и пошла переодеваться.                 

Манинья выясняла отношения с Гараньоном — ей не нравилось, что тот приносит так мало золо¬та, — когда на пороге появился мрачный Рикардо и с тихой яростью сказал:
—  Отдай мой мотор, воровка!
Здесь предстояло выяснение отношений посе¬рьезнее. Манинья величественно выпрямилась.
— Позволь мне заткнуть ему рот раз и навсег¬да, — вступил в разговор Гараньон.
Как ему хотелось стереть в порошок этого ло¬дочника! Он просто дрожал от нетерпения, дожи¬даясь одного слова, одного жеста Маниньи...
—  Уходи, Гараньон, — распорядилась Мани¬нья, — и считай, что золото, которое ты украл у меня, я тебе подарила.
Исподлобья взглянув на лодочника, Гараньон ушел. Он ненавидел его...
А Рикардо удобно уселся в кресле, ясно пока¬зывая, что не двинется с места до тех пор, пока не получит то, за чем пришел.
—  Манинья не привыкла, чтобы ее называли воровкой, — начала Манинья долгое объяснение.
— А я привык называть вещи своими именами. Манинья поднесла ему чашу с александрино, и Рикардо взял ее.
—  С чего ты решил, что мотор у меня? Разве ты не отвез его к индейцам?
Рикардо не собирался церемониться с этой ведьмой, ему было не до разговоров.
—    Я   переверну   весь   твой   дом,   перебью людей! — сказал он угрожающе. — Лучше верни мотор по-хорошему!
Но Манинья была не из тех, на кого действуют угрозы, она улыбнулась, но невесело.
—  Хотела бы я посмотреть, как ты возьмешь его по-плохому... Зачем ты меня обманул, Леон? Я дала тебе лодку не для того, чтобы ты возил на ней туристов вместе с Мирандой.
— Мне нужны деньги.
— А тебе не кажется, что со мной нужно поде¬литься? Лодка-то принадлежит мне.
—  Сколько ты хочешь?
— Все!
— Все?! Ну и наглость! Ведьма переходит все границы!
Но Рикардо не собирался потакать ей. Он пил и пил александрино, и гнев все тяжелел и тяжелел в нем.
— Ты воровка!
— Ты тоже, потому что украл у меня сердце. И внутри у меня пустота...
И тогда Рикардо Леон притянул к себе эту жен¬щину, красивую, влекущую, он целовал ее, и она целовала его в ответ.
— Ты все еще хочешь получить свой мотор? — спросила она его между поцелуями.
— Еще больше, чем прежде, — отвечал он, сме¬ясь.
— Так возьми, он во дворе...
—  После, после...
Мягким счастливым светом лучились глаза Ма-ниньи, и кожа будто мягко светилась в полутьме комнаты, и тело сделалось податливым и нежным, и Рикардо взял эту женщину, нежную, очень неж¬ную женщину. И услышал:
— Ты проиграл, Леон. Тебе больше никогда не выйти отсюда. Никогда больше, Ты принадлежишь Манинье, Леон...

Такупай сказал своей госпоже, что больше не пойдет в лавку, пока здесь чужие люди, но все-таки пошел. Он искал Каталину и нашел ее. Вернее, дождался. Он видел, что она пришла усталая и хочет отдохнуть, но то, что он собирался сказать ей, было важнее усталрсти, и сегодня он не соби¬рался ее щадить.
— Что ты здесь делаешь, Такупай?— спросила Каталина.
Она надеялась, что, старик сам увидит, ей сей¬час не до него, и уйдет. Напрасно надеялась. Ей предстоял долгий и трудный разговор.
—  Жду тебя, — ответил Такупай. — Такупай здесь потому, что хочет видеть тебя живой. Надень его бусы, и тень смерти не завладеет твоей душой.
О чем он говорит? Каталине показалось, будто сны сельвы вновь обступают ее. Она не хотела быть во власти снов. Она хотела прогнать их. А Такупай продолжал:
— Такупай много знает о сельве и о смерти. Он хочет защитить тебя от зла и опасности, которые тебя преследуют.
— Почему ты хочешь защитить меня, Такупай?
- Я знал тебя, когда ты была совсем маленькой, как лягушонок. Я хочу, чтобы ты стала взро¬слой, зрелой и очень счастливой женщиной. Носи бусы, и дух тебя не догонит. Дух несет в себе зло живого человека и мертвого. Злоба из сердца моей сеньоры вскипает, будто река.
Такупай снял со стены свои бусы и надел на Каталину.
— Я ничего не боюсь, — сказала Каталина.
— Они подадут тебе сигнал, и ты поймешь, что тебе было чего бояться.
Каталина все же не понимала, о чем он говорит. Она в самом деле не боялась ни сельвы, ни смерти, ни даже своего врага — Маниньи. Но пусть будет, как он хочет. Похоже, этот старик и впрямь желает ей добра.
— Спасибо тебе за заботу, — поблагодарила она.
И Такупай ушел, у него стало легче на сердце.
Когда он вошел в дом Маниньи, в нем было тихо. Мисаэль и Гараньон сидели в полутемной прихо¬жей.
—   Почему такая тишина? — спросил Таку¬пай. — Что случилось?
—    Твоя   сеньора   отдается,   как   последняя шлюха, — грубо отвечал Гараньон.
— Вон отсюда! — повысил голос Такупай. — Ты уже потерял глаз за то, что видел, чего не следует видеть. Можешь потерять и ухо, чтобы не слышать того, что не подобает. Вон отсюда! Вон!

На небе взошла луна с красным пятном. Это была ночь, когда самец ищет самку, а самка — самца. Ночь, когда одинокие томятся мучитель¬ным, трудным волнением, сами не зная, что с ними. Не зная, куда себя девать.
Каталина шла наугад, бесцельно, держа в руках бусы Такупая, не зная, носить их или нет... В баре сидели туристы. Но Каталине не хотелось ни с кем общаться.

В баре сегодня был необычный вечер. Идею по¬дала Инграсия, когда днем обсуждалось, как раз¬влекать туристов.
— У нас ведь есть очень хороший поэт, — ска¬зала она. — Во всяком случае, по моему мнению, хороший. Так почему бы ему не почитать сегодня вечером свои стихи.
Капрал совсем уж было собрался рассказать, кто у них в поселке настоящий поэт, чтобы отвести от себя эту напасть. Но начальник, грозно взглянув на него, произнес:
—  Поэт так поэт. Хороший так хороший. Пусть читает.           
Мнение начальства — закон для подчиненного, и бедный Пруденсио покорился.
Вечером вдобавок в поселке погас свет. Но ту¬ристам объявили, что именно так все и задумано: сегодня их ожидает поэтический вечер при свечах. И в золотистой полутьме Пруденсио трогательно читал нараспев:

Слова мужчины — слова верности,
Не найдется красивее слов,
Сколько в них нежности,
В них — любовь.
И любовь эта вечная
Не покинет тебя никогда,
Хоть и жизнь скоротечная,
И судьба нелегка.
И скажу я, любимая,
Что готов без конца
Днем и ночью, родимая,
Ждать с тобою венца!

Женщины были растроганы, в женском сердце всегда звучит поэтическая струнка. Тут сержант Хустиньяно Гарсия не ошибался.

Но не поэзия была владычицей этой ночи. Ею владела стихия страсти.
В эту ночь маленькая девочка вновь приходила к Манинье и горько-горько плакала.
— Уходи, — просила ее Манинья. — Эта ночь принадлежит Манинье. Она обрела наконец своего мужчину и будет спать с ним. Никто не отнимет у Маниньи то, что так дорого ей досталось. Уходи, девочка, уходи.
Но маленькая смутляночка в кружевах все пла¬кала и плакала, и плач ее отдавался в ушах Ма¬ниньи. И тогда она сказала мужчине, который дре¬мал рядом с ней в гамаке, ласково обнимая его за плечи:
— Я боюсь утра.
— Почему? — отозвался Леон.
— Я боюсь, что луна уйдет и ты уйдешь вместе с ней, а я останусь одна...
— Взойдет солнце; а там посмотрим. Но одно ты хорошенько запомни: ты не моя женщина. Это не мой дом. У меня ничего нет. У меня никого нет э, этой жизни,

Гибельную страсть, разлитую в воздухе, ощу¬щал и Такупай. Сидя рядом с Пугалом, он говорил, потому что знал: эта женщина все поймет, но ни¬кому ничего не скажет:
— Говорят, любовь отводит несчастья, но моей сеньоре она приносит только зло. Зло пришло, когда она решила остаться в Сан-Игнасио. И те¬перь начинаются несчастья, и никто не может ей помочь, ни ты, женщина, ни я, ни ее люди. Моя сеньора, будет одна в своем горе, совсем одна...
А Гараньон уже издевался над Маниньей.
— Она — покойница, приятель, — говорил он Мисаэлю, — она сама себя убила этой ночью. Как ее можно теперь уважать или бояться? Теперь я и вправду заберу свое!
В Гараньоне играла злая сила. Ему нужно было выпить, закусить, погонять шары на бильярде.
Он потащил Мисаэля в бар. В баре уже вовсю горел свет и шло веселье: падре исполнял болеро, аккомпанируя себе на гитаре.
—  Дай нам рому, Мирейя - рявкнул Гара¬ньон. — Падре посвящает свою серенаду мужчи¬нам!..                                                                       
—  Я не вижу мужчину, вижу клоуна, — пари¬ровал падре и одним ударом сбил Гараньонас ног.
Гараньон взревел, как бык, вставая, и тут пошло такое! Туристы были рады-радешеньки, что унесли оттуда ноги. Пошли в ход стулья и табуретки, переворачивались столы, вдребезги разбивалась посу¬да. Надо сказать, что падре умел отлично драться, он здорово отделал Гараньона. Ингрид искренне восхищалась им: настоящий мужчина, ничего не скажешь.
Зато как была огорчена Мирейя. Подумать только! Падре и драка! Ну кто бы мог представить себе такое! Эта Ингрид — просто настоящая дья¬волица, с ее приездом падре будто подменили — поет, танцует, да еще дерется! Стыд и позор!
Мирейя едва сомкнула глаза из-за пережива¬ний, зато падре отлично выспался и встал в рас¬прекрасном настроении. Такая развеселая жизнь была ему по сердцу. Галавис отправился в душ ос¬вежиться.
Когда негодующая Мирейя выглянула в окош¬ко, она увидела, что падре стоит под душем, а.к нему в душ входит Ингрид! Ну нет! Такого она не позволит! Мирейя выскочила из дома. Увидев приблизившуюся Мирейю, падре тут же ласково улыбнулся:
—  Я показываю Ингрид, как действует душ, дочь моя.
—  Я сама ей покажу, падре, — угрожающе от¬ветила Мирейя, и Гамбоа тут же вышел из душа, а Мирейя обрушила на голову Ингрид целый поток холодной воды.
—  Ах, простите, — вежливо сказала она, — я нечаянно, но вода открывается именно этой руч¬кой.
Про себя Мирейя подумала: «Так ей и надо, пусть немножко остынет, бесстыжая!»
Фернандо негодовал не меньше Мирейи. Что теперь скажут туристы? Кто захочет после вче¬рашней неприличной драки приезжать в Сан-Иг-насио? И куда подевался этот проклятый лодоч¬ник? Кто сегодня повезет туристов? Не хватало ему еще одного провала!
Куда только не заглядывал Фернандо, лодочни¬ка нигде не было. Вместо лодочника он нашел на берегу у пристани Бенито, который сидел рядом с Паучи и разливался:
- Я уже не мальчик, Паучи. Я уже взрослый мужчина. Кто знает реку в здешних местах? Только я и мой патрон. И когда я построю для тебя лодку, то покажу тебе такие заводи, каких и патрон не знает.
Паучи слушала его как завороженная.
— Кстати, где твой патрон? — спросил Фернан¬до, вырастая как из-под земли.
—  Понятия не имею,— отвечал Бенито.
—  Но раз уж ты взрослый мужчина, ты и по¬ведешь лодку с туристами, — тут же решил все свои проблемы Фернандо.
Каталина только с утра узнала о драке и при¬шла посмотреть, что сталось с баром. Инграсия, Мирейя и Тибисай убирались в нем, но зрелище он представлял собой плачевное.
Тибисай причитала, что надо бы стребовать с людей Маниньи за убытки. А Инграсия ее окора¬чивала: кто и когда получал что-то от Маниньи?
Каталина послушала их, прищурилась, круто развернулась и пошла к дому Маниньи.
Едва войдя в комнату, она увидела Рикардо, ко¬торый расположился будто у себя дома. Каталина на миг словно ослепла.
— Ты ко мне или к нему? — спросила ее Манинья.
Каталина тут же справилась с собой. Сейчас она в стане врагов и не должна уйти отсюда по¬бежденной.
— К тебе, Манинья. Твои люди разгромили бар в Сан-Игнасио. Ты должна возместить мне убытки.
—  Если речь зашла о деньгах, то ты должна мне за перевозку туристов на моей лодке, — отве¬тила Манинья.
— Тебе я ничего не должна! — гордо ответила Каталина. — Кстати, лодка уже отчалила и повез¬ла туристов на новую экскурсию. Ты мне больше не нужен, Рикардо! У меня к тебе есть счет, Ма¬нинья, и ты мне по нему заплатишь!
С этими словами Каталина повернулась и вышла.
— Каталина! — крикнул ей вслед Рикардо.
— К ней торопишься? — спросила Манинья. — Но ты ведь ничей. И она не твоя. У тебя, Леон, есть только одна женщина — Манинья Еричана.

0

62

Ребята а у кого-то есть вторая книга? ЕЕ вроде не выпускали

0

63

Mityanik написал(а):

Ребята а у кого-то есть вторая книга? ЕЕ вроде не выпускали

Дмитрий, так у кого же она может быть, если ее не издавали?

0

64

Глава 23

Туристы нежились на пляже, купались в реке, - три дня экскурсий были позади, и теперь все отдыхали вовсю. Тропа орхидей оставила неизгладимое впечатление, смягчившее досадную оскомину от вечерней драки. Бенито был чрезвычайно горд собой: с лодкой он управлялся не хуже патрона. Во всяком случае, он считал, что не хуже.
Рикардо попенял ему за самовольство и самонадеянность, но... Победителей ведь не судят: экскурсия действительно прошла без сучка без задоринки.
Сам Рикардо собирался спуститься к индейцам и отвезти им мотор. Пуэкали и его люди обещали построить ему лодку. Скоро он опять будет плавать вверх и вниз по реке, не задерживаясь нигде дольше чем на три дня. Да, дольше он нигде не будет задерживаться...
— К вечеру или ночью ты вернешься, — сказала ему Манинья в ответ на сообщение об отъезде. — Ты по-прежнему со мной, я чувствую твое тело, и это делает меня счастливой.
—  А почему ты думаешь, что я вернусь? — с любопытством поинтересовался Леон.
—  Потому что ты был со мной и тогда, когда взошло солнце. И тебе было хорошо со мной, я это видела, я знаю. И за другой женщиной ты не побежал. У тебя не было желания. Так как же ты можешь не вернуться?
—  Я никому не принадлежу, Манинья, и не помню, чтобы такое когда-нибудь было. Меня это устраивает, другого я не хочу Я, милая, не умею любить. — Рикардо говорил с отчужденной улыбкой, он был уверен, что говорит правду, но, возможно, принимал желаемое за действительное.
—  Что за глупости ты говоришь, Леон, — засмеялась светящаяся счастьем Манинья. — Как это ты не умеешь любить, когда Манинья в тебя влюблена?
Рикардо вновь невесело усмехнулся, кивнул Манинье и ушел. К пристани он шел не торопясь, поглядывая по сторонам. Поселок жил своей жизнью, которая не имела к нему никакого отношения. Вон Инграсия, она стирает белье, и издалека видно, что у нее прекрасное настроение. Хосе Росарио помогает ей, выжимает простыни. Печет солнце, а легкий ветерок чуть шевелит белые флаги простынь. Он, Рикардо Леон, тоже выкинул белый флаг. Его здесь ничего не держит. И он шел, словно бы прощаясь с поселком, что так непривычно долго служил ему пристанищем, поманив надеждой на счастье. Он прощался и с надеждой, и со счастьем. Жива в нем была только боль, но и к ней он привык.
Подходя к пристани, он повстречал Каталину.
Он хотел проститься с ней.
—  Не приближайся ко мне, Рикардо Леон, — резко сказала она, заметив его движение. — Я не хочу ни видеть тебя, ни слышать! — На глазах у Каталины блестели слезы.
—  Ненавидишь меня? Вернее, презираешь, — уточнил Рикардо. — Так было с самого начала, и, возможно, ты права. Меня подвела привычка, дурная привычка — плыть всегда против течения. Но, наверное, нельзя слишком много требовать от жизни, как ты думаешь, Каталина?
— Я думаю, что у тебя есть все, что ты хотел! — враждебно ответила Каталина.
— Я не знаю, чего хочу. А если человек не знает, чего хочет, то откуда ему знать, есть у него это или нет. А ты знаешь, чего хочешь, Каталина?
— Я знаю, чего не хочу. Я не хочу никогда больше слышать о тебе, Рикардо. Никогда! Я рада, что ты уезжаешь из поселка! Рада, что ты будешь далеко от меня, от моей жизни!
Измученная Каталина была сейчас совершенно искренна. Как когда-то Рикардо видел в отъезде Каталины избавление от боли, страдания и желания, так теперь Каталина надеялась, что в отсутствие Рикардо обретет душевное равновесие.
«Ну вот и простились», — усмехнулся про себя Рикардо. Правда, это было уже не в первый раз, но уж наверняка в последний...
Он позвал Бенито, они вместе отнесли в лодку мотор. Бенито не хотелось уезжать, он чувствовал себя героем дня, он заработал и должен был получить кучу денег! Здесь была «рыженькая», туристы... и Паучи... Жизнь била ключом.
— Я отвезу мотор и вернусь,— сказал Рикардо. —Уедем мы, когда будет готова лодка. Так что оставайся пока здесь.
Бенито расцвел: патрон у него был что надо!
Но отъезд задержался еще на некоторое время: Мирёйе стало плохо, она упала в обморок посреди улицы. Рикардо заторопился к больной. Значит, не так уж все было ему безразлично! Нет, к людям он всегда относился с участием, но жизнь этих людей была ему чужой. И своя жизнь была ему как чужая...
Мирейя лежала в постели очень бледная, но уверяла, что прекрасно себя чувствует, — вот чуть-чуть отлежится и примется за дела. Наверное, просто недоспала, переутомилась... Инграсия с сочувствием смотрела на нее: надо же, потеряла сознание. Она кормила Мирейю супчиком, небось и не ела все эти дни, всё некогда было. А супчик ее кого хочешь на ноги поставит в этом Инграсия не сомневалась.
Посмотрев на Мирейю, посчитав удары пульса, Рикардо понял, что не физический недуг подточил силы Мирейи, а душевные переживания. У нее произошел нервный срыв.
— Дела сердечные, — сказал он шутливо, похлопав ее по руке. — Давление, знаешь, и прочее. Крепись, справишься.
Мирейя в ответ улыбнулась.
Услышав о нездоровье Мирейи, прибежал и падре Гамбоа. Инграсия очень ему обрадовалась, дел у нее было невпроворот.
— Вот вы и посидите с нашей больной, падре, — сказала она, очень довольная, зная, как привязана Мирейя к своему духовному отцу и как Гамбоа опекает свою духовную дочь. — А если что понадобится, зовите меня, я буду тут неподалеку.
Рикардо ушел, Инграсия ушла. Падре присел возле Мирейи. Он был искренне озабочен ее нездоровьем. Его удивил тот отчужденный, страдающий взгляд, каким смотрела на него Мирейя. Он привык совсем к другому взгляду — восхищенному, благодарному.
— Исповедуйте меня, падре, — вдруг попросила Мирейя,— мне тяжело, и мне нужна помощь священника.
В ее тоне тоже было отчуждение, и Галавис попытался растопить его.
—  Какие у тебя могут быть грехи, Мирейя? — ласково засмеялся он. — Уж кто-кто, а я-то знаю, что ты настоящий ангел.
При этих словах падре лицо Мирейи словно окаменело, но, собравшись с силами, она все-таки произнесла:
— Я совершила ужасный грех, я безраздельно доверяла людям. Мое доверие растоптали. А я еще не научилась прощать, поэтому мне так невыносимо тяжело. Если вы можете отпустить мой грех, то отпустите...
— Конечно, я отпускаю тебе твой грех, дочь моя, но доверять людям - благо.
— Нет, падре! А теперь оставьте меня одну, мне нужно побыть наедине с собой и Богом.
Галавис не стал возражать и ушел, покорившись воле Мирейи.
На душе у него было смутно. Его томило чувство вины, хотя он нисколько не связывал нездоровье Мирейи с тем, что произошло сегодня поутру. И напрасно. Но Галавис был твердо уверен, что никто на свете не знает о его маленьком приключении. Он так к нему и относился. Слишком уж он стосковался без женщины, а Ингрид была рядом. Он чувствовал: ей по душе грубая сила, не случайно она смотрела на него с восхищением после драки. Да он и не привык особенно церемониться с женщинами. В общем, они с Ингрид были одного поля ягода и прекрасно понимали друг друга, что бы при этом ни произносили. Отлично они поняли друг друга и в постели. А вот потом его стало томить смутное чувство вины. И он даже, по своему обыкновению, поговорил с падре Гамбоа.
— Человеку свойственно ошибаться, Гамбоа, — говорил Галавис, глядя на небо, — всегда найдется камень, чтобы споткнуться. Вот и я снова попал впросак. Я не хотел, чтобы Ингрид меня выдала, я переспал с ней и теперь мучаюсь чувством вины. Я люблю Мирейю и поступил очень дурно. Но ты помоги мне. Сделай что-нибудь, чтобы мне стало легче...
А беда-то была в том, что Мирейя видела падре с Ингрид, и тот чудесный мир, который она так любовно построила, вмиг разлетелся в прах. Невольно она вспомнила сказку, что рассказывал ей Дагоберто. Как он там, Дагоберто? И Мирейя заплакала еще горше.

Вечером в баре был устроен прощальный праздник для туристов. Снова пел Бенито, снова пел и веселил падре Гамбоа, хотя ему было совсем не до веселья. Звенели бокалы, поднимались тосты: за процветание, за прогресс, за новые встречи! Похоже, что, несмотря на кое-какие неурядицы, туристы остались довольны своим отдыхом, так что можно было надеяться на группы и в будущем.
Фернандо сиял: мечта его осуществлялась, под воздушный замок начали подводить фундамент. Сейчас он был переполнен энергией счастья, которую хотел перелить и в Каталину, грустную, подавленную, но все-таки мужественно улыбающуюся Каталину.
— Я пью за тебя, — сказал Фернандо, подходя к ней с бокалом. — Без тебя я бы ничего не добился.  Это твоя победа,  Каталина! Твоего ума, обаяния, женственности. Я уже говорил тебе, что я — твой самый надежный друг и ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, на мою поддержку. Я сделаю все для тебя — возможное и невозможное. — Фернандо замолчал, а потом, глядя в глаза Каталине, прибавил: — Я люблю тебя, Каталина Миранда, и сделаю все, чтобы завоевать твою любовь.
Слова Фернандо прозвучали как рыцарская клятва.
Каталина не могла не улыбнуться.
— Фернандо, ты опять застал меня врасплох!.. — Больше она ничего не могла ему сказать, да и не хотела.                                   

Музыка в этот вечер доносилась и из дома Маниньи. Манинья устроила своим людям праздник. Ей хотелось музыки, людей и шума в этот вечер томительного, долгого ожидания. Но она наслаждалась и ожиданием, потому что знала: оно скоро кончится и наступит ночь — счастливая ночь Манинъи Еричаны. Она поила своих слуг александрино, лучшим напитком сельвы, и смотрела, как они веселятся. Был и еще повод для празднества: Гараньон с Мисаэлем напали на золотую жилу. Золото было для Маниньи хлебом, солнцем, водой, оно было для нее самой жизнью. И она чувствовала: жизнь идет ей навстречу, она любит Манинью, и была счастлива. Но вот показалась луна, и Манинья приказала закончить праздник.  Ночь была ее царством, и царствовать она хотела одна.
Гараньон грузно поднялся и подошел к хозяйке попрощаться, похоже, даже его задобрила Манинья своим щедрым праздником, потому что он сказал:                                             
— Ладно, Манинья, пусть ночь принесет тебе ту радость, которую ты ждешь, — и поцеловал ее в щеку.
—  Поцелуй в щеку — к разлуке, Гараньон. Ты прощаешься со мной?
—  Прощаюсь до завтра, Манинья.
— Исчезни и ты, Гуайко, — приказала Манинья Такупаю, когда все остальные разошлись. — Манинья не хочет, чтобы кто-то оставался в доме. Она будет ждать одна.
— А кто смягчит твою боль, если мужчина не вернется? — спросил Такупай.
— Вернется. Луна приведет его ко мне, Гуайко.

Рикардо собрался уезжать: ночь не темная, лунная, он быстро доберется. Он привез мотор в селение, люди Пуэкали обещали построить лодку так что с делами было покончено. Его тянуло туда, где оставалось еще столько неразвязанных узлов...
Но Пуэкали удержал его:
—Погоди, Леон, давай выпьем александрино, поговорим...
Рикардо не мог отказать старинному другу, тем более что он понял: разговор предстоит серьезный, иначе старый индеец не стал бы удерживать его.
—  Ты слышал о дыхании дьявола, Леон? — спросил его старик, отпив глоток напитка.
— Не понимаю даже, о чем ты говоришь, Пуэкали, — попробовал отмахнуться Рикардо и тоже пригубил александрино.
—  То, о чем я говорю, очень серьезное дело, Леон. Это страшное и сильное заклятье, заклятье на смерть, и оно всегда сбывается. Ты слушай меня, Леон, слушай внимательно. О дыхании дьявола говорят тогда, когда у человека отнимают душу и этот человек умирает медленной смертью...
— А мне зачем ты это рассказываешь?
—  Затем, что у твоей женщины забрали душу, лодочник.
Печально и сострадающе смотрели на Рикардо глаза старого индейца, внося еще больше тревоги и непокоя в истерзанную и смятенную его душу.
—  Я вижу печать смерти на твоей женщине. Злой дух следит за тем, чтобы заклятье исполнилось, и душа покидает ее мало-помалу.
—  Интересная сказка, Пуэкали, но поверить в нее трудно, — Рикардо все же хотел отстранить от себя ночные кошмары сельвы, найти опору в здравом смысле.
Старик неодобрительно покачал головой:
—  Ты человек из сельвы, Леон, но еще не научился верить тем, кто живет в ней. Ты можешь узнать все сам — у кого-то спрятана закупоренная тапара, в ней душа твоей женщины. Тапара эта становится все чернее и чернее. Когда она почернеет так, что ее не будет видно в темноте, твоя женщина умрет, потому что из нее уйдет свет жизни. Где-то должна быть эта тапара. Поищи ее, лодочник.
Рикардо не верил старику и верил. Тревога уже вошла к нему в сердце, обжилась в нем.
—  Когда я закончу лодку, я найду тебя в Сан-Игнасио, потому что там твоя женщина, — сказал индеец.
На этом они и расстались.
Верить? Не верить? А если верить, то как можно спасти Каталину, даже если найдешь тапару?..

Тибисай заметила, что и на празднике Каталина была в бусах Такупая, и очень заволновалась. Она чувствовала, что на Каталину навели порчу, и хотела хоть как-то её оградить. Поэтому она пошла проводить Каталину до дома и дорогой все твердила ей:
—  Сними с себя дрянные индейские бусы!
— Такупай дал их, чтобы защитить меня, — отвечала с улыбкой Каталина.
—  А может, для того, чтобы причинить тебе вред? Он еще малым мальчишкой таскался за Еричаной, он ей верный слуга, и наверняка она их тебе подкинула.
—- Что ты говоришь, Тибисай? — изумилась Каталина.— Опять взялась мне сказки рассказывать. Да Такупай втрое старше Маниньи.
— Манинья не меняется. Я была девчонкой, она была точно такой же. Мы с Такупаем состарились, а она по-прежнему молодая. Манинья — колдунья, сильная колдунья, она может наслать на тебя порчу.
—  Я не верю ни в колдовство, ни в заговоры, ни в защиту от них, — сказала Каталина. — А бусы ношу, потому что показалось, что Такупай дал мне их с любовью. Однажды он уже защитил меня, и потом они красивые, эти бусы.
Она притронулась к ним. Что это? В руках у нее бусы разорвались. Тибисай в ужасе запричитала:
— Боже правый! Тебя хотят погубить! Бусы-то разорвались, что это, как не смерть? Господи! Защити мою любимую девочку. Пусть все хорошее, что есть на земле, защитит тебя, Каталина Миранда. Да благословит тебя Господь! Да пошлет защиту!

Манинья тоже молилась, сидя в темноте своего пустого дома. Молилась по-своему и о другом. Лодочник не пришел к ней, и она просила Памони, чтобы он убрал с дороги Маниньи ненавистную соперницу. Пусть он заберет ее сейчас же, пусть Манинья опять будет счастлива, долго-долго счастлива со своим мужчиной...
Манинья достала тапару, и зрачки ее расширились: чернота остановилась. Чернота не двигалась дальше.
Почему? Почему Манинья не могла никак одолеть Каталину? Почему не вернулся ее мужчина? Почему не помогает Памони? Может, и Памони оставил ее?

Памони, может, и не оставил Манинью, зато оставил ее Гараньон. Он давно уже задумал побег. И вот этой ночью решил осуществить его. У него уже скопилось достаточно золотишка. А вдобавок в потемках подвернулась и Паучи. С этой женщиной он и будет жить в сельве. Брыкается она до поры до времени, а сделаешь дело — и будет покорней овечки. Что он, мулаток, что ли, не знает? На этот раз некому было прийти Паучи на помощь. Гараньон зажал ей покрепче рот, обвязал веревкой и поволок за собой. Он же пообещал Мисаэлю, что возьмет теперь все, что считает своим.

+1

65

Большое спасибо, Laurita, за 23. главу Каины. С нетерпением жду продолжение.

+1

66

Глава 24

Туристы уехали, и поселок напоминал корабль, изрядно потрепанный бурей, но благополучно достигший тихой гавани. Каждый что-то извлек из нежданно пронесшейся бури: для одних ветер перемен туго надул паруса надежды, другие остались без руля и без ветрил, погрузившись в пучину безнадежности. Но жизнь уже входила в привычные берега, жители вернулись под крыши своих домов и наводили там порядок.
Фернандо, подсчитав доходы, остался очень доволен: он мог щедро расплатиться с людьми, достроить домики и даже, возможно, привести в порядок посадочную полосу Дело, в общем, стоило того. И он был рад, что его не подвела деловая сметка бизнесмена.
От души радовалась своей новой жизни Инграсия. К туристам она отнеслась как к самым дорогим гостям и работала на них с утра до ночи: пекла, варила, стирала. Зато как ей было приятно, когда приезжие ели и нахваливали ее обеды и ужины, когда были растроганы ее попечениями, когда на прощание подарили ей подарки. Они даже сделали фотографии Инграсии с ее сыновьями, чем необычайно ей польстили. А теперь за свои заботы и хлопоты, которые и без того принесли ей радость, Инграсия получила еще и деньги. Они обсудили с Лус Кларитой, на что их потратить, и решили купить миксер, по нарядному платью и кое-что отложить про запас. Правда, Абель попытался тут же наложить руку на доходы Инграсии под предлогом того, что мужчина — глава дома и он должен распоряжаться и доходами и расходами, тем более что негоже тратить деньги на тряпки. Но Инграсия тут же поставила Абеля на место, главой в этом доме давно была она, и припрятала денежки подальше.
Зато Лола принесла все свои деньги Хосе Росарио. Для него приезд туристов был настоящей трагедией, крушением его любви. Все эти дни он не смотрел на Лолу, не разговаривал с ней и теперь с болью и тоской сказал:
—  За кого ты меня принимаешь, Лола? За сутенера? За крысу, которая может продаться за красивую рубашку? Кто я, по-твоему? Скажи!
—  Мужчина, которого я люблю, — бесстрашно ответила Лола, и это была чистая правда. — Для тебя это дурные деньги, я знаю, но ты можешь сделать на них много хорошего. Помоги мне почувствовать себя лучше, купи на них тетради, мел, доску. Осуществи свою мечту, устрой настоящую школу. Мне они не нужны. Моей мечтой был ты. Ты отказался от меня. У меня больше ничего нет. Но я хочу порадоваться осуществлению твоей мечты. И ты не смеешь мне в этом отказывать.
Хосе Росарио не мог не оценить благородства Лолы, он тоже любил ее, но не мог справиться с ревностью, самолюбием, с положением, которое казалось ему унизительным. Растроганный, он взял деньги у Лолы, но не прошло и часа, как он пришел с ними обратно. Хосе Росарио представил себе, что у него будет школа, а Лола будет прежним способом зарабатывать деньги. Знать об этом, видеть это было ему не под силу - Лола вновь принялась уговаривать его. Она же знала, как он был счастлив, обучая грамоте ребятишек Инграсии, каким становился озорным и веселым, на какие пускался выдумки, стараясь, чтобы малыши получше запомнили буквы...
— Лола, я уже поправился и возвращаюсь к партизанам, — в ответ на ее уговоры ответил Хосе.
Вот тут Лола вспыхнула.
— Тогда тем более возьми эти деньги! — крикнула она. — Купи на них оружие, Хосе Росарио! Проливай кровь, сей ненависть, жги парты, школы, книги! Убей доброго человека, который живет в тебе и которого я люблю! Возвращайся к крови и смертям, но сначала убей меня и мою любовь!
Хосе Росарио сидел и молчал, он и сам не знал, что же ему делать...     

А вот Гаэтано вдруг сообразил, что ему делать. У итальянца тоже была мечта, он хотел, чтобы его полюбила хорошая девушка, с которой он проведет остаток своих дней. Дейзи давно советовалась с ним по поводу своих дел. Она-то ведь мечтала открыть магазин готового платья. Пришла посоветоваться и теперь: ей хотелось узнать, сколько еще понадобится денег, чтобы открыть хотя бы малюсенькую лавочку. Гаэтано считал, а Дейзи выбирала название для своего будущего магазина и ни на одном не могла остановиться.
—  А почему бы нам с тобой не открыть тратторию? На вывеске мы бы тогда написали: «Дейзи и Гаэтано — траттория», — внезапно предложил Гаэтано.
— А что такое траттория? —- заинтересовалась Дейзи.
—  Закусочная, мы специализировались бы на итальянской кухне. Знаешь, спагетти под разными соусами? - Гаэтано выжидательно смотрел на Дейзи. — Мы с тобой стали бы компаньонами, разве не здорово?
Гаэтано очень ценил деловые качества Дейзи, она была хорошей девушкой и очень надежным товарищем. Кто знает, может, их деловая компания — залог будущего взаимного счастья?
Смотрела на Гаэтано и Дейзи. Она успела оценить его умение общаться с людьми, когда он развлекал туристов. И собой он был совсем неплох — седая голова, голубая бабочка, манеры...
— А что? Твоя идея мне нравится, Гаэтано! Почему бы нам не попробовать. Тем более, как я понимаю, закусочную мы сможем открыть очень скоро, и если к Нам будут приезжать туристы...
Оба с головой ушли в обсуждение планов на будущее. И оно представлялось им лучезарным.

Мирейю не радовало ни будущее, ни прошлое. Все для нее потеряло и вкус и цвет. Она бродила как тень по своему дому, берясь то за одно, то за другое, но все ее привычные занятия казались ей полной бессмыслицей... Бросив на середине уборку, она вышла из дома и побрела из поселка, уселась на колдовской камень, в который так верила Тибисай, пытаясь сладить с глухой тоской, что будто серая пыль запорошила ее бессмертную душу. Тоненькая ее фигурка так трогательно смотрелась на большом коричневом камне...

Дагоберто растроганно смотрел на Мирейю. Как он был рад вернуться в родные места! Как счастлив вновь увидеть Мирейю! Миг — и она уже в его объятиях! На глазах Мирейи. опять показались слезы, но на этот раз это были радостные слезы. Они смыли серую пелену, которая заслонила от Мирейи мир, играющий всеми цветами радуги. Нет, в этом мире все же было что-то хорошее: в нем все возвращалось на круги своя...
Обнявшись, они шли к Сан-Игнасио, куда все эти долгие дни так рвалась душа Дагоберто. Но эти долгие дни одиночества и болезни не прошли для него даром. Ему столько нужно было сказать Мирейе.
—  Какое чудо, что ты вернулся, Дагоберто! У нас тут столько всего произошло — приезжали туристы. С Каталиной все в порядке, — торопилась пересказать новости Мирейя.
—  Знаешь, пока я лежал в больнице, у меня было много времени для раздумий. Не знаю почему, но я чувствовал, что смерть совсем рядом, и перед моими глазами прошла вся моя жизнь, как в кинофильме...
— Интересный был фильм, Дагоберто?
— Я бы изменил в нем некоторые части.
— Какие, например?
—  Я бы изменил в нем то, что касается тебя. Я причинил тебе много боли. Я это понял и принял: что было, то было. Но в дальнейшем я хотел бы многое поправить, Мирейя...
Да, все возвращалось на круги своя, но приносило с собой что-то новое. Все, чему основой служила любовь, рано или поздно приносило добрые всходы.
Они пришли в поселок. Радостная весть мигом облетела каждый дом, каждый закоулок. Вот это праздник! Настоящий праздник: Дагоберто вернулся! Счастливее всех была Каталина. Чувствуя крепкие руки отца, которые обнимали ее, видя его счастливый взгляд, — отец смотрел на нее и никак не мог насмотреться, — она знала, чувствовала, верила, что темной полосе в ее жизни пришел конец. И была счастлива. Каталина тут же принялась хлопотать, накрывая на стол, готовя еду. Отец ведь наверняка проголодался.
Дагоберто сидел в своем старом кресле, наслаждаясь, впитывая запах, воздух, атмосферу родного дома. Наконец-то его не преследует больше отвратительный запах больницы. Никогда больше он туда не вернется! Никогда!
Хлопоча, Каталина рассказывала ему новости: о туристах, о Такупае, о колдовстве Маниньи... Дагоберто слушал вполуха, наслаждаясь тем, что видит свою красавицу дочь. Пребывание в сельве пошло ей на пользу, она стала еще красивее. Его трогали ее заботы, ее любовь.
Но им недолго дали побыть вдвоем. Заглянул Гаэтано и потащил Дагоберто в бар, всем не терпелось поделиться с ним новостями. По дороге Дагоберто заглянул на секундочку и к Мирейе, ее дом тоже был родным для него. Не без удивления он посмотрел на топтавшегося на пороге падре.
— Черт побери, падре! — сказал ему вместо приветствия Дагоберто. — Неужели вы так и не избавились от привычки посещать одиноких женщин?
— Хорошо, что ты пришел, Дагоберто, — ответила вместо падре Мирейя. — Я не успела тебе рассказать и еще одну новость: падре больше не живет у меня, сейчас я ему отдам его вещи.
Эта новость была ошеломительной прежде всего для падре, такого он не ждал и никак не мог понять, что же произошло с Мирейей... Но свои вещи взял с покорностью и смирением, подобающими пастырю.
—  Скоро, кажется, к нам должны привезти товары, я тогда куплю одеяло и верну, — пообещал он Мирейе.
— Не стоит ничего ждать, падре, — насмешливо сказал Дагоберто, — приходите завтра ко мне в магазин, я подарю вам одеяло. Это будет мой вклад в дело Господа!

Вернулся Дагоберто, вернулся и Рикардо. Он вернулся, когда солнце стояло уже высоко, Бенито места себе не находил от беспокойства. Рикардо насмешливо надвинул кепочку на глаза Бенито — кепочка была новая, американская.
— Одна туристка подарила, — похвастался Бенито, — сама подарила, я не просил, я помню ваши уроки, патрон,
—  Ладно, Бенито, все в порядке. Скоро нам сделают лодку, и мы с тобой уплывем отсюда. Навсегда.
Бенито не слишком верил в это «навсегда» и не слишком хотел его, потому что ему нравилось жить в этой деревне, но сейчас было не время обсуждать что бы то ни было: патрон торопился к Манинье. Лодочник вошел к Манинье как раз тогда, когда Мисаэль докладывал госпоже об исчезновении Гараньона. Но Манинью волновал не Гараньон — другой мужчина, и она тут же отослала Мисаэля с его дурной новостью. У нее была хорошая: ее мужчина вернулся! Однако Манинья не могла не упрекнуть его за свое долгое ожидание.
— Ты плохой, очень плохой, ты оставил Мани¬нью без ласки, — говорила она.
Манинья упрекала, но сама вся светилась нежностью. Мягкими стали ее движения, тело, переполненное любовной истомой, было так женственно, так влекуще. Она источала любовь, а женщина, источающая любовь, — всегда отрада для глаз мужчины, и Рикардо смотрел на Мани¬нью с ласковой улыбкой. Манинья чувствовала его ласку.
— Я красивая? — спросила она.
— Красивая. Ты всегда красивая, — ответил он.
— Тогда выпьем александрино за мою красоту. Пойду принесу. Все, что у меня было вчера, выпили мои люди.
Манинья исчезла за дверью. Рикардо подошел к окну: стоял день, яркий, ослепительный день, который с возвращением Маниньи мог обернуться ночью, полной душной сладкой отравы... Леон обвел глазами комнату — в углу на сундуке он увидел странный закупоренный сосуд, — белый, но снизу, будто пламенем, охваченный чернотой. Он взял его в руки. Сердце у него замерло, а потом забилось быстрее.
— Что это? — спросил он вошедшую с подносом Манинью.
— Тапара, — ответила она.
Сердце лодочника забилось еще сильнее.
—  А что внутри нее?
—    С каких пор мужчине нужны женские тайны? — засмеялась Манинья. — Неужели ты любопытен, как женщина?
Рикардо смотрел на нее тяжелым, мрачным взглядом, взгляд его не понравился Манинье, и она спросила властным тоном госпожи:
—  В чем дело? Что за мысли у тебя в голове?
—  Я хочу знать, что ты прячешь в этой тапаре, — настойчиво продолжал свой допрос Рикардо.
—  Ничего особенного, — Манинья забрала из рук Рикардо тапару. — Неужели испачканная сажей безделушка интереснее тебе, чем светящаяся светом любви женщина?
Но на лицо Рикардо больше не вернулась улыбка. Ему было о чем подумать.
—  Я уезжаю, Манинья, и навсегда, — решительно сказал он.
—  Ты сам не веришь в эту ложь, любимый.
В этом Манинья, пожалуй, была права: он не верил, что именно сейчас навсегда уедет из поселка, но знал, что из этого дома он уйдет сейчас же. Ему нужно было остаться одному и хорошенько подумать. А потом непременно увидеть Пуэкали...
—  Прощай, милая.
— Ты вернешься, любимый. Успокоишь гнев, утишишь боль. Тот, кто пришел к Манинье, не может уйти от нее. Манинья, как сельва, Рикардо Леон!
Такупай обрадовался, увидев выходящего от Маниньи Рикардо. Он ждал его ухода, потому что настал час открыть Манинье всю правду. И Такупай приготовился к этому часу. Час этот настал потому, что у Каталины разорвались бусы: зла было так много, что они не выдержали этого зла. Каталина призналась Такупаю, что страдает припадками удушья, что видит призрак индейца. И Такупай понял, что за Каталиной ходит тень Памони. Теперь он был готов вступить в борьбу с этой тенью, потому что стоит тени приблизиться к Каталине, как наступит смерть...
Такупай видел, что госпожа его в тоске и печали, он знал, что принесет ей печаль еще большую. Но что тут поделать? Он не мог поступить иначе. Как не мог поступить иначе много-много лет тому назад.
—  Сними заклятье, которое ты наложила на Миранду, — сказал он. — Сними заклятье, Манинья Еричана.
Манинья надменно посмотрела на слугу, который дерзнул отдавать приказы.
—  Как ты смеешь так говорить со мной, Гуайко? — но в самом Такупае было что-то такое, что давало ему право говорить таким тоном. Манинья чувствовала это и хотела знать, что так переменило ее верного слугу, ее преданного раба. — Что с тобой, Гуайко?
— Ты не можешь причинить зло Каталине Миранде. Не можешь ее убить, — твердо настаивал на своем Такупай.
— Почему же, можно узнать? — Манинья смотрела на старика с насмешливым интересом.
—  Ты возненавидишь Такупая, ты никогда не простишь его, но Такупай сделал то, что должен был сделать.
—  Что же ты такое сделал, Гуайко? Манинья чувствовала, что слуга ее изнемогает от страха, но преодолевает себя, и ей стало еще любопытнее. Может, сейчас откроется тайна, почему она никак не может сладить с Каталиной Мирандой, и, узнав эту тайну, она справится с ней?..
— Такупай скажет тебе правду, всю правду.
— Говори свою правду, Гуайко, — Манинья приготовилась выслушать старика, но тут распахнулась дверь и в комнату влетел Мисаэль.
Воистину день этот был из ряда вон — слуги забыли, что у них есть госпожа! Кто и когда позволял им врываться без стука?!
Но новость, которую принес Мисаэль, перепуганный, дрожащий, была ему оправданием.
— Твое золото исчезло, Манинья! — задыхаясь, сказал он. — Мы пришли, а там ничего нет!
— Гараньон украл мое золото! — процедила Манинья. Золото было жизнью Маниньи, у нее украли жизнь! Она повернулась к Такупаю. — Иди, Гуайко! Приведи мне Гараньона хоть с края света, достань хоть из-под земли! Я хочу вернуть свое золото! Возьми двух человек и отправляйся!
— Но мне нужно сказать тебе что-то очень важное, — попытался возразить своей госпоже Такупай.
—  Нет ничего важнее золота, которое забрал Гараньон! Иди и без Гараньона не возвращайся! Он мне нужен живым, Гуайко! Приведи мне его живым!
Гнев клокотал в Манинье, в глазах у нее потемнело. Такупай смиренно наклонил голову и кивнул Мисаэлю и второму индейцу. Они вышли из дома втроем.

Но Гараньону уже пришлось несладко. Он висел привязанный за руки к дереву. Золото — опасная вещь, свет его приманивает злых и алчных.
На рассвете Гараньон со связанной Паучи, которую он волок за собой, наткнулся на партизанский отряд Хайро. Сильным вооруженным мужчинам ничего не стоило справиться с Гараньоном, они быстренько обыскали его мешок. И не пожалели. В нем оказалось золото!
Хищно улыбаясь, Хайро избивал Гараньона, который висел на дереве большой беспомощной грушей, добиваясь, чтобы тот открыл ему, где он взял столько золота. Но Гараньон, хоть и беспомощный, стоически терпел боль.
— Думаешь, помрешь раньше, чем скажешь? — шипел разъяренный Хайро. — Напрасно надеешься, я своего добьюсь! Ты мне скажешь, где взял золото, пес паршивый!
И на Гараньона обрушивались новые удары. В избиениях Хайро знал толк. Он умел бить так, чтобы человек почти терял сознание от боли и все-таки не терял его.
—  Если я скажу, где взял золото, я — покойник, — сипел в ответ на угрозы Хайро Гараньон. — Лучше уж я унесу свой секрет в могилу.
—.И похоронить будет нечего, одни лохмотья! — угрожал Хайро.
—  Вез меня все равно ничего не найдешь. А если ты меня отпустишь, я, может, и скажу тебе что-то дельное. Только если буду уверен, что ты меня потом не пришибешь. Моя тайна — залог моей жизни. Я ее за так: не отдам. А ты подумай, подумай хорошенько!..
Хайро хотел было приняться за Паучи, которая ни жива ни мертва от ужаса смотрела на пытку Гараньона. Он уже поручил своим ребятам заняться ею.
—  Стоит ли, шеф? — возразил один из парней. — Она же немая! Помнишь, мы взяли ее неподалеку от Сан-Игнасио, она и тогда не проронила ни слова! Нечего и руки марать!
При упоминании о Сан-Игнасио Хайро злобно осклабился:
—  Помню, помню Сан-Игнасио. Там небось до сих пор оплакивают негодяя-лодочника. Но я желаю, чтобы он был жив, чтобы еще разок с ним хорошенько поквитаться...
Лодочник Рикардо сидел в баре среди друзей. Он не мог не прийти на праздник, который устроил в честь своего возвращения Дагоберто. Но пробыл он недолго. В бар пришла Манинья и напомнила ему, что он собирался уезжать.
— Стало быть, и впрямь пора, — согласился Рикардо. — Лодка не моя, хозяйка требует. Счастливо оставаться, друзья!
Дагоберто не хотел отпускать его, уговаривал остаться и Маниньго, но нет — час разлуки пробил. Рикардо вышел и не спеша направился к пристани. Он уже договорился с Бенито, что тот пригонит обратно лодку Маниньи и дождется, когда Рикардо приедет за ним на своей, построенной индейцами.
Бенито заторопился на пристань вслед за хозяином. Но как он ни торопился, а все-таки остановился, чтобы попрощаться с Каталиной. А прощаясь, не мог не сказать того, что думал:
—  Мой хозяин уезжает, потому что любит вас, он хочет о вас забыть. Но ведь это невозможно! Я вас никогда не забуду! Удачи вам, сеньорита Миранда!
Каталина грустно улыбнулась:
—  Удачи и тебе, Бенито.

Вот и уплыл лодочник. Ветер перемен, что задул над поселком, немало изменил в ней. Дагоберто заметил и еще одну перемену: он не увидел Паучи. Куда она подевалась? Днем он спрашивал о ней.
Никто ее не видел. Он был уверен, что Паучи вернется к вечеру. Но вот уже ночь, а ее все нет.
—  Что ты ищешь в такой темноте, Дагоберто Миранда? — спросила его Тибисай, проходя мимо.
—   Скажи-ка, старуха, а Паучи исчезла не с твоей ли помощью? — поинтересовался Дагоберто.
— Что за глупости! Хотя я никогда не сомневалась, что она сбежит с каким-нибудь бродягой! — Тибисай приблизилась к Дагоберто и зашептала: — Вместо того чтобы искать беспутную девчонку, займись лучше своей дочерью. На нее навели порчу, она чахнет.
Дагоберто покачал головой: и все-таки в мире мало что меняется — эта старуха по-прежнему занята дурацкими бреднями... Но куда могла запропаститься Паучи?

+1

67

Глава 25

Паучи не появилась и на следующий день. Дагоберто места себе не находил. Глядя на его беспокойство, Каталина невольно посмеивалась, но Дагоберто взволнованно ей объяснил:
—  Дело совсем не в том, о чем ты думаешь, дочка! Помнишь, был случай, когда я заблудился в сельве? Так вот, меня похитили тогда неведомые мне люди. Они добивались, чтобы я открыл им какие-то дурацкие тайны относительно золота. Ты же знаешь, по сельве ходит много слухов и сплетен.
—  И ты не заявил о них в полицию? — изумленно спросила Каталина.
— Сельва не подчиняется полиции. Тогда меня спасла Паучи. А когда эта девушка появилась у нас в поселке, я сказал себе: Дагоберто, ты обязан сделать все, чтобы эта девушка жила нормальной человеческой   жизнью.   Теперь   ты   понимаешь меня?
- Да, папа.
После этого разговора Дагоберто отправился к Хустиньяно. Хоть сельва и не подчиняется полиции, но кому-то надо искать Паучи!
— Отсчитаем семьдесят два часа и объявим розыск, — пообещал Дагоберто сержант Гарсия. — Таков порядок! А пока придется подождать.
Пруденсио был крайне недоволен: неужели его опять погонят в сельву? Прогулки эти были ему совсем не по душе. А еще больше было не по душе то, что Инграсия смотрела на него теперь сияющими глазами.
—  Она в меня влюбилась, господин начальник, — обреченно говорил капрал сержанту Гарсии.
— А что я тебе говорил?! — отвечал сержант. — Теперь ты убедился, что поэзия — великая сила!
— Но я-то тут при чем? — тоскливо спрашивал несчастный Пруденсио.
— Ни при чем, — соглашался его начальник, — но, как ты знаешь, в единении — сила. Продолжаем действовать согласно разработанному плану!
Сержант был чрезвычайно доволен: его военная операция по взятию неприступной крепости — сердца Инграсии — обещала успех. Гарсия чувствовал себя великим стратегом и писал стихи с еще большим вдохновением.

Вдохновенно обсуждали свои планы на будущее и Фернандо с Антонио. Дел предстояло много. Но в первую очередь нужно было поскорее закончить строительство домиков. С энергией Ингрид туристов можно было ждать чуть ли не на будущей неделе. Антонио был готов трудиться с утра до ночи. Они с Жанет наконец-то помирились.
— Разве я могу долго сердиться на моего пупсика, — сказала она. — Он у меня такой хорошенький!
Однако Антонио с еще большим воодушевлением собирался ухаживать за Лус Кларитой. Он должен был построить им домик на небесах!
Оживленному, радостному Фернандо больно было глядеть на погасшее лицо Каталины. К боли примешивалась и ревность: он прекрасно понимал, что Каталина страдает из-за лодочника, и чувствовал — Рикардо Леона он ненавидит. Что хорошего нашла в нем Каталина? Что у них общего? Вот доктор Фернандо Ларрасабаль — совсем другое дело. У них общие интересы, одинаковое европейское воспитание, взаимопонимание. И к тому же они связаны общей работой! Рядом с Каталиной находился человек, который любил ее и готов был всячески ей помогать. Неужели она так слепа, что не замечает этого?
Фернандо с Каталиной сидели за столом и обсуждали проект беседки. Беседка на берегу реки очень украсит их поселок. В ней можно будет сидеть по вечерам. Туристы оценят прекрасный вид на реку. Музыка, доверительные беседы...
Каталина водила карандашом по бумаге, но мыслями она была далеко. Река... Да...
Она опять побежала на пристань. Ей хотелось еще раз увидеть Рикардо. Может, он уже передумал? Может, сердце сказало ему, что нужно остаться? Может, вместо разлуки произойдет встреча?
Одно только  ощущение,  что  Рикардо где-то рядом, подстегивало деятельную натуру Каталины. Жизнь била в ней ключом, быстрее работала мысль. И конечно же она злилась на этого непонятного, загадочного человека: как он смеет пренебрегать такой умной, прекрасной, великолепной женщиной, как Каталина Миранда? С отъездом Рикардо все тускнело, теряло смысл, делалось не¬нужным, неинтересным... Наверное, и он чувствует то же самое, хотя на словах у него выходит совсем иное. Ведь и она всегда говорит не то, что думает на самом деле! Но чувствуют они наверняка одинаково. И наверное...
Но на пристани она встретила не Рикардо, а Манинью... Каталина как-то совсем забыла о ней. И все разом вспомнила, и в ней загорелся гнев.
— Ищешь мужчину, который уехал? — насмешливо спросила Манинья.
— Уехал твой мужчина! 1ь1 осталась одна! — с яростью ответила Каталина.
И очень хорошо, что уехал! Прекрасно! Чем дальше уехал, тем лучше!

Манинья смотрела в зеркало. Что это? Неужели морщины? Откуда они у Маниньи? Время не трогает Манинью. Эти морщины приносит ей каждая встреча с ненавистной Каталиной Мирандой. Почему?
— Помоги мне, Памони, — молилась Манинья. — Кто полюбит старуху? Манинья хочет, чтобы лодочник Леон любил ее. Очень любил, Памони. Помоги Манинье, Памони.
Боль и страх, которые вдруг поселились в Манинье, обернулись гневом, когда она посмотрела на своих слуг и поняла, что Такупай еще не привел Гараньона.
—  Вы должны работать за троих! Должны вернуть мне украденное золото! Вон отсюда! Марш на работу, бездельники!
Мисаэль мгновенно вскочил на ноги, за ним заторопились остальные.

Такупай нашел Гараньона, но сам превратился в пленника. Мысленно он не поблагодарил Гара¬ньона, особенно когда понял, какую тайну выбивают из трусливого вора.
—  Ты дорого заплатишь, Гараньон, дорого заплатишь, — пообещал он.
Хайро разошелся, его уже было не остановить. Золото разожгло в нем алчность, и он был готов на все, лишь бы узнать, где можно добыть еще золота! Золота! Золота! По его приказанию парни взяли в оборот и старика индейца. Этот прохвост должен лучше других знать тайны сельвы. Но Такупай будто не слышал слов, не чувствовал ударов, он так и не снизошел до разговора с нечистью, что вдруг осквернила сельву.
Наконец Хайро махнул рукой.
—  Расстреляйте этого ублюдка, — сказал он, указывая на Гараньона. — Надоело! Устал!
И Такупай тут же услышал жалкий вопль здоровяка,  который  всегда кичился  своей могучей силой.
—  Я скажу, где золото Маниньи! Я знаю, где оно! Я отведу вас туда!
— Ах ты вонючая крыса! — глумливо захохотал Хайро. — Теперь ты на все готов! Ну что ж, веди! — и он наставил на Гараньона пистолет.
И под дулом пистолета Гараньон повел бандитов на прииск.
День уже клонился к вечеру, и Мисаэль с товарищами собирались возвращаться в селение. Работа сегодня была плодотворной. Недаром Манинья говорила, что сельва любит ее, — сельва явно хотела возместить ей убыток, причиненный Гараньоном. Но больше всех золота нашла, как всегда, Пугало.
—  Хозяйка будет довольна, — улыбался Мисаэль. — Сегодня у нее будет много золота.
Но не тут-то было. Из кустов высунулось дуло пистолета, а за ним — бандит Хайро.
—  Пуля в лоб или золото, — произнес он, наставив пистолет на Мисаэля.
Что оставалось делать Мисаэлю? Он протянул Хайро мешочек с золотым песком. Пугало с визгом отчаяния бросилась бежать. Но ее мигом поймали и отобрали золото. Угрюмо отдали свою добычу и остальные. Хайро довольно похлопал Гараньона по плечу.
— И от вонючек бывает польза — похвалил он здоровяка. — А теперь, ребята, шагом марш в поселок! Пора подумать и о ночлеге!
Люди Маниньи вместе с Такупаем молча шли в окружении отряда Хайро. Хайро был весел, словно птичка: сегодня удача сама шла ему в руки. Он прямо чувствовал ее и не ошибся. Ба! Какая приятная встреча! Первой, кого они увидели в поселке, была Каталина Миранда собственной персоной. Она мылась в душе. Что за прелесть!
—   Ах ты моя сладенькая! — воскликнул Хайро. — Сейчас мы с тобой поговорим! В прошлый раз мы наш разговор не кончили!
— Не подходи! Не прикасайся ко мне, негодяй! Каталина, едва успев прикрыться, опрометью, не разбирая дороги, бросилась прочь, в сельву.
—  Поймайте мне эту козочку, — распорядился Хайро.
Несколько парней бросились вслед за Каталиной. Темнело, густая поросль будто расступалась перед Каталиной, помогая бежать, задерживая и путая ее преследователей. Каталина мчалась вперед как стрела...
Отряд Хайро, победителя Хайро, который в огне не сгорел и в воде не потонул, которого не взяла и пуля, вошел в поселок.
Парни были в хорошем расположении духа, они не прочь были покуражиться, поразвлечься. Они чувствовали себя героями. Такими их делало оружие в их руках.
При виде вооруженных людей Жанет испуганно взвизгнула. Антонио схватил ее за руку и втащил в дом. Туда же он впихнул и Лус Клариту: хорошеньким женщинам нечего делать на улице в такой час. Теперь они под его защитой, и он сумеет оградить их от любой опасности!
Один из партизан облапил Дейзи, но тут же получил отпор от Хустиньяно.
—  А ну оставь ее немедленно, — рявкнул сержант.
— А пулю в лоб не хочешь? — спросил парень.
Дейзи тем временем успела спрятаться, а сержанта грубыми толчками препроводили в его собственный участок и посадили под арест.
Сан-Игнасио был оцеплен, всюду стояли вооруженные партизаны. Жители поселка испуганно жались по углам. Партизаны обшаривали дома, ища, чем бы поживиться. К их немалому удивлению, в шкафах под бельем или в банках из-под кофе они находили деньги. И не просто деньги — доллары! Подумать только, доллары в этой глухой дыре! Нужно будет хорошенько потрясти здешних субчиков: наверняка что-то посыплется! И партизаны уже принялись кое-кого трясти. Хосе Росарио не выдержал:
—  Хайро!  Зачем мучить людей, которые не представляют никакой опасности?
—  Хосе Росарио! Дружище! Как ты, наверное, рад нашему возвращению! — осклабился Хайро.
Нет, Хосе Росарио не был. рад. Чему радоваться? Грабежам? Насилию? Возможным убийствам? Хосе Росарио было стыдно, что и сам он когда-то точно так же входил в селения. Хотя никогда не радовался этому так, как Хайро. Партизаны застали Хосе Росарио врасплох. Приди они на час позже, его бы уже не было в поселке. Он уже распрощался со всеми и собирался уходить. Нелегко ему дался разговор с Лолой. Но что поделаешь? Он честно сказал Лоле, что ее любовь сделала его другим человеком. Никогда не вернется он к тем, кто убивает. И твердо решил стать учителем. Сказал, что ему бесконечно жаль: его любовь не сумела переменить ее, Лолу, раз она по-прежнему цепляется за свою прошлую жизнь.
—  Но у меня были такие планы! — плакала она. — Нам же нужны деньги!
— Я не могу убить свою любовь, Лола, — ответил он. — И не могу убить того нового человека, который во мне родился, поэтому я ухожу.
Но уйти он не успел и теперь встал на защиту поселка, с которым сроднился.
—  Хайро! Оставь в покое этих честных, работящих людей! Против кого ты борешься?
—  Уж не гвардия ли тебе промыла мозги, парень? — разозлился Хайро. — Ты что, забыл, что ты солдат? Боец Армии освобождения?
— Я не вижу освобождения! Я вижу насилие и террор. Сейчас же освободи этих людей, Хайро!
—  Это что, бунт? А ну взять предателя! — скомандовал Хайро.
Боевики тут же заломили руки Хосе Росарио.
— Бандиты! Убийцы! — взорвался бессильным гневом Хосе Росарио. — Вы заслуживаете только одного — смерти!
— Ты тоже. И завтра на рассвете я лично этим займусь, — процедил Хайро. — Уведите его!
Манинья наблюдала эту сцену.
—  Что здесь происходит? — властно спросила она. — Кто здесь главный? Я хочу поговорить с этим негодяем.
Манинья пришла в поселок, потому что Пугало с плачем ворвалась к ней в дом. Чуть позже при¬шли и все остальные вместе с Такупаем и рассказали ей, что произошло на прииске. Манинья пришла посмотреть на наглецов, посмевших посягнуть на ее достояние, на золото Маниньи!
Хайро с наглой усмешкой подошел к ней.
— Так это ты решился обокрасть Манинью Еричану? — спросила она, пристально глядя на Хайро.
Боевики, что стояли за спиной командира, слегка попятились. Все в сельве знали о могуществе недоброй колдуньи и испытывали перед ней страх. Но Хайро в данный момент чувствовал свою силу.
—  Экспроприация, — осклабился он. — Социальная справедливость.
—   Ты поступил очень плохо, вор, очень плохо! — сказала Манинья, все так же пристально, завораживающе глядя на Хайро.
—  Лучше с ней не связываться, — зашептал один из партизан Хайро. — Она очень могущественна! Вся сельва ее боится!
—  Но не я! — заявил вконец распоясавшийся Хайро. — Ведьм я убиваю на месте! — и он навел на Манинью пистолет.
Щелчок курка. Выстрел. Такупай держался чуть позади Маниньи, но он успел броситься вперед и заслонить ее. Пуля досталась ему, и Такупай упал к ногам Маниньи. Манинья опустилась на землю.
—  Гуайко! Гуайко! — звала она. — Только не уходи! Все это из-за меня, Гуайко!
Хайро не был любителем сентиментальных сцен.
— А ну вставай, ведьма! Вставай! Встретишься со своим индейцем в аду! Теперь твоя очередь, — орал Хайро.
Манинья будто не слышала его.
—  Отнесите меня в сельву, — еле шевеля губа¬ми, произнес Такупай. — Я умираю...
Манинья махнула рукой, и к ней подошли Мисаэль и другие ее люди, наклонились, подняли Такупая.
—  Куда?! — заорал Хайро.
Манинья обернулась и посмотрела на него так, что даже сам Хайро сделал шаг назад, — будто черный пламень полыхал в ее огромных глазах, гибельный пламень смерти.
— Мир слишком мал, чтобы вместить мой гнев. Ты не знаешь, как умеет мстить Манинья Еричана. Смерть покажется тебе милостью. И ты будешь молить меня о смерти, нелюдь!
— Пусть они уходят, — зашептались партизаны позади Хайро.
И Манинья, величавая Манинья, вся — воплощенная скорбь, ушла вслед за своими людьми, которые несли Такупая.
Все жители поселка прилипли к окнам. Они видели, как ранили Такупая, слугу Маниньи, и каждому стало не по себе. Боль, горе и страх вошли в сердце каждого.
— Сегодня ночью вся сельва в смятении. Она полна страшных предзнаменований, она предвещает смерть и кровь. Если Такупай умрет, мы уз¬наем, что такое горе. Месть Маниньи Еричаны черна, как ночь. И наша жизнь тоже станет чер¬ной. Никому не уйти от мести Маниньи Еричаны, — причитала Тибисай.

Однако смятенная сельва была добра к Каталине Миранде. Наступила ночь, но и в ночи будто что-то вело Каталину. Наверное, и впрямь вело, потому что человек, который вдруг вышел ей навстречу, был Рикардо Леон.
— Каталина? — изумился он. — Откуда ты? Да еще в таком виде!
—  Несчастье, Рикардо, несчастье! Поселок захватили партизаны Хайро!
Вот оно в чем дело. Да, встреча не была случайной, ведь и Рикардо оказался здесь потому, что индейский поселок посетили партизаны Хосефы. Но они недолго пробыли там. Все съев, все выпив, они двинулись дальше. А Рикардо отправился в бухту Чегейре, чтобы поохотиться и привезти своему другу Пуэкали и его людям какой-нибудь крупной дичи. Бухта была неподалеку от Сан-Игнасио, но для Каталины, которая пробиралась через сельву, это было немалое расстояние.
— Хайро? — воскликнул Рикардо,  бесстрастный, спокойный Рикардо, которому были так не свойственны эмоции. — Значит, он жив! Значит, рано мы его похоронили! И что? Все такой же сумасшедший?
— Еще хуже, Рикардо. Я надеялась, что гвардия с ними покончила, но они опять заняли Сан-Игнасио.
— Поэтому Пуэкали даже на охоту не ходит. Говорит: в сельве слишком много плохих людей.
—  Нам надо что-то делать, патрон, — вступил в разговор Бенито.
—  Надо! Но я сделаю это один, — последнее слово Леон произнес чуть ли не по слогам.
С Хайро он сведет счеты сам. Он помнил, как висел на дереве, как Каталина поила его водой и что было после...
—  Леон, ты не можешь идти один! — сказал Пуэкали, который как всегда появился, как бы почувствовал сложную ситуацию. — Я пойду с тобой, и мои люди тоже.
— Нет, Пуэкали! Спасибо за добрые намерения. Будет куда лучше, если вы, даже не заезжая в поселок, отправитесь вниз по реке за гвардией. Без нее мы вряд ли справимся.
— Я пойду с тобой, Рикардо, — сказала Каталина.
—  Я предпочел бы, чтобы ты осталась с женщинами в индейском поселке. Там ты точно будешь в безопасности.
—  Нет, Рикардо! — Каталина упрямо покачала головой. — Нет! Поселок Сан-Игнасио — мой родной поселок, там мои люди, и я не оставлю их!
Рикардо сделал вид, будто не слышал ее.
—  Я жду тебя в лодке, Бенито, — сказал он и пошел к реке.
Бенито с улыбкой подмигнул Каталине:
—  У меня есть одежда, которую мне подарили в поселке. Посмотрите, может, вам что-нибудь подойдет.
Каталина согласилась и одела штаны и майку. Наверное, она выглядела смешно, но она об этом не думала. Она не могла оставить Рикардо. Она тоже хорошо, слишком хорошо помнила ту страшную ночь.
Увидев Каталину рядом с Бенито, Рикардо не стал больше спорить. Он знал, Каталину не переспоришь. Но когда они пристали к берегу чуть в стороне от Сан-Игнасио, Рикардо распорядился:
—  Заглушите мотор и ждите меня здесь. Положитесь на меня. Я возьму ситуацию под контроль.
— Только не делай глупостей, Рикардо, — сказала Каталина.
—  А когда я их делал?
Стройная фигура Рикардо растворилась в темноте.
Но разве Каталина могла усидеть на месте? Не прошло и пяти минут, как она выбралась из лодки. Бенито пытался ее удержать. Но куда там!
— Твой патрон такой безрассудный! Я пойду за ним. А ты дожидайся нас здесь.
—  Не знаю, кто из вас двоих безрассуднее, — пробормотал Бенито, махнув рукой. — Сумасшедшие. Оба просто настоящие сумасшедшие!
Но настоящее сумасшествие творилось в поселке. Хайро, увидев доллары, которые принесли его люди, переворошив дома, понял, что жалкая дыра Сан-Игнасио, эта голытьба, дно внезапно сделалось золотым дном. И решил выкачать из него все, что можно. По его приказу всех жителей Сан-Игнасио согнали в бар, и теперь он расхаживал перед ними, грозя пистолетом и требуя немедленно отдать ему все деньги, какие у них еще припрятаны.
—  Не отдадите, ваш вонючий поселок затопит кровь! Вы ведь любите свой поселок? Не хотите потопа? Молчите? Тогда начнем! С кого бы? Я думаю, с вас, сержант, — обратился он к Хустиньяно, который гордо вскинул голову.
Хустиньяно только что утешал Инграсию: ее шустрые мальчуганы куда-то запропастились, и она только и делала, что прислушивалась и присматривалась: не идут ли? Где они? Где?..
Сержант не обратил внимания на слова Хайро, так он был поглощен горем Инграсии. Зато слова Хайро прекрасно расслышал Фернандо. Он больше не мог терпеть этой пытки.
— Прекратим дешевый спектакль, командир! Я отдам вам деньги, которые у нас остались, а вы оставите нас в покое и немедленно покинете поселок! Что вы на это скажете?
—  Годится! — Хайро опустил пистолет. Фернандо воспринял его слова и жест как согласие. Хайро кивнул одному из своих подручных:
—  Проводи сеньора Ларрасабаля. Похоже, он набрался ума.
Сумма, которую принес Фернандо, была немалой. Еще бы! На нее должны были быть достроены домики, восстановлена летная полоса. Но Фернандо не жалел о них, сейчас речь шла о существовании поселка.
Хайро пересчитал деньги и довольно осклабился:
— Недурно! Богатые у вас закрома!
— Мы их заработали честным трудом, заработали все вместе. А теперь отпустите людей по домам, как мы договорились.
—  Армия освобождения не договаривается с эксплуататорами!
—  Что?! Что ты сказал? — Фернандо был просто в шоке, он не мог поверить тому, что услышал.
—  Скажи спасибо, что остался жив! — грубо рявкнул Хайро и тут же распорядился: — Распихайте ублюдков по домам, за сопротивление — расстрел. А этого, — он ткнул пистолетом в Хосе Росарио, — этого оставьте ночевать на улице. Может, у него поубавится спеси!
— Ты мне заплатишь, Хайро Пастрано! Заплатишь за всех этих людей, мерзавец! — выкрикнул Хосе Росарио.
—   Сомневаюсь, — издевательски засмеялся Хайро. — Когда взойдет солнце, я самолично пущу тебе пулю в лоб. А ну, ребята, живее, живее! Отправляйтесь отсюда вон!

Мирные переговоры окончились ничем. Принесенные жертвы не повели к желаемому. Помощи ждать было неоткуда. Не солнце прольет завтра ласковый свет — прольется кровь. Слезы текли и текли по лицу Лолы. Глазами, полными отчаяния, смотрела она на возлюбленного — прощаясь, — в последний раз! И вдруг Хосе Росарио ей улыбнулся, он любил ее и говорил ей только об этом: он с ней, он любит ее...
Люди, которых вели под охраной, не были тупым и покорным стадом. Они были людьми, которые попали в беду, и каждый искал выход. Они не собирались покоряться обстоятельствам и были готовы дать отпор, но только старались понять, как же им действовать, что же делать? Выход искали мужчины, женщины искали в мужчинах опору и чувствовали — она у них есть. Люди были вместе, и не так-то легко было с ними справиться. Вместе, несмотря на то что всех разделили, заперли по домам, поставили охрану. Все равно люди Сан-Игнасио были одной семьей.

+1

68

Глава 26

Хайро и его люди стали хозяевами Сан-Игнасио. Жителей поселка они посадили под замок и поставили надежную охрану, опасаться здесь им было некого. Теперь Хайро сидел в баре и праздновал свою удачу. Удача нашла его там, где он ее и не искал. И немалая удача: золото и доллары сами приплыли к Хайро. И где? В крошечном глухом селении, имени которого нет ни на одной порядочной карте! Правда, женщина, на которую он положил глаз, Каталина Миранда, сбежала, но ее тоже должны были доставить с минуты на минуту. Его парни не упустят желанной добычи, так что у Хайро был повод повеселиться, и он со своими подручными пил и веселился вовсю.
Не до веселья было Хосе Росарио. Его не только оставили ночевать на улице, его подвесили к дереву посреди поселка в назидание всем изменникам, как любил это делать Хайро. А утром...
Вспоминая улыбку Росарито, Лола начинала рыдать еще громче. Ее заперли вместе с Дейзи, Гаэтано и Тибисай в гостинице. В окно она видела площадь, видела дерево и была безутешна. Она плакала, думая о Хосе Росарио, который был единственным счастьем ее жизни, плакала, думая о том, что сама надругалась над своим счастьем и любимым человеком, не пожелав прислушаться к его просьбам, не пожелав изменить свою жизнь..
Дейзи всегда недолюбливала Лолу. Про себя она считала ее просто дурой и, слушая ее причитания, только убедилась в своей правоте, Да если бы ей, Дейзи,  любимый человек предложил честную жизнь, она пошла бы за ним на край света! Обо всем бы позабыла!
— Как же мне жить? Как жить? — рыдала Лола.
—  Сунешь свое горе в лифчик и проживешь, Лола Лопес, — жестко ответила Дейзи. — Ничего другого тебе не остается!
Как ни странно, грубость Дейзи подействовала лучше всякого утешения. Жизнь — штука грубая, и, для того чтобы сладить с ней, нужна немалая толика мужества. 
Об этом и напомнила Дейзи Лоле. И Лола ее услышала. Легче ей не стало, но она поняла, что должна держать себя в руках.
Тибисай горевала про себя, она жалела весь их несчастный поселок. Только люди приподняли голову, только понадеялись на лучшую жизнь, как опять они в  крови, в грязи, ограбленные, обездоленные... Нет, видно, удел их проклятого поселка — горе и нищета!
Но и в горе и в нищете люди оставались людьми, они поддерживали друг Друга участием и посильной помощью.
Мирейя промывала рану падре Гамбоа. Один из партизан собрался проучить гордеца Дагоберто, падре кинулся на его защиту, и ему едва не проломили голову  Дагоберто сидел тут же в углу комнаты и смотрел на ловкие руки Мирейи. У Мирейи не было ни йода, ни спирта, чтобы как следует обработать рану, но все-таки  она продезинфицировала ее, перевязала.
— Пустяки! Царапина! — отмахивался Галавис.
Ему не терпелось снова схватиться с негодяями. Бездействие для него было худшей пыткой, но пока приходилось терпеть и обуздывать себя.
Весь поселок замер, затаился. Примолкли вечно враждующие Жанет и Лус Кларита, притулившись возле Антонио, который обнял их за плечи. Сейчас у них была  одна опора, одно утешение.
Притихнув, но не смирившись, люди набирались сил, чтобы справиться с насильниками, которые посягнули на их право жить.

Мертвая тишина поселка была нарушена Хосефой — она пришла со своим отрядом в Сан-Игнасио. Первым она увидела своего брата, подвешенного к дереву.
— Снять! — немедленно распорядилась она. — Позвать ко мне Хайро! — был ее второй приказ.
Хайро лениво вышел из бара навстречу разгневанной Хосефе, улыбаясь насмешливой, самодовольной улыбкой.
— Твой брат — изменник, — сказал он, кивнув на потерявшего сознание, избитого Хосе Росарио, лежавшего на земле. — На рассвете я собственноручно его  расстреляю.
—  Измену установит суд. И приговор — тоже дело суда. А пока нужно привести Хосе Росарио в порядок, чтобы он мог дать на суде показания, — резко сказала  Хосефа.
Хайро передернул плечами: суд так суд, все равно они его расстреляют.
Ухаживать за Хосе Росарио позвали Мирейю. Увидев рядом с ней еще и священника, Хосефа приказала отправляться к Хосе Росарио и ему. Пусть помолится за ее  брата. Не помешает!
Воспользовавшись удачным случаем, Галавис с наикротчайшей улыбкой попросил у Хосефы дозволения обойти свою паству, нуждающуюся в утешительном слове и  благословении.
—  Приведете его в порядок, — Хосефа указала на брата, — а потом утешай свою паству! — решила она и ушла.
Галавис почувствовал себя на седьмом небе. Но пока им в самом деле нужно было помочь Хосе Росарио. Благодаря заботам Мирейи — холодным примочкам,  обмыванию ран и ушибов, — Хосе Росарио довольно скоро очнулся. Он был слаб от побоев, и Мирейя приготовила ему укрепляющее питье из трав. Она лечила его,  заботилась о здоровье, приближая тем самым его гибель. Но не задумывалась об этом. Ее делом была жизнь. Смерть была делом других рук...

Эти руки выпустили пулю в Таю/пая, и теперь Манинья, величественная, властная Манинья, опустившись на землю сельвы, мягко и ласково окликала его:
—  Гуайко! гуайко!
Впервые верный слуга не слышал своей госпожи, старый индеец был далеко, он брел к пространной стране мертвых...
Рикардо, который вышел на разведку, наткнулся на эту. скорбную группу — распростертый на земле Такупай, возле него Манинья на коленях, поодаль все  остальные. Рикардо склонился над индейцем. .
—  Позволь, я займусь им, — сказал он Манинье.
Руки Рикардо бережно ощупали бессильное, обмякшее тело, с трудом отыскали пульс. Сердце говорило, что надежда еще не потеряна: Такупай хочет жить и может  жить.
—  Срочно будем оперировать, — решительно произнес Рикардо.
— Нет, не трогай его! Я постараюсь помочь ему заклинаниями. Хотя чувствую, что не сумею обогнать смерть...
— Я попробую ее обогнать! Только ты помогай мне!
Однако Манинья не верила Рикардо, а без веры она — плохой помощник. Кто знает, что сталось бы с Такупаем, если бы не Каталина. Она раздвинула кусты и  вышла на поляну. Увидев распростертого на земле Такупая, Рикардо, засучившего рукава, она мгновенно все поняла. Она уже ассистировала Рикардо. Они вместе  спасли Бенито.
—  Нужна вода, Рикардо? — спросила Каталина. — Что случилось? Очень плохо?
Рикардо неопределенно пожал плечами и благодарно взглянул на Каталину: теперь у него был надежный помощник.
—  Пусть эта женщина уйдет, я не хочу ее видеть, — сказала Манинья.
— Она нужна мне и Такупаю. Молись, Манинья, делай, что можешь. Помогай нам, а не мешай.
Борьба за жизнь — нелегкое дело. За жизнь Такупая боролись трое своей любовью, участием и умением. Наконец Рикардо извлек пулю. Смерть отступила.
—  Останься с Такупаем, Каталина, — распорядился он, — а я схожу в поселок, посмотрю, что там делается.
И вот возле старика, который стал дышать ровнее и с явным облегчением, сидели две женщины, два смертельных врага, которых объединяла сейчас любовь —  любовь к старику индейцу.
— Мы с тобой встретились, а сельва спокойна. Обычно... — начала Каталина.
— Обычно она волнуется, — признала Манинья. — Почему?
Старый индеец открыл глаза и увидел склоненные над ним любимые женские лица.
— Лодочник спас тебя, — прошептала Манинья.
—  Судьба подарила Такупаю жизнь, чтобы он увидел: соединилось то, что должно было соединиться, — слабым голосом выдохнул Такупай, и его рука соединила  женские руки. После этого усилия он вновь закрыл глаза и погрузился в полузабытье.
Пугало, что сидела тут же неподалеку, радостно рассмеялась.
— Жар лишил моего Гуайко разума, а ты веселишься, — прикрикнула Манинья на нее. — Боюсь, сейчас соединилось то, что не должно было соединяться.
Из кустов появился Бенито, он тоже пошел по следам своего патрона. Увидев Манинью, Бенито перепутался куда больше, чем если бы увидел партизан. Он  прямо-таки кожей чувствовал, что колдунья превращает его в жабу.
— Сейчас мы перенесем Такупая в дом. С тобой вместе, мальчик, мы справимся.
Бенито не решился возражать. Они осторожно подняли раненого старика и пустились в путь. Дом Маниньи был безопасным местом, ее боялись даже партизаны.

Хосефа навестила брата. По ее мнению, он достаточно оправился, и, значит, можно было выяснить: виноват он или не виноват. Если он изменил их делу, на  пощаду ему рассчитывать не приходилось. Хосефа не собиралась щадить брата-изменника. Люди давно стали для Хосефы подобием шахматных фигурок, она  расставляла их, передвигала, убирала с доски. Наркотиком для Хосефы стала власть, она убила в ней душу и сердце. Но в оправдание себе Хосефа всегда  говорила, что служит великому делу справедливости.
И вот собрался суд — бывшие товарищи Хосе Росарио собрались судить его.
Хосе Росарио смотрел на них с отчуждением. И даже словно бы с состраданием. Сейчас он не понимал, как он мог жить среди этих людей. Они казались ему  безумцами.
Первым заговорил Хайро.
— Хосе Росарио отказался от принципов нашего движения, — заявил он, — назвал нас бандитами, убийцами и сказал, что мы заслуживаем смерти.
Остальные закивали: да, именно так он и говорил.
Хосефа посмотрела на брата: неужели правда? Ведь он всегда был дисциплинированным и преданным делу человеком.
—  Скажи что-нибудь в своё оправдание, — потребовала она.
Хосефа не сомневалась, что все грубости Хосе Росарио — это пустые слова, сказанные в запальчивости.
— Я не собираюсь оправдываться, я сказал, что думал, — ответил Хосе Росарио.
—  Теперь ты убедилась, что твой брат — предатель? — со злобной усмешкой спросил Хайро. — Никто из нас в этом не усомнился, так что выноси приговор.
Хосефа на миг задумалась. Вынести приговор родному брату оказалось труднее, чем ей казалось. Брат был всегда с ней рядом, младший ее братишка... Но в  следующую секунду она почувствовала: еще один миг, и все эти парни, которые сейчас слушаются ее беспрекословно, выйдут из повиновения, и она окажется  пешкой в руках у них, в руках Хайро.
— Как начальник отряда я обвиняю Хосе Росарио в измене нашему делу и приговариваю к смертной казни, — отчеканила она.
Хайро смотрел на нее все с той же злобной усмешкой.
— Хайро! Ты отвечаешь за исполнение приговора, — распорядилась Хосефа. — Приговор будет приведен в исполнение на рассвете.
—   Сбежала Каталина Миранда, — сообщил Хайро, —я отправляюсь искать беглянку. К рассвету вряд ли вернусь. Ты расстреляешь его сама, Хосефа. Тебе это не  впервой!
Он кивнул двум парням покрепче, приглашая их следовать за собой. Каталина должна была быть где-то поблизости. Женщина ночью в сельве — легкая добыча.
Такой поворот событий был тяжек для Хосефы. Но разозлилась она на брата: он поставил ее в это идиотски трудное положение.

—  Всем выйти вон! — распорядилась она. Партизаны послушно вышли. Брат с сестрой остались наедине. Хосефа не желала, чтобы дурацкие сантименты взяли над ней верх, и сразу пошла в атаку:
—  Я оставила тебя здесь честным, хорошим солдатом! Ты был готов отдать жизнь за общее дело! Ты подчинялся нашей дисциплине и принципам! Что с тобой  случилось в этой дыре? Отвечай!
— Неужели ты и правда убьешь меня, сестра? — спросил Хосе Росарио, но не со страхом, не с ужасом, а с каким-то глубинным недоумением.
Происходящее противоречило самому естеству жизни, и, как это может свершиться, Хосе Росарио не понимал.
Но Хосефа его не услышала.
—  Еще не поздно, Хосе Росарио! Выбрось дурь из головы и иди с нами сражаться за правое дело. Смоешь измену в первой же схватке. Товарищи тебя простят!  Ну, что ты на это скажешь?
— В первый раз ты забеспокоилась о моей судьбе, сестра. В первый раз спрашиваешь моего мнения, — задумчиво проговорил Хосе Росарио. — До этого мое мнение,  я сам тебя не интересовали. Ты просто взяла и сделала меня партизаном, а я подчинился тебе из боязни твоего осуждения, твоей нелюбви. Мне всегда было  плохо в этом отряде. Но разве ты это замечала? Жалкая дыра, как ты ее называешь, научила меня жить. Люди встретили меня с открытым сердцем, выходили,  приняли как члена своей большой семьи. Я жил здесь в мире, любви и дружбе. Знаешь, Хосефа, — тут Хосе Росарио посмотрел сестре в глаза. — Я боюсь смерти.  Но еще больше я боюсь прожить жизнь как убийца, сестренка!
— Не считай меня больше своей сестрой. Мне не о чем говорить с изменником!
И Хосе Росарио остался в одиночестве ждать рассвета, который погасит его жизнь...

Падре сновал по поселку. Он приободрил Инграсию, сказав ей несколько слов утешения. Она не могла найти себе места, думая о своих мальчишках.
—  Господь хранит их там, где они есть, — сказал падре. — Здесь им было бы хуже.
Заглянул к Лоле и Дейзи.
—  Надейся, дочь моя, надейся! — сказал он Лоле, увидев ее покрасневшие глаза. — Решение в руках Господа, и оно всегда ведет ко благу.
Тибисай протянула ему кофейник с горячим кофе — раз уж падре разрешено ходить по поселку, пусть попоит пленников кофе, им хорошо подкрепиться горяченьким!
Теперь падре обходил всех с добрым словом и кофейком. И конечно же всем стало легче, все расспрашивали друг о друге, беда не казалась такой непоправимой,  каждый надеялся на лучшее.
Однако сержант Гарсия пожелал исповедаться.
— Чувствую, что каждую минуту могу предстать перед Господом, — с громким вздохом сказал он, — и хочу облегчить от грехов свою душу.. Но исповедаться хочу  втайне, как и положено, — прибавил он и выразительно посмотрел на охранника-партизана.
Тот, пожав плечами, вышел и закрыл за собой дверь. Падре приготовился слушать и услышал удивительнейшую исповедь.
—  У пограничного столба, — прошептал Гарсия, — зарыто мною оружия...
Туг вернулся охранник.
—  Прочитай десять раз «Отче, наш», сын мой, и душа твоя успокоится, — ласково сказал падре.
— А нам кофейку не принесете, святой отец? — спросил его партизан.                                         .  .
— Отчего же не принести? Непременно принесу, непременно.
Вот теперь Галавис оказался в своей стихии. Его изворотливый ум подсказал ему, что делать. Тибисай он попросил сварить еще кофе, специального кофе для  партизан. Тибисай очень удивилась, увидев, что падре сыплет в кофейник какой-то порошок.
— Вари, вари, Тибисай, только не угощай никого из наших «партизанским» кофе, — предупредил он.
Пусть у голубчиков ночью поболит живот, им будет чем заняться, — набегаются! Будет чем заняться и Галавису, а на рассвете они посмотрят кто кого!
Успел Галавис перемолвиться словом и с Рикардо, который вдруг бесшумно появился на краю поселка. Сообщил ему, что Хайро с товарищами отправился в сельву  искать Каталину.
Рикардо только усмехнулся: Каталина в безопасности, а вот ему, Рикардо, придется ночью отправиться на охоту...

Но Каталина совсем не была в безопасности. Тапара чернела, и ее подстерегала смерть. Каталина сидела возле Такупая, прислушиваясь к его слабому, но  ровному дыханию. У него был жар, и она меняла ему холодные примочки на лбу и смачивала запекшиеся губы водой. Заботой и нежностью призывала она жизнь  укрепиться в этом старческом, но еще крепком и выносливом теле. Она вышла, чтобы смочить повязку холодной водой, и вдруг упала как подкошенная, упала и осталась лежать, бледная, бездыханная. Бесшумно подошла к ней Манинья и молча смотрела на нее. А в ушах Маниньи раздавался отчаянный детский плач, снова  плакала маленькая девочка.
— Вот и добралась до тебя смерть, Миранда, — прошептала Манинья. — В твоей душе все черно. Только почему меня не радует твоя смерть? Что случилось с  Маниньей? Что происходит с Маниньей, когда она с тобой рядом, Миранда? Она чувствует страх и непонятную нежность. Нежность которая ее путает. Что-то в  тебе страшит Манинью Еричану. Манинья знает все, но о тебе она ничего не знает.
Манинья все смотрела на бледную, похолодевшую Каталину, потом подняла ее, и она не показалась ей тяжелой ношей. Подняла и уложила в доме.
Когда Каталина очнулась, то увидела Бенито и удивилась: что это с ней? Почему она лежит?
—   Сеньора колдунья вас здесь положила, — объяснил Бенито.
—  А где она?
— Идите сюда и посмотрите, — позвал Каталину Бенито. — Вам, наверное, тоже станет страшно, как: и мне.
Но Каталина сперва подошла к Такупаю. Состояние его не ухудшилось, стало быть, надежда на лучшее возросла. А когда Каталина увидела Манинью, ей и в самом деле стало не по себе — колдовская раскраска Маниньи внушала страх.
Странно смотрела Манинья на Каталину, и Каталина не могла понять — гневается она сейчас или радуется. Но весть, которую принесла Каталина, была доброй.
—  Жар у Такупая не усилился, и спит он спокойно, — сказала она.
—  А ты почему не спишь? — спросила Манинья. — Скоро рассвет, ночь была длинной и беспокойной, нужно дать телу отдых.
— Что означает эта раскраска?'— не выдержав, спросила Каталина.
—  Страшно тебе? Эта раскраска и должна внушать страх. Эта раскраска делается, чтобы при встрече со смертью испугать ее, прогнать прочь! Потому что, когда человек идет навстречу смерти, она бросается на него...
Каталина слегка побледнела.
— Неужели ты идешь навстречу смерти? Неужели ты идешь убивать?
Манинья не ответила ей и только смотрела странным-странным взглядом, и Каталина никак не могла понять, радуется Манинья или гневается...

+1

69

спасибо за проду

0

70

Глава 27

Хосе Росарио вывели на площадь. Он не хотел встретить солнце с повязкой на глазах, ведь они видятся в последний раз! Он знал, что все жители поселка сейчас думают о нем, но стоял он один. Рядом не было даже падре, которому он мог бы исповедаться и получить отпущение грехов. Мысленно он попросил у всех прощения за те беды, которые невольно принес поселку, и поблагодарил его жителей за любовь. Он думал о Лоле. Любил ее. Сейчас она сияла как солнце, и не было на ней ни одного пятнышка. И он попросил у Лолы прощения за то, что мучил ее. Она подарила ему любовь, сделала мужчиной, и он примет смерть как мужчина. Потому что мужчина отвечает за сохранность жизни.
Партизаны из отряда Хосефы уже выстроились напротив него, а сестра стояла рядом с ним.
— Ты еще можешь раскаяться, Хосе Росарио! — сказала она. — Я могу отменить приговор. Откажись от своих бредней и иди к нам. Ты ведь наш!
     В чем ему раскаиваться? В любви? Сейчас он так любил этот мир, что готов был умереть, лишь бы жизнь продолжалась.
— Моя семья здесь. И мне очень жаль тебя, сестренка! Больно. Стыдно, — ответил Хосе Росарио.
—   За предательство мы исключаем тебя из наших рядов. Ты мне больше не брат! Отделение, готовься! Заряжай!
Боевики уже прицелились, ожидая последней команды. И она последовала.
—    Не стреляйте! — раздался истошный вопль. — Казнь отменяется!
Все в изумлении замерли, услышав этот мужской голос. Кричал Хайро. Но в каком он был виде! Он бился почти в истерике под нацеленным на него дулом пистолета Рикардо Леона, который крепко держал Хайро. Охота Рикардо была удачной.
— Кричи! Кричи громче, мразь! — повторял Рикардо, и Хайро вопил изо всех сил:
—  Не стреляйте! А то этот сумасшедший убьет меня!
Как ни была Хосефа зла на брата, но это явление было большим облегчением для нее.
—  Заткнись, Хайро! — распорядилась она. — Говори ты, Леон. Чего ты от нас хочешь?
— Хочу, чтобы вы отпустили этого человека, — Леон указал на Хосе Росарио, — и ушли из поселка. Уведи своих людей. Оставь нас в покое, Хосефа. Но эта мразь, — Рикардо потряс Хайро, — останется здесь!
—  Одно мое слово, и мы нашпигуем тебя свинцом, — отвечала Хосефа. — Мне будет жаль отправить тебя на тот свет, лодочник!
— Ты начальник, тебе решать, но, если ты выстрелишь, он умрет первым, и кто знает, сколько еще твоих людей. Я не собираюсь церемониться.
—  Не стреляйте! — опять завопил Хайро. — Я не хочу умирать! Нет! Ни за что! Только не стреляйте!
—  Развяжите предателя, — распорядилась Хосефа. — Прощай, брат! Мы отходим на юг!
—  Мы не бросим Хайро! Мы подчиняемся не тебе, Хосефа! — несколько боевиков враждебно сгрудились в сторонке.
—  Решай сам, что тебе делать с этой мразью, Леон, — сказала Хосефа. — Мой отряд уходит.
Люди Хосефы потянулись за ней. Люди Хайро явно приготовились сопротивляться, несмотря на истошные вопли их командира.
Но тут вдруг на площади появились падре, Дагоберто, Гаэтано с пистолетами в руках. С другой стороны спешили Хустиньяно и Пруденсио Рейес.
Угрозы, выстрелы, свалка. Мужчины Сан-Игнасио сумели скрутить непрошеных гостей. Уйти удалось только Хосефе. И вот уже партизаны, связанные, стоят посреди площади.
— Похоже, мой приятель Гамбоа помогает Сан-Игнасио, — пробормотал Галавис.
Из домов высыпали женщины. Они готовы были помогать мужчинам. Галавис прицелился, собираясь выстрелить в дюжего парня, который застыл в испуге.
—   Ты  ударил  Мирейю!   Оскорбил  женщину! Смерть! — рявкнул Галавис.
Мирейя повисла на руке у падре.
—  Нет, падре, нет! Вы же священник! Не убивайте его. Не убивайте, — умоляла Мирейя.
— Убивать подонков богоугодное дело, — упорствовал падре.
В дело вмешался Гарсия:
— Мирейя права. Не марайте рук, падре. Они — убийцы, а мы честные люди. Ими займется правосудие. Отдайте мне ваш пистолет, он вам не по сану.
И клокочущий яростью Галавис смирился.
—  Бог опять испытывает меня, — сказал он и отдал пистолет.
С бандитами в Сан-Игнасио было покончено. Они были обезоружены и связаны. Люди обнимались, поздравляли друг друга. Героями дня были Рикардо Леон и падре. Сержант Гарсия удовлетворенно оглядел свой поселок: в нем опять воцарился порядок.
— Да здравствуют мужественные и прекрасные женщины Сан-Игнасио! — провозгласил он.
Радостные возгласы раздавались со всех сторон.
— Хайро сбежал! — вдруг закричал кто-то.
— Придется мне снова отправиться на охоту, — сказал Рикардо.
—  Береги себя, Леон! — закричали ему вслед женщины.
Но не Рикардо отыскал Хайро в сельве, а Манинья. Она стояла перед ним в раскраске смерти, и в руках у нее блестел ее любимый страшный нож. Она явилась как возмездие. Хайро боялся колдовства, боялся Маниныо. На коленях он молил ее:
—  Не убивай, Манинья, не убивай... — Хайро протягивал ей награбленное: мешочек с золотом, доллары.
— Кто тебе сказал, что Манинья убивает людей, человечишко? — со снисходительным презрением ответила Манинья. — Значит, это ты стрелял в Такупая? Из-за этого и стрелял? — Манинья забрала у Хайро золото, а бумажки большим комом бросила в реку — этот мусор ее не интересовал.
—   Прости меня, прости, — жалко твердил Хайро.
—  Кто я такая, чтобы прощать? Никто. Ты торопишься выбраться из сельвы? Я покажу тебе самый близкий путь. Вставай и иди за мной.
Ноги у Хайро дрожали, колени подгибались, когда он ковылял за Маниньей, а она шла легко и плавно, и сельва будто расступалась перед ней. Они шли довольно долго, или так показалось Хайро? И вдруг дорога оборвалась, они стояли на скале перед пропастью. Хайро отпрянул в ужасе.
—  Нет, тебе туда, — тихо сказала Манинья, показывая рукой вперед и будто бы продолжая дорогу в никуда.
Хайро валялся у нее в ногах, извивался.
—  Убей меня, — теперь молил он, — лучше убей.
— Манинья не убивает людей, — сурово отвечала колдунья. — Человеку негоже ползать червем. Встань! — Хайро цеплялся за камни, он был не в силах оторваться от прочной, надежной земли. — Я вижу, что ты и не человек. Но все равно поднимайся! Встань и смотри!
Чудный, сказочный вид открывался с отвесной скалы — подернутая голубоватой дымкой, лежала неоглядная сельва, и по ней широкой и гладкой дорогой плавно змеилась река.
— Смотри, это моя сельва. А это — моя река. Сельва и река священны, они чисты, их нельзя пачкать. Сельву нужно чтить. Нужно чтить и все остальное, что принадлежит Манинье Еричане, потому что и Манинья любит и почитает все, что ей принадлежит. Она любит свою сельву, свою реку, своих людей...
Хайро вновь извивался у ее ног, прося, умоляя: убей, убей...
— Мой Такупай не ползал мерзким червем...— произнесла Манинья и помогла Хайро сделать его последний в жизни шаг, который — если бы он сделал его сам, — помог ему хотя бы умереть человеком...
Рикардо нашел не Хайро. Он нашел Маниныо, величественную, устрашающую Маниныо, на которой была колдовская раскраска смерти. Она стояла и смотрела на свою сельву, на свою реку. Потом обернулась к Рикардо и сказала:
— Ты искал добычу? Эта была червем. Черви очищаются, когда у них появляются крылья и они начинают летать. Твой червяк решил очиститься.
- Значит, у Маниньи чистые руки? — спросил Рикардо.
— Но на Манинье краски смерти, — сказала она.

В Сан-Игнасио вновь воцарился порядок. Связанные бандиты тупо сидели на солнцепеке, и капрал Рейес приглядывал за ними. Как только прибудет гвардия, пленников сдадут по назначению.
Поселок благополучно избавился от угрозы смерти, но жить надо было начинать сызнова, жить надо было начинать с нуля. И в душах людей царило смятение, радость мешалась с отчаянием: радость, когда оглядывались назад, отчаяние, когда думали о будущем.
Случившееся вконец подкосило Фернандо — поселок был разорен, и он был разорен вконец. Надеяться больше было не на что. Он сам отдал все деньги Хайро, понадеявшись на его обещание уйти. Напрасно надеялся! Рыцарство, идеализм, романтизм, вера в мечту ни черта не стоили в этой жизни. Он прогорел. Потерпел поражение со всеми своими мечтами. Делать ему здесь было больше нечего. Он не добился успеха! Не добился Каталины! Все впустую! Выход один — как можно скорее уехать из этого проклятого места. И жить как все, без дурацких мечтаний.
Падре оглядел угнетенные, мрачные лица своей паствы, послушал горестные причитания Тибисай, перечислявшей свалившиеся на них беды, и лицо его осветилось улыбкой.
— Дети мои, — начал он, — в детстве я часто голодал, потому что мои родители были очень бедные люди, но мама, да будет земля ей пухом, всегда говорила, когда мы оставались голодными: возблагодарим Господа за то, что мы здоровы! Так возблагодарим Господа, дети мои, за то, что мы здоровы! Бог ведет нас через удары и падения и дает человеку силы подняться. Ободритесь, улыбнитесь. Нам есть чему порадоваться и за что поблагодарить Господа. Разве Хосе Росарио не остался в живых?
Лола засияла улыбкой: это правда, падре, это правда.
—  Инграсия, с тобой Лус Кларита? Улыбнулась и Инграсия.
—  Живы мы, жив наш поселок, нам осталось только хорошенько принять туристов, — шутливо подхватил Гаэтано.
— Мы справились с беспорядками, мы бедны, но сердца у нас полны мужества и отваги! — торжественно произнес Хустиньяно Гарсия.
—   Что ж, пойду наводить порядок в своей лавке! — без всяких эмоций произнес Дагоберто. — Посмотрю, что там осталось после этих разбойников!
Каталина вернулась, она была с ним, и больше ему ничего не было нужно. Впрочем, нет. Дагоберто с нежностью посмотрел на Мирейю. Для себя он принял решение. Теперь посмотрим, что скажет Мирейя.
Каталина вернулась поутру, как только поняла, что борьба за жизнь Такупая окончилась победой. Выхаживать его мог и Бенито, с обязанностями сиделки он справится не хуже ее.
Люди стряхнули с себя оцепенение безнадежности. Жизнь вступала в свои права. Пора было браться за дела, обычные, каждодневные, которые только и есть жизнь.

А Рикардо Леон собрался уезжать, ему больше нечего было делать в этом поселке. На пристани сидела Каталина, он подошел и сел рядом с ней.
—  Слушаешь тишину, Каталина Миранда?
—  Слушаю, Рикардо.
—  И что она тебе говорит?
— Ты спас мой поселок, Рикардо Леон, ты, которого ничего не волнует, у которого ни о ком не болит душа, опять стал героем. Тобой можно гордиться!
— Ты гордишься?
— Я — нет. Меня волнуют люди и сельва. Мне хочется что-то сделать для них. Я изменю Сан-Игнасио. Никто никогда не сможет нас больше унизить! Клянусь!
— А я горжусь тобой, Каталина Миранда.
— Лучше оставайся по-прежнему бесчувственным, Леон-лодочник. Моя клятва не имеет к тебе никакого отношения. Ты же ни разу не сказал, что я нужна тебе. Почему?
— Потому что не уверен в этом. Да и тебе это разве нужно?
— Не нужно! Ты уже выбрал себе Маниныю! А знаешь, почему я никогда не была с тобой? Потому что ты не умеешь любить! Я не раз задавала себе вопрос: что может мне дать такой мужчина, как Рикардо Леон? И ответ был всегда один: очень немного — приключение, приятное воспоминание о сельве. А потом? Гнев, гнев и гнев! Ты не заслуживаешь такой женщины, как я! Не стоит даже и пробовать!
—  Да, сейчас ты искренна, Каталина, и ты опять разозлилась.
—  Ты больше для меня не существуешь! Уезжай! Тебе нечего делать в моем поселке! В Сан-Игнасио останется Каталина Миранда, будет жить здесь и встретит настоящего мужчину, которого полюбит и которому родит детей. Но это будешь не ты, Рикардо Леон! Нет, не ты! Прощай!
Разъяренная Каталина пролетела мимо Бенито, и тот только головой покачал — опять эти двое поссорились. Когда же будет этому конец?
Каталина шла все медленнее и медленнее. «Когда мы в Сан-Игнасио говорим «прощай», — пронеслось у нее в голове, — мы думаем о смерти. Поэтому здесь никто не женится. Будто боятся привязаться друг к другу душой. Будто все хотят умереть в одиночку...»
Но Каталина была не права. Сан-Игнасио успел приготовиться к свадьбе. Лола Лопес и Хосе Росарио решили пожениться. Лола распрощалась с прошлым. Рука об руку они будут строить новую жизнь. Хосе Росарио будет учителем, а Лола станет помощницей учителя! Позади осталось много тяжелого, они выстрадали свое счастье. Ждать они не хотели. Тибисай побежала искать падре, чтобы он обвенчал новоявленных жениха и невесту. Но, видно, счастье сроднилось в Сан-Игнасио с несчастьем. Обвенчаться они не успели. На реке показались лодки. В поселок приплыли гвардейцы. Сержант Гарсия был рад гостям, тем более что лейтенант Эррера с уважением поздравил его: не часто бывало, чтобы мирные жители так героически справлялись с бандитами.
—  Здесь все герои, — сказал, покачивая головой, Хустиньяно, — и лодочник, и Гаэтано, и священник, которому надо отдать должное, и женщины поселка. Все внесли свой посильный вклад в дело победы, и мы ее одержали, лейтенант!
—   Теперь отдыхайте, вы это заслужили, — добродушно разрешил лейтенант Эррера.
Широкой улыбкой встретила лейтенанта и Жанет. Она собиралась уезжать из Сан-Игнасио, и как можно скорее, нисколько не сомневаясь, что и Антонио поедет с ней. Они ведь помирились, опять были вместе. Ее жених знал, что она по горло сыта здешними безобразиями!
Зато Лола плакала навзрыд. Хосе Росарио пока спрятали у Фернандо. На этот раз он, возможно, и избежит ответа за свое партизанское прошлое.
Но не может же он прятаться всю свою жизнь! Не может жить под дамокловым мечом страха! Про себя Хосе Росарио решил, что он за все готов держать ответ. Он уже смотрел в глаза смерти и теперь ничего не боялся. Правда, он все-таки сначала хотел бы обвенчаться с Лолой. Но захочет ли Лола остаться соломенной вдовой?

Если Хосе Росарио приготовился к ответу, то Гараньон и не собирался ни за что отвечать. Он, который навлек на поселок столько напастей, не сомневался, что сумеет уйти от ответа. Как-никак с Мисаэлем, который его охранял, они были старые друзья.  Неужели Мисаэль не позволит ему уйти  в  горы?  Гараньон уже успел припугнуть Паучи, чтобы держала язык за зубами и не проговорилась Дагоберто, что он таскал ее в горы. Теперь он уйдет в горы один и станет жить по-своему. Мисаэль усмехнулся, слушая Гараньона. Как он может быть таким глупцом, этот силач? Неужели он еще не понял, что нет смысла бежать от Маниньи Еричаны? Могущество ее слишком велико,   все   его  попытки  всякий  раз  кончаются ничем. Сколько раз пытался сбежать Гараньон и попадал только в худшую беду. Поэтому Мисаэль и сказал в ответ на рассуждения Гараньона:
— Забудь о горах, Гараньон. Говорю тебе это по-дружески: не осложняй жизнь ни себе, ни мне. Ты ведь, покойник, Гараньон, поэтому не сопротивляйся. Идем! Манинья ждет тебя. Ты мертвый человек, Гараньон.
Гараньон покорился. А что ему еще оставалось делать? Увидев в доме Маниньи Бенито, он вновь налился злобой и прошипел:
— Дожили! Манинья уже не может обойтись без людей лодочника!
— Такупаю спасли жизнь лодочник Леон и Каталина Миранда, так что лучше тебе помолчать и подумать о своем. Тебе есть о чем подумать, Гараньон. Манинья скоро вернется.
Вернувшись, Манинья мельком взглянула на грузную фигуру Гараньона, что понурившись сидел в углу. Внутренне он не смирился, не признал своего поражения, он просто затаился, как подлая паршивая собачонка, которая только и выжидает удобного момента, чтобы укусить.
Манинья кивнула своему неверному рабу Гараньону. На Манинье были краски смерти, и он покорно потащился за ней в лес.
Мисаэль даже посочувствовал своему бывшему товарищу, хоть и не любил его. Посочувствовал, но признал, что возмездие это справедливое.
Но не смерть была возмездием Маниньи за жадность, трусость и предательство Гараньона. Когда он стал просить у нее прощения, она не мешала ему пресмыкаться.
—   С каких это пор прощают воров, Гараньон? — спросила Манинья. — Воров необходимо наказывать.
Но Гараньону, как и Хайро, была нестерпима сама мысль о смерти. Но он изгадил свою жизнь подлостью. И чем хуже он жил, тем больше боялся умереть.
— Ты глупец, Гараньон, — сказала ему Манинья, — ты не понял, что твоя жизнь и есть для тебя самое страшное наказание. Ты неверный раб, который всегда будет бегать и всегда возвращаться. Твой крест быть моим рабом, и наказание твое в том, чтобы быть со мной рядом. Ведь ты не любишь меня. Ты боишься меня и всегда хочешь от меня сбежать.
Манинья пристально, понимающе смотрела на Гараньона.
—  Ты оставишь меня в живых? — торопливо спросил Гараньон.
—  Конечно. Ты должен накопить много злобы. И когда я устану от жизни, ты мне наконец отомстишь.
Гараньон не слишком вникал в слова Маниньи. Он не интересовался их смыслом. Он понял одно, самое для себя важное: ему снова дали отсрочку, и считал, что выиграл очередной раунд.
Мисаэль, увидев Гараньона живым и здоровым, не поверил своим глазам. Да такого просто быть не могло! Что случилось с их госпожой?
Мудрый старый Такупай, которому уже стало легче,  снисходительно  смотрел  на изумленного Мисаэля.
—  Я-то думал, она его на кусочки разорвет! В мелкие клочки и по ветру пустит! — продолжал удивляться Мисаэль.
— С каждым днем сеньора становится все мудрее, — ответил ему тихо Такупай. — То, что она сделала, может, и похуже смерти. Моя госпожа все знает. Она необыкновенная женщина.
Манинья была сама нежность, сама любовь с Такупаем, а ему пребывание в стране мертвых будто придало власти над Маниньей, он будто стал ее мудрым отцом.
Она сидела возле Такупая, смотрела на него, а он говорил:
— Что ты так испугалась за своего Гуайко, Манинья? Кто тебе сказал, что Гуайко умрет и оставит тебя одну?
Но Манинья не стала отвечать на бессмысленные вопросы, она задала свой вопрос, который не давал ей покоя:
— Ты соединил мою руку с рукой Каталины Миранды, Гуайко. Ты был в бреду. Ты сделал глупость, но скажи, что ты знаешь об этой женщине? Почему любишь ее? Почему защищаешь?
—  Знаю только одно: она ни в чем не виновата и не заслужила зла от Маниньи.
— Но разве не она первая причинила мне зло, Гуайко? Она нарушила жизнь моей сельвы, лишила меня покоя и хочет отнять моего мужчину.
— Ты великая женщина, Манинья. Ты простила даже Гаранъона, а он — дурной человек, очень дурной. Каталина похожа на беспомощного птенца. Она только учится летать, Манинья,
— Нет, она не беспомощна. Ее защищает кто-то могущественный и сильный. Много раз мои руки отказывались служить мне, когда я хотела причинить ей зло. Иной раз мне становилось даже страшно... Мне, Манинье! И еще, Гуайко, мной владеет какая-то странная нежность. Почему я испытываю нежность к той, кого не люблю?
—   Потому что Манинья подошла к периоду неясности, — ласково сказал Такупай, — к периоду мудрости, к периоду перелета. Довольно пачкать руки кровью людей и животных, Манинья. Летай высоко, как птица, пока не достигнешь самого высокого в жизни. Но для того чтобы попасть туда, нужно уметь прощать.
—  Смерть уже выпущена, Такупай, и никакое прощение не спасет эту женщину, — упрямо, но и печально сказала Манинья.
—  Неправда, Манинья. Ты — великая женщина, ты можешь все!
— Нет! Я уже ничего не могу изменить, Гуайко. Тапара с душой Миранды почернела. И даже Манинья Еричана не может отвести от нее смерть...

+1

71

Скажите, книга выложена до конца?

0

72

Omen написал(а):

Скажите, книга выложена до конца?

Нет. Еще две главы осталось.
Скоро их выложу (ближе к выходным) :flag:

0

73

Глава 28

Связавшись по рации с командованием, лейтенант Эррера вызвал в Сан-Игнасио дополнительный транспорт, на котором можно было бы увезти арестованных партизан.
— Посиди пока здесь, красотка, — сказал он Хосефе, заперев ее в полицейском участке, — а завтра я тебе обеспечу более надежную камеру. Капрал, не спускайте с нее глаз.
—  Есть, лейтенант! — встал перед ним навытяжку Рейес.
Эррера ушел, а вскоре в участок заглянул Рикардо Леон.
— Тебе не к лицу решетки, — пошутил он мрачно. — Очень жаль, что все так получилось... Но ты сама шла к этому. В твоем опасном деле невозможно все время рассчитывать на удачу.
—  Да, это всегда риск, Леон, — печально произнесла Хосефа. — Либо ты выигрываешь, либо — наоборот.
— Хорошо хоть у твоего брата все обошлось. А с тобой... может, еще увидимся когда-нибудь. Прощай, Хосефа! — просунув руку сквозь решетку, он сжал запястье команданте. — Прощай.
— Спасибо, Леон. Я восхищаюсь тобой и всегда буду помнить тебя. Что бы со мной ни случилось в дальнейшем, память о тебе будет согревать мне душу.
Хосе Росарио тоже прорвался к сестре, хотя его и не пускали туда. Прощание с братом оказалось для Хосефы еще более трудным, чем с Рикардо. Она едва сдерживала слезы, когда Хосе Росарио говорил, что по-прежнему любит ее.
—  Видеть тебя за решеткой все же лучше, чем знать, что ты мертва, — добавил он горестно. — Прощай, сестра. Хотя ты от меня и отреклась, но я остаюсь твоим братом.
—  Спасибо, Хосе Росарио, — преодолев комок в горле, ответила Хосефа. — Я благодарна Леону за то, что он остановил меня тогда... Не веришь? Действительно, я счастлива видеть тебя живым.
—  Верю...
—  Еще я должна сказать, — продолжала Хосефа, — что не знаю другого человека, который бы так мужественно встречал смерть, как ты. И твой выбор тоже потребовал немалого мужества, я это понимаю. Что ж, братик, держись, стой на своем. Ты абсолютно прав: не стоит играть чужими жизнями и рисковать своей собственной. А теперь иди. Сюда в любой момент может вернуться лейтенант.
— Я еще приду к тебе, сестра. Береги себя, береги.
—  Все! Мы пропали! — воскликнул испуганно Пруденсио. — Сюда идет лейтенант.
—  Кто этот человек? — спросил Эррера, указывая на Хосе Росарио. — Я прежде не видел его в поселке.
—  Это... Это... Сейчас я вам все объясню, — вынужден был взять на себя инициативу сержант Гарсия. — Это наш... учитель! Он учит сельчан читать и писать.
—  Как его зовут?
—  Его зовут... — Хустиньяно замялся, не зная что ответить.
— Хосе Росарио Рестрепо, гражданин Колумбии, — представился «учитель», приготовившись к любому исходу.
—   Рестрепо? — оживился лейтенант. — Это ваш родственник, команданте?
—  Нет. Я его впервые вижу, — твердо ответила Хосефа.
Сельчане, встревоженные столкновением лейтенанта с Хосе Росарио, поспешили на выручку бывшему партизану.
—  Лейтенант, спрячьте ваш револьвер, — решительно заявил Дагоберто. — Он в данном случае ни к чему. Хосе Росарио — мирный человек, учитель. Он обучает детей Инграсии, а взрослым преподает английский язык, чтобы они могли общаться с туристами.
—  Но почему я о нем не слышал раньше?
— Да просто потому, что из-за этих проблем с партизанами мы не успели его вам представить.
— Покажите ваши документы, — обратился Эррера к Хосе Росарио.
— У меня нет документов.
— Хосе Росарио попал в аварию, когда плыл на лодке, — вмешалась Каталина, — и его документы утонули в реке.
—  Откуда вы знаете, что он — тот, за кого себя выдает? — резонно заметил Эррера.
— Я с ним давно знаком! — пришел на помощь Гамбоа. — Наши семьи дружат между собой уже много лет. Хосе Росарио гостил у моих родителей в Боливаре и, когда меня направили в Сан-Игнасио, решил поехать со мной, чтобы поработать здесь учителем.
— Да, все верно, — подтвердил Хустиньяно.
—  Вы не представляете, лейтенант, — горячо заговорила Мирейя, — что значит для поселка присутствие Хосе Росарио! Спросите об этом у Инграсии. А еще... он женится на Лоле Лопес!
— Да, женится, — опять подтвердил Гарсия. — Они так любят друг друга!
—  Мы хотим, чтобы свадьба была как можно скорее, — сказала свое слово Лола. — Прямо завтра! Вы не возражаете, падре?
— Нет.
— Тогда мы приглашаем вас на свадьбу, лейтенант! — продолжила наступление Лола. — Будете нашим гостем?
— Что ж, свадьба — это всегда приятно, — согласился Эррера. — Спасибо за приглашение.
—  В этом поселке живут замечательные и мужественные люди, — восторженно воскликнул Гаэтано, когда лейтенант отправился к своим гвардейцам.
—  Особенно ты, Хустиньяно, — сказала Инграсия. — Ты вел себя прямо как герой.
—  Не я один, — смутился сержант. — Другие тоже не оробели и сумели защитить парня.

Инграсия в тот день имела все основания чувствовать себя счастливой — и не только из-за героизма Хустиньяно, а прежде всего из-за собственных сыновей, которые наконец нашлись. Привез их на лодке индеец Пуэкали, обнаруживший детей в сельве.
—  Я подарю тебе свое подвенечное платье! — заявила Инграсия Лоле, сияя от счастья. — Ты ушьешь его и будешь самой красивой невестой на свете!
—  Но оно тебе может еще пригодиться, — не решалась принять такой дорогой подарок Лола.
— Нет, мне уже поздно думать о свадьбе, — сказала Инграсия, широко улыбаясь, поскольку ничто в этот день не могло испортить ее радостного на¬строения.
—  Спасибо, — обняла ее растроганная Лола.
—  Идемте все ко мне, там и ушьем, — обратилась Инграсия к Лоле, Мирейе и Дейзи.
—  Подожди, мне нужно с тобой поговорить, — тронул Мирейю за локоть падре Гамбоа.
—  Хорошо, падре. Я только помогу Лоле подо¬гнать платье по фигуре.
—  Нет, мне надо сказать это сейчас.
— Знаете, падре, — молвила Мирейя, когда они отошли в сторону, — если быть честной, то я больше не хочу ничего от вас слышать. Думаю, мне уже все о вас известно. Прошу только об одном: обвенчайте Лолу и Хосе Росарио.
—  В том-то и дело, Мирейя. Не могу я их об¬венчать! Мне жаль Лолу и Хосе Росарио, они так счастливы... Но я не могу! Не имею на это права!
—  Понимаю, что вас мучает, падре: вы согрешили с той женщиной. Но за это вам придется держать ответ перед Богом. А венчание должно состояться, вы не можете не исполнить свой долг.
—  Ты говоришь не о том, Мирейя! — сказал Гамбоа, и мучительная гримаса перекосила его лицо. — Я не могу больше врать! Хочу, чтобы все наконец узнали правду обо мне. И особенно ты, Мирейя. Потому что из всех людей на свете ты — самое чистое и доброе существо. И пусть я заплачу доверием и нежностью, которые ты мне дарила! Но ты должна знать правду! Это мелочь по сравнению с тем, что я тебя навсегда потерял!
—  Я действительно ничего не понимаю, падре.
— Да никакой я не падре! — с болью произнес он. — Мое имя не Гамбоа. Я присвоил себе имя священника, чтобы спасти свою жизнь. Да, Мирейя, да! Я — тот преступник, что бежал из тюрьмы в Боливаре. Меня преследовала полиция, за мной гнались мафиози. Они-то и ранили священника Гамбоа, который вез меня в своей машине. От раны падре умер. Я похоронил его в сельве...
А потом пришел сюда... Я беглец, Мирейя, преступник! И зовут меня: Крус Хесус Галавис.
Мирейя не хотела верить услышанному, но в то же время чувствовала, что он говорит правду. И все же она нашла в себе силы вымолвить:
—  Не надо, падре. Не говорите больше ничего!
— Нет, Мирейя, я должен сказать все! Понимаю, как тебе больно это слышать, и даже не прошу простить меня. Но фарса больше не будет! И не будет священника. Я сейчас же пойду сдаваться. Пусть меня снова посадят в тюрьму и я тебя ни¬когда не увижу. Пусть! Я очень виноват перед сель¬чанами и перед тобой. Никогда в жизни я так не любил женщину, как люблю тебя. Прощай, Мирейя! Прощай, любовь моя... — он смахнул набежавшую слезу и продолжил: — Хочу еще сказать, что был счастлив рядом с тобой. Очень счастлив! Спасибо тебе за все... Прощай...
Сказав это, он резко повернулся и быстрым шагом направился в полицейский участок. А ошеломленная Мирейя смотрела ему вслед и не могла вымолвить ни слова.
Хустиньяно, однако, не оказалось на месте, и раскаявшийся грешник решил дождаться его на крыльце.
—  Может, я смогу вам помочь, падре? — спросил Рейес.
—  Нет, капрал, спасибо. Я подожду сержанта. Тем временем Инграсия буквально затащила к себе в дом Мирейю, утверждая, что без нее они не могут обойтись.
—  Посмотри на Лолу, какая она красивая! — встретила Мирейю Дейзи. — В этом платье она как королева. Но только ты сможешь его ушить аккуратно. И еще — ей нужно благословение падре.
—   Да... да... — рассеянно произнесла Мирейя. — Я сейчас вернусь!
Выбежав от Инграсии, она что есть духу помчалась к полицейскому участку.
— Ну, слава Богу! — выдохнула Мирейя, увидев Галависа на крыльце — без охраны и без наручников. — Падре! Пойдемте к Лоле. Надо подготовить ее к венчанию. Она так волнуется...
—  Мирейя, ты же все знаешь. Я не могу...
—  Нет, падре, вы должны это сделать! — уверенно заявила она. — Лоле сейчас очень нужна ваша помощь. Она переживает из-за своего прошлого. Ей нужно ваше благословение.
— Мирейя, что с тобой? Ты не слышишь меня?
—  Нет, это вы меня не слышите! — все более горячилась она. — Вы — падре Гамбоа, священник нашего поселка!.. Я ничего не знаю ни о тюрьмах, ни о побегах. Знаю только, что Сан-Игнасио был грустным поселком до вашего приезда. А с вами сюда пришли надежда и вера! Всякий раз, когда здесь случались несчастья, ваши слова вселяли в нас дух и возвращали надежду и веру! Поэтому, падре, сделаем так: я забуду обо всем, что вы мне рассказали, а вы забудете о своей прежней жизни!
—  Ты действительно считаешь, что это можно забыть? — вымолвил потрясенный Галавис.
—  Падре, вы нас научили прощать.
—  Но ведь я не тот, за кого меня принимают!
—  Я знаю только одно: Сан-Игнасио-де-Кокуй нужен пастырь. И вы — нагл пастырь! А кто вы и откуда — не важно. Важно, что вы — падре! И что вы — здесь, с нами!
— О падре, мы вас искали! — воскликнула по¬дошедшая Инграсия. — Дейзи и я шли к вам, чтобы попросить о благословении Лолы Лопес. Она места себе не находит, совсем разволновалась...
— Да, я знаю, — пролепетал он. — Мирейя мне говорила...
—  Мы сейчас подготовим алтарь, украсим его цветами, — засуетилась Инграсия. — И позовем жениха. Он тоже хгуждается в благословении.
—  Да, дочь моя, я приду. А сейчас мне надо поговорить с Мирейей.
—  Спасибо, падре. Мы ждем вас.
—  Я не знаю, что должен говорить и делать священник в таких случаях, — сказал он Мирейе. — Может, ты мне подскажешь?
—  Идемте домой, возьмем ваш требник и про¬читаем, что нужно делать, — рассудила она.
Так и поступили. А спустя полчаса падре уже напутствовал взволнованных жениха и невесту перед свадьбой:
— Я скажу слова, которые подготовят вас к святому таинству брака... Возьмитесь за руки... Знаете, глядя на вас, я вспоминаю моих маму и папу. Мне нравилось наблюдать за ними, когда они разговаривали, когда брались за руки и смотрели друг па друга с любовью. Даже мне, ребенку, было понятно, что им больше ничего не надо — только взяться за руки и смотреть друг на друга так же нежно, как смотрите сейчас вы... Да хранит вас Господь, дети мои! Я уверен, что ты, Лола, отказалась от прежней жизни ради Хосе Росарио и он тоже порвал со своим прошлым ради любви к тебе и ради добра. Теперь вы должны беречь свою любовь, которая сделает вас счастливыми. Идите с миром, дети мои! Да благословит вас Господь!
У Мирейи отлегло от сердца, когда она увидела, как просветлели лица Лолы и Хосе Росарио. Все так же держась за руки, жених и невеста медленно пошли по поселку.
— Я не знаю, что значит быть женой, не знаю, что должна делать замужняя женщина, — призналась возлюбленному Лола.
—   Я тоже не знаю, как должен вести себя муж, — ответил Хосе Росарио. — Но думаю, что главное — это наша любовь. Она. подскажет нам, как быть счастливыми.
—  Ну вот, с первой частью, кажется, справился, — виновато посмотрел на Мирейю падре. — Теперь осталась свадьба.
— Если быть честной, то вы не сказали ничего из того, что мы учили накануне, — заметила она. — Но получилось очень хорошо. И завтра тоже все получится, я уверена. Пойдемте, будем учить наизусть ваш требник.
Находясь у постели раненого Такупая, Рикардо все время чувствовал недоверие и даже враждебность со стороны индейца.
—  Ты не веришь в мое лечение, Такупай? — спросил он.
—  Меня лечит Манинья Еричана!
— Нет, Гуайко, — вмешалась она. — Тебя лечит лодочник. В этом мужчине есть не только привлекательность, но и свои тайны.
—  Ничего в нем нет, — проворчал Такупай. — Пустой он. Если не веришь мне, спроси у Пугала. Посмотрим, что она скажет.
Взглянув на Пугало, Манинья увидела в ее глазах ту же враждебность и презрение к Рикардо, которые были и в глазах Такупая.
—  Что такое? — рассердилась колдунья. — Ты тоже вздумала перечить Манинье? Не хочешь, чтобы Манинья была счастлива с лодочником?
Путало, закусив губу, отвела взгляд от госпожи. Огорченная Манинья вышла к реке и увидела заискивающе взиравшего на нее Гараньона.
—  Что? Дрожишь? — спросила она грозно. — Ждешь, когда Манинья убьет тебя?
—  Ты вроде бы говорила, что я нужен тебе живым, — неуверенно пробормотал он.
—   Да живи, живи, — махнула рукой Манинья. — Ты мне противен.
—  В поселок прибыли гвардейцы, — робко сообщил Гараньон.
—  Это хорошая новость, — оживилась Мани¬нья. — Леон ждал их: ему нужны какие-то лекарства для Гуайко.
Придя в поселок, Рикардо взял из походной аптечки Эрреры антибиотики и обезболивающие таблетки, а также узнал, что Фернандо Ларрасабаль собирается навсегда уехать из сельвы, поставив крест на туристическом бизнесе.
—  Ты тоже уезжаешь вместе со своим доктором? — спросил он у Каталины, специально разыскав ее в баре, где шли приготовления к завтрашней свадьбе.
— Нет. Я уже говорила тебе, что это мой поселок и я собираюсь здесь пустить корни.
— Да, говорила, но я не поверил.
— Неудивительно. Ты ни во что не веришь, ничего не воспринимаешь всерьез. Шел бы ты лучше к Такупаю — ему нужна твоя помощь. Да и Манинья наверняка уже заждалась тебя, — она демонстративно отвернулась, давая понять, что разговор окончен, и Рикардо ничего не оставалось, как пойти прочь.
Вечером Каталина заглянула в номер к Фернандо, укладывавшему свои чемоданы. Ей все еще не верилось, что он так легко сдался, решив уехать. Об этом она и хотела поговорить с ним.
—  Прости за беспорядок, — растерянно встретил ее Фернандо. — Никогда не умел укладывать вещи. Если бы кто-нибудь сфотографировал меня сейчас на фоне этой комнаты, то фото можно было с полным основанием назвать: «Портрет неудачника».
— До каких пор ты будешь жалеть себя? — рас¬сердилась Каталина.
— Я не жалею... Я...
— Ну да, я понимаю. Тебе кажется, будто ты — единственный человек, у кого в жизни случались неудачи. Но ведь главное в том, чтобы преодолеть их, подняться и двигаться дальше. А ты — раскис, отчаялся.
—  Нет, я не отчаялся, а просто понял, что эта идея с туризмом была очередной моей ошибкой. Все, что я пытался здесь делать, не имело никакого смысла. Никакого! Жителям Сан-Игнасио не нужен этот дурацкий туризм. Они живут своей, естественной жизнью, и не надо им мешать. Поэтому я и отказываюсь от туризма, от сельвы и даже от самого дорогого — от тебя.
Сердце Каталины сжалось от сочувствия и жалости к этому доброму, но слабому человеку, и она, не задумываясь о последствиях, выпалила:
— Послушай, Фернандо, я не могу отвечать ни за туризм, ни за сельву. Если хочешь — отказывайся от них. Но не отказывайся от меня!
—   Каталина, милая, ты просишь меня об этом? — изумился он.
— Да, прошу.
— Боже мой! — воскликнул он, схватившись за голову. — Какой же я дурак! Сколько раз мечтал услышать от тебя эти слова, и вот теперь чудо свершилось, а я не могу в него поверить. Ведь мне казалось, что ты влюблена в Рикардо Леона.
— Только не надо говорить о нем! — прервала его Каталина. — Ты знаешь, что я решила остаться здесь навсегда, обзавестись семьей. Мне хоте¬лось бы выйти замуж за доброго, умного, благородного мужчину, а разве все эти качества свойственны Рикардо Леону!
— Да, ты права, не стоит говорить о нем. Давай лучше поговорим о нас с тобой.
— Нет, Фернандо, об этом тоже не время говорить. Я пойду, а ты, пожалуйста, еще подумай, надо ли тебе уезжать из Сан-Игнасио и бросать начатое дело.
— Но то, что ты сказала, было искренне или?..
—  Есть вещи, которые невозможно объяснить, Фернандо, их надо чувствовать, — грустно ответила Каталина. — До завтра!
За ужином Дагоберто увидел, что дочь находится в дурном расположении духа, и спросил о причине такой внезапной хандры. Каталина попыталась уйти от объяснений, но отец проявил настойчивость и даже высказал свое предположение:
— Опять поссорилась с Рикардо? Я слышал, он собирается уезжать из Сан-Игнасио. Тебя это печалит?
— Папа, Рикардо тут ни при чем, — раздражен¬но бросила Каталина. — Просто мне вдруг стало страшно.
— Чего же ты боишься?
— Боюсь, что сделала то, чего не должна была делать.
— А ты не могла бы говорить яснее?
— Человек не имеет права играть судьбой другого человека, верно, папа? — не обращая внимания на его просьбу, продолжила Каталина.
— Ни у кого нет такого права. Однако жизнь — это всегда игра. Одни выигрывают, другие проигрывают, не так ли?
—  Да. Одни находят, другие теряют... Пойду я спать, папа...
— Нет, подожди. Объясни все-таки, что случилось.
— Ничего страшного. Надеюсь, это поправимо.

+1

74

ждём продолжения с большущим нетерпением

0

75

LENA198526 написал(а):

ждём продолжения с большущим нетерпением

А вот и продолжение. Последняя глава

Глава 29

Сельчане живо обсуждали предстоящее событие — свадьбу Лолы и Хосе Росарио. За такой короткий срок надо было успеть многое: обдумать праздничное меню, украсить бар, подготовить свадебные подарки. А кроме того, следовало позаботиться о нарядах для шаферов — Дейзи и Бенито, о музыке, которая должна была звучать на первой в Сан-Игнасио свадьбе. Магнитофон для этой цели явно не подходил — Гаэтано уверял всех, что на свадьбу надо пригласить настоящий оркестр.
— Ты забыл, где находишься, — напомнил ему Хустиньяно. — Откуда здесь может взяться оркестр!
—  Пригласим людей Маниньи. Они — отличные музыканты, — не сдавался итальянец.
— Нет, колдунью нельзя пускать на свадьбу! — решительно заявила Тибисай.
— Наоборот, — возразил ей Гаэтано. — В сказке о спящей царевне тоже не пригласили колдунью на праздник, и она в отместку усыпила царевну на много лет. Так что мы не станем повторять эту ошибку.
С ним вынуждены были согласиться, и проблема музыкантов наконец отпала. Но тут Инграсия вспомнила, что молодоженам негде жить после свадьбы. Это был действительно удар! Никто не мог придумать чего-либо подходящего, пока не пришла Дейзи и не сообщила, что Лола отдает ей свой грузовик.
— А молодых можно поселить в «коммерческую» комнату, — разумно рассудила она. — Мне теперь там делать нечего, если у меня будет грузовик.
На том и порешили. Только теперь стали думать, как переоборудовать ту комнату под нормальное жилье, чтобы она ничем не могла напоминать Лоле о ее прошлом.
Словом, хлопоты продолжались до поздней ночи, а в это время падре и Мирейя усиленно штудировали требник, готовясь к завтрашнему ритуалу венчания.
— Нет, я не могу это осилить за один вечер, — сокрушался падре. — Обязательно все перепутаю.
—  Не волнуйтесь, я буду стоять рядом и по книжке подсказывать вам, —утешала его Мирейя.
— Спасибо. Но еще ведь будет проповедь! А это надо делать без подсказок. И что мне им говорить?
—  Вы недооцениваете себя, падре. Если вы су¬мели сказать такие красивые слова Лоле и Хосе Росарио накануне, то неужели же не сможете произнести торжественную и трогательную проповедь? Говорите только о любви, и у вас все получится.
—   О любви? Мне очень трудно говорить о любви, Мирейя! Потому что она стала для меня далекой и невозможной.
—  Ладно, давайте еще раз повторим.
—  Господи, из чего сделаны такие женщины, как ты, Мирейя! — воскликнул он. — Откуда у тебя такое сердце?
—  А откуда вы берете ту доброту, которой одариваете всех нас?
—  Этому я научился у тебя. Клянусь! Мне не хватит жизни, чтобы отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала. С тобой я и в самом деле стал совсем другим человеком — не тем, который еще недавно бежал из тюрьмы. Это уже не тот Галавис, поверь мне, Мирейя.
— Да, я знаю. Вы — падре Гамбоа и останетесь им до конца жизни, — спокойно произнесла она.
—  Это как раз и плохо, — покачал он головой. — Я не знаю, радоваться мне или печалиться. Ведь то, что объединяет нас в данный момент, также и разъединяет навсегда.
—  Тогда оставьте то, что объединяет, — мудро рассудила Мирейя. — А сейчас — пора спать.
—  Да, я пойду, — смутился он и направился к выходу.
—   Куда вы, падре? — остановила его Мирейя. — Оставайтесь здесь, как прежде.
—  Но ты же знаешь, что теперь — все иначе. Я — свободный человек, и я люблю тебя.
—  Так же как и я вас. Но вы — не свободный человек. И я — тоже. Любовь, которая существует между нами, разъединяет нас. Вы сами это сказали. Так что мы можем спать под одной крышей.
—  И что же будет с нами! Что будет с нашими жизнями! — в отчаянии воскликнул падре.
—  Бог рассудит. Спокойной ночи!

Утром прибыли лодки за арестованными, и лейтенант Эррера вывел из полицейского участка Хосефу.
— Видишь, команданте, женщины несут цветы? Здесь все готовятся к свадьбе, а ты зря потратила свою жизнь, и мне тебя искренне жаль. Ты такая красивая! Могла бы выйти замуж за хорошего парня, завести семью, родить детей. Посмотри на учителя и Лолу. Они сегодня женятся и очень счастливы. Ты же выбрала преступную стезю и за это расплачиваешься.
— Подождите, лейтенант, — обратилась к нему Хосефа. — Можно мне хоть секунду постоять возле жениха и невесты? Я тоже хочу пожелать им счастья.
— Что ж, пожелай. Я вижу, ты уже начинаешь раскаиваться в своем прошлом.
Хосе Росарио и Лола специально вышли на улицу, чтобы издали проводить взглядами Хосефу. Но лейтенант разрешил ей подойти поближе, и Лола испугалась, что Хосе Росарио может не выдержать и как-то выдать себя.
— Простите меня за все, — сказала Хосефа чуть дрогнувшим голосом, но лицо ее при этом оставалось непроницаемым и не выражающим никаких эмоций. — Я желаю вам счастья.
— Спасибо, Хосефа, — ответила Лола,  едва сдерживая слезы.
— Да хранит тебя Бог! — взволнованно произнес Хосе Росарио. — Прощай.

С рассветом Гаэтано отправился к Манинье, чтобы пригласить ее на свадьбу, и очень удивился, увидев там Рикардо.
— Ты что, спал здесь? — брякнул он от растерянности.
Рикардо не нашел что ответить.
— Он лечит Такупая, — вовремя подсказал Мисаэль.
Гараньон ядовито усмехнулся.
—  Ты тоже приглашен на свадьбу, — сообщил Рикардо Гаэтано. — И еще тебя вчера весь вечер искал Бенито. Вы встретились? Он будет шафером у Хосе Росарио.
Манинья, польщенная приглашением, пообещала, что непременно пошлет музыкантов и придет сама — с подарками.
На свадьбу сельчане собрались принаряженные и очень волновались перед проповедью падре. Но большее всех волновался, разумеется, сам падре.
— Сегодня мне будет помогать Мирейя, — сказал он Инграсии. — Да, Мирейя... Итак, дети мои, начнем... Бог есть любовь. Так говорил один священник и так написано в книгах. Но каждый человек однажды постигает эту истину на собственном опыте. Возможно, вы не поверите, но жизнь часто разлучала меня с Богом. Причем так разлучала, что я иногда чувствовал себя мерзким комедиантом... Но в этой сельве, в этом маленьком поселке я встретил Бога, и Он заставил меня поверить в Него. Да, каким-то странным, непостижимым образом я нашел Его и убедился, что Бог — это любовь. Трудная, полная страданий, но и многообразная, как сама жизнь. Именно здесь я понял, что любовь — это дружба, искренность, сострадание, взаимная поддержка и прощение друг друга... Так прекрасно — встретить человека и полюбить его, как полюбили вы, Лола и Хосе Росарио! Любовь очищает от всего дурно¬го, пошлого и открывает перед нами возможность для благих дел. Ты, Лола, отказалась... сама знаешь от чего, и ты, Хосе Росарио, тоже отказался от всего плохого. Вы сделали это, чтобы быть вместе. Поняли, что любовь — первооснова в жизни человека. Любовь способна преодолеть непреодолимое, и вы никогда не сомневайтесь в этом, дети мои! И никогда не сомневайтесь в том, что Господь Бог существует. Несите в своих душах веру и будьте счастливы. Именем Господним я благословляю всех присутствующих здесь. Любовь и вера да не покинут вас!
Он обвел взглядом собравшихся, не убоявшись посмотреть прямо в глаза и Дагоберто, который, впрочем, смотрел на него вполне доброжелательно и, казалось, был так же вдохновлен проповедью, как и все остальные.
—  Хосе Росарио Рестрепо, — обратился падре к жениху, — берешь ли ты в жены Лолу Лопес, чтобы любить ее, уважать, заботиться о ней, быть верным в радости и горе, богатстве и бедности, здравии и болезнях — пока смерть не раз¬лучит вас?
—  Да, падре, беру, — глуховатым от волнения голосом ответил Хосе Росарио.
—  А ты, Лола Лопес, берешь ли в мужья Хосе Росарио Рестрепо, чтобы любить его, уважать, заботиться о нем, быть верной в радости и горе, богатстве и бедности, здравии и болезнях — пока смерть не разлучит вас?
—  Да, падре, беру всем сердцем!
—  Тогда... Именем Отца и Сына и Святого Духа объявляю вас мужем и женой, соединенными в священном браке. Жених может поцеловать невесту...

После поздравлений и поцелуев, обрушившихся на новобрачных, сельчане стали дарить им подарки. В основном это была домашняя утварь, которой женщины решили поделиться с будущей хозяйкой дома. Мирейя также подарила букетик искусственных цветов, специально сделанный ею к этому торжественному событию.
— Пусть он украшает вашу спальню, — смущенно шепнула она.
Дейзи преподнесла Лоле небольшой сверток, предупредив:
— Развернешь потом. Сейчас — не надо. Там — кружевное белье.
Наиболее роскошным мог бы стать подарок Маниньи — золотой самородок, — если бы не сказала своего слова Каталина:
—  Мы с отцом и Фернандо решили отдать молодоженам один из домиков, которые строили для туристов. Можете взять самый большой, чтобы открыть там заодно и школу.
Хосе Росарио был так тронут, что даже не сумел справиться с навернувшимися на глаза слезами.
—  Спасибо вам, мои дорогие, — сказал он растроганно. — Спасибо. И простите за все меня и мою сестру. Мы с Лолой не подведем вас.
—  Да, обещаем, — прижавшись к мужу, добавила Лола.
— Мне так нравятся люди этого поселка, — сказала немного погодя Каталина. — Посмотри, Фернандо, как они радуются за Хосе Росарио и Лолу. В самые обычные дела они всегда привносят красоту и тепло.
— Да, все так, — поддержал ее Ларрасабаль. — Самое простое и есть самое красивое.
Весь вечер они держались вместе: сидели за одним столиком, беседовали, танцевали. Каталина видела, как Рикардо несколько раз подходил к ним совсем близко — хотел пригласить ее на танец, но не решался. Когда же он наконец выбрал момент, Каталина, неожиданно для себя, отказалась с ним танцевать. Рикардо посмотрел на нее с укоризной, но ничего не сказал.
Позже он подкараулил ее неподалеку от туалета.
—  Это уже слишком, Рикардо! — рассердилась она. — Ты меня преследуешь?
—  Нет, просто вышел по той же причине, что и ты.
—  Перестань паясничать!
—  А почему ты все время пытаешься меня разозлить? Убегаешь, отказываешься танцевать со мной. Все это выглядит по-детски.
— Нет, это ты играешь в какие-то детские игры.
— Ошибаешься. Я отношусь к тебе слишком серьезно. В этом-то вся беда. Слишком серьезно, Миранда. И запомни: что бы ни случилось с тобой или со мной, с кем бы ты ни танцевала, как бы ни ненавидела меня, — рано или поздно ты будешь моей, Каталина Миранда!
—  По-моему, ты чересчур много выпил, — ответила она. — Позволь мне пройти.
— Да, конечно, Ларрасабаль, наверно, обеспокоен твоим отсутствием, — обиженно бросил Рикардо.
В баре между тем все предавались веселью, и даже Манинья не чувствовала себя чужой на этом празднике. «Все идет хорошо, — рассуждала она. — У Маниньи есть золото и есть ее мужчина. А Памони поможет избавиться от той, которая отравляет Манинье жизнь, — от Каталины Миранды».
Грустной на всеобщем празднике выглядела только Лус Кларита. Тайком наблюдая за Антонию, она слышала, как ее возлюбленный упрашивал Жанет немедленно стать его женой.
— Нет, парень, — грубо ответила та, — я не собираюсь выходить замуж в такой дыре. И вообще ты меня раздражаешь!
—  Да, я вижу, как тебя обхаживает лейтенант Эррера. И кажется, ты отвечаешь ему взаимностью? Танцуешь только с ним.     
—  А почему бы и нет? Он — серьезный и надежный мужчина. К тому же красивый, образованный. Мне с ним приятно и интересно.
—  Ну что ж, продолжай в том же духе, — рассердился Антонио и направился прямо к Лус Кларите.
Та как раз вынуждена была отбиваться от пьяного Гараньона, силой тащившего ее танцевать. Так что Антонио оказался здесь весьма кстати.
—  Оставь ее! Лус Кларита обещала этот танец мне, — заявил он, и Гараньон, помня о предыдущей стычке с молодым Ларрасабалем, не стал повторять прежней ошибки. — Давай уйдем отсюда, — шепнул Антонио девушке. — Пока все пляшут, я дострою наш домик...
—  Нет, не надо, Антонио. Ты любишь не меня, а Жанет!
—  Глупенькая, я люблю только тебя!
— Не надо говорить неправду, я все слышала... Музыка внезапно умолкла, и Инграсия объявила, что новобрачную ждет еще один подарок, который хочет сделать Пруденсио. Капрал деловито вышел на середину зала и стал проникновенно читать новое стихотворение сержанта Гарсии:

Когда приходит любовь,
я забываю свою прошлую жизнь,
потому что для меня все лучшее —
впереди.
Впереди наше счастье!
И хоть добиться его будет трудно,
это нас не остановит.
Я украшу мою королеву короной,
клянусь!

Все взволнованно зааплодировали, а Фернандо, подхваченный этой восторженной волной, вдруг вскочил со своего места и, перекрикивая сельчан, объявил:
—  Прошу внимания! Прошу внимания! Сегодня, в такой радостный день, я хочу выпить за продолжение своего проекта...
—  Ура! — прервали его возгласы сельчан. — Доктор остается! В Сан-Игнасио будет прогресс!
—  Да, я решил остаться, несмотря на то что мы потерпели убытки и наши доллары уплыли по реке. Но это еще не все! Самое главное, что я хотел сказать... Да! Сегодня, когда в Сан-Игнасио про¬ходит первая свадьба, я хочу объявить о другой свадьбе, которую мы скоро здесь отпразднуем! Я говорю о бракосочетании Фернандо Ларрасабаля и Каталины Миранды!
«Браво! Браво!» — зазвучало вокруг, а у Каталины оборвалось сердце.
—  Поздравляем! Поздравляем! — накинулись на нее с поцелуями сельчане.
Каталина лишь смущенно улыбалась.
—  Дочка, мне нужно с тобой поговорить, — строго сказал Дагоберто и вывел ее из зала. — Объясни, что все это значит?
Каталина, ошеломленная случившимся не меньше отца, потупившись, молчала.
—  До сих пор я не вмешивался в твои дела, в твою жизнь, — продолжал между тем Дагоберто. — Но сейчас, прости, мне пришлось усомниться в твоем здравомыслии.
—  Папа, не надо, — взмолилась она.
— Нет, я должен сказать, что ты сейчас делаешь ошибку, за которую будешь потом жестоко расплачиваться. Ведь ты не любишь Ларрасабаля! И по¬чему я узнал о твоем решении вместе со всеми? Не потому ли, что ты боялась сказать мне об этом, поскольку заранее знала мое мнение?
— Извините, я хотела поговорить с Каталиной, но, кажется, помешала вам, — сказала подошедшая к ним Мирейя.
—  Нет, не уходи, Мирейя, — остановил ее Дагоберто. — Я знаю, что ты хотела сказать моей дочери. Тебя тоже смутило известие о свадьбе. Так скажи, пожалуйста, этой глупой девчонке, что она заблуждается!
— Думаю, мне все же лучше уйти, — отступила назад Мирейя и у самого входа в бар столкнулась с Рикардо. — Ты ищешь Каталину? Она сейчас беседует с Дагоберто. Не стоит им мешать.
— Нет. С чего ты взяла? — изобразил удивление Рикардо.
—  Ой, какие же вы оба упрямые! — сердито бросила Мирейя. — Мучаете Друг друга и сами не знаете зачем.
— Если ты имеешь в виду эту новость о помолвке, то я нахожу ее не хуже и не лучше всякой другой.
—  Да ну тебя! — отмахнулась от него Мирейя. — От такого, как ты, действительно сбежишь к кому угодно. Я понимаю Каталину.
Он все-таки дождался Каталину, возвращавшуюся в бар после разговора с отцом.
—  В таком случае принято поздравлять с помолвкой, но я не стану этого делать, — сказал Рикардо, глядя ей прямо в глаза, — потому что ты не будешь счастлива с Ларрасабалем.
— Тебя это не касается. Позволь мне пройти.
— Разумеется, ты можешь уйти от меня, но от себя ведь не убежишь, — с укоризной произнес он. — Мы оба знаем, что...
— Что? — в упор посмотрела на него Каталина.
—  Что в глубине твоей души лежит любовь ко мне. Так же как и ты запала мне глубоко в душу!
—  Оставь, Рикардо, сейчас этот разговор ни к чему.
— Ну конечно, ты помолвлена с доктором. Что ж, прощай, Каталина Миранда.
Отправляясь на свадьбу, Манинья оставила Такупая под присмотром Путала, чем он был весьма огорчен. Болезненное состояние, вызванное ранением, прорвалось в старом индейце обидой и ревностью.
— Манинья любит тебя и лодочника, — говорил он, отказываясь принимать лекарства из рук Пугалы. — А Такупая она больше не любит. Уходи, Путало! И забери с собой эти таблетки.
—  Молчи уж, глупый Гуайко, — промолвила вдруг та, рассердившись.
—  Я не ослышался? Ты умеешь говорить? — изумился Такупай.  — Нет,  теперь  подожди,  не уходи.
—  Только что ты прогонял меня.
—  Я не знал, что ты можешь говорить, но по¬чему ты скрываешь это. Скажи, почему? Кто ты?
— Человек. Такой же человек, как и ты, 1уайко.
— У тебя есть имя?
—  Да. Меня зовут Висента Гомес.
—  А сеньора знает о твоих способностях? Она очень разозлится, когда поймет, что ты ее обманывала.
—  Я не обманывала ее. Просто сеньора умеет разговаривать глазами, и мне этого достаточно.
— А почему ж ты заговорила со мной?
—  Потому что ты не умеешь говорить глазами и не хочешь принять таблетку, чтобы выздороветь.
—  Она мне действительно ни к чему, — в который раз отмахнулся от предложенного лекарства Такупай. — А глаза... Разве могут они сказать все, даже то, что человек тщательно скрывает?
—  Могут, — ответила она с такой многозначительной усмешкой, от которой Такупай похолодел: ему вдруг показалось, что эта странная особа знает его сокровенную тайну о кровном родстве Маниньи и Каталины.
—  И все-таки ты — Пугало! — произнес он после некоторой паузы. — Исчадье ада.
—  Напрасно ты пытаешься меня обидеть, — спокойно сказала Висента. — Так ведут себя дети, когда болеют.
—   А это правда, что твои дети утонули в реке? — смягчившись, спросил сочувственно Такупай.
На сей раз она ответила глазами, в которых индеец отчетливо прочитал: «Да».
— Прости, я не хотел сделать тебе больно. Гуайко в самом деле глупый, ты права.
Помолчав некоторое время, он, однако, обратился к Висенте с другим вопросом, не дававшим ему покоя:
—  А скажи, что ты видела в глазах Маниньи Еричаны? Она тоже что-нибудь скрывает?
—  Сеньора скрывает то, о чем и сама не догадывается.
—  Не слишком ли много ты на себя берешь, Висента 1Ъмес? — обиделся за госпожу Такупай. — Манинья знает все.
—  Она не может видеть свои глаза.
— И что же в ее глазах? — Такупай решил идти до конца, чтобы знать, к чему готовиться, если эта женщина вздумает кому-либо открыть тайну Маниньи.
- В глубине души сеньора страстно желает иметь дочь — взрослую и красивую. Но рассудком еще не может осознать своего желания.
— Только не говори ей этого! — испуганно воскликнул Такупай.
—  Не скажу.
—  Молчи. Молчи, пожалуйста. Если Манинья узнает правду, она умрет. Умрет! Не говори ей ничего!..
С этими словами он как-то неестественно запрокинул голову, тело его судорожно дернулось, и Висента поняла, что это — агония.
—  Не умирай, Гуайко, не умирай! Я скоро вернусь.
Когда Манинья увидела ее — испуганную и запыхавшуюся — в баре, то сразу же позвала Рикардо:
—  Пойдем скорее к Гуайко! Он умирает!

Мирейя все же улучила момент, чтобы поговорить с Каталиной.
— Ты приняла ошибочное решение, — уверен¬но заявила она. — Дагоберто очень огорчен, но не может сказать об этом прямо. А я — могу! Ведь ты сама говорила мне, что любишь Рикардо Леона. Неужели твоя любовь прошла так скоро?
— Рикардо не тот человек, который мне нужен.
—  Но и Фернандо — не тот человек! Я знаю, ты согласилась на брак с ним чтобы забыть Рикардо! Но это не выход, Каталина. Сердце ведь не обманешь. Подумай хорошенько. Еще не поздно отказать Ларрасабалю.
—   Ох, Мирейя, все получилось как-то само собой. Поверь. Со мной происходит что-то странное: будто не я совершаю поступки, а кто-то делает это за меня.
— Поэтому я и прошу тебя не спешить со свадьбой, — сочувственно улыбнулась Мирейя. — А там все утрясется и встанет на свои места. Я уверена!
Праздник тем временем уже подходил к концу. Молодожены отправились в специально приготовленную для них спальню. Другие тоже стали расходиться по домам. Фернандо предложил Каталине еще немного прогуляться по поселку, но она сказала, что не хочет оставлять отца, который выглядит очень уставшим.
—   Кажется, он не рад нашей помолвке, — мрачно молвил Фернандо.
—  Он еще недостаточно оправился от болезни, — пояснила Каталина, в который раз пожалев Ларрасабаля.
Дома она тем не менее предложила отцу выпить сердечных капель, и он не отказался: видимо, удар, нанесенный дочерью и Ларрасабалем, все-таки отозвался болью в его сердце.
—   Папа, не следует так переживать из-за меня, — попыталась успокоить его Каталина. — Обещаю, что все будет хорошо.
—  Помнишь тот ключик, который я тебе дал перед отъездом? — спросил внезапно Дагоберто.
—  Да. Только я так и не узнала, от чего он.
—   Когда-нибудь  в  других  обстоятельствах я скажу тебе, от какого замка этот ключ.
—    А   почему   не   хочешь   сказать   сейчас? Скажи! — попросила Каталина, но тут в комнату вошла Паучи.
— Я принесла вам чай. Как вы думаете, удастся лодочнику спасти Такупая или тот все-таки умрет?
— Такупаю уже значительно лучше, — ответила ей Каталина.
— Нет, он умирает! Путало прибежала на свадьбу, и я слышала, как колдунья сказала лодочнику: «Гуайко умирает!» Они сразу же помчались его спасать.
— Я тоже должна быть там! — вскочила с места Каталина, и ни Дагоберто, ни Паучи не смогли ее удержать.

Осмотрев Такупая, Рикардо заявил, что бессилен чем-либо помочь индейцу и вообще не понимает причины этого странного приступа.
—  Но он жив? — нетерпеливо спросила Манинья.
—   Пока жив, — растерянно ответил Рикардо. — Такое ощущение, что он находится в шоке.
Манинья тотчас же учинила допрос Пугалу.
—  Скажи, что тут произошло, пока меня не было? Ну же! Почему твои глаза больше ничего не говорят Манинье? Отвечай! Почему Манинья тебя не понимает? Леон, вся надежда на тебя. Ты должен спасти Гуайко! — в этот момент она увидела перед собой Каталину и переключилась на нее: — Что тебе здесь надо? Манинья не желает тебя видеть!
Не обращая внимания на хозяйку, Каталина прошла к постели Такупая.
—  Он жив? Что с ним? — спросила она у Рикардо.
—  Не знаю, — ответил тот. — Похоже на шок.
— Ты пришла ради Такупая или ради Леона? — грозно подступила к ней Манинья.
Каталина, не слушая ее, склонилась над индейцем:
—  Такупай, милый, что у тебя болит?
—  Оставь ее, — строго сказал Рикардо, уводя Манинью в сторону.
— Ты слышишь меня, Такупай? — продолжала между тем Каталина, обеими руками гладя лицо и грудь индейца. — Это я, Каталина Миранда. Не узнаешь меня? Ты словно ушел куда-то далеко... Не уходи, Такупай! Не уходи, миленький. Возвращайся! Не бойся, мой хороший, возвращайся!.. Ты здесь?! Ты вернулся? Какое счастье! — от радости она стала целовать руки индейца.
— Он и вправду ожил! — не удержалась от возгласа Манинья.
—  Каталина... — слабым голосом произнес Та¬купай, силясь растянуть губы в улыбке.
—  Молчи, молчи, — остановила она его, — отдыхай. Ты больше не уйдешь туда.
—   Это невероятно! — молвил потрясенный Рикардо. — Ты снова всех удивила, Каталина Миранда.
— Постой, постой, красотка, — вступила в разговор Манинья. — Я всегда подозревала, что в тебе есть что-то такое... Откуда ты знаешь это заклинание?
— Никакое это не заклинание, Манинья, — ответила Каталина. — Просто несколько слов любви и немного ласки.
— Нет, ответь, откуда у тебя такая способность к волшебству, — настаивала Манинья. — Ответь!
— Отсюда, — сказала Каталина, приложив руку к сердцу.
Висента Гомес поспешно отошла в сторону, боясь, что Манинья ненароком увидит ее глаза. «Теперь все переменилось! — шептала она, блаженно улыбаясь. — Все переменилось для тебя, Манинья Еричана!

КОНЕЦ

0

76

LauritaЗдравствуйте! А можете поделиться сериалом? Вы писали, он есть у Вас на испанском.

С уважением - и заранее спасибо!!!

0

77

kjui_2001 написал(а):

LauritaЗдравствуйте! А можете поделиться сериалом? Вы писали, он есть у Вас на испанском.
С уважением - и заранее спасибо!!!

Ответила Вам в ЛС

0

78

А чем сериал закончился, можете описать? Посмотреть пока не могу.

0