www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Ка Ина

Сообщений 21 страница 40 из 78

21

Большое спасибо за 11. Главу  Каины! Такой праздник для души! Я из этого сериала видела только 37 серий, 16 лет назад - 1995 году.
Моем регионе по неизвестным причинам демонстрацию сериала прекратили. Все эти годы живу с надеждой узнать , как эта замечательная история закончится. Долго искала книгу, тоже не нашла. Наконец моя мечта сбылась! Хорошо, что есть такие добрые люди как Вы, которые дает нам возможность прочитать эту книгу. Книга, конечно, отличается от фильма, но больше ясности дает, если испанским языком не владеешь.

0

22

aima написал(а):

Большое спасибо за 11. Главу  Каины!

Пожалуйста, читайте на здоровье

aima написал(а):

Долго искала книгу, тоже не нашла.

Я тоже долго искала и попала на нее чисто случайно

aima написал(а):

Наконец моя мечта сбылась!

Рада, что я чем-то помогла для того, чтобы сбылась ваша мечта

0

23

aima написал(а):

Большое спасибо за 11. Главу  Каины! Такой праздник для души! Я из этого сериала видела только 37 серий, 16 лет назад - 1995 году.
Моем регионе по неизвестным причинам демонстрацию сериала прекратили. Все эти годы живу с надеждой узнать , как эта замечательная история закончится. Долго искала книгу, тоже не нашла. Наконец моя мечта сбылась! Хорошо, что есть такие добрые люди как Вы, которые дает нам возможность прочитать эту книгу. Книга, конечно, отличается от фильма, но больше ясности дает, если испанским языком не владеешь.

А почему на испанском не смотрите ? Я тоже раньше видела только половину фильма, только конец лет 12 назад и почему-то всегда знала, что найду его на испанском, даже хотела учить испанский язык, но так и не собралась. Скачала на испанском, с удовольствием посмотрела, от фильма в еще большем восторге ! Испанский был на нуле, но если прислушаться, не дословно, но понять о чем говорят можно, я еще использовала Google переводчик, благо в испанском как слышится (почти), так и пишется. К концу фильма стала понимать больше. Теперь учу испанский, после английского - это просто бальзам на душу!
И еще,  мне кажется на форуме Вам обязательно подскажут, если что не понятно. Смотрите не пожалеете, такие эмоции , что и без языка все понятно.

0

24

А продолжение этой прекрасной истории будет? :cool:

0

25

Vvvaru написал(а):

А продолжение этой прекрасной истории будет? :cool:

Скоро будет продолжение :flag:

0

26

Спасибо гигантское!!! :cool:

0

27

Глава 12

Ночь опустилась на сельву, душная, неспокойная. В ее черноте река казалась провалом, бездной, темной глухой пустотой. Но вот пустота ожила, заструилась, маслянисто блеснув в ответ бледному свету медленно поднимающейся луны. Встала луна, и была она с красным пятном. Лучше бы не вставала мертвая эта луна с кровавым глазом.
«Нет, лучше бы не вставала», — думал Такупай. Шел он в поселок, неся с собой тяжкий груз печали.
—  Я потерял Манинью, — твердил он себе. — Ох, Манинья, Манинья! Манинья Еричана!
Последние слова он произнес вслух, словно звал свою госпожу.
—  Ты ищешь Манинью? — из зарослей показался лодочник.
Он стоял и пристально смотрел на Такупая. Его лицо было, как всегда, бесстрастным.
—  Да! Я потерял Манинью, — ответил Такупай, — потерял из-за твоих проклятых глаз, которые не дают ей покоя.
Лодочник молчал, он словно думал о чем-то, а потом неторопливо произнес:
— Манинья переменилась, это уже не прежняя Манинья, она больше не может разговаривать с сельвой.
—  Это твоя вина, — горестно упрекнул лодочника Такупай, — твои глаза заворожили госпожу и принесли ей одно только горе.
—  И ты переменился, я не узнаю старого мудрого Такупая, — Рикардо говорил добродушно и отстраненно, и нельзя было понять, что таится за его непроницаемой доброжелательностью.
— Такупай не может видеть слез своей госпожи. Манинья покидает Сан-Игнасио, чтобы избавиться от печали, но печаль уже прокралась в лодку. Скажи мне, мужчина, который живет рекой, по-мужски ли оставлять женщину в горе?
Лодочник выслушал Такупая и ничего не ответил, кивнул, прощаясь, и исчез в зарослях.
Такупай, понурив голову, медленно побрел обратно.
«Нет, лучше бы не появлялась луна с кровавым глазом, лучше бы она не появлялась», — думал он.
Горделивая Манинья сидела в лодке. Она уже было приказала Мисаэлю отчаливать, но выяснилось, что Такупай куда-то запропастился, нужно было ждать его, и Манинья была недовольна — минуты ожидания тянутся так долго, и даже Манинья не может заставить их бежать быстрее. А луна, верная помощница Маниньи, так сегодня тревожна и будто торопит ее... Но вот в зарослях послышался шорох. Мисаэль обрадовался:
—  Вот и Такупай.
—  Не Такупай, — оборвала его Манинья.
И правда — из зарослей вышел лодочник. Он остановился и молча смотрел на Маииныо. И она смотрела на лодочника. Без нежности, не любовно, не страстно, — с надменностью смотрела на него колдунья Манинья.
—  Все, что я забрала у тебя, ты вернул себе обратно, — заговорила женщина, — зачем привела тебя ночь?
—  Ночь ни при чем, я пришел из-за тебя, — отвечал лодочник.
— Из-за Маниньи? — взгляд женщины ничуть не смягчился, не заблестел любопытством, напротив, стал еще более властным, острым, пристальным.
—  Да, я пришел к тебе и позволь мне сесть в твою лодку, — лодочник говорил так, будто знал, что отказа не услышит, что будет все так, как он пожелает, и если просит, то только из вежливости.
—  Ты говорил, что находишь женщину сам, если она нужна тебе. Тебе нужна женщина, Леон? Но ведь и я сама нахожу мужчину. Мне, как и тебе, нельзя приказывать. И пользоваться мной тоже нельзя.
Манинья сказала все, что хотела, и не ждала продолжения беседы. Она готова была отчалить от берега, тем более что и Такупай вернулся, — она услышала сперва его шаги, а потом разговор с Мисаэлем. Мисаэль не пускал Такупая в лодку, объясняя, что госпожа занята разговором с Леоном и не хочет, чтобы ей мешали. Манинья уже приготовилась позвать обоих слуг, но тут Рикардо
сказал:
—  Не прячься от меня за словами. Скажи, почему ты уезжаешь?
—  Ты хочешь услышать, что я бегу от тебя, Леон? Если так, то у тебя великое самомнение. Ответь лучше ты: что делать Манинье в поселке, где живут одни глупцы?
—  Ты бежишь не от глупцов, Манинья! Ты бежишь от печали. Впервые я вижу у тебя в глазах грусть.
—  Если я и грущу, то не о тебе, лодочник. О тебе пусть грустят другие. Тебе не дотянуться до Маниньи, тебе не понять ее.

Рикардо стоял молча, держась одной рукой за белеющую в темноте цветущую ветку. Манинья вышла из лодки и подошла к нему поближе — ей хотелось как следует рассмотреть его лицо, взглянуть в глаза, уловить их выражение, — ведь она оскорбила этого гордеца! Но лицо Рикардо было совершенно спокойно.
— Ты молчишь? — спросила она.
—   Мне кажется,  без слов я лучше понимаю тебя, — услышала она спокойный и тихий ответ.
— А ты знаешь, что тебе повезло, Леон? Ты знаешь, что того, кто отверг Манинью Еричану, подстерегает смерть?
—  Значит, ты не знала мужской любви, Манинья! Тебе доставался только страх. Страх гнездится в любой душе, и в мужской, и в женской. — В ответе лодочника не было злорадства, не было желания уязвить, обидеть Манинью, в нем была только печаль, неподдельная печаль.
—  А твой страх я увижу, лодочник? Скажи! Я увижу, как ты меня боишься? — глаза Маниньи стали еще больше, ноздри расширились.
— Я согласен на смерть из твоих рук, Манинья. Она будет для меня сладкой, слаще меда...
Каждый сказал свое слово. Неужели конец поединку? И какой это был поединок? Любовный? Или гордостью мерялись мужчина и женщина? Или силой? Как узнать, когда каждый делал совсем не то, что говорил? Манинья, вместо того чтобы отплыть, вышла на берег. Рикардо, еще раз отвергнув Манинью, властно притянул ее к себе и буквально впился своими губами в ее рот, похожий на полуоткрытую темную розу, терзая его наслажденьем.
—  Пусти! — Манинья наконец отстранилась со вздохом, почти что стоном. — Я не умею так любить.
—  Любовь та же тюрьма. Все, кого ты подчиняешь себе, мечтают о побеге.
Манинья изменилась в лице — лодочник тронул старую рану.
— А ты зачем пришел сюда? — спрашивая, она уже не знала, что говорит в ней — любовь или ненависть.
— За тобой. Я пришел за тобой. — Лицо Рикардо скрывала тень, и слышался только его спокойный теплый голос.
— Выйди на свет. Пусть посветит на тебя луна, вон как ярко она сегодня светит. Мне нужны твои глаза, твой огненный взгляд, лодочник!
Рикардо сделал шаг вперед, став совсем близко к Манинье. Она взглянула ему в лицо и отшатнулась.
— Оставь меня! Оставь! Оставь! — в голосе Маниньи звучал непритворный ужас.
—  Что с тобой? Что случилось? — участливо спросил лодочник.
—  Я увидела твои глаза...
—  И что же? Чем они тебе не понравились?
—  В них нет огня, Рикардо Леон. У тебя нет души, лодочник! Когда глаза твои рядом, они внушают только страх. Разве может мужчина, у которого нет души, сделать счастливой женщину?
— Ты снова отгораживаешься от меня словами. Я пришел, чтобы любить тебя и исполнять все твои желания. Ты больше не хочешь меня? Скажи прямо...
—  Только сейчас я поняла, почему ты отверг меня, когда я изнемогала от любви. Скажи мне, кто взял твою душу? Какое несчастье опустошило тебя? Или ты убил кого-то в том мире, откуда пришел к нам, и поэтому скрываешься теперь в сельве? Пустота и боль смотрят на меня из твоих глаз...
Рикардо молчал. Да и что ответишь? И так сказано слишком много. Может, Манинья и в самом деле права, может, жива в нем одна только боль, только боль...
—  Если ты вернешь себе душу, — вновь заговорила Манинья, и в ее голосе зазвучало что-то похожее на нежность, — найди меня, и я подарю тебе столько счастья, сколько подарил мне ты. Я уплываю. Для меня не было этой ночи. Я никогда не видела пустой черноты твоих глаз. Жаль, что ты не справился с печалью, ни со своей, ни с моей. Прощай, любимый.
— Прощай, дорогая. — Рикардо смотрел на Манинью с едва заметной грустной улыбкой, затем отошел в тень зарослей и скрылся.
А из темноты раздался торжествующий вопль — самка ягуара пела в любовном экстазе.
Услышав эту дикую звериную песню, Каталина вздрогнула — ей не спалось этой душной ночью. Днем она ходила к Манинье и сказала все, что думает, этой жестокой неприятной женщине. И в самом деле, сколько можно было терпеть ее глухую враждебность? Чувствовать свою зависимость от нее?
Каталина пришла к ней из-за усталости, желая разрядить накопившееся нервное напряжение, и нисколько не раскаивалась в том, что так поступила. Она набралась мужества и сказала дикарке из сельвы, чувствующей себя полновластной владычицей здешних мест, что и она, Каталина, плоть от плоти дикой сельвы, что она родилась здесь и сельва принадлежит ей по праву.
Сказать она все сказала, но облегченья не почувствовала. И вот теперь никак не могла заснуть. Томила и тревожила ее луна с красным пятном, что глядела в окна. Каталина постояла на крыльце в потемках. Рикардо стоял и смотрел на нее, и она на него смотрела. А потом повернулась и вошла в дом.
— Папа! — попросила она Дагоберто, которому тоже не спалось. — Расскажи мне о маме. Расскажи, как я родилась.
Дагоберто передернул плечами — с чего вдруг? Но видя, как неспокойна Каталина, принялся рассказывать:
— Когда ты родилась, на луне тоже было красное пятно, точь-в-точь как сегодня. Твоя мама была необыкновенно счастлива, она держала тебя на руках и смеялась. Была она похожа на королеву. Она и была королевой, твоя мама. И ты поэтому королева, ты властвуешь над сельвой, и все это чувствуют — и птицы, и звери.
В комнату тихонечко вошла Тибисай. — Пойдем, Каталина, ты ляжешь, а я посижу с тобой, — сказала она. — Я расскажу тебе, как ты родилась и какая была луна. Я ведь все помню так, будто это было вчера.
Каталина послушно поднялась, попрощалась с отцом и пошла за своей старой нянькой.
И вот она лежит, глядя широко открытыми глазами в темноту, а Тибисай, примостившись неподалеку, шепчет ей:
— В ночь твоего рождения лил дождь стеной, гремел гром и сверкали молнии, и вдруг, будто по волшебству, дождь прекратился, небо очистилось и появилась луна, и на луне было красное пятно. Луна — сводница. Всякий раз, как ей хочется нарушить покой у нас в Сан-Игнасио, она появляется с этим красным пятном, смущает и тревожит души.
—  Тибисай! Опять ты со своими сказками! — Каталина насмешливо взглянула на няньку, ее плоское желтоватое лицо в потемках тоже было похоже на луну, только добрую.
— Какие сказки? — обиделась Тибисай. — Я говорю тебе чистую правду. Думаешь, ты одна не спишь? Люди будут сходить с ума этой ночью. Луна, которая принесла тебя в этот мир, — луна любви.

Тибисай была права: многие потеряли покой в маленьком поселке. Только вот в любви ли было дело?
Инграсия, оплакивая утраченную невинность Лус Клариты, любимой своей доченьки, негодовала на низость и грязь, которой запятнали ее дом. Ругала она и дочь, которая его опозорила. А как она ею гордилась! Лус Кларита, чистая и непорочная, единственная девственница во всем поселке! И вот на тебе! Провела ночь с чужаком-горожанином, который вдобавок приехал сюда со своей невестой! Его невеста и открыла Инграсии глаза на случившуюся беду, и теперь Инграсия горевала и ничем нельзя было утешить ее нестерпимое, жгучее, как огонь, горе!
Тоненькая Лус Кларита, с худеньким прозрачным лицом и большими светлыми глазами, кротко и с болью смотрела на мать. Что она могла сказать? Чем помочь? Час был уже не ранний.
—  Мама, ты еще не поливала улицу... — тихо сказала она наконец, надеясь, что, может быть, привычное дело отвлечет Инграсию от невеселых мыслей.
—  И не собираюсь! — отозвалась глухим голосом Инграсия. — Я мыла улицу раньше, когда дом мой был чистым. А теперь, когда в нем столько грязи, зачем зря лить воду?
Ни слова не говоря, Лус Кларита взяла ведро, вышла и стала поливать улицу.
Перемена эта не могла остаться незамеченной. Ею живо заинтересовался Пруденсио Рейес, который вместе со своим начальником делал вечерний обход, и он спросил Хустиньяно Гарсию:
—  Сержант, а почему сегодня Лус Кларита поливает улицу?
—  Потому что она стала женщиной. И теперь все будет по-другому. Все изменится. Такова жизнь, — философски заключил толстяк Гарсия.
Он мог позволить себе пофилософствовать, беда Лус Клариты была все-таки чужой бедой. Зато она задела за живое доктора Фернандо, он просто был вне себя. Как? Все его коммерческие планы должны полететь в тартарары из-за дурацких бабьих историй?!   Особенно   злился   он  на  Жанет.   Как-никак он потратил целый день, переговорил с Дагоберто, потом с Хустиньяно, пытаясь найти достойный выход, и вот теперь из-за глупой выходки Жанет все летит к чертям!..
Зато Жанет не чувствовала за собой никакой вины. Больше того, она сама была в ярости. Подумать только! Променять ее на жалкую замарашку! Какая низость! Настоящее предательство! Она такого не потерпит. Она расскажет всем и каждому. Пусть все знают, какого сорта девицы живут в этом паскудном поселке!
Когда Жанет злилась, она не стеснялась в выражениях. Глядя на ее искаженное злобой лицо, ставшее таким некрасивым, Фернандо даже посочувствовал ей. Но еще больше он сочувствовал брату, который выбрал себе в спутницы эту крепкую, ладную, но чересчур уж норовистую, неуемную и неумную кобылку. Однако бабью истерику пора было прекращать,
—  А ты знаешь, что ждет твоего жениха в результате твоих усилий? — спросил он у расходившейся Жанет.
Жанет недоуменно посмотрела на него.
—  Тюрьма — за совращение несовершеннолетней или насильственная женитьба на совращенной девице.
Разумеется, ничего подобного Жанет и в голову не приходило. Озадаченная, немного напутанная, смотрела она на Фернандо.
— Не может этого быть, — неуверенно произнесла она.
—  Еще как может! Если только раньше его не пристрелят ненароком. В этом поселке иногда и убивают, если сильно обидятся.
— Давай уедем отсюда! — Жанет всерьез перепугалась и умоляюще смотрела на Фернандо. — Ничего хорошего здесь нас не ждет.
—И не думай! — жестко ответил Фернандо. — Я не собираюсь менять свои планы из-за твоей глупости. У меня есть обязательства перед самим собой, перед другими людьми, и я открою свое дело в Сан-Игнасио во что бы то ни стало! А своего брата, как ты сама понимаешь, я никому в обиду не дам!
Фернандо был настроен как нельзя более решительно. Он хотел еще потолковать с Антонио, чтобы выяснить все до конца, и, возможно, дело можно будет кончить деньгами, которые они заплатят семье девчонки. Не она первая, не она последняя, в конце концов.
Антонио находился в крайне подавленном состоянии. Он не ждал всего этого шума, который вдруг поднялся вокруг него. И по большому счету не мог взять в толк, почему его личные дела касаются всего поселка. Почему даже Бенито, этот чернокожий мальчишка в очках и дурацкой кепке, смеет делать ему замечания?!
Откуда было знать Антонио, что Бенито неравнодушен к Жанет? Поэтому Бенито и принял близко к сердцу обиду «рыженькой», как он ее называл, — обиду, которую жених нанес ей своей неверностью. Но такого Антонио и помыслить не мог: они с Жанет были из одного мира, Бенито — из другого.  Антонио  не  понимал,   как  Бенито  мог перейти границу.
Все запуталось еще больше, когда Фернандо сказал ему:
— Антонио, я считаю, что единственный реальный выход из этой некрасивой неразберихи — деньги. Нужно дать денег ее семье!
Дать семье Дейзи денег? С чего? Почему? У Антонио просто голова пошла кругом. И вдруг его осенило. Господи! Да все они взбеленились, потому что решили: он и Лус Кларита... Ну да! Так оно и есть! Вот откуда дурацкие разговоры о женитьбе, потом о деньгах. Вот почему Бенито смеет высказывать свое мнение... Бедная девочка! Так вот почему весь поселок в трауре!
Антонио расхохотался. Фернандо посмотрел на него с подозрением: не повредился ли его братец рассудком?
—  С Лус Кларитой у меня ничего не было! — с широкой улыбкой сказал Антонио, собираясь бежать со всех ног в дом Инграсии, чтобы снять с бедной девочки обвинение.
— А с кем же ты тогда провел ночь? — подступила к нему побледневшая, гневная Жанет.
—  С Дейзи, — весело ответил Антонио, обернувшись.
—  Ты свинья! Грязная свинья, Антонио Ларрасабаль! Больше ты ко мне и пальцем не прикоснешься! — услышал он слова, брошенные ему Жанет вдогонку.
«Господи! Как хорошо, что можно все так быстро и просто уладить! — радовался про себя Антонио. — Подумать только, весь поселок встал на защиту милой хрупкой девочки. Она и в самом деле была необыкновенно трогательна».
Антонио чувствовал, что сердце у него начинает биться сильнее, стоит ему подумать о Лус Кларите. Он испытывал к ней необычайную нежность. «Она — ангел, настоящий ангел», — с неведомым для себя умилением думал он.
Он вошел в дом Инграсии. Лус Кларита стояла у стола и месила в миске тесто для лепешек, а два ее братца подгоняли ее, им не терпелось приняться за ужин, который сегодня так запоздал.
Антонио вновь охватила волна нежности, ему захотелось взять на руки стройную хрупкую девочку, прижать ее к себе и утешить.
—  Зачем ты пришел? — Лус Кларита смотрела на него глазами, которые выражали страдание.
—  Поговорить с твоей матерью.
— Ее нет. А ты знаешь, что наговорила обо мне твоя невеста?
—  Знаю, и пришел все объяснить.
Руки Антонио невольно тянулись к Лус Кларите, он был не в силах совладать со всепроникающей, щемящей нежностью...
—  Отпусти мою дочь, подлец! Отпусти сейчас же! — в дом влетела Инграсия и, как разъяренная кошка, едва не вцепилась в горло Антонио.
—  Все не так! Выслушайте меня! — Антонио умоляюще поднял руки.
Он не собирался защищаться, понимая материнскую боль этой женщины. Он хотел одного: пусть она позволит ему говорить.
Инграсия отступила, но из груди рвался крик:
—   Что может вернуть  чистоту моей дочери, что?!
—  Поверьте,  сеньора, я ничего не сделал, — начал Антонио.
—  Я сделаю! Я! Я убью этого подлеца! Этого негодяя! — в комнату ворвался Абель.
Он спал в соседней комнате, крики Инграсии разбудили его, и он, схватив мачете, прибежал, чтобы расправиться с обидчиком.
Толстый Абель, в рубахе навыпуск, с замотанной головой, ревел будто дикий бык. Он и был похож на обезумевшего от ярости быка. Абель отвесил Антонио оплеуху, от которой тот едва устоял на ногах. Глаз у Антонио тут же заплыл.
Лус Кларита и Инграсия бросились к Абелю, пытаясь его удержать. Мальчуганы в испуге забились в угол.
— Опомнись, здесь дети, дети, — в испуге лепетала Инграсия.
Антонио выскочил за порог. Абель с блестящим мачете в руках бросился за ним.
— Убью! Сейчас я тебя убью! — ревел он.
«Может и убить, — мелькнуло в голове Антонио с какой-то тупой покорностью. —- В сельве все шиворот-навыворот, можно и жизни лишиться ни за что ни про что!»
Не было силы, способной остановить ненависть, которая приготовилась отомстить за честь семьи!
И вдруг послышался спокойный, но твердый голос:
—  Брось мачете! Такие дела решаются по-другому.
Перед Абелем стоял Рикардо Леон. Ему удалось выбить из рук Абеля мачете, и теперь он пристально смотрел на безумца, стараясь образумить его.
Абель пытался вернуть себе мачете.
— Если возьмешь мачете, если что-то сделаешь этому парню, будешь иметь дело со мной, — сказал Рикардо с угрозой и вытащил револьвер.
— Я и тебя убью, — проревел Абель, он рвался в бой.
Наконец он опять схватил мачете. Что ему револьвер Рикардо? Что увещевания вызванного испуганными женщинами падре?
—  Пусть я попаду в ад, но с собой я заберу и этого мерзавца! — рявкнул Абель, замахиваясь на Антонио.
—   Остановитесь! — вдруг раздался женский крик.
Все невольно обернулись. Дейзи в красном коротком платье с разметавшимися каштановыми волосами уже стояла возле дерущихся.
—  У этого парня ничего с Лус Кларитой не было! Не возводите напраслину на Лус Клариту! Она невинна как барашек, — кричала Дейзи. — Я провела с ним ночь и хочу, чтобы все вы об этом знали. Да, это я, я спала с ним! — Она указывала на Антонио и, похоже, гордилась, что переспала с таким красавчиком.
Абель застыл, глядя на Дейзи и свыкаясь с новостью.
А из глаз Лус Клариты градом покатились слезы.
Стоявший в отдалении Фернандо облегченно вздохнул. Не зря он отправился к Дейзи, они успели вовремя. 
— Ну да, именно это я и хотел вам сказать. — вступил в разговор Антонио.
Облегченно вздохнул и лодочник: не хватало еще, чтобы в эту ночь, ночь кровавой луны, на землю пролилась кровь.

— Злая, злая луна! — говорила с холодным светилом Манинья. Ей не стало легче после того, как ушел лодочник. Тоска томила ей душу, и не было сладу с душной, темной тоской. — Почему я прогнала его, хотя умирала от желания? Почему испугалась черноты его глаз? Ты не отвечаешь мне, злая луна? Что со мной случилось? Я уже не та, не прежняя Манинья! Я не смогла разглядеть, что таится в его сердце. Я сейчас не понимаю себя. Должна ли Манинья уехать отсюда? Ответь мне, злая луна!
Манинья вынесла из лодки обернутое темной тканью заветное зеркало — советчика, к которому обращалась в самые тяжкие минуты. Она села на берегу реки, откинула с зеркала ткань и стала вглядываться в его мутную поверхность.
— Манинья должна узнать. Манинья должна заглянуть внутрь, чтобы сердце подсказало ей, что делать... — негромко говорила она, вызывая из Зазеркалья ответ.
Мутная зеркальная поверхность чуть прояснилась, и из глубины на Манинью глянули глаза, вот появился контур лица — на Манинью смотрела Манинья. Но то была старая, безобразная Манинья.
Гараньон, который потихоньку подкрался сзади, тоже заглянул в зеркало и вскрикнул: так страшна была старуха — Манинья, глядевшая из зеркала.
Юная прекрасная Манинья обернулась и смерила взглядом Гараньона.
— Нельзя смотреть на то, на что смотреть нельзя, — грозно сказала она. — Кто тебя звал сюда? Это зрелище не для тебя.
Гараньона трудно было упрекнуть в излишней чувствительности. Он пришел к Манинье, чтобы получить сполна за свои труды. Те несколько камешков, которые она ему выдала, его не устраивали. Свои труды и заслуги он оценивал куда более высоко. Такупая, который пытался не пустить его к госпоже, он двинул кулаком и сбил с ног, процедив сквозь зубы:
—  Ты сам нарвался, старик!
И вот даже в сердце этого грубого мужлана закрался страх.
—  Что с тобой? Какое у тебя лицо! Какое лицо! Какое лицо! — твердил он, не в силах оправиться от увиденного.
Манинья уже закрыла зеркало и еще раз жестко повторила:
— Нельзя смотреть на то, на что смотреть нельзя.
Однако леденящее душу видение все стояло перед Гараньоном. И опрометью, ломая кусты, он бросился бежать.
—  Что с ним? — тихо спросил Такупай, появляясь рядом с госпожой.
— То же, что и с лодочником, не волнуйся, Гуайко, — спокойно отвечала Манинья.
Она сидела неподвижно, положив руки на колени, и луна с красным пятном любовалась на нее с небес, освещая прекрасные округлые руки, темный поток волос, ниспадающий на спину, матово-смуглую гладкую кожу. Невозмутимым покоем веяло от женской фигуры, застывшей на берегу неутомимо катящей свои воды черной реки.
И только Такупай, проживший возле сеньоры многие годы, видел, что на душе у нее неладно.
— Значит, в эту ночь с лодочником случилось несчастье, с Гараньоном случилось несчастье и с моей госпожой. Бедная сеньора! Она самая несчастная из всех!

А Гараньон мчался во всю прыть всю дорогу. Запыхавшись, он влетел в бар и потребовал себе водки. Выпил одну рюмку и потребовал вторую.
Мисаэль изумленно смотрел на него. Только что они беседовали, и Гараньон учил его жить, смеясь над Маниньей, не советуя слепо подчиняться этой женщине, которая и колдовать-то разучилась, издеваясь над Мисаэлем за его преданность госпоже. А теперь после недолгой отлучки на нем лица нет. А ведь Гараньон не из тех, кто легко поддается страху.
— Что с тобой, Гараньон? — окликнул бородатого здоровяка, пьющего уже третью рюмку водки у стойки, низкорослый Мисаэль. — За тобой черти, что ли, гнались?

+1

28

Спасибо http://kolobok.us/smiles/he_and_she/girl_in_love.gif

Отредактировано Jukka (11.05.2011 20:47)

0

29

Спасибо за новую главу:)

0

30

Спасибо за главу 12-тую! С большим интересом прочитала!

0

31

Пожалуйста :flag:

0

32

Глава 13

Каталина встала с тяжелой головой и в дурном настроении. Она была сыта по горло этой сельвой. Закалывая перед зеркалом пышные волосы, она отметила, что осунулась, и глаза у нее стали больше, и взгляд каким-то тревожным.
«Ничего удивительного, — подумала она. — После таких снов может и удар хватить!»
А снилась ей Манинья — лицо ее обрюзгло, щеки избороздили морщины, глаза потускнели, и все-таки полуседая старуха была Маниньей. Она смотрела из полутьмы, и смотрела на нее, на Каталину. Каталина же подставляла руки и тело под струи молока, что лились откуда-то сверху. С удивлением смотрела Каталина на плечи, на грудь, на руки — они были покрыты причудливой вязью индейской татуировки. А неподалеку от нее лежал и скалился ягуар, и пятна на его шкуре тоже казались татуировкой. Каталина держала в руках чашу и медленными движениями омывалась молоком.
Странное ощущение было у Каталины от омовения — ей было и сладко, и жутко, будто томила ее любовная страсть, что живит и убивает разом. И вдруг Манинья стала приближаться. Она подходила все ближе и ближе к Каталине, она кричала на странном гортанном, незнакомом и все же родном наречии, и в голосе ее была ненависть, испепеляющая, жгучая ненависть. В руках у Маниньи матово серебрился огромный нож. Каталина поняла: еще секунда — и она погибнет. Поняла и в ужасе проснулась.
А проснувшись, решила: сельвы с нее довольно. Как-никак есть и другой мир, понятный, упорядоченный, размеренный. В нем она работала инженером-строителем, делала расчеты, и благодаря ее расчетам вырастали новые здания, которые прочно и твердо стояли на земле. В том мире у нее был жених, который тоже прочно и твердо стоял на земле, знал, чего хотел, и был готов обеспечить ей надежное будущее. Он не имел ничего общего с лодочником, который сам был сродни своей темной, колдовской, опасной реке. Как вода, текла речь лодочника между пальцев, и от нее ничего не оставалось. А темный омут глаз затягивал душу в глубину на погибель. Нет, хватит с нее всех этих ужасов и кошмаров!..
Каталина надела свои любимые шорты, легкую светлую кофточку и вышла из дома, направляясь к полицейскому посту, где сидели Гарсия и Рейес.
Инженер она, в конце концов, или не инженер? Неужели она не починит эту дурацкую рацию, которая молчит уже столько недель? Тем более, что лодочник — опять этот лодочник! — подсказал ей идею и дал кое-какие детали.
Солнце уже палило нещадно, но Каталине оно нравилось. При солнце все было отчетливо ясно: здесь свет, там тьма. И так же ясно Каталина понимала, что ей надо делать. Ей стало даже смешно, что еще полчаса назад она чего-то могла бояться. Каталина шла легким пружинистым шагом и не сомневалась в успехе.
Хустиньяно Гарсия разрешил ей заняться рацией. Он сидел рядом, смотрел, как она орудует: одно подсоединяет, другое прилаживает, и бубнил под руку:
— Извините, сеньорита, я свою рацию знаю, ни за что вы ее не почините. Вот и сейчас вы делаете совершенно не то. Я сам ее чинил. Чинил ее лодочник. У нас ничего не получилось, да и у вас в прошлый раз тоже ничего не получилось, и сейчас, думаю, не получится...
— Получилось! — победоносно воскликнула Каталина. — Вы видите, сержант? Получилось! У нас теперь есть связь! Что дальше делать? Говорите скорее!
Сержант тут же обрел присущую ему важность — он вновь был при исполнении служебных обязанностей.
— Позвольте, я все сделаю сам. Напрямую с Каракасом мы не свяжемся, но свяжемся через станцию. — И толстяк принялся кричать: — Алло! Алло! Сантьяго? Это Сан-Игнасио-де-Кокуй!
Великое дело техника! Еще час назад Каталину обступали сны, страшило колдовство, магия, держала в плену сельва, никуда не пускала река. Положение казалось безвыходным. Но стоило починить рацию, восстановив таким образом связь с миром, как все расстояния сократились и до мира шоссейных дорог, комфортабельных домов и распланированного времени стало рукой подать! Техника и есть настоящая магия и колдовство!
Каталина сидела и улыбалась, терпеливо дожидаясь, когда сержант добьется связи с Каракасом. Техника не хотела подчиняться сразу, она проявляла норов и капризничала.
—  Сеньорита! — кричал Гарсия. — Не связывайте меня больше с Санта-Ане, это бесполезно! Свяжите с Сан-Карлосом! Из Сан-Карлоса нас свяжут с Пуэрто-Аякучо, а Пуэрто-Аякучо соединит с Каракасом! Да! Да!
Наконец-то! Наконец-то на проводе Каракас! Гарсия записал нужный Каталине номер, а потом усадил ее за рацию.
—  Говорите сами, вы умеете!
Еще несколько минут переговоров, передача номера, шорох, треск — и вот уже гудки, а потом мужской, такой знакомый голос:
— Алло!
— Тони! Это я, Каталина! Ты слышишь меня?
—  Каталина, радость моя! Жива! Здорова! Позвонила! Какое счастье! — бодрый голос Тони излучал всегдашнюю жизнерадостность. — Я люблю тебя, люблю, люблю, — радостно продолжал он.
—  Я тоже, Тони! Я тоже! — ясный здоровый мир был совсем рядом, и Каталина сама не подозревала, что так ему обрадуется. Тени отступили, еще немного, и она вырвется на свободу. — Тони! Вытащи меня отсюда! Ты меня слышишь? Вытащи меня!
—  Конечно, слышу! Конечно, вытащу! Я чуть с ума не сошел без вестей от тебя. Звонил кому ни попадя! Ты знаешь, со мной такого не бывает. Теперь все в порядке. И я очень рад!
—  Пока не все. Забери меня отсюда как можно быстрее. У меня самой не получается. Меня это приводит в отчаяние!
—  Не волнуйся! Я знаю, где ты, и знаю, что делать. Говорю тебе — все о'кей! — уверенность Тони передалась и Каталине, — другой, отчетливый мир вступал в свои права.
—  Как дела на фирме? Что в офисе? — уже совсем иным, деловым тоном осведомилась Каталина.
— И там все о'кей! С тобой тоже все в порядке! Ты поняла, да? Все в порядке! — с этими словами голос Тони отдалился, стал еле слышным и пропал.
Но главное было уже сказано. Каталина посидела еще с минуту, приводя в порядок мысли и чувства.
—  Уезжаешь? — раздался голос у открытого окна.
Каталина вздрогнула и подняла голову — у окна стоял Рикардо и смотрел на нее темными, будто глубины реки, глазами.
— Подслушивать стыдно! — резко сказала Каталина.
—   Я нечаянно, — невинно ответил Рикардо. — Значит, пригодилась деталька? И ты, значит, уезжаешь? Тебя ждут городская жизнь, работа, развлечения и жених Тони. Так его, кажется, зовут, да?
—  Ты жалеешь, что я уезжаю? — неожиданно для себя спросила Каталина.
—  С чего это вдруг? Я рад. Ведь ты получишь то, чего хотела, — тон у Рикардо был все такой же невинно-простодушный.
—  Конечно, то, что хотела, — согласилась Каталина, но глаза ее вдруг неведомо почему наполнились слезами, и слезинки, не удержавшись, побежали по щекам.
— А ты, выходит, не рада? — поинтересовался Рикардо. — Неужели ты огорчена, Каталина, тем, что уезжаешь?
Рикардо тоже решил уехать. Он знал: на это потребуется время, пока он построит лодку, пока заработает деньги на мотор... Но сколько бы времени ни понадобилось, они с Бенито уедут из Сан-Игнасио!
— Мы уплываем, Бенито! Нам надо убраться из этого поселка! Убраться поскорее и не возвращаться больше никогда!
Таково было решение Рикардо Леона. А почему, спрашивается? Чем плохой поселок? Инграсия, например, считала, что у них просто рай. После того как выяснилось, что дочку ее не обидел чужак-горожанин, что ее любимая Лус Кларита чиста и невинна по-прежнему, Инграсия вновь летала будто на крыльях, глаза ее сияли, а трудолюбивые руки переделывали за день несчетное количество дел.
Глядя на ладную смуглянку Ииграсию, всякий бы понял сержанта Гарсию, который глотал слюнки, глядя на эту шоколадку. Однако надо сказать, что страсть Гарсии отнюдь не была низменной жаждой обладания. Он безмерно восхищался Инграсией, ее добротой, ее кулинарными способностями и испытывал к ней самые возвышенные чувства, на какие только был способен. Именно поэтому он долго стоял на пороге дома Инграсии и не решался войти. Наконец, справившись с волнением, постучал в дверь и вошел. Он стоял посреди кухни, в руках у него был большой миксер с прозрачным пластмассовым кувшином.  Инграсия с недоумением смотрела то на миксер, то на сержанта Гарсию.
—  После всех пережитых тобой бед я решил тебе сделать подарок, — торжественно начал Хустиньяно.
—  Мне?! — изумилась Инграсия. — Да мне в жизни никто подарков не делал!
— А я сделаю! — еще более торжественно продолжал Гарсия. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Это подарок для твоей семьи, для мальчишек, для всех!
И он церемонно вручил обомлевшей Инграсии миксер. Прежде чем взять его, Инграсия вытерла о фартук руки, а взяв, долго не решалась поставить.
Подумать только! Настоящий миксер! Никогда не было у Инграсии такой драгоценной вещи.
Поначалу она хотела отказаться от подарка, но потом поняла, что с такой красотой не сможет расстаться, и смущенно поблагодарила Хустиньяно Гарсию, глядя на него счастливыми сияющими глазами.
— Ну вот, я своего добился, — сказал, прощаясь, Гарсия, — я хотел увидеть, как блестят твои глаза, и увидел.
Инграсия поставила миксер на самое видное место. Он будет главным украшением ее кухни. Рано или поздно все у них будет. Бог не забыл их райского уголка. Он прислал к ним падре, прислал Фернандо, который осчастливит их цивилизацией. И набожная Инграсия перекрестилась, благодаря Господа за все Его дары.

Мирейя тоже благодарила Бога за то, что прислал к ним в Сан-Игнасио падре Гамбоа. Далеко за полночь просидели они с падре в тихой доверительной беседе, и воспоминание об их беседе служило для Мирейи отрадой и днем. Сколько доброты было в глазах падре, когда он смотрел на нее, как участливо расспрашивал о ее жизни. И она рассказала ему, что родилась в Валенсии. Мама вырастила их с сестрой, сестра получила образование, а она — нет. Сестра теперь живет в Каракасе, они переписываются, но придет, Бог даст, день — и повидаются.
— А в Сан-Игнасио как ты попала? — спросил падре..
—  Из-за золота. Здесь же было очень много золота. Это потом оно куда-то делось. Мы были очень бедными, мне хотелось помочь семье. Я стала работать в баре. Что за работа, сами знаете. В общем, наделала глупостей...
Мирейя не жалела, что сказала и о своих грехах. Кто как не падре принимает исповеди? На душе у нее стало после этого куда как легче.
С радостью угощала она его кофе, потом постелила постель. И когда падре с благодарностью взял ее за руку, а потом словно бы даже привлек к себе, она тоже была счастлива его несказанной добротой и милосердием. Но даже ему Мирейя не решилась сказать, что она давным-давно сирота и одна на свете как перст. Что некому постоять за нее, некому защитить. Что письма она посылает в Каракас только для того, чтобы уверить саму себя, будто уже кто-то есть на свете, кто беспокоится о ней и печется. А вот после беседы с падре Мирейя и впрямь почувствовала себя под защитой. В ее жизни появился бескорыстный, добрый человек, на которого она могла опереться.
И когда в тот же вечер к ней пришел Дагоберто, который конечно же не преминул сказать гадость о добром падре, заподозрив их обоих Бог весть в чем, заметив, как ласково держал падре руки Мирейи, — так вот, когда пришел Дагоберто, у Мирейи хватило духу сказать ему наконец всю правду.
— Я долго ждала, Дагоберто Миранда. — сказала она с горечью, — ждала человека, в котором заговорит сердце. Я ждала его и не дождалась. Ты приходил только тогда, когда у тебя были неприятности и ты нуждался в утешении. Я всегда тебя утешала, выслушивала, сочувствовала, и в конце концов ты засыпал в моей постели. Но сегодня я поняла: я тоже человек, мне можно сочувствовать, меня можно пожалеть и утешить. Мне не хочется сидеть с тобой, Дагоберто. Мне хочется, чтобы ты ушел!
Впервые за много лет Мирейя нашла в себе силы высказать Дагоберто то, что было у нее на сердце. И ей стало спокойно. Поселок Сан-Игнасио не казался больше Мирейе местом ссылки, где до конца своих дней она обречена влачить тяжкий груз одиночества. Добрый луч света проник в глухое селение, и жизнь в нем показалась Мирейе отрадной.

И Фернандо считал, что Сан-Игнасио — настоящая жемчужина. Какие туристы устоят перед здешними красотами! Чего стоит одна река, ее пороги и водопады! А сельва! А пестрые экзотические птицы! А цветы! А буйная растительность! Да люди будут платить бешеные деньги, чтобы только одним глазком взглянуть на здешние чудеса!
Глядя на избитого Антонио, Фернандо пытался скрыть улыбку: парень дешево отделался. Переделка могла кончиться куда хуже. Ну ничего, до свадьбы заживет!
При мысли о свадьбе Фернандо невольно поморщился: вот кого нужно вразумить, так это Жанет.
Он повернул голову — Жанет висела на шее у Антонио, осыпала его поцелуями и спрашивала:
—  Ты цел? Цел?
—  Если и цел, то только чудом, — сурово ответил Фернандо вместо брата, — мало того что ты переполошила весь поселок, ты чуть было не угробила Антонио.
—  Я?! — Жанет оскорбленно поджала губы. — Что за глупости! Я вообще не понимаю, сколько можно меня отчитывать!
— До тех пор, пока ты не начнешь соображать и перестанешь делать глупости! — отчеканил Фернандо.
—  Я думаю, Жанет все уже поняла, — более мягко сказал Антонио, — она пойдет и извинится перед матерью Лус Клариты.
— Да вы оба спятили! — взвилась Жанет. — Я скорее умру, чем унижусь перед нищей оборванкой! Обижена всерьез одна я, но никто не думает просить у меня прощения. Даже ты, Антонио! Больше того, в поселке меня сторонятся, будто это я совершила что-то недостойное! Но ведь, кажется, Антонио переспал с проституткой? А что я, я-то что дурного сделала?!
Жанет была так непробиваемо добродетельна, что мужчины только головой покачали и разошлись каждый по своим делам.
Ах, Жанет, Жанет! Глупость только новые беды накликает себе на голову. Антонио сам отправился к Лус Кларите, и как же неясно он говорил с ней, желая ее утешить! Он ведь понимал: Лус Кларита переживает из-за того, что его избили.
— Я рад, что все кончилось именно так, — сказал Антонио кроткой Лус, — откуда бы я иначе узнал, как ты дорога всем в поселке и какие здесь у вас отзывчивые люди.
Ни тени улыбки не появилось на прозрачном личике юной девушки.
—  Что мне за дело до всех? — печально спросила она. — Тебе-то я не дорога. У тебя есть невеста, и мне очень горько, что я тебя поцеловала.
— Никто меня не целовал так, как ты, — проникновенно отвечал Антонио. — И не случись всего, что случилось, я не узнал бы, как много ты для меня значишь...
Антонио хотел бы ее обнять, но только помахал рукой на прощание, и Лус Кларита счастливо улыбнулась. Что она могла поделать, если от всего сердца полюбила голубоглазого красавца горожанина? Его ласковый взгляд сделал ее счастливой. Глядя на его стройную фигуру, она знала, что нет мужчины прекраснее, чем Антонио Ларрасабаль, и нет места лучше, чем Сан-Игнасио, где она может быть так счастлива...

Фернандо же тем временем разыскивал Рикардо Леона. Он рассчитывал нанять его на работу. Первое, что нужно было сделать для процветания Сан-Игнасио,  —  это  расчистить  бывшую  здесь когда-то посадочную полосу. Если сюда смогут прилетать самолеты, Сан-Игнасио вмиг станет цивилизованным курортным местечком и в карманы Фернандо, а заодно и обитателей поселка так и потекут зелененькие.
Приятно мечтая, Фернандо заглянул к Дагоберто, зная, что он приятель Рикардо и тот даже нанялся работать у него в магазине.
— Рикардо в лавке? — осведомился он у Паучи. Темные глаза хорошенькой мулатки так и засверкали от негодования.
—  Как бы не так! — отвечала она. — Он и не думает работать, целыми днями где-то шляется.
Появившийся на крыльце Дагоберто добродушно рассмеялся:
—  Чтобы Рикардо Леон стал торчать в лавке? Да он и сам в это не верил, а уж я тем более.
С этим ответом Фернандо отправился дальше. Рикардо он увидел неподалеку от реки у груды деревяшек, которые тот тщательно перебирал, оглядывая каждую. Рядом с ним сидел Бенито. Рикардо что-то искал, но, видно, никак не мог отыскать.
—  Из того, что мы можем добыть здесь, патрон, — говорил Бенито, посмеиваясь, — можно смастерить разве что пирогу, и вас будут называть не лодочник Леон, а Леон-индеец.
Рикардо посмотрел на насмешника долгим взглядом, и Бенито поспешил сделать серьезное лицо:
—  Молчу, молчу, я ничего не говорил! Подошедший   Фернандо   невольно   поддержал Бенито.
—  Что ты роешься в мусоре, как нищий? — спросил он у Рикардо. — Это занятие не для тебя. Лучше давай потолкуем, я пришел к тебе с деловым предложением.
— И какое у тебя предложение? — осведомился Рикардо, продолжая методично перебирать деревяшки.
—  А вот какое, — Фернандо протягивал ему пачку денег. — Это задаток. Я просил бы тебя заняться расчисткой посадочной полосы. Ее нужно измерить... Впрочем, что я тебе объясняю. Ты и сам все прекрасно понимаешь. И мне кажется, только ты и можешь с этим справиться.
Рикардо уже не сидел на корточках, он встал, но молчал по-прежнему, оценивающе оглядывая небольшой стволик, который держал в руках.
На Бенито деньги произвели куда большее впечатление.
— Даже если строить пирогу, — громко зашептал он. — все равно нужны деньги! А у нас пусто! Берите деньги, патрон, берите!
—  Ну так что? — нетерпеливо спросил Фернандо.
— Пока я строю лодку и коплю деньги, я согласен поработать на вас, доктор, — неторопливо отозвался лодочник. — Но за то, что получится, я отвечать не могу.
—  Разумеется, не можешь, — признал Фернандо, и пачка денег перекочевала в карман лодочника.
  Доволен был Рикардо таким поворотом событий или нет, никто не мог сказать. Лицо его было, как обычно, бесстрастно, взгляд отстраненно печален. Зато Фернандо был доволен — он сделал первый реальный шаг, чтобы открыть ворота, через которые в Сан-Игнасио хлынет цивилизация, облагородив дикую, опасную сельву. И если пока Сан-Игнасио просто прелестное захолустье, то вскоре в нем появятся удобства двадцатого столетия и поселок станет очаровательным вдвойне.
Но, видно, у Сан-Игнасио и сейчас было достаточно очарования, потому что, колдунья Манинья раздумала уезжать. Больше того, она решила остаться в Сан-Игнасио навсегда.
Услышав о решении Маниньи, Такупай схватился за голову:
—  Как ты могла такое надумать, госпожа? Что случилось с тобой? Здесь тебя ждут одни несчастья и неприятности! Скажи, что с твоим светлым разумом? Почему он помутился?
Манинья снисходительно смотрела на горюющего старика.
—  Перестань причитать, Гуайко! Мне кажется, ты слишком стар, чтобы бояться несчастий и неприятностей. Отнеси сундук в дом, Мисаэль.
Просьба госпожи ничуть не обрадовала Мисаэля: сундук этот был тяжелым как тысяча дьяволов, хотя и невелик по размеру.
Поставив его на привычное место, Мисаэль осмелился спросить:
—  Сеньора, а зачем мы таскаем сундук туда и обратно? Поверьте, я спрашиваю со всем моим к вам уважением. Может быть, вы позволите и мы будем оставлять его в лодке?
Вдруг он увидел, как изменилось лицо Маниньи, но это был не гнев, которого он боялся. Манинья смотрела куда-то в пространство вопрошающе, напряженно, потом будто успокоилась, но оставалась все такой же далекой и отстраненной. Она словно бы жила в ином мире и, возможно, даже не слышала Мисаэля.
Однако она к нему обернулась и спросила:
—  Ты видишь ее, Мисаэль?
—  Кого, сеньора? Кого я могу увидеть? — Мисаэля прошиб холодный пот, и он опасливо оглянулся.
—  Девочка рада, что я осталась, Мисаэль.

+1

33

Спасибо нужно будет прочитать,

0

34

LENA198526 написал(а):

Спасибо нужно будет прочитать,

Пожалуйста.
На выходных выложу продолжение

0

35

Глава 14

Падре Гамбоа не спеша шел по поселку. Он щурился от солнца, смотрел, как возятся в пыли ребятишки. Вон попугай качается на ветке. Где-то неподалеку квохчет курица. Мирное, тихое утро, наполненное привычными заботами.
Мирейя затеяла большую уборку, а он вышел пройтись и теперь не спешил, наслаждаясь покоем утра.
С ласковой улыбкой он думал о Мирейе, она очень ему нравилась: красивая женщина, умная, душевная. И он невольно вздохнул про себя: тяжело жить в поселке, где столько привлекательных женщин!..
Склонив голову, к нему подошла Инграсия.
—  Благословите, падре.
—  Храни тебя Господь.
Инграсия подняла на него сияющие счастливые глаза, и падре, глядя в них, опять легонько вздохнул.
—  Вы ведь знаете, что случилось. И теперь я так счастлива, — сказала Инграсия. — Мы все попросили у Лус Клариты прощения. И теперь мы с ней хотели бы исповедаться, получить отпущение грехов и потом причаститься. Вы нам скажете, когда можно будет прийти на исповедь?
—   Конечно, дочь моя, конечно, скажу, — со вздохом отвечал падре.
— А потом хорошо бы отслужить мессу. Благодарственную мессу. Раз уж все так хорошо кончилось, — прибавила Инграсия. — Я помогу вам приготовить все, что нужно для мессы.
—  Конечно, дочь моя, конечно, — опять согласился падре. — Я позову вас с Лус Кларитой.
Падре Гамбоа отправился дальше. Нельзя сказать, что искренняя вера Инграсии его не растрогала, вера всегда внушает уважение, но все-таки лучезарный утренний покой падре был несколько омрачен просьбами Инграсии. Но тут уж падре Гамбоа положился на волю случая, потому что больше ему полагаться было не на что.
Проходя мимо поста, ой поприветствовал сержанта и капрала. Оба они выглядели очень довольными, видно, и их радовало безмятежное утро.
—  Как поживают наши защитники?— осведомился падре.
—  Прекрасно, — чуть ли не в один голос ответили защитники. Как оказалось, радовала их вовсе не безмятежность, а, напротив, — кипящая напряжением жизнь большого мира. — У нас наконец-то исправлена рация, связь восстановлена, мы теперь в курсе всех событий!
— И что же это за события? — поинтересовался падре просто из вежливости — его как раз события большого мира интересовали меньше, чем кого бы то ни было другого.
— Самые разные! — Гарсия рад был поделиться новостями. — Вот мы получили сообщение о партизанах, потом о торговцах наркотиками, о пути передвижения контрабандистов и еще сообщение о побеге из тюрьмы...
— Да-да, сержант, — вступил в разговор капрал Рейес, — обратите внимание, нам сообщили об особо опасном преступнике, бежавшем из Боливара. Как там его имя?
Гарсия поднес к глазам бумажку и прочитал:
—  Крус Хесус Галавис. Вот как его зовут.
На лице падре играла широкая улыбка, он благожелательно кивал, но внешнее благодушие ничуть не соответствовало его внутреннему состоянию — никакой благости на душе он не чувствовал.
— Вам небось кажется, что вы попали на самый край света, — обращаясь к Гамбоа, разливался Рейес. — Нет, и до нас из центра рукой подать. Национальная гвардия, она и мухи не пропустит! Преступники иной раз думают, что ничего не стоит затеряться здесь, но появляется гвардия — и вот они снова в тюрьме! — хвастливо заключил он.
—  Ас вами держат связь только по радио? — спросил Гамбоа на сей раз уже с искренней заинтересованностью.
— Сообщения мы получаем по радио, а еще нам привозят фотографии с именем и номером заключенного. А иначе как их распознаешь да выловишь?
—  Действительно, нужна фотография, — признал падре. — Нелегкая у вас, однако, работа.
—  Ничего, не жалуемся, — бодро ответил Гарсия, а Рейес промолчал.
Он опять послал прошение об отставке, опять не получил ответа и конечно же был этим очень огорчен.
После разговоров с полицейскими у падре пропала всякая охота гулять и наслаждаться мирными утренними радостями. Ему нужно было о многом теперь поразмыслить. Он простился и все так же не спеша продолжил свой путь.
—  Хороший человек у нас падре, — сказал Рейес, глядя ему вслед.
— Добрый, а главное, честный и добропорядочный, — согласился второй блюститель закона, сержант Гарсия.
И тут сержант увидел Хосе Росарио в яркой цветастой рубашке, гулявшего в сопровождении красотки Лолы. К ним тут же подошел Бенито и принялся, по своему обыкновению, зубоскалить.
— Теперь у тебя такой камуфляж, партизан? — весело спросил он, указывая на рубашку.
—  Это мой подарок! — гордо отрезала Лола. — Она ему очень идет! А ты быстро марш отсюда! — скомандовала она Бенито.
— А Хосе Росарио марш под арест! — распорядился, подходя, Гарсия. — Я рад, что ты выздоровел, но ты по-прежнему арестант.
Властям Лола возражать не посмела и лишь печально взглянула на красавчика бородача Росарито.
Гарсия самодовольно поглядел на Лолу — пусть знает, в его поселке всегда порядок, да такой, что комар носу не подточит!

А падре молился тем временем об очередном чуде.
— Гамбоа! — говорил он. — Ты слышишь меня, Гамбоа? Помоги мне отсюда скрыться, пока все не узнали, кто я на самом деле. Ты слышишь меня, Гамбоа? Помоги! А то я за себя не ручаюсь.
Помолившись таким оригинальным способом, падре решил вернуться в дом к Мирейе и там уж сообразить, что ему делать дальше. И тут как на грех ему опять повстречалась Инграсия и стала снова просить отслужить мессу.
— Да-да, — согласился падре Гамбоа, — сейчас мы будем служить мессу.
Инграсия уже не выглядела такой счастливой, как утром. Абель замучил ее своей ревностью. Как только он увидел на кухне миксер, он пришел в неистовство, стал кричать, что Инграсия — замужняя женщина, что она не смеет принимать ни от кого подарки.
Инграсии было обидно слушать такое. Сколько уже лет прошло, а Абель Негрон так на ней и не женился. Немало лет они прожили вместе, у них как-никак дети, а Инграсия все неизвестно кто — не свободная женщина и не мужняя жена. Кто как не Абель виноват! Все это и хотела рассказать Инграсия на исповеди и попросить у падре совета, потому так и торопилась с исповедью и мессой. Терпеть безобразия Абеля, который только спал, ел да в бешенстве бросался на всех с кулаками, ей уже было невмоготу.
Вот и сейчас Абель появился на площади явно не в лучшем настроении.
Сержант Гарсия как только увидел его, так буквально закипел. Он давно собирался призвать к порядку этого безобразника, который вечно нарушает покой во вверенном ему поселке. Кто как не Абель устроил вчера потасовку и едва не убил приезжего горожанина? Пора кончать с беспорядками на участке сержанта Гарсии! У Гарсии всегда все в ажуре!
Сержант не хотел признаваться себе, что в отношении к Абелю им руководит не столько любовь к порядку, сколько любовь к Инграсии, но, как бы там ни было, он подошел к Абелю и объявил, что тот арестован, поскольку вчера оказал неповиновение властям.
Но. Абель отказался повиноваться властям и сегодня и набросился на Гарсию с кулаками. Гарсия не остался в долгу — и пошла у них потасовка.
Инграсия расплакалась и убежала. Падре, чрезвычайно довольный, что исповедь и месса вновь откладываются на неопределенный срок, принялся мирить враждующих. Однако пастырское слово имело мало успеха, зато имел успех Дагоберто, который просто-напросто умело разнял дерущихся.
Абеля потащили в дом и велели ему сидеть смирно и не высовываться. Он уважал силу и внял приказанию.
Гарсия же был даже доволен полученным синяком: теперь оскорбление властей было налицо и вдобавок совершено при свидетелях.
— Упеку, упеку его за решетку, — сказал он, с удовлетворением потирая руки.
Мирейя побежала за Инграсией — что бы ни было, как бы ни было, месса должна состояться!

Рикардо, заглянув в магазин к Дагоберто и заручившись его обещанием, что тот продаст ему лодочный мотор, отправился осматривать посадочную полосу. Честно признаться, зрелище она представляла плачевное, — сельва завладела ею, заплела буйной растительностью, и что такое один человек с мачете против сельвы?
Рикардо про себя усмехнулся наивности Фернандо, а потом подумал, что все они тут в безвыходном положении и каждый ищет выход, как может.
Он размахнулся и нанес первый удар мачете по лиане. Но тут же в кустах что-то зашуршало: раздвинув ветки, прямо возле Рикардо появилась Каталина. Рикардо не видел ее с той самой ночи, когда луна с красным пятном перебудоражила всю деревню и Каталина, мучаясь бессонницей, стояла на крылечке в короткой ночной рубашке... Он смотрел на нее, она на него...
—  Я ищу Фернандо, — сообщила Каталина.
—  Они с Антонио обмерили полосу и ушли, — ответил Рикардо, лицо его при этом было спокойно, голос ровен.
— Вот уж не думала, что ты станешь поденщиком, — продолжала Каталина.
— Деньги нужны, вот и работаю на твоего доктора, — так же спокойно отозвался Рикардо.
—  А для чего тебе вдруг так срочно понадобились деньги? — полюбопытствовала Каталина.
—  Хочу построить лодку, купить у твоего отца мотор и поскорее убраться из этого поселка.
—  Ты уезжаешь, потому что уезжаю я? Впрочем, зачем я спрашиваю? Я же знаю, что ты все равно или не ответишь мне, или соврешь.
—  Я уезжаю, потому что ты разрушила мою жизнь, Каталина Миранда! — вдруг неожиданно прямо и жестко ответил Рикардо.
Каталина, которой так хотелось услышать откровенное признание Рикардо, услышав его, почувствовала себя вконец несчастной. Вот ведь как выходит: она разрушила его жизнь, а теперь разрушает свою... Почему она так подумала, она и сама не знала.
—  Поздно уже, пора возвращаться, я пойду, — после затянувшегося молчания наконец сказала она.
— Ты мне не ответила, — окликнул ее Рикардо.
—  И не отвечу, — отозвалась Каталина.
Она сделала шаг, споткнулась о лежавший на земле чурбачок и, упав, вскрикнула. Попыталась подняться и не смогла.
Рикардо бросился к ней. Каталина попробовала еще раз встать и сморщилась от боли.
—  Нога, — пожаловалась она, — нога...
—  Вывих, — определил Рикардо, — потерпи, сейчас поправим. — Он дернул ногу, и Каталина вскрикнула. — Ну вот и все. Теперь давай вставай.
Нога, конечно, болела, но Каталина встала и даже слегка наступила на больную ногу.
— Я недаром говорю, что ты обманщик, Рикардо. Никакой ты не лодочник, ты доктор. Так ведь? Признайся.
—   Доктор тут только Фернандо. Я провожу тебя, — вместо ответа на ее вопрос сказал Рикардо.
Каталина едва ковыляла, но отказывалась от поддержки Рикардо. Проходя берегом реки, они увидели лодку Манииьи. «Так она не уехала, — кольнуло в самое сердце Каталину. — Господи! Почему меня все это так волнует? Ведь я же уезжаю! Уезжаю навсегда!» Но она была уже вся во власти ночи и луны с кровавым глазом, она чувствовала запах этой ночи, слышала любовный крик самки, видела глаза Рикардо, когда она стояла на крыльце. Каталина ничего не могла с собой поделать и с обидой, с болью принялась упрекать его:
— Манинья осталась после вчерашней ночи. Ты был с ней, я слышала, как кричала эта самка в твоих объятиях. Как я могу тебе верить?
—  Присядь, отдохни, попей водички, — предложил Рикардо.
Он смотрел сверху вниз на усевшуюся Каталину, потом, Принеся ей воды, сел рядом, и она увидела его глаза близко-близко.
— У-у, какие у тебя глаза. Иногда я вижу сквозь них всю твою душу. И если бы так было всегда, ты был бы самым желанным мужчиной и мне легко было бы тебя полюбить. Но ты отгораживаешься от всех, не позволяешь приблизиться. Почему-то тебе приятнее, чтобы тебя ненавидели и отвергали!
—  Мне сказали совсем недавно, что у меня и души-то нет, а в глазах одна пустота, — усмехнулся Рикардо.
— Тебе это сказала женщина, — встрепенулась Каталина, — и сказала потому, что сама потеряла свою душу.
—  А ты что видишь в моих глазах?
—  Истерзанного человека, который хитрит и изворачивается, потому что слишком много выстрадал. Я ошибаюсь?
— Не стану тебя разуверять. Ты же уезжаешь...
— Послушай, — Каталина смотрела на Рикардо с требовательной нежностью, — в тот день, когда ты мне показывал водопад, ты говорил о ребенке, и мне показалось, что ты сказал: «папа». У тебя есть сын?
—  Пойдем-ка лучше, а то твой отец будет волноваться о своей дочке. Дружбы было бы мало для моего истерзанного сердца, но мы не стали даже и друзьями...
Они-смотрели друг на друга, молчали. Для чего им были слова? Рикардо как зачарованный смотрел в глаза Каталины, потом властно обнял ладонями ее голову и прижался губами к ее нежным полуоткрытым губам. Они были покорными и любящими, эти губы. Рикардо и Каталина понимали и чувствовали друг друга. Они не могли расстаться и все-таки расстались на мосту через реку, неподалеку от источника.
— Я дойду одна. Спасибо, Рикардо!
Каталина пошла, чуть прихрамывая, но решительно и не оглядываясь, а Рикардо еще долго смотрел ей вслед, смотрел и тогда, когда она уже скрылась в зеленых зарослях.

Вернувшись, Каталина приняла душ и занялась своей больной ногой, подержала ее в горячей воде, как советовал Рикардо, наложила повязку. Она собиралась как следует отдохнуть, привести в порядок расходившиеся нервы, настроиться совсем на другое — на Тони, на городскую жизнь. Но в дверь постучали, и вошла Жанет.
Вот уж кто мечтал, кто жаждал уехать отсюда, так это она.
—  Я смогу улететь с тобой? — с порога спросила она.
— Я думаю, да, — спокойно ответила Каталина. Жанет никогда не была ей особенно симпатична и даже скорее раздражала, но к ее отъезду отсюда это, разумеется, не имело никакого отношения.
—  Вы вместе с Антонио?
—     Не знаю, — откровенно призналась Жанет. — Я так торопилась к тебе, что даже не спросила его.
Мессу все-таки пришлось отложить, и падре Гамбоа с тяжелым сердцем отправился к Мирейе. Нервы его были напряжены до крайности. Ему очень нужны были утешение и разрядка.
Холл блистал чистотой, уютом, из всех ваз улыбались свежие чудесные цветы. Мирейя не зря потратила целый день на уборку. Она и сейчас где-то хлопотала по хозяйству. Падре отправился в бильярдную. Взял кий, шары и принялся играть сам с собой. И надо сказать, играл он мастерски. Отправив шар в лузу, он с громким одобрительным возгласом поворачивался вокруг себя.
Мастерство его, как знаток, оценил Дагоберто, который уже несколько минут наблюдал, как вертится и прыгает падре.
Честно сказать, нервы были натянуты и у Дагоберто. Каталина уезжала, его дом, его жизнь пустели и тускнели. Войдя в холл, он оценил усилия Мирейи, когда-то цветами встречали и его. Он не досадовал на Мирейю, она была женщиной, а женское сердце нуждается в постоянных любовных треволнениях, хотя нельзя сказать, что это его радовало. Но вот объект треволнений Мирейи — этот падре! К нему у Дагоберто был особый счет.
—  Вы, голубчик, однако, профессионал! — оценил он усилия Гамбоа.
Тот вздрогнул и бросил кий.
—  Когда мы жили в Боливаре, отец любил играть на бильярде, научил и меня, — счел необходимым оправдаться священник, улыбаясь широкой простодушной улыбкой. — Иногда, знаете ли, приятно вспомнить детство.
—  Когда я вспоминаю свое детство, то помню падре, который крестил, причащал и давал своим прихожанам добрые советы. Я что-то не помню, чтобы он играл на бильярде и с утра до ночи пил пиво. Неужели церковь так изменилась?
—   Изменилась, конечно, — охотно признал Гамбоа.
Ему было неуютно в обществе этого задиристого, самоуверенного сеньора, который явно к нему не благоволил. Теперь Гамбоа хотелось как можно скорее убраться из бильярдной.
Но Дагоберто не собирался прекращать беседу.
—  Изменилась настолько, — продолжал допрашивать он инквизиторским тоном, — что священник живет у одинокой молодой и привлекательной женщины? Мне помнится, прежде священники жили в каморочке при церкви...
— Но здесь у вас нет церкви, — кротко заметил Гамбоа, — а мы со смирением принимаем все, что ниспошлет нам Бог.
Дагоберто вспомнил, что Каталина нашлась как раз тогда, когда священник начал служить мессу, вспомнил, что этот тип спас Паучи... Да, Паучи, единственное теперь его утешение... Дагоберто всегда с невольным удовольствием следил за ее грациозной фигуркой, она была так предана ему, так покорна. Он нисколько не сомневался, что если бы он... Но она была слишком юной, эта малышка... Раздражение Дагоберто прошло, и ему стало даже смешно, с чего вдруг он взялся читать священнику проповеди?
— Простите, если задел вас, падре, но я привык, что вам принадлежит небесное, а нам земное, — с этими словами Дагоберто вооружился кием. — И пусть так оно и будет, хорошо?
Падре не успел ответить, в бильярдную заглянула Мирейя и была немало удивлена, она не ожидала увидеть здесь столь странную компанию.
Дагоберто тут же откланялся. А Мирейя, чувствуя, что падре как-то не по себе, попыталась его успокоить:
— Не обращайте внимания на Дагоберто. Я отлично его знаю. И если что не так, скажите мне. Уж поверьте, я сумею с ним справиться!
Такупаю не нравилось решение Маниньи. Он не мог понять, что его госпожа собирается делать в поселке, обещающем ей одни несчастья. Манинья всегда была свободной. Не было для нее ни законов, ни ограничений, все законы устанавливала она сама. И вот теперь Манинья подпала под власть. Но чего? Любовной страсти? Разве? Она ведь прогнала от себя лодочника. Или это был только минутный каприз и теперь она в нем раскаивается? И вновь будет подманивать свободолюбивого красавца?
Такупай посмотрел на Манинью, которая, будто ища ответ на невысказанный вопрос, стояла, держа в руках дымящуюся чашу и получил его, недаром Манинья слыла колдуньей.
— Девочка не хочет уходить, — сказала она. — Я позвала на помощь, но колдовство не помогает, она не хочет отсюда уходить.
—  Так пусть девочка и останется в этом доме, в этом поселке, — сказал Такупай, — а Манинья пускай уезжает.
—  Привыкни к мысли, Гуайко, что Манинья живет здесь и нет такой силы, которая увела бы ее отсюда. Ты собрал моих людей, как я тебя просила?
—  Да, госпожа, они во дворе. Нет только Гараньона. Сказать им, чтобы вошли?
Такупай уже сделал шаг к двери, но Манинья остановила его.
—  Пусть ждут, — распорядилась она. — Я еще должна подумать. Потом я сама выйду к ним.
И она осталась стоять, глядя в дымящуюся чашу.
Люди уже достаточно истомились от жары, хотя и стояли под навесом, когда к ним наконец вышла Манинья.
—  Пришли? — спросила она, оглядывая пятерых оборванцев. — Значит, вы любите Манинью Еричану?
Странный вопрос. Эти мужчины боялись ее. Рабы страха, они не знали любви. И выжидающе смотрели на хозяйку исподлобья.
— Что вы от нас хотите? — осмелился спросить Мисаэль.
— То, что дала вам, собираясь уезжать. Раз мы не расстаемся, вы должны вернуть прощальные подарки.
—  Золото? — опять осмелился подать голос Мисаэль, которому, как и всем остальным, не хотелось поверить в это чудовищное и такое несправедливое требование.
— Раз все вернулось на свои места, должно вернуться и золото Маниньи, — последовал ответ.
Манинья держала в руках маленький мешочек. Она подошла к первому, и он покорно высыпал в него золотой песок, затем ко второму... к третьему...
—  Госпожа! Я успел все истратить, — молодой, огромного роста индеец в ужасе смотрел на госпожу.
—   Тебе придется работать больше других, чтобы отработать долг Манинье, — сказала она, пощекотав ему горло острием своего огромного ножа, который всегда носила с собой, и потом провела им по обнаженной груди замершего в испуге великана, чтобы лучше запомнил урок.
Остальные послушно высыпали золото в мешочек.
—  Вот это мне нравится, нравится, очень нравится... — говорила Манинья и, обратившись к Мисаэлю, распорядилась: — Приведи ко мне Гараньона.
Перво-наперво Мисаэль заглянул в бар, но Гараньона там не было, тогда Мисаэль решил прогуляться немного в лесу за поселком, дожидаясь, пока Гараньон все-таки соизволит появиться в баре.
Он брел не спеша, следя, как с ветки на ветку перелетают пестрые попугаи. Загляделся на обезьянку, что ловко лезла вверх по дереву. Что-то зашуршало в траве. Не змея ли? И вдруг в кустах раздался отчаянный женский крик:
—  Отпусти меня! Отпусти!
Мисаэль кинулся к кустам, двигаясь осторожно и бесшумно. Без особой надобности он вовсе не собирался обнаруживать своего присутствия. Сквозь ветки он увидел могучего Гараньона, который пытался сладить, и не без успеха, со своей весьма лакомой добычей — хорошенькой, соблазнительной Паучи.
Мисаэль ухмыльнулся. Он еще не успел позабыть уроки жизни, которые давал ему Гараньон. Почему-то ему очень захотелось хоть чуть-чуть щелкнуть учителя по носу, и, спрятав ухмылку, он выскользнул из кустов.
—  Извини, Гараньон, что прервал твой праздник, но тебя хочет видеть моя сеньора, — сказал Мисаэль, целясь в Гараньона из ружья, с которым не расставался.
Тот от неожиданности выпустил Паучи, которая не преминула этим воспользоваться и тут же шмыгнула в кусты. Гараньону, глядевшему на нацеленное на него дуло, ничего другого не оставалось, как повиноваться, и он последовал за Мисаэлем не в лучшем расположении духа.
Манинья вышла в полутемную прихожую, где сидели ее слуги и куда привели под конвоем великана Гараньона.
—  Зачем ты меня звала? — грубо начал Гараньон. — Ты же выгнала меня, заплатив жалкие гроши за долгие годы преданности! Вспомни, ведь это я плавал с тобой по реке и делал все, что ты приказывала! Но больше я не собираюсь работать на тебя! Не собираюсь к тебе возвращаться! Я не боюсь тебя!
— Как ты зол, Гараньон! Я не знала, что ты так ненавидишь свою госпожу. Кто сказал, что я хочу забрать у тебя свой слиток? Ты забыл, наверное, что и другого может хотеть от тебя Манинья Еричана? — Она приблизилась к нему, глаза ее влажно поблескивали.
Гараньон смотрел на округлые гладкие руки Маниньи, пышную грудь, влажные полуоткрытые губы, и воспоминание о былом нахлынуло на него волной желания.
— Ты, как всегда, непредсказуема, Манинья! Я считал, что ты позабыла, как я хорош, когда занимаюсь другим...
Руки Гараньона уже тянулись к Манинье, все его тело вспомнило эту сладкую, обольстительную женщину, чарующий запах ее атласной кожи...
—  Как ты нетерпелив, Гараньон. Мы дождемся луны, и ты отдашь мне то, чего я хочу. — Манинья ушла, оставив ждать Гараньона в прихожей.
Гараньон уселся в углу. Он презирал отребье, среди которого сидел, но Манинья и впрямь была колдуньей. Еще час назад он думал о ней с пренебрежением и злостью, и вот она опять привязала его к себе, и он, повинуясь ее приказу, готов исполнять любые ее прихоти и капризы.
Тьма упала мгновенно, укрыв своим бархатом всю округу. Луна, поднимаясь, превратила тяжелый бархат в легкую светящуюся кисею.
В комнату Маниньи открылась дверь, и Гараньон, горделиво взглянув на остальных, поспешно переступил порог. И вновь он оказался во тьме, но на полу светился квадрат из горящих плошек. Посередине его стояла Манинья и встречала Гараньона, протягивая чашу.
—   Выпей александрино, Гараньон, и ничего тебе не будет страшно.
—  Мне и так ничего не страшно, — отвечал, смеясь, Гараньон, а сам уже припал к чаше и выпил ее до дна.
В голове у него разом помутилось, хмельной туман заволок глаза, руки и ноги налились тяжестью.
—  Я отдам тебе все, все, что захочешь, — бормотал он заплетающимся языком. — А ты что мне дашь, Манинья?
Ноги не держали его, и он грузно упал на колени. А Манинья стояла над ним и смотрела на него. Будто змеи, черные полосы оплели ей руки, змеиные головки вились на щеках, лоб обвивала черная змея, — страшна была колдовская раскраска Маниньи.
— Ты видел то, чего не должен видеть никто, — тихо проговорила она, — и я накажу тебя за это. Ты ведь заслужил наказания, Гараньон?
Черные волосы скрывали тугие груди Маниньи, по животу, между грудей до самого горла тянулась черная полоса — страшна была раскраска Маниньи.
— Нет, Манинья, нет, — прошептал в ужасе Гараньон, чувствуя, что надвигается что-то ужасное.
В руках Маниньи блеснул ее любимый нож — и нечеловеческая боль пронзила Гараньона.
—  Теперь ты знаешь: тот, кто видит то, чего видеть нельзя, платит своими глазами.
По лицу Гараньона текла кровь и смешивалась со слезами.
—  Прочь! — приказала Манинья. — Не выношу, когда мужчины плачут! Вон из моего дома! Вон!
Гараньон пополз к двери. Он знал, что не может не повиноваться.
А Манинья величаво стояла посреди комнаты и говорила ему вслед:
—  Манинья Еричана здесь повелительница и госпожа, и еще не родился тот, кто возьмет верх над ней.
Такупай помог Гараньону встать, повел и уложил в уголке прихожей. Сбившись в кучу, остальные слуги с испугом смотрели на ревущего, как бык, Гараньона.
—  Сейчас тебе станет легче, — пообещал Такупай, — я полечу тебя, и благодари госпожу, что ты только окривел, а не ослеп...
Поглядев на окровавленный нож, Манинья Еричана стала ворожить. А потом, держа нож перед собой, вышла из дому, пошла по улице. Шла она спокойно и мерно, и была пуста та улица, по которой шла Манинья. Вот она вошла в дом Дагоберто, и пустыми были комнаты, по которым шла Манинья Еричана. Приоткрыла дверь — Каталина спит спокойно в своей постели. Голова повернута набок, волосы разметались по подушке, нежная шея обнажена. Манинья в змеиной раскраске встала над спящей и обеими руками высоко подняла свой нож. Подняла и опустила. Но что это? Нож будто уткнулся в непреодолимую преграду, он застыл, он не опускается дальше, как ни силится Манинья ударить им. Еще усилие! Еще! Нет, не слушается нож Манинью! А Каталина мирно спит, голова повернута набок, волосы разметались по подушке. И Манинья ушла из дома Дагоберто, как сомнамбула прошла по пустому поселку и закрылась у себя в доме.

—  Ты видишь, видишь? У меня на руках мурашки! — Тибисай прибежала к Мирейе, которая сидела возле стойки с лодочником.
— Ты же любишь Каталину Миранду, признайся себе. Ведь и Каталина... — она не успела договорить, ее прервала Тибисай своим криком.
—  Что с тобой? — обратилась Мирейя к Тибисай.
—  Я чувствую запах крови, — отвечала Тибисай. — Наше селение болеет: Абель едва не совершил сегодня убийства, Паучи прибежала вся в синяках из лесу, и теперь опять пахнет кровью...
—  Завтра падре отслужит мессу, — отвечала ей Мирейя, — и нам всем сразу станет легче.
—  Дай-то Бог, дай-то Бог! — прошептала набожная Тибисай.

+1

36

А продолжение будет? :cool:

0

37

Vvvaru написал(а):

А продолжение будет? :cool:

Скоро будет :flag:

0

38

Глава 15

На площади возле расставленных полукругом стульев собрались все жители поселка Сан-Игнасио. Наконец-то состоится месса. Наконец-то Господь Бог оденет своей благодатью это глухое нечистое место и ниспошлет покой душам его обитателей. Набожные женщины уже готовы были утирать слезы благодарности и умиления, что наворачивались у них на глаза.
Куда менее торжественно было на душе у падре Гамбоа. Поглядывая на собравшихся, он повторял про себя:
—  Гамбоа! Почему нет чуда? Спаси меня и на этот раз! Что же мне делать? Что?!
Однако, похоже, заступник не слышал своего подопечного. Инграсия уже накинула на голову белый кружевной платок, собираясь помогать падре служить мессу, и со вздохом Гамбоа начал:
—    Все мы успокоились. Прекратились все ссоры, и я скажу вам, что мир прекрасен. Мир от Бога, дети мои, так всегда говорила моя мать. А теперь начнем служить мессу...
Кто знает, как справился бы с этим многотрудным делом незадачливый пастор, но тут вдруг послышался странный шум, который становился все громче, все отчетливее.
—  Что это? — спросила Инграсия, видя, как с неба спускается — нет, конечно, не птица, а белоснежный, очень красивый летательный аппарат.
—   Он приземлился у колдовского камня! — крикнула Тибисай. — Бежим туда!
И все, обгоняя друг друга, кинулись к колдовскому камню.
Теперь жители поселка стояли полукругом около изящного небольшого вертолета, ожидая, кто же из него появится.
—  Приехали новые люди, — с надеждой сказал Гаэтано.
Но это не был миг встречи, это настал миг расставания, потому что появившийся летчик, отрекомендовавшись капитаном Энрике Бермудесом, спросил, кто из собравшихся сеньорита Каталина Миранда.
Каталина подошла к нему, и капитан вручил ей письмо.
Лодочник тоже смотрел на вертолет, раздвинув заросли, вернее, смотрел он на Каталину, и она смотрела на него.
— Я прилетел за вами, — сказал капитан. — Сеньор Тони Капелли поручил мне переправить вас в Каракас.
—  Благодарю вас, капитан, — ответила Каталина.
— Я хотел бы немного передохнуть и освежиться. А вы, когда будете готовы, предупредите меня.
Никто в поселке не сомневался, что Каталина рано или поздно уедет, но никто не подозревал, как им будет грустно расставаться с ней.
Дагоберто никому бы не признался, что на сердце у него скребут кошки, что ничего ему на свете не мило, как только он подумает — еще час, и рядом с ним не будет Каталины...
Дочка читала письмо, он подошел к ней, поло¬жил руку на плечо и спросил:
—  Надеюсь, не плохие новости?
— Что ты, папа! — отвечала Каталина. — Тони хочет, чтобы мы зарегистрировали брак, как только я приеду. Хочет, чтобы я больше не работала.
В руках Каталина вертела коробочку с обручальным кольцом — красивое кольцо лежало в коробочке, очень красивое.
— Что-то я не вижу у тебя особого восторга, — проницательно заметил Дагоберто. — Имей в виду, дочка, выйти замуж нетрудно, зато, если ошиблась, выцарапаться обратно ох как нелегко!
Дагоберто ждал: что-то Каталина ему ответит? Она смотрела очень серьезно, даже печально, было видно, что ей трудно принять решение, но отцу, ласково поцеловав его, сказала:
— Сейчас я приму душ, приведу себя в порядок и буду готова к отлету.
Каталина стояла под душем, текли струи воды, а перед ее глазами проплывало все, что она пережила здесь, и она видела лодочника, лодочника, лодочника... Как он вез ее на плоту, как танцевал с ней, как висел на дереве, а она поила его водой, как целовал ее. Господи! Как же он целовал ее... Каталина закрыла глаза...
Сеньорита Миранда заглянула в бар, ища капитана Бермудеса. Она была готова к отъезду, в белой застегнутой наглухо кофточке, гордая и неприступная. Сквозь открытую дверь холла она видела прикорнувшего на диване капитана, видела, как его разбудила Лола и предложила отдохнуть вместе с ней в удобной комнате.
—  Вам понравится, — пообещала она, и капитан охотно согласился пойти с ней.
Каталина поняла: отъезд их на неопределенное время откладывается.
—  Вы скажете мне, когда мы полетим, — сказала она капитану, а сама поднялась попрощаться к доктору Фернандо.
Комнатка у Фернандо маленькая, скучная, Каталина появилась в ней как фея счастья.
Так, по крайней мере, сказали Каталине засветившиеся глаза Фернандо.
— Ты даже не представляешь себе, как мне жаль, что ты уезжаешь! — заговорил он, вставая ей навстречу. — Я почему-то надеялся, что мы будем вместе осуществлять мой проект. Будем работать и увидим, как это селение совершенно преобразится. Здесь появятся удобные домики, будут приезжать туристы. У местных жителей появится работа, они не будут так бедствовать. — Ты мечтатель, Фернандо!
— Да! И я мечтал, что осуществлять мою мечту мы будем вместе. Ты ведь мне очень нравишься, Каталина. Мне кажется, что еще немного, и я бы всерьез полюбил тебя.
—  Вот это уж совсем лишнее, Фернандо, — решительно ответила Каталина.
—   Понимаю, — успокоил ее Фернандо, — я всегда считал себя только другом, верным и преданным. Ты можешь рассчитывать на меня, если тебе что-то понадобится.
—   Спасибо, Фернандо. Я очень ценю твою дружбу. Мы столько пережили вместе, что ты навсегда останешься для меня очень близким человеком.
Фернандо притянул к себе Каталину и поцеловал. Их поцелуй был знаком искренней приязни друг к другу.
Дверь открылась, Каталина увидела Рикардо и освободилась из объятий Фернандо. Сколько муки было в этом взгляде, муки и еще чего-то более страшного, отчего Каталине стало больно и стыдно.
— Ты пришел за деньгами, Рикардо? — как ни в чем не бывало спросил Фернандо. — Сейчас, сейчас, погоди секунду. Знаешь, Каталина, Рикардо сказал, да ты и сама видела, что одному человеку не справиться с расчисткой полосы. Теперь Рикардо наймет для нас индейцев, и ты увидишь, какая здесь закипит работа...
—  Не увижу, Фернандо! Я улетаю, — ответила Каталина, и Фернандо сразу осекся.
— Я загляну в другой раз, — сказал Рикардо, — мне кажется, я не ко времени.
—  Что ты! — возразил Фернандо. — Подожди, я сейчас.
—  Я подожду внизу, — сказал Рикардо. Каталина пошла за Рикардо следом.
—   Давай простимся, простимся по-хорошему, — сказала она, в глазах у нее и в голосе была тоска.
—  Так же, как с доктором Фернандо? — не без яда осведомился Рикардо.
—  При чем тут это? Мы с доктором друзья, а я уезжаю по-настоящему, навсегда. Ты это понимаешь?
— Почему не понять? Твой жених присылает за тобой вертолет, ты целуешься и обнимаешься с Фернандо, а теперь хочешь поцеловаться со мной. Я все правильно понимаю?
То, что Рикардо, всегда такой сдержанный и мудрый, мог говорить так грубо и оскорбительно, было для Каталины потрясением.
—  За кого же ты меня принимаешь? — спросила она с упреком.
— За капризную, лживую и доступную женщину, — ответил Рикардо.
— Для чего тебе нужно оскорблять меня? — Каталина в данный момент даже не рассердилась, она, такая скорая на гнев и резкие слова и решения. — Зачем ты так говоришь?
—  Какая тебе разница, что я говорю, ведь ты уезжаешь.
— А я ведь хотела сказать тебе на прощание...
—  Что?
—  Ничего! Прости, Рикардо, я-то думала, что ты часто говоришь одно, а думаешь совсем другое, но если так... Прощай, Рикардо!
Каталина ушла не оборачиваясь. Рикардо смотрел ей вслед слепыми от боли глазами.
Фернандо тронул его за плечо, протягивая деньги.
— Ты скоро наймешь индейцев? — спросил он.
—  Скоро. Я договорился с Дагоберто, буду снимать у него комнату. Дом-то... теперь пустой.

Падре Гамбоа опять избавили от разоблачения. Кто-то его явно хранил, Бог или дьявол, он не разбирался. Опасность вновь миновала, и он был счастлив. Но покой у людей с нечистой совестью недолог. Мальчуганы Инграсии подобрали в уличной пыли бумажку, которую обронил капрал Рейес, когда рылся в конверте, ища согласие на отставку. Любопытные мальчишки конечно же стали ее рассматривать. И что же они увидели? Портрет падре! Только на фотографии падре был очень страшный — худой, черный, с вытаращенными глазами. Мальчишки тут же поделились своей находкой с Тибисай.
— Дурной человек сделал портрет нашего падре, — сказала набожная старуха. — Очень дурной, это сразу видно. Нужно найти падре и спросить, кто это сделал такую дурную фотографию.
Увидев свою фотографию, Гамбоа похолодел. Да какой Гамбоа? Галавис, преступник, бежавший из боливарской тюрьмы, которого разыскивают и вот-вот найдут власти. Ему срочно надо было отсюда сматываться. И выход был — вертолет. Только как на него попасть? Там только три места. Летят Каталина, Жанет и Антонио, и больше ни единого человека летчик не возьмет.

Счастливая Жанет прибежала к Антонио.
— Наконец-то радостная весть — через полчаса мы с тобой улетаем из проклятущего поселка! Как я счастлива, Антонио! — Жанет чуть не прыгала, обнимая жениха.
Антонио, похоже, не разделял ее восторга. Голубые глаза его смотрели довольно холодно и не без недоумения: весть застала его врасплох.
—  Собирайся, Антонио! Собирайся! — торопила Жанет. Сидя на кровати, она торопливо запихивала свои  вещи в  сумку,   брала и  совала не глядя. — Ну что же ты? — спросила она, видя, что Антонио стоит у окна, не двигаясь с места. — Вот это положи к себе, у тебя ведь найдется место? — Она протягивала ему рубашку. Антонио молчал. — Давай не будем ссориться! — умоляюще попросила она, перекатившись на кровати к нему поближе. — Не порть мне настроение. Скоро мы прилетим в Каракас и поговорим там совершенно спокойно. Ты увидишь, поймешь, что мы с тобой любим друг друга.
Антонио повернулся к Жанет и сказал:
—  Выслушай меня внимательно, Жанет, и постарайся понять. Я много думал и принял решение. Мне очень жаль, но я никуда не поеду.
Жанет окаменела.
— Ты бросаешь меня? Ведь это означает конец. Ты понимаешь, что это означает конец наших отношений?! А я, я люблю тебя! Я приехала в эту мерзкую дыру только потому, что люблю тебя!
Слезы текли по щекам Жанет, она упала на кровать ничком и рыдала: счастье в один миг обернулось для нее горем.
—  Я тоже люблю тебя, — мягко сказал Антонио, — но с этой, как ты выражаешься, дырой связано все мое будущее. Я хочу работать со своим братом, наш проект — единственное, что у нас есть в жизни.
— Но я не хочу уезжать без тебя! Ты не можешь променять меня на какую-то жалкую дыру! — плакала Жанет.
— Ты можешь остаться, — предложил Антонио.
—  Меня здесь никто не любит, — честно призналась Жанет. — Я признаю, что глупо себя вела, но ведь ты изменил мне со шлюхой!
—  Не будем об этом. Ты ни в чем не виновата. Но ведь кроме проекта мне нечего тебе предложить, поэтому удерживать тебя я не имею права.
— Так вы летите, ребята? — в комнату заглянул Фернандо с пачкой каких-то бумаг в руках.
—  Нет, — ответил Антонио.
—  Да! — ответила Жанет.
Фернандо посмотрел на обоих, благодарно улыбнулся брату и подошел к заплаканной Жанет.
— Это письма и проспекты для бюро путешествий в Каракасе, туристических агентств в Канаде, Германии и Италии. Отправь их, пожалуйста, Жанет, — попросил Фернандо.
— Жаль, что у нас нет фотографий, — вздохнул Антонио. — И с удобствами тут туговато.
—  Я очень благодарен тебе за решение остаться, — обратился к брату Фернандо. — Вдвоем мы будем работать не покладая рук, и вот увидишь, своего добьемся.
— Я думаю, ты простишь меня когда-нибудь, Жанет. Я уверен, мое решение правильное! Пойду скажу капитану, что одно место в вертолете свободно. 

Да, кто-то свыше покровительствовал преступнику Галавису! Он чуть не подпрыгнул от радости, услышав, что в вертолете освободилось место. И побежал со всех ног собираться.
— Я уезжаю, Мирейя, — сообщил он на ходу встретившей его счастливой улыбкой женщине.
И остановился — такого эффекта от своего сообщения он не ждал. Мирейя побледнела как полотно, помертвела, и в глазах ее отразилось такое отчаяние, что Гамбоа—Галавис не мог не сказать: — Да я не знаю, сколько времени буду в отъезде. Два-три дня, не больше. Не надо так смотреть!
—  Не  обращайте  внимания,   падре!  Когда  я была маленькой и мама уходила из дому, я всегда плакала и боялась, что она не вернется и оставит меня одну. Вот и сейчас я чувствую себя такой же маленькой девочкой. Я остаюсь одна, без защиты, и мне очень страшно!
—  Я не оставлю тебя, Мирейя, — Галавис был искренне растроган.
Ему вообще очень нравилась эта женщина, такая сердечная, такая чистая, несмотря на свою не слишком-то праведную жизнь. Но уж кем-кем, а ревнителем чистоты Галавис никогда не был.
—  Как жаль, падре, что вы священник! Ни для кого не секрет, что Дагоберто был моей последней надеждой, но так и не женился на мне, и я опять осталась наедине со своим одиночеством. А вы, вы самый необыкновенный человек на свете. Вы подарили мне минуты необыкновенного счастья, прогнали мое одиночество участием и сердечной добротой. Я хочу поблагодарить вас...
Мирейя в порыве любви и отчаяния обвила руками шею Гамбоа и крепко, страстно его поцеловала.
—  Мирейя...
—  Ничего не говорите, падре! — Мирейя после своего поступка была в еще большем отчаянии. — Забудьте обо всем, что случилось! Это безумие, глупость, грех! Уезжайте, падре, уезжайте! И никогда больше не возвращайтесь!
Мирейя убежала вся в слезах, а Гамбоа стоял взволнованный.
— Эх, Гамбоа, Гамбоа, — заговорил он про себя. Он привык обращаться к умершему пастырю как с собеседнику и советчику. — Ты же видишь, я больше не могу обманывать этих людей. Я же преступник, меня ищет полиция. Но теперь я положу этому конец. Пусть все узнают, кто я такой, — бормотал падре.

Но вот и наступил миг расставания. Все столпились у вертолета. Последние объятия, поцелуи, пожелания.
Антонио говорил, прощаясь с Жанет:
— Мы же прощаемся не на всю жизнь, девочка! Если бы ты слушала меня и доверяла мне, я бы от всего сердца просил тебя остаться.
— Значит, ты просишь меня, все-таки просишь остаться, — обрадованно засияла Жанет.
—  Беги, а то вертолет улетит без тебя, — Антонио слегка подтолкнул ее и с улыбкой смотрел ей вслед.
Каталина высматривала Дагоберто, она хотела поцеловать его на прощание. Откуда же ей было знать, что Дагоберто заперся у себя в доме? Он не желал, чтобы кто-то видел, в каком он отчаянии из-за отъезда дочери, поэтому предпочел прослыть бесчувственным, чем выставить свои чувства на¬показ всему поселку.
Жанет и Каталина уже в вертолете, вот-вот он поднимется.
—  Погодите! Погодите! — к вертолету подбежала Мирейя. — Падре хотел лететь с вами! Сейчас он придет.
— Падре? Хорошо. Жду еще ровно две минуты. Больше не могу. Нам нужно добраться до Пуэрто-Аякучо засветло, — ответил капитан.

Услышав рокот мотора, Манинья блаженно улыбнулась. Светящееся лицо ее с темными сияющими глазами стало необыкновенно прекрасным.
— Вертолет улетел, Гуайко! Этот рокот принес счастье Манинье.
Манинья поднялась по лестнице к себе в комнату и застыла, обняв резной столбик, а Такупай стоял внизу и любовался счастливой Маниньей. Наконец-то сердце Такупая было спокойно — Манинья была счастлива, она просто излучала счастье, и Такупай верил, что все беды Маниньи позади.
Госпожа его приютила у себя бессловесную женщину, которая вела себя почти как зверек, испуганное животное. К ней прилепилась кличка Пугало. Женщина эта приготовила чудесное снадобье для Гараньона, и рана его стала затягиваться прямо на глазах.
Потом госпожа повела Пугало с собой в лес. Такупай знал, что они пошли искать золото. Он не пошел за ними, он знал, когда он нужен госпоже, а когда она хочет обойтись без него. Когда они вернулись, Такупай понял, что Пугало отыщет для Маниньи золото.
— Я видела его, — сказала Манинья, — оно сверкало и переливалось. Золото принадлежит Манинье, и Манинья счастлива. Я там увидела и еще кое-что, — прибавила она. — Теперь все будет хорошо. Сельва снова любит Манинью.
А теперь вот улетел и вертолет, увозя Каталину Миранду, ненавистную соперницу. Манинья еще в сельве знала, что ее мужчина будет принадлежать ей.
Отъезд Каталины был и для Такупая большим облегчением. Он не мог забыть, как блестел в руках Маниньи нож, когда она скрылась в доме Дагоберто.
—  Я так испугался, когда ты пошла к девушке с ножом, — сказал он, — хорошо, что она уехала.
—  Если бы Манинья пошла к Каталине с ножом, разве бы Каталина осталась в живых, Такупай? — с недоумением спросила Манинья. — Если она жива, то только потому, что Манинья не хотела ее смерти.
—  Я тоже так думаю, — согласился Такупай. Он думал так, но думал и по-другому. Он был старым и мудрым и знал, что в ночь, когда случилось несчастье с Гараньоном, Манинья колдовала. Она хотела наслать смерть на Каталину но духи не послушались Еричану, и это было главным ее горем. Теперь девушка уехала и все будет хорошо. Такупай был очень доволен, он любил свою госпожу и верно ей служил.

А Галавис так и не успел на вертолет. И как же он сетовал по этому поводу, как горевал! Он даже упрекал падре Гамбоа в том, что тот не захотел ему помочь и избавить от неприятностей. Задержался он, обчищая комнату Мирейи. Так он решил рассказать о себе правду, так решил поступить, чтобы она о нем не сожалела. Он хотел прихватить все ее драгоценности, а там поминай как звали!.. Он стоял посреди комнаты Мирейи, когда в дверь заглянул Фернандо.
— А вы, падре, были здесь? — спросил доктор не без удивления.
—   Да, — без малейшего смущения ответил падре. — Я искал Мирейю.
—  Она провожала вертолет, — сообщил Анто-нио, который вернулся вместе с Фернандо.
— Да что вы?! А вертолет улетел?
— Улетел, — подтвердил Фернандо. — А вы остались?
— Да, сын мой, — скромно потупившись, произнес Гамбоа—Галавис, — это мой долг и это мой поселок.

+2

39

Спасибо за книгу! Ждём продолжения.

0

40

Спасибо большое http://kolobok.wrg.ru/smiles/standart/read.gif   http://kolobok.us/smiles/remake/bye.gif

0