www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Еще одна из рода Болейн

Сообщений 21 страница 31 из 31

21

Зима 1532

Рождество двор проводил в Вестминстере, Анна в центре всех развлечений. Церемониймейстер затевал маскарад за маскарадом, провозглашая ее Королевой Мира, Королевой Зимы, Королевой Рождества. Всем, чем угодно, только не королевой Англии, но все знали – титул не за горами. Генрих отвез ее в Тауэр, где она, словно принцесса какая нибудь, выбирала себе королевские драгоценности.
Их с Генрихом комнаты теперь рядом. Безо всякого стыда они вечерами удаляются то в его, то в ее опочивальню, откуда вместе показываются по утрам. Он купил ей шикарную, черного шелка, отороченную мехом накидку – принимать посетителей у него в спальне. Больше я не делю с ней комнату, не хожу за ней по пятам. В первый раз с самого детства я по ночам одна. Какое это удовольствие – греться у маленького камина, зная, Анна не ворвется в комнату, желая сорвать на мне свой гнев. Но порой бывает одиноко. Долгие ночи, а то и холодные дождливые дни провожу я в мечтах, сидя у огня. Кале, теплое солнышко, нагретый песок дюн – теперь они за тысячу лет. Мне кажется – я превращаюсь в ледышку, как дождь пополам со снегом на черепичных крышах.
Я пыталась найти Уильяма, кто то мне сказал, что он уехал к себе на ферму приглядеть за сбором репы и забоем скота. Все думаю о нем, как он там, в маленьком поместье, занимается делом, настоящим делом, пока я тут томлюсь при дворе в паутине сплетен и скандалов, озабоченная только увеселением двух завзятых бездельников, только о себе и думающих.
На шестой день после Рождества, в самый разгар праздников, Анна пришла ко мне и спросила, как женщина узнает, что зачала. Мы посчитали дни с последних месячных, ждать еще неделю, а ее уже тошнит по утрам, и мяса она есть не может. Слишком рано, объяснила я, там видно будет.
Она считала дни. Иногда я замечала, сестра замирает в мечтах – так ей уже хочется ребенка.
В тот день, когда, по расчетам, пора было быть кровотечению, она всунула голову в дверь и закричала в восторге:
– Не пришло! Значит, я беременна?
– Это еще ничего не значит, – грубо оборвала ее я. – Один день не считается. Надо хотя бы месяц подождать.
Прошел день, за ним другой. Она пока не сказала Генриху, но он, я думаю, как всякий мужчина, и сам мог посчитать. У обоих взгляд как у канатоходцев, балансирующих на веревке на ярмарочной площади. Он не решился спросить ее, пришел ко мне узнать, были ли у Анны месячные.
– Пока неделя или две задержки, ваше величество, – почтительно ответила я.
– Послать за повитухой?
– Еще нет. Лучше подождать до второго месяца.
Он встревожился:
– Мне что, не стоит с ней?..
– Просто будьте поосторожней, – посоветовала я.
Он продолжал хмуриться, и я подумала – верно, страстное желание завести ребенка скоро убьет всю радость их любовных игр, а дело даже еще до венца не дошло.
В январе стало ясно – месячные опять не пришли. Тогда она призналась королю, что ждет ребенка.
На него было приятно посмотреть. Столько лет прожить с бесплодной женой – а теперь сама мысль о беременности как живительная влага на поле в августовскую сушь. Они будто притихли, казались друг другу почти незнакомцами. До того страстные спорщики, страстные любовники, они вдруг захотели получше узнать друг друга. Анна часто отдыхала, ее приводила в ужас сама мысль о том, что можно потревожить зарождающееся в глубине тела дитя. Генрих садился рядом, словно его присутствие так же необходимо сейчас, как тогда, когда дело началось. Ему хотелось обнимать ее, все время идти рядом, оберегать от всевозможных усилий.
Он уже столько раз видел, как беременность кончается рыданием женщин и полным разочарованием. Он радовался родившимся детям, горевал, когда их вскорости уносила непостижимая смерть. Ему казалось – беременность Анны его полностью оправдывает. Бог его наказал за то, что он женился на вдове брата. А теперь Бог снял проклятие – его будущая жена, первая настоящая жена, подсказывала легко приспосабливающаяся совесть короля, зачала, когда еще пары тройки месяцев не прошло. Он обращался с Анной с нежностью и уважением, он торопился принять новый закон, который позволит им наконец пожениться – новый английский закон в новой английской церкви.
Свадьба прошла в полной тайне в Уайтхолле, лондонском доме Анны, доме ее покойного врага, кардинала. Двумя свидетелями были двое друзей короля – Генрих Норрис и Томас Хинедж, сопровождал короля Уильям Брертон. Мы с Георгом выполняли приказание – пусть все считают, что король и Анна ужинают в спальне. Мы решили – лучше всего сделать вид, что ужин на четверых, заказали самые лучшие кушанья, велели подать их в спальне у короля. Двор, наблюдая, как туда несут роскошные блюда, решил – король затворился с тройкой Болейнов. Какое жалкое мщение – сидеть в кресле Анны, есть с ее тарелки, покуда она выходит замуж за короля Англии. Однако забавно. Сказать по правде, я примерила и ее черную шелковую накидку, раз уж сестры нет поблизости. Георг поклялся – она мне ужасно идет.

Весна 1533

Еще пара месяцев – и дело сделано. Сам архиепископ Кранмер провел краткое расследование, признал брак королевы Екатерины и Генриха недействительным, не имеющим законной силы, и во всеуслышание объявил Анну, целую вечность прятавшую свой растущий живот, законной женой короля. Королева даже не явилась в суд, где клевета бесчестила ее имя. Надеялась на Рим и не обращала внимания на то, что делается в Англии. Во время объявления приговора я поискала глазами фигуру в красном платье, вдруг решив, довольно глупо, кстати, что она – несмирившаяся – может приехать. Нет, она далеко отсюда, пишет письма Папе, племяннику, друзьям, заклинает их – продолжайте настаивать на должном рассмотрении дела уважаемыми судьями в Риме.
Но Генрих принял закон, очередной новый закон – все споры в Англии рассматриваются в английских судах. С этого дня запрещается подавать жалобу в Рим. Помню, как сама говорила Генриху – англичане одобрят, что правосудие вершится в английском суде, но такое и в страшном сне не могло присниться, отныне английское правосудие – королевская прихоть, церковь – королевская казна, а Тайный совет – любимчики Анны и Генриха.
К Пасхе о королеве и думать забыли, будто ее никогда не было. Никто не возражал, когда каменотесы принялись сбивать испанские гранаты со стен, а ведь они тут так долго, что камень стал неровным от непогоды, казалось – они будут вечно. Никто не спрашивал, какой у Екатерины останется титул, теперь, когда в Англии появилась новая королева. О ней вообще не упоминали, словно она умерла позорной смертью и лучше вообще ни о чем не вспоминать.
Анна шатается под тяжестью парадного платья и украшений, бриллианты везде – в волосах, на шлейфе, на подоле платья, на запястьях, на шее. Весь двор к ее услугам– правда, без особого восторга.
– Король намеревается провести коронацию в июне, на Троицын день, – говорит мне Георг.
– В Сити?
– Торжество должно затмить коронацию Екатерины.
Уильям Стаффорд так и не вернулся ко двору. Слежу вместе с дядей, как король играет в мяч, спрашиваю, стараясь не выдать своего интереса, по прежнему ли Уильям Стаффорд его конюший – мне в этом году необходима новая охотничья лошадь.
– Нет. – Он мгновенно чувствует фальшь. – После Кале мы с ним поговорили, и он уехал. Ты его больше не увидишь.
Я не изменилась в лице, не охнула, не вздрогнула. Научилась выдержке при дворе, умею держать удар не хуже дядюшки.
– Поехал на свою ферму? – спрашиваю равнодушно, будто мне безразлично, каков будет ответ.
– А может, отправился в Крестовый поход. Скатертью дорога!
Не отрываю глаз от игроков. Генрих как раз сделал удачный бросок, я громко захлопала, закричала „Ура!“. Кто то сразу же предложил мне пари, но я отказалась ставить против короля. Он мимолетно улыбнулся в благодарность за эту маленькую лесть. Игра кончилась. Убедившись, что король не собирается подозвать меня, выбралась из толпы придворных и ускользнула к себе.
Огонь в камине не горит. Окна выходят на запад, утром тут мрачновато. Сажусь на кровать, поджимаю ноги, натягиваю одеяло на плечи – ни дать ни взять крестьянка на поле. Мне ужасно холодно. Закутываюсь плотнее, но никак не могу согреться. Вспоминаю пляж в Кале, запах моря, дюны, где лежала, песок, забившийся под одежду, поцелуи Уильяма. Тогда, во Франции, я каждую ночь видела его во сне и просыпалась, изнемогая от желания, а на подушке от моих волос оставался песок. Даже сейчас губы помнят его поцелуи.
Не забудь, ты дала обещание Георгу. Скажи себе – все таки, прежде всего, ты Болейн и Говард. Но, сидя в мрачной комнате, глядя на грифельно серый город за окном, на тучи над крышей Вестминстерского дворца, я вдруг понимаю – Георг ошибается, вся семья ошибается, я сама всю жизнь ошибалась. Прежде всего я женщина, нуждающаяся в любви, женщина, способная испытывать страсть, способная любить. Мне не нужна награда, ради которой Анна загубила свою молодость, не нужен пустой лоск жизни брата. Я хочу ощущать горячее, потное, полное страсти тело мужчины, которого люблю, которому доверяю. Хочу отдать себя – не ради выгоды, а ради любви. Плохо сознавая, что делаю, поднимаюсь на ноги, отбрасываю одеяло.
– Уильям! – зову посреди пустой комнаты. – Уильям!
Отправилась на конюшенный двор, приказала вывести мою лошадь из стойла, я еду в Гевер, проведать детей. Конечно, у дядюшки имеется парочка глаз и ушей даже на конюшне, но, может быть, я успею уехать до того, как он узнает. На лужайке для игры в мяч никого, время обеда, если повезет – ускачу прежде, чем какой нибудь шпион отыщет дядю и донесет – племянница отправилась домой без сопровождающего.
Через пару часов темнеет, спустились холодные серые весенние сумерки, быстро обернулись настоящим зимним мраком. Едва отъехав от города, попала в деревушку, называющуюся Каннинг, а там уже показались высокие стены и ворота монастыря. Постучалась, привратник, увидев дорогую лошадь, сразу же отвел меня в чисто убранную комнатку, принес немного мяса, ломоть хлеба и глоток эля на обед. На завтрак мне предложили то же самое, я отстояла мессу, хотя в животе и урчало, подумала – может, негодованию Генриха против продажности и богатства церкви не след распространяться на такие вот маленькие общины.
Пришлось спросить дорогу в Рочфорд. Дом и поместье долгие годы принадлежат семейству Говардов, но мы редко туда наезжаем. Я сама была там только один раз, да и то плыла по реке. О дороге я не имею ни малейшего представления. Один из конюхов сказал, что знает, как добраться до Тилбери. Тот монах, что следит за конюшнями – в монастыре парочка мулов для верховой езды и лошади для пахоты, разрешил парню взять старую коренастую кобылу и проводить меня.
Джимми, симпатичный парнишка, едет без седла, колотит клячу босыми пятками по грязным бокам и громко горланит какую то песню. Странная парочка – деревенский парень и придворная дама. Мы скачем по тропе вдоль реки, дорога трудная – местами галька и пыль, местами грязь. Речушки, впадающие в Темзу, приходится пересекать вброд. Иногда моя лошадь делает шаг в обманчивое болотце и шарахается в сторону, иногда начинает беспокоиться, увязнув копытами в зыбучем песке или топкой глине, и только спокойствие лошади Джимми побуждает ее продолжать путь. Остановились пообедать в деревушке Рейнем, хозяйка предложила мне пару крутых яиц и немного черного хлеба – все, что нашлось в доме. Джимми достался пустой хлеб, но он и этим доволен. На десерт – сушеные яблоки. Со смехом вспомнила, какой обед пропускаю в Вестминстерском дворце – с полдюжины закусок, дюжина мясных блюд на золотых тарелках.
Я не тревожилась. В первый раз в жизни беру судьбу в свои руки. Наконец то я не слушаюсь ни дядю, ни отца, ни короля, а следую своим желаниям. Знала – страсть неумолимо ведет меня к человеку, которого люблю.
В нем я не сомневалась. Была уверена – он не забыл меня, не связался с какой нибудь деревенской девкой, не женился на богатой наследнице. Сидела на телеге без колес, смотрела, как Джимми плюется яблочными косточками, и сама себе говорила – на этот раз мое доверие обмануто не будет.
Мы проскакали еще пару часов, добрались до маленького городка с рыночной площадью – Грейс. Стало темнеть. Джимми уверяет – Тилбери дальше по реке, но если я хочу попасть в Рочфорд, а для этого надо миновать Саутенд, то, по его мнению, пора срезать путь и ехать прямо на восток.
Грейс может похвастаться маленькой пивнушкой, фермерских домов мы не обнаружили, ни больших, ни маленьких, зато в стороне от дороги стоит хорошая усадьба. Я поиграла с мыслью заявиться туда и попросить по праву путников, застигнутых темнотой, о гостеприимстве, но побоялась дядюшки, ведь его влияние распространяется на всю страну. Кроме того, неудобно – пыль в волосах, грязь на лице и платье. А Джимми, немытого уличного мальчишку, в любом приличном доме отправят ночевать на конюшню. – Едем в трактир, – решила я.
Там лучше, чем казалось на первый взгляд. Множество путешественников из Лондона в Тилбери и обратно останавливаются тут. Часто кораблям удобнее пристать к берегу в Тилбери, чем подниматься вверх по Темзе к Лондону – чтобы не пережидать отлив или проходящие мимо барки. Мне предложили кровать с пологом в общей комнате, а Джимми – матрас, набитый соломой, на кухне. Зарезали и сварили цыпленка на обед, подали пшеничный хлеб и стакан вина. Я даже смогла умыться холодной водой, хотя волосы так и остались грязными. Опасаясь воров, спала не раздеваясь, положив седельные сумки под подушку. Утром почудилось, что от меня воняет, а укусы блох чесались под корсажем все больше и больше.
Я решила отпустить Джимми. Он обещал всего лишь показать мне дорогу на Тилбери, да и обратный путь не короток для мальчишки, который едет один. Он ничуть не обескуражен. С помощью специальной подставки взобрался на кривую спину своей лошадки, принял от меня монету и ломоть хлеба с сыром, чтобы съесть в дороге. Мы ехали вместе, пока наши пути не разошлись – он махнул рукой в сторону дороги на Саутенд, а сам повернул на запад, обратно по Лондонской дороге.
Вокруг ни души. Местность пустынная, ровная, безлюдная. Наверно, здешняя сельская жизнь сильно отличается от того, к чему я привыкла на плодородных землях Кента. Я скакала во весь дух, опасаясь воров – они вполне могут появиться на пустынной дороге среди болот. На самом же деле полнейшее безлюдье было мне только на руку. Там, где нет путешественников, нет и разбойников – некого грабить. С самого утра мне попались только двое – мальчишка гонял коров с недавно засеянного клочка земли, да пахарь вдали месил грязь на краю болота, а перья чаек летят во все стороны.
Продвигалась я довольно медленно, дорога идет через болота, почва раскисшая и топкая. Ветер с реки пахнет морем. Миновала пару деревушек, мало отличающихся от окружающей грязи – домишки с замызганными стенами и крышами. Неумытые ребятишки, вытаращив глаза, бежали вслед, вопя от восторга. До Саутенда добралась уже в сумерки, огляделась в поисках ночлега. Несколько домов, маленькая церковь, позади – дом священника. Постучала. Экономка встретила меня обескураживающе неприветливо, но я воззвала к ее гостеприимству, и она неохотно указала на каморку возле кухни. Ох, отругать бы ее за грубость, но я больше не Болейн, не Говард, теперь я бедная одинокая женщина с пригоршней монет в кармане и решимостью в сердце.
– Благодарю вас, – как будто это самое подходящее жилье. – Не могли бы вы раздобыть воды для мытья? И чего нибудь поесть?
Услышала звон монет, и отказ сменился согласием. Принесла воды, потом и мясную похлебку в деревянной миске. На вид, да и на вкус еда приготовлена не сегодня и даже не вчера, но я слишком голодна, чтобы разбираться. Доела, да еще собрала все с донышка хлебом. Потом упала на свою убогую постель и крепко проспала до рассвета.
Экономка с утра начала возиться на кухне – подмела пол, разожгла огонь, чтобы приготовить своему хозяину завтрак. Позаимствовав у нее сухое полотенце, я вышла во двор умыться. Помыла ноги у колодца, недовольные цыплята крутились тут же. Как же хочется выкупаться как следует, сменить платье, но с тем же успехом можно мечтать о паланкине, в котором меня донесут эти последние несколько миль. Если он меня любит, не обратит внимания на чуток грязи, а если нет, какая разница.
За завтраком экономка полюбопытствовала, почему я путешествую в одиночестве. Она успела рассмотреть и мою лошадь, и мое платье, отлично поняв, сколько они могут стоить. Я ничего не ответила, отрезала ломоть хлеба на дорогу, сунула в карман, отправилась седлать лошадь. Уже вскочив в седло, позвала ее во двор и спросила:
– Можете показать, как добраться до Рочфорда?
– От ворот сразу налево, держитесь прямо на восток, за час доберетесь. А к кому вы там? Болейны теперь всегда при дворе.
Буркнула что то в ответ. Не хотелось мне, чтоб она узнала – я, Болейн, проделала такой долгий путь ради человека, который меня даже не приглашал. Чем ближе к его дому, тем страшнее, к чему лишние свидетели моего безрассудства? Пустила лошадь рысью, выехала со двора, свернула, как было сказано, налево, и дальше, прямо навстречу восходящему солнцу.
Рочфорд – деревушка с десятком домишек, теснящихся вокруг пивной на перекрестке дорог. Наш дом – за кирпичной оградой, в глубине довольно большого парка, с дороги его даже не видно. Можно не опасаться, что меня заметит кто нибудь из слуг, а заметит, так не узнает.
Какой то юнец лет двадцати лениво опирается на ограду. Дорога пустынна, ветрено, холодно. Если это испытание странствующего рыцаря, почему оно так уныло? Вздернув подбородок, подзываю парня:
– Где тут ферма Уильяма Стаффорда?
Он вынимает соломинку изо рта, делает шаг ко мне. Разворачиваю лошадь, чтобы он не смог достать до поводьев. Могучий лошадиный круп заставляет его отступить. Убирает волосы со лба, повторяет в замешательстве:
– Уильяма Стаффорда?
Вынимаю пенни из кармана, держу двумя пальцами перед его носом.
– Да!
– Новый джентльмен? – переспрашивает парень. – Из Лондона? Яблоневая ферма. Нужно свернуть направо, к реке. Дом с соломенной крышей, рядом конюшня. Яблоня у дороги.
Ловко подхватывает брошенную монету, спрашивает с любопытством:
– А вы тоже из Лондона?
– Нет, из Кента.
Поворачиваю лошадь и скачу дальше по дороге, высматривая реку, яблоню, конюшню, дом под соломенной крышей.
За дорогой начинается спуск к реке. На берегу – заросли камыша. Взлетают с тревожным кряканьем утки, появляется цапля, длинные ноги, изогнутая шея, хлопает гигантскими крыльями, садится неподалеку. Поля за низкими живыми изгородями из боярышника, лоскутки пожелтевшей травы возле самой реки – возможно, из за соли. Ближе к дороге трава зеленее, но все равно кажется поникшей, наверно после зимы. Не сомневаюсь, весной Уильям снимет с этих лугов хороший урожай сена.
С другой стороны земля распахана. В каждой борозде блестит вода, эта почва никогда не просохнет. Далеко к северу – поля, засаженные яблонями. А вот и одинокая старая яблоня склонилась над дорогой, нижние ветки обрезаны, серебристо серая кора растрескалась от старости. В развилке ветвей – пышный зеленый куст омелы. Повинуясь внезапному порыву, направляю лошадь к дереву и срываю побег. Так, с самым языческим растением в руке, сворачиваю с дороги на тропинку, ведущую к его дому.
Домик будто сошел с детского рисунка. Длинный, приземистый, четыре окошка на верхнем этаже, еще два и дверной проем между ними – на нижнем. Дверь – как на конюшне, разделена на верхнюю и нижнюю створки. Я воображаю – совсем недавно семья фермера и животные жили тут все вместе. В стороне от дома конюшенный двор, чистый, вымощенный булыжником, дальше – поле, полдюжины коров пасется. Конь выставляет морду через ворота, я узнаю охотничью лошадь Уильяма, на которой он скакал бок о бок со мной по песчаному берегу в Кале. При виде нас лошадь начинает ржать, моя отвечает, как будто тоже вспоминает те солнечные осенние денечки.
На шум открывается дверь, он выходит на яркий свет из темноты, руки в боки, смотрит, как я подъезжаю. Не меняет позы, не говорит ни слова. Я без посторонней помощи соскальзываю с седла, открываю ворота в сад. Молчит, даже не здоровается. Забрасываю поводья на створку ворот и все еще с омелой в руке подхожу к нему.
После такого долгого путешествия даже не знаю, что сказать. При виде него исчезли вся моя воля, вся решимость.
– Уильям! – только и могу выговорить.
Как дань, протягиваю ему ветку омелы с белыми бутонами.
– Что это? – спрашивает беспомощно. По прежнему не делает ко мне ни шага.
Сдвигаю чепец, встряхиваю волосами. С ужасом понимаю – раньше он всегда видел меня чистой и благоухающей. А что сейчас? Трое суток не меняла платье, искусана блохами и вшами, вся в пыли, пахну потом – своим и лошадиным, и к тому же онемела.
– Что это? – повторяет он.
– Приехала выйти за тебя замуж, если ты все еще этого хочешь. – Мне кажется, сейчас не время ходить вокруг да около.
Никакой реакции. Бросает взгляд на дорогу у меня за спиной:
– Кто тебя привез?
Качаю головой:
– Я приехала одна.
– Что нибудь случилось при дворе?
– Нет, все как нельзя лучше. Они собираются пожениться, она ждет ребенка. У Говардов прекрасные виды на будущее. Буду тетей английского короля.
У него вырывается короткий лающий смешок. Опускаю глаза, вижу свои грязные башмаки, запачканный подол платья и тоже смеюсь. Его взгляд теплеет.
– У меня ничего нет, – предупреждает Уильям. – Как ты совершенно справедливо когда то заметила, я пустое место.
– У меня тоже ничего нет, кроме ста фунтов в год, да и те потеряю, когда поймут, куда я делась. И я без тебя жить не могу.
Делает движение, будто хочет притянуть меня к себе, но отступает.
– Не могу же я тебя разорить. Этого еще не хватало – лишиться денег из за любви.
Меня бьет дрожь от его близости, от желания очутиться в его объятиях.
– Не имеет значения. Клянусь, больше ничего не имеет значения.
Он раскрывает объятия, я делаю шаг вперед и почти падаю ему на руки. Он хватает меня, с силой прижимает к себе, покрывает поцелуями грязное лицо, целует веки, щеки, впивается в губы, я отвечаю на поцелуй. Поднимает на руки, переносит через порог, потом вверх по лестнице в спальню, на кровать с чистыми полотняными простынями – к счастью.
Гораздо позже, посмеявшись над следами укусов, он наполняет большую деревянную ванну, ставит на кухне перед огнем, я погружаюсь в горячую, благоухающую воду, а Уильям тем временем расчесывает мне волосы. Корсаж, юбка, белье – все нуждается в стирке, так что он настаивает – я должна надеть его рубашку и штаны, которые на поясе приходится заложить в складки. Закатываю штанины, становлюсь похожа на матроса на палубе. Он отводит мою лошадь на луг, освободившись от седла, она с удовольствием катается по земле, а потом пускается наперегонки с охотничьим конем Уильяма, взбрыкивая и выбрасывая ноги, как жеребенок. Потом Уильям готовит мне большую порцию овсянки с желтым медом, мажет пшеничный хлеб маслом, нарезает толстыми ломтями мягкий местный сыр. Смеется над моим рассказом о путешествии вместе с Джимми, бранит за то, что отправилась в путь одна, снова затаскивает меня в постель, и мы опять друг у друга в объятьях. Только когда стемнело, наконец, снова проголодавшись, встаем.
Ужинаем на кухне, при свечах. В мою честь Уильям зарезал старую курицу, зажарил на вертеле. Я вооружилась парой перчаток – мне поручено поворачивать вертел, пока Уильям режет хлеб, цедит эль, достает из погреба масло и сыр.
Закончили ужин, пододвинули стулья к огню, выпили друг за друга. Наступила удивительная тишина.
– Просто не верится, – произнесла я через некоторое время. – Я думала только о том, как до тебя добраться. Не представляла, какой у тебя дом, что мы будем делать дальше.
– А теперь?
– Даже не знаю, что и думать, – признаюсь я. – Наверно, привыкну. Буду женой фермера.
Наклонился, подбросил в огонь брикет торфа, подождал, пока огонь разгорится, спросил:
– А твоя семья?
Я пожала плечами.
– Ты хоть записку оставила?
– Нет.
Он расхохотался:
– Любовь моя, о чем ты только думаешь?
– О тебе. Я вдруг поняла, как сильно тебя люблю, и могла думать только о том, что должна до тебя добраться.
Он протянул руку, погладил меня по волосам.
– Хорошая девочка, – сказал одобрительно.
Я рассмеялась:
– Хорошая девочка?
Уильям не смутился.
– Да, очень хорошая.
Наклонила голову, его рука скользнула ниже, на шею, он легонько сжал мой загривок, так кошка держит котенка. Закрываю глаза, тая от его прикосновения.
– Тебе нельзя оставаться, – мягко сказал Уильям.
Удивленно открыла глаза:
– Что?
Он поднял руку, останавливая поток вопросов:
– Не думай, что я тебя не люблю, как раз наоборот.
– Из за денег? – испугалась я. Он покачал головой:
– Из за детей. Если ты останешься у меня, никого не предупредив, не заручившись ничьей поддержкой, у тебя отнимут детей, ты их больше никогда не увидишь.
Я закусила губу.
– Анна так и так может их забрать.
– Или вернуть, – напомнил он. – Ты говоришь, она ждет ребенка?
– Да, но…
– Если родится мальчик, твой будет не нужен. И мы окажемся тут как тут, когда она бросит его за ненадобностью.
– Думаешь, удастся вернуть сына?
– Не знаю. Но надо быть при дворе, чтобы иметь возможность бороться. – Тепло его рук ощущается даже через полотняную рубаху. – Я вернусь вместе с тобой. Оставлю кого нибудь вести дела на ферме, король найдет мне место. Сможем быть рядом, пока не поймем, куда ветер дует. Заберем детей, если получится, и тогда уж вернемся сюда.
Он запнулся, помрачнел, спросил смущенно:
– Моя ферма достаточна хороша для них? Они выросли в Гевере, и тут рядом огромный дом, принадлежащий вашей семье. Они благородного происхождения, а что я могу им предложить?
– Они будут с нами. Получат новую семью, может, не такую аристократическую, зато любящую, отца и мать, поженившихся по любви, а не из за денег и положения. Им будет лучше, а не хуже.
– А тебе? Это не Кент.
– Но и не Вестминстерский дворец. Я приняла решение, когда поняла – тебя мне ничто не заменит. Ты мне нужен, и чего бы это ни стоило, я буду с тобой.
Крепко сжал мне плечи, перетащил с табурета к себе на колени, прошептал в самое ухо:
– Скажи еще раз, вдруг мне просто приснилось.
– Ты мне нужен. Чего бы это ни стоило, я буду с тобой.
– Выйдешь за меня? – спросил Уильям.
Закрыла глаза, уперлась лбом ему в грудь.
– Да, да.
Мы поженились, как только просохло мое платье, потому что я наотрез отказалась идти в церковь в его штанах. Священник знал Уильяма, уже на следующий день он открыл для нас церковь и с головокружительной скоростью совершил обряд. Мне было все равно. Первый раз я венчалась в королевской часовне Гринвичского дворца, в присутствии короля, а не прошло и нескольких лет, как брак стал прикрытием любовной интрижки и закончился смертью. Эта свадьба, такая простая и незамысловатая, сулила совсем другое будущее – жизнь с человеком, которого люблю.
Рука об руку мы возвратились домой, где нас ждал свадебный завтрак – свежий домашний хлеб и окорок, который Уильям закоптил собственноручно.
– Надо и мне всему научиться. – Я беспомощно подняла взгляд на стропила, с которых свисали три оставшиеся свиные ноги.
– Ничего тут нет трудного, – рассмеялся Уильям. – И мы обязательно наймем служанку, а когда пойдут ребятишки, меньше чем двумя женщинами не обойтись.
– Ребятишки? – Моя первая мысль о Екатерине и Генрихе.
– Наши дети, – улыбаясь, объяснил мой муж. – Наполним дом маленькими Стаффордами, разве нет?
На следующий день мы выехали обратно в Вестминстер. Я сразу же отослала брату письмецо с лодочником, заклиная его сообщить Анне и дядюшке – я заболела, испугалась, что это горячка, и поэтому покинула двор, никому ничего не говоря, и уехала в Гевер, пока не поправлюсь. Ложь, столь неумелая и запоздалая, вряд ли могла кого нибудь обмануть, но в связи с замужеством и беременностью моей сестрицы всем, конечно, не до меня.
Мы вернулись в Лондон на барке, погрузив туда же двух лошадей. Я ехала с тяжелой душой, мне куда больше хотелось оставить двор, жить с Уильямом в деревне, не пришлось бы нарушать его планы, отрывать от фермы. Но Уильям настроен решительно.
– Ты не сможешь без детей. Не хочу брать грех на душу.
– Очень благородно, – бросила я в сердцах.
– Несчастная жена – последнее дело, – подбодрил он меня. – Не забудь, я провожал тебя из Гевера в Лондон. Знаю, какой несчастной ты можешь быть.
Мы доплыли быстро – помогли прилив и попутный ветер. Пристали к ступеням Вестминстера, я сошла на берег, а Уильям повернул к пристани, чтобы выгрузить лошадей. Условились встретиться возле главной залы через час, а пока надо узнать все новости.
Пошла прямо к Георгу. Странно, дверь заперта. Постучалась условным болейновским стуком, подождала ответа. Послышалась какая то возня, потом дверь приоткрылась.
– А, это ты! – сказал Георг.
Франциск Уэстон поправлял камзол.
– О! – Я сделала шаг назад.
– Франциск упал с лошади, – объяснил брат. – Ты уже можешь ходить?
– Да, но лучше мне отдохнуть.
Он отвесил поклон и вышел, сделав вид, что не замечает, в каком виде мое платье и накидка – непрерывная носка и стирка кое как даром не проходят.
Дверь закрылась, я повернулась к брату.
– Прости, Георг, но мне необходимо было уехать. Можешь солгать ради меня?
– Уильям Стаффорд?
Я кивнула.
– Так я и думал. Боже, какие мы оба идиоты!
– Почему оба? – спросила с опаской.
– Каждый на свой лад. Поехала и получила его?
– Да. – Я не осмеливалась довериться даже брату, с новостями о нашем браке лучше повременить. – Мы вернулись вместе. Найдешь ему место при короле? Он не может снова пойти к дяде на службу.
– Надо подумать. Подыщем что нибудь, Говарды сейчас в силе. Но что вам делать при дворе? Вас сразу же разоблачат.
– Георг, пожалуйста, я же ничего никогда не просила. Все получили от Анны должности, земли, деньги, только я никогда ничего не хотела, кроме своих детей, а она отняла у меня сына. Это моя первая просьба.
– Вас поймают, – предупредил брат. – Тебя ждет бесчестье.
– У всех свои тайны. Даже у Анны. Я храню ее секреты, я храню твои, прошу тебя, сделай то же самое для меня.
– Да ладно тебе. – Брат не слишком доволен. – Только, пожалуйста, будь благоразумна. Больше никаких верховых прогулок наедине, и умоляю: не забеременей. Если дядя подыщет тебе мужа, придется покориться, любовь там или нет.
– Зачем заранее волноваться? Найдешь ему место?
– Может, королевский церемониймейстер? Но пусть помнит – это я ему помог, пусть держит глаза и уши открытыми и действует в моих интересах. Отныне он мой человек.
– Ничего подобного. – Я лукаво улыбнулась. – Он мой.
– Боже милостивый, ну ты и бесстыдница! – Брат рассмеялся и обнял меня.
– А что со мной? Поверили, что я в Гевере?
– Никто до вечера тебя не хватился, утром меня спросили, уж не я ли отвез тебя в Гевер без разрешения, и мне показалось безопаснее подтвердить, пока не узнаю, куда ты подевалась. Сказал – волнуешься за здоровье детей. Потом пришла твоя записка, но, раз солгав, я уже держался сказанного. Все думают – ты сбежала в Гевер, а я тебя проводил. Ложь неплохо сработала.
– Спасибо тебе. Пойду переоденусь, не хочу никому показываться на глаза в таком виде.
– Это платье можно выкидывать. Ты настоящая сорвиголова, Марианна. Не ожидал от тебя такого. Это ведь Анна у нас всегда настаивает на своем, а ты делаешь, что велят.
– Только не сейчас! – Уходя, послала ему воздушный поцелуй.
Встретилась с Уильямом, как обещала. Странно стоять возле него на расстоянии вытянутой руки и говорить как с посторонним. Почему он не обнимет меня, не поцелует в волосы?
– Георг уже соврал ради нас, так что все в порядке. Он сможет устроить тебя на должность королевского церемониймейстера.
– Какая честь! – язвительно заметил Уильям. – Так я и знал, это выгодный брак. Вчера фермер, а сегодня уже церемониймейстер!
– А завтра плаха, если не будешь держать язык за зубами.
Рассмеялся, поцеловал мне руку.
– Надо подыскать жилье в городе, чтобы мы могли проводить ночи вместе, даже если дни придется проводить врозь.
– Вот это дело.
– Ты моя жена. Теперь я тебя из рук не выпущу.
Анну я обнаружила в покоях королевы, за вышиванием. Придворные дамы взялись за огромную престольную пелену. Все это так напоминало королеву Екатерину, что я даже моргнула, чтобы прогнать наваждение. Потом я поняла, в чем разница – все дамы или из семьи Говардов, или наши избранные фаворитки. Самая хорошенькая, вне всякого сомнения, – кузина Мадж Шелтон, новая молоденькая представительница семьи Говардов при дворе, а самая богатая и влиятельная – Джейн Паркер, жена Георга. Да и вся атмосфера совсем другая – при королеве Екатерине одна из нас читала вслух Библию или сборник проповедей, а у Анны звучит музыка. Четверо музыкантов играют, а одна из девушек, не прерывая работы, поет.
К тому же в комнате мужчины. Королева Екатерина, воспитанная в строгом уединении испанского королевского двора, всегда держалась строгих правил, даже после стольких лет, проведенных в Англии. Джентльмены наносили визит вместе с королем, их встречали радушно, по королевски угощали, но обычно они не задерживались. Ухаживания допускались только там, где не было надзора – в садах, на охоте.
При Анне стало куда веселей. В комнате немало кавалеров – сэр Уильям Брертон помогает Мадж подобрать по цвету шелк для вышивания, сэр Франциск Уэстон заглядывает Анне через плечо, восхваляя ее работу, а в углу Джеймс Уайвил что то нашептывает Джейн Паркер.
Анна едва взглянула на меня:
– Вернулась? Ну как дети?
– Все в порядке, у них просто насморк.
– В Гевере сейчас красиво, – говорит от окна сэр Томас Уайетт. – Нарциссы, наверно, уже цветут?
– Да, – отвечаю наобум и тут же поправляюсь: – То есть распускаются.
– Но прекраснейший цветок Гевера здесь! – Он глаз не отрывает от Анны.
Она глядит на него поверх вышивания, замечает с вызовом:
– Мой цветок тоже распускается.
Смотрю то на Анну, то на сэра Томаса и ничего не понимаю. Как она может даже намекать на свою беременность, особенно при мужчинах.
– Хотел бы я быть пчелкой среди лепестков, – продолжает сэр Томас словесный поединок.
– И обнаружили бы, что лепестки плотно сжаты.
Джейн Паркер вертит головой от одного к другому, будто за игрой в теннис наблюдает.
Галантная игра вдруг представляется мне просто потерей времени, которое можно провести с Уильямом, еще одним маскарадом бесконечного придворного притворства, а я так изголодалась по настоящей любви.
– Когда мы выезжаем? – Я вмешиваюсь в любовную беседу. – Когда отправляемся в путешествие?
– На следующей неделе, – равнодушно отвечает Анна, обрезая нитку. – Думаю, едем в Гринвич. А почему ты спрашиваешь?
– Устала от Лондона.
– Вот неугомонная! – жалуется неизвестно кому Анна. – Только что вернулась из Гевера и снова хочешь куда то ехать. Муж нужен, чтоб тебя укоротить, засиделась ты во вдовушках.
Подсаживаюсь на скамью под окном к сэру Томасу.
– Ничего подобного, смотри, я сижу тихо, как спящий котенок.
– Еще подумают, питаешь отвращение к мужчинам.
Придворные дамы в один голос смеются в ответ на это злобное замечание.
– Просто не хочется.
– Когда это тебе не хотелось? – возражает Анна.
Я только улыбаюсь.
– А тебе никогда не хотелось, а теперь посмотри, мы обе счастливы.
Сестрица закусывает губу, я представляю, сколько резкостей она могла бы наговорить, но не решается – добрая половина слишком вульгарна, а другую слишком легко обернуть против нее самой, ведь и она была королевской любовницей.
– Хвала Господу за это, – благочестиво говорит Анна, склоняя голову над работой.
– Аминь, – подхватываю я столь же сладко.
Дни в Вестминстере при дворе моей сестрицы тянутся бесконечно. Уильяма я вижу только мельком. Как церемониймейстер, он всегда возле короля. Король проникся к нему симпатией, советуется относительно лошадей, часто ездит верхом в его обществе. Ирония судьбы – такой не подходящий для светской жизни человек – и в таком почете. Надо сказать, король охотно слушает откровенное мнение, во всяком случае пока оно совпадает с его собственным.
Только ночами мы с Уильямом наконец остаемся наедине. Он снял мансарду в старом доме как раз напротив дворца. Лежа без сна после любви, я смотрю на балки над головой, слышу, как птицы устраиваются спать в гнездах под соломенной крышей. Вся обстановка состоит из узкой кровати, стола и пары стульев. Больше ничего нет, больше нам ничего не нужно.
Просыпаться на заре, чувствовать его близость, восхитительное тепло, опьяняющий запах кожи. Я никогда не проводила ночь с человеком, который любил бы меня всем сердцем, любил ради меня самой – какое головокружительное ощущение. Быть с тем, кого обожаешь, – и не надо ни скрывать свое обожание, ни преувеличивать, не надо ничего рассчитывать, я просто люблю его, моего единственного возлюбленного, и он любит меня так же просто, страстно, естественно. Не могу понять, как выдержала эти долгие годы, расплачиваясь фальшивой монетой тщеславия и похоти, не зная, что совсем рядом – чистое золото.
Коронация Анны омрачена неистовой ссорой с дядюшкой. Я слышу, как он орет – она так возомнила о себе, что забыла, кому обязана своим нынешним высоким положением. Анна, самовлюбленная даже в ярости, положив руку на живот, объясняет, что мнит о себе не зря и очень хорошо помнит, кому обязана своим положением.
– Анна, побойся Бога, подумай о семье! – Дядя никак не может успокоиться.
– Забудешь о вас! Слетелись, как мухи на мед. Ступить некуда, обязательно споткнешься о Говарда с просьбой об очередной милости.
– Я не прошу, – оборвал он. – Я требую.
– От меня? Вы говорите с королевой!
– Я говорю со своей племянницей, и если бы не я, ее бы давно изгнали за позорную связь с Генрихом Перси, – брызгал слюной дядюшка.
Она вскочила на ноги, готовая наброситься на него.
– Анна, уймись! – вмешалась я. – Дядя, нельзя ее расстраивать! Ребенок!
Он по прежнему жаждал крови, но сумел взять себя в руки.
– Конечно, ты права, – произнес с деланной вежливостью. – Сядь, Анна, и постарайся успокоиться.
Она рухнула на табурет, прошипела:
– Не смейте! Еще раз вспомните эту старую ложь, будь вы сто раз моим дядей, клянусь, отправитесь в ссылку.
– Я глава геральдической палаты, – процедил он сквозь зубы. – Я был одним из величайших людей в стране, когда ты под стол пешком ходила.
– А до битвы при Босуорте вашего отца заключили в Тауэр за измену. – В ее голосе зазвучало торжество. – Не забывайте, мы оба Говарды. Если вы против меня, то и я против вас. Одно мое слово – снова узнаете, как Тауэр выглядит изнутри.
– Скажи, попробуй, – произнес злобно дядя и вышел, даже не поклонившись.
Анна посмотрела ему вслед.
– Как же я его ненавижу, – прошептала она едва слышно. – Я его уничтожу.
– Не говори так, – поспешно возразила я. – Тебе нужна его помощь.
– Никто мне не нужен, – оборвала Анна. – Король всецело принадлежит мне. Он отдал мне свое сердце, свою любовь, я ношу его сына. Зачем мне чья то помощь?
До коронации они так и не помирились. Дядя Говард должен сопровождать Анну в Сити. Георг оказался прав – никто и никогда не видал коронации пышнее. Анна приказала уничтожить герб с гранатами на барке королевы, будто Екатерина была узурпатором, а не законной королевой. На его месте появились ее собственный герб и вензель – переплетенные инициалы, Анны и Генриха. Даже это оказалось поводом для насмешки – народ гоготал, притворяясь, что просто читает ГА ГА! Увы, это был смех над бедной Англией. Новый девиз Анны „самая счастливая“ звучал повсюду, даже Георг не выдержал, услышав эти слова впервые.
– Анна и счастливая? Она угомонится, только когда станет Царицей Небесной и затмит саму Деву Марию.
Барки плывут к Тауэру, реют флаги – золотые, белые, серебряные. Король ждет нас у большого шлюза. Барку удерживают на одном месте, пока Анна сходит на берег. Смотрю на нее почти как на чужую. Она встает со своего трона и скользящей походкой спускается по трапу. Прирожденная королева, да и только! Платье сияет золотом и серебром, на плечах – меховая пелерина. Ее никак нельзя принять за мою сестру, кажется – вообще не земная женщина. Посмотришь – величайшая королева, которая когда либо рождалась на свет.
Два дня мы провели в Тауэре, в первый вечер состоялся грандиозный пир, король, чтобы отпраздновать этот день, раздавал направо и налево награды. Восемнадцать человек стали кавалерами ордена Бани, еще дюжину король посвятил в рыцари, в том числе троих приближенных церемониймейстеров, среди них и моего мужа. Уильям разыскал меня, после того как король ударил его плашмя мечом по плечу и даровал поцелуй – знак вассальной верности нового рыцаря. Он повел меня танцевать, мы смешались с толпой придворных – никто не заметит, что сестра королевы танцует с церемониймейстером.
– Что скажете, миледи Стаффорд? – нежно говорит он. – Ваше честолюбие удовлетворено?
– Поднялся на первую ступеньку. Уверена, станешь знатнее Говардов.
– На самом деле я доволен. – Поглядывая на пару в центре круга, он переходит на шепот: – Я не хотел, чтобы брак принизил тебя.
– Будь ты крестьянином, все равно вышла бы за тебя!
– Любовь моя, помню, как ты расстраивалась из за нескольких блошиных укусов. Нет, ты не вышла бы за крестьянина.
Со смехом поворачиваюсь к нему и ловлю на себе яростный взгляд брата, стоящего в паре с Мадж Шелтон.
– Осторожно, Георг на нас смотрит.
– Лучше бы за собой смотрел!
– Что?
Наша очередь танцевать. Уильям выводит меня в круг, ведет – три шага туда, три шага сюда. Трудно избежать тесных объятий, трудно не смотреть друг на друга. Все время напоминаю себе – надо скрывать свои чувства. Уильям менее сдержан – просто пожирает меня глазами. Мы делаем круг, проходим под сводом рук. Я успокаиваюсь, только когда танец становится общим.
– Так что там с Георгом?
– Попал в плохую компанию.
Громко смеюсь:
– Он же Говард, друг короля. Кому же еще связываться с плохой компанией?
– Наверно, ничего особенного. – Уильям явно не хочет развивать тему.
Музыканты берут последний аккорд, я тащу Уильяма к стене.
– Теперь объясни толком, что ты имеешь в виду.
– Сэр Франциск Уэстон всегда рядом с ним. – Уильям вынужден говорить. – А у него плохая репутация.
Я настораживаюсь:
– Что ты слышал? Какие нибудь детские выходки?
– Больше, – коротко бросает Уильям.
– Что именно?
Уильям оглядывается по сторонам, явно мечтая избежать допроса.
– Говорят, они любовники.
Перевожу дыхание.
– Ты знала?
Молча киваю.
– Господи, Мария! – Уильям делает шаг прочь, возвращается. – Ты мне ничего не сказала? Твой родной брат погряз в грехе, а ты молчишь?
– Разумеется. Не хочу выставлять его на позор. Он мой брат, и, может быть, он еще изменится.
– Ты предана брату больше, чем мужу?
– Так же, – без промедления отвечаю я. – Уильям, он мой брат. Мы – тройка Болейн, мы нужны друг другу. Мы знаем десятки, сотни секретов друг друга. Наверно, я еще не до конца стала леди Стаффорд.
– Но твой брат! Содомский грех – это не шутки.
– Прежде всего он мой брат! – Беру его за руку, не обращая внимания на окружающих, тяну в сторону. – Георг содомит, Анна – шлюха, а возможно, и отравительница, да я и сама шлюха. Дядя – самый коварный друг, отец – приспособленец, мать, Бог ей судья, говорят, она спала с королем раньше нас обеих! Обо всем этом ты знал или мог догадаться. Теперь скажи, достаточно ли я хороша для тебя? Я пришла к тебе, когда ты был никем. Если ты хочешь преуспеть при этом дворе, знай – ты выпачкаешь руки или в крови, или в грязи. Я выучила это еще молоденькой девушкой, и годы обучения были нелегкими. Можешь начать учиться сейчас, коли есть охота.
Уильям только рот раскрыл, слушая мою страстную речь. Отступает на шаг, смотрит на меня во все глаза:
– Я совсем не хотел тебя огорчать.
– Он мой брат, она моя сестра. Ничего не поделаешь, это моя семья.
– Они могут стать нашими врагами, – предупреждает Уильям.
– Даже если будут смертельными врагами, все равно – это мой брат и моя сестра.
Помолчали.
– Друзья и враги одновременно?
– Все может быть, – говорю я. – Как карта ляжет.
Уильям кивает.
– Так что говорят? – Я начинаю успокаиваться. – Что ты слышал о Георге?
– Слава Богу, это не очень широко известно, но говорят – вокруг твоей сестры тайный двор ее ближайших друзей. Сэр Франциск, сэр Уильям Брертон, мужчины любовники. Игроки, отличные наездники, на любой риск готовы ради удовольствия пощекотать нервы, Георг – один из них. Встречаются, играют, флиртуют в ее покоях. Так что репутация Анны тоже под ударом.
Я смотрю через зал на брата. Он склонился к трону, на котором сидит Анна, что то шепчет ей на ухо. Вижу, как она с удовольствием слушает его шепот, его смешки.
– Такая жизнь святого развратит, не то что юношу.
– Он хотел стать солдатом, – говорю я грустно. – Крестоносцем, рыцарем с белым щитом, хотел сражаться против неверных.
Уильям качает головой:
– Мы, если сумеем, убережем малыша Генриха от этого.
– Моего сына?
– Нашего сына. Постараемся дать ему цель в жизни вместо праздности и погони за удовольствиями. А ты лучше предупреди брата и сестру – о них уже судачат, особенно о Георге.
На следующий день Анна вступает в Сити. Я помогла ей облачиться в белое платье с пелериной, белую горностаевую мантию. На голове – золотой обруч, волосы под золотистой вуалью свободно падают на плечи. Въезжает в Лондон в паланкине, его несут два белых пони, а пэры из привилегированных портовых городов держат над ее головой золотой полог. Придворные в лучших нарядах следуют за ней пешком. Триумфальные арки, фонтаны, бьющие вином, верноподданнические стихи на каждой остановке, тем не менее процессия тянется по городу в полной тишине.
Молчание народа становится угрожающим. Мы движемся по узким улочкам к собору. Мадж Шелтон идет рядом со мной за паланкином.
– Господи, какой ужас, – бормочет она.
Город мрачен. Тысячи людей вышли на улицы, но они не машут флагами, не благословляют Анну, не выкрикивают ее имя. Они с жадным любопытством смотрят на женщину, свершившую такие перемены в Англии, в короле, перекроившую в конце концов королевскую мантию на свой лад.
Вступление в Лондон оказалось безрадостным, да и коронация, торжество в давящей тишине, не лучше. Анна в малиновом бархатном платье, отделанном мягчайшим, белейшим горностаевым мехом, в пурпурной мантии, мрачна как грозовая туча.
– Разве ты не счастлива, Анна? – спрашиваю, поправляя шлейф ее платья.
Улыбка Анны больше похожа на гримасу.
– Я – самая счастливая, – роняет она с горечью, цитируя свой же девиз. – Самая счастливая, разве не так? Достигла всего, чего желала, хотя никто в это не верил. Но я верила в себя, и вот – я королева, жена короля Англии, я сбросила с трона Екатерину, заняла ее место, я – счастливейшая женщина на свете.
– И он тебя любит, – подхватываю я, памятуя о том, как переменилась моя жизнь из за любви хорошего человека.
Анна пожимает плечами.
– Да, конечно, – равнодушно говорит она и поглаживает живот. – Если бы только знать, что будет мальчик. Ах, если бы во время коронации принц уже лежал в колыбели.
Я неловко глажу сестру по плечу. С тех пор как мы перестали делить постель, нам нечасто случается прикоснуться друг к другу. У нее куча камеристок, я больше не расчесываю ей волосы, не шнурую платье. Она по прежнему близка с Георгом, а от меня все больше отдаляется. Она украла моего сына, теперь нас разделяет глубокая невысказанная обида. Но странно – я чувствую, она вверяет мне свою слабость. Королевское достоинство сползает с нее как глазурь со статуэтки.
– Не так долго осталось ждать, – нежно говорю я.
– Три месяца.
В дверь постучали, вошла Джейн Паркер, лицо горит от возбуждения.
– Вас ждут! – выпалила она, задыхаясь. – Пора! Готовы?
– Вы что то сказали? – холодно переспрашивает Анна.
В одно мгновение моя сестра прячется за маской истинной королевы. Джейн делает реверанс.
– Прошу прощения, ваше величество. Я хотела сказать, ваше величество уже ждут.
– Я готова.
Анна поднимается на ноги. Придворные входят в комнату, дамы берутся за длинный шлейф, я поправляю ей прическу, чтобы длинные темные волосы красиво лежали на плечах.
На мою сестру, девчонку из семьи Болейн, сейчас возложат корону королевы Англии.
Ночь после коронации я провела с Уильямом, в своей спальне в Тауэре. Я делила комнату с Мадж Шелтон, но она шепнула, что не вернется до утра. Мы с мужем улизнули, не дожидаясь конца праздника, заперли дверь, подбросили дров в камин, разделись и не торопясь предались любви. Среди ночи проснулись, обнялись и снова задремали, а в пять часов, когда уже начинало светать, проснулись счастливые, опустошенные и страшно голодные.
– Пойдем, – сказал мне Уильям. – Надо найти что нибудь поесть.
Мы оделись, я взяла накидку с капюшоном, чтобы скрыть лицо, и выскользнули из спящего Тауэра на лондонские улицы. Казалось, половина жителей города валяется пьяная в канавах, ведь повсюду било из фонтанов даровое вино – отметить триумф Анны. Переступая через лежащие тела, мы отправились вверх по холму к францисканскому монастырю.
Идем рука об руку, не беспокоясь, что нас увидят – весь город пьян. Уильям привел меня к лавке пекаря, посмотрел наверх – идет ли дым из кривой трубы.
– Пахнет хлебом! – объявила я, втянув носом воздух, и сама удивилась, что такая голодная.
– Постучусь, пожалуй. – Уильям стукнул молоточком в боковую дверь.
Послышался приглушенный шум, дверь резко распахнулась, на пороге мужчина, красное лицо припорошено мукой.
– Могу я купить хлеба? – спросил Уильям. – И позавтракать?
Пекарь только моргал – на улице уже совсем светло.
– А деньги у вас есть? – угрюмо осведомился он. – Бог свидетель, у меня у самого ничего не осталось.
Уильям потянул меня в пекарню. Внутри тепло, пахнет упоительно. Все запорошено мукой, даже стол и табуреты. Уильям обтер сиденье своим плащом и усадил меня.
– Немного хлеба, – попросил он. – Две кружки эля. Фрукты для дамы, если найдутся. Сварите пару яиц, может быть, еще чуть чуть ветчины или сыра – словом, чего нибудь вкусненького.
– Я только что посадил в печь первую порцию хлеба, – проворчал пекарь. – Сам еще не завтракал. Где уж бегать за ветчиной для господ.
Блеснула, звякнула серебряная монета, и мигом все изменилось.
– У меня в кладовой найдется превосходная ветчина и кусок сыра, только что из деревни, мой кузен сам делал. Сейчас встанет жена и нальет вам по кружечке эля. Она отлично варит пиво, вкусней во всем Лондоне не найти.
– Благодарю вас, – вежливо ответил Уильям и подмигнул мне. Уселся рядом, рука удобно покоится у меня на талии.
– Только что поженились? – спросил пекарь, вынимая хлеб из печи.
– Да, – ответила я.
– Совет да любовь, – произнес он с сомнением, выкладывая хлеб на деревянный прилавок.
– Аминь! – спокойно сказал Уильям. Притянул меня к себе, поцеловал в губы, шепнул на ухо: – Я буду любить тебя вечно.
Уильям проводил меня до калитки, ведущей в Тауэр, сам он собирался нанять лодочника и спуститься по реке через шлюзовые ворота. Мадж Шелтон уже успела вернуться, но была так поглощена своими делами – она поспешно переодевалась и причесывалась, что даже не спросила, куда я так рано выходила. По видимому, добрая половина двора проснулась сегодня утром в чужих постелях. Успех Анны, возлюбленной, ставшей женой, вскружил голову каждой незамужней девчонке в королевстве.
Я ополоснула руки и лицо, сменила платье, чтобы идти с Анной и остальными дамами к заутрене. В первый день после коронации Анна оделась роскошно – темное платье и чепец расшиты драгоценными камнями, длинная нитка жемчуга дважды обвивает шею, как всегда, золотая подвеска с буквой „Б“ – Болейн, в руках – молитвенник в золотом переплете. Кивнула мне, я присела в глубоком реверансе. Следую за подолом ее платья, будто это большая честь для меня.
После мессы и завтрака с королем Анна занялась преобразованием своего двора. Многие из слуг королевы Екатерины без труда перенесли свою преданность на Анну. Как и все мы, следуют за восходящей звездой, а не за потерпевшей неудачу королевой. Я заметила в списке имя Сеймур.
– Собираешься сделать эту девчонку Сеймур придворной дамой? – полюбопытствовала я.
– Которую? – лениво поинтересовался Георг, придвигая к себе список. – Агнесса, говорят, известная шлюха.
– Джейн, – ответила Анна. – У меня будут тетя Елизавета и кузина Мария. Достаточно Говардов, чтобы перевесить влияние одной единственной Сеймур.
– Кто просил за нее? – осведомился Георг.
– Все непрерывно просят, – устало ответила Анна. – Думаю, одна две дамы из других семей будут кстати, не могут же Говарды получить все.
– А почему бы и нет? – рассмеялся Георг.
Анна отодвинула свой стул от стола, положила руку на живот, тяжело вздохнула.
– Устала? – встревожился Георг.
– Живот схватило. – Она взглянула на меня. – Это не страшно? Короткие приступы боли. Это не имеет значения?
– Помню сильные боли с Екатериной, а роды были легкие и в срок.
– Ты хочешь сказать, будет девочка? – забеспокоился Георг.
Как же они похожи! Длинные болейновские носы, вытянутые лица, горящие глаза. Те же черты я всю жизнь вижу в зеркале, только теперь у меня исчезло это алчное выражение лица.
– Успокойся, Георг. Почему бы ей не родить сыночка? А вот волноваться действительно вредно.
– С тем же успехом ты можешь сказать, что дышать вредно, – огрызнулась Анна. – Легко ли носить в животе все будущее Англии. Помнишь, у королевы выкидыш за выкидышем случался.
– Потому что она не была королю настоящей женой, – успокоил Георг. – Их брак не был законным. А тебе Бог пошлет сына.
Она вытянула руки, Георг крепко сжал их. Смотрю на брата с сестрой и понимаю – отчаянного честолюбия не убавилось, столько же, не меньше, чем когда они были детьми мелкого дворянина в самом начале карьеры. Слава Богу, мне уже это безразлично.
Помолчала минуту, потом решилась:
– Георг, я слышала сплетни, которые не делают тебе чести.
Он ответил веселой, озорной улыбкой.
– Это серьезно.
– От кого ты слышала?
– При дворе ходят слухи, что сэр Франциск Уэстон связался с плохой компанией и ты вместе с ним.
Он быстро взглянул на Анну – что она знает? Сестра с интересом ждет продолжения. Совершенно ясно, она ничего не подозревает.
– Сэр Франциск – верный друг.
– Королева говорит! – Георг явно хочет свести разговор к шутке.
– Она и половины не знает, в отличие от тебя.
Анна встревожилась:
– Я должна быть безупречна. А то у кого нибудь будет повод нашептывать королю про меня гадости.
Георг погладил ее по руке:
– Тебе не о чем беспокоиться. Парочка ночных кутежей, где все слишком много выпили, шлюхи, карточные проигрыши. Клянусь, я тебя не опозорю.
– Есть кое что еще, – рубанула я напрямик. – Говорят, сэр Франциск – любовник Георга.
Ее глаза расширились от ужаса.
– Георг, нет!
– Конечно нет. – Он нежно сжал ее руку.
Анна повернулась ко мне, взгляд – ледяной.
– Не смей больше являться ко мне со своими грязными историями. Ты хуже Джейн Паркер.
– Остерегись, – предупредила я брата. – Любая грязь, брошенная в тебя, заденет нас всех.
– Да нет никакой грязи!
Отвечает мне, а глаз не сводит с Анны.
– Ты уверен? – спрашивает она.
– Ничего нет! – повторяет Георг.
Мы оставили ее отдыхать и отправились на поиски короля и остальных придворных – они метали кольца в цель.
– Кто тебе сказал? – спросил брат.
– Уильям, – не стала скрывать я. – Он не хотел разносить сплетни, просто знал: я беспокоюсь о тебе.
Георг беспечно рассмеялся, но в голосе напряжение.
– Я люблю Франциска, – признался он. – Это самый замечательный человек на свете. Еще не родился мужчина отважнее, нежнее, достойнее. Я жажду его, и тут ничего не поделаешь.
– Ты любишь его как женщину? – спросила смущенно.
– Как мужчину, – поправил меня брат. – Гораздо более пылко, чем можно любить женщину.
– Георг, это смертный грех, твое сердце будет разбито. Это гибельный путь. А если дядя узнает…
– Если узнают, мне конец.
– Брось его!
Брат повернулся ко мне с кривой улыбкой:
– Можешь бросить Уильяма Стаффорда?
– Это совсем другое дело! Ничего общего. Уильям любит меня честно и искренне, и я люблю его. А это…
– Ты тоже не без греха, просто тебе повезло, – горько уронил брат. – Какое счастье – любить того, кто может ответить на твою любовь. А я просто люблю, люблю, люблю. Остается только ждать, пока моя страсть перегорит.
– Думаешь, перегорит?
– Непременно. Все, чего добиваюсь, вскоре обращается в пепел. Почему на этот раз должно быть по иному?
– Ох, Георг! – Я положила ладонь на его руку. – Бедный мой братик.
Опять этот голодный болейновский взгляд.
– Тебя ждет гибель.
– Может, и так, – ответил он беспечно. – Но Анна спасет меня. Анна и мой племянник – будущий король.

0

22

Лето 1533

Анна не отпустила меня в Гевер на лето, хотя роды ожидались только в августе. Поездка по Англии от одной усадьбы до другой в этом году не состоялась, все планы изменились. Разочарование было горьким, я с трудом выносила присутствие сестры. Но мне приходилось каждый день сидеть рядом с ней, слушать бесконечные рассуждения о том, каким великим королем станет ее сын. Каждый должен был нанести Анне визит, каждому полагалось ей поклониться. Ничто не имело значения – только Анна и ее живот. Она стала сосредоточием всей придворной жизни – и ничего не могла решить. В этой неразберихе никто не знал, что делать, тем более куда ехать. Генрих с трудом расставался с ней, даже ради охоты.
В начале июля Георг и дядюшка отправились с миссией к королю Франции – сообщить, что наследник английского престола скоро появится на свет. Пора заручиться поддержкой французов на случай, если испанский император захочет выступить против Англии в ответ на недавнее оскорбление, нанесенное его тетке. Они пытаются добиться встречи с Папой – отношения Рима с Англией должны сойти с мертвой точки. А я снова прошу Анну обойтись без меня до родов.
– Я хочу в Гевер. Ужасно соскучилась по детям.
Анна качает головой. Лежит на кушетке, поставленной в эркере, все окна открыты настежь, с реки дует свежий ветерок, но она вся в поту. Платье туго зашнуровано, корсаж неудобно сдавливает разбухшую грудь. Спина ноет даже на подушке, расшитой жемчугом.
– Нет, – говорит она коротко.
Понимает, что я собираюсь спорить.
– Прекрати, – просит раздраженно. – Если уж я не могу попросить как сестра, то прикажу как королева. Разве ты сама не хочешь побыть со мной? Я же тебя навещала.
– Ты увела моего любовника, пока я рожала ему сына.
– Мне велели. Ты на моем месте сделала бы то же самое. Мария, я без тебя не обойдусь. Как можно убегать, когда ты нужна?
– Зачем я тебе?
Румянец исчез, она бледна как мел.
– Что, если роды убьют меня? Вдруг что нибудь пойдет не так и я умру?
– Анна…
– Нечего меня жалеть. Зачем мне твое сочувствие? Просто будь здесь и защити меня.
– О чем ты?
– Если они смогут извлечь ребенка, убив меня, я и пенса не дам за свою жизнь, – говорит она с горечью. – Принц Уэльский важнее королевы. Королева всегда найдется, а принцы нынче редки.
– Но как я смогу их остановить? – слабо протестую я.
– Знаю, от тебя толку мало, но ты же сумеешь позвать Георга, а он скажет королю, и меня спасут.
Ее безрадостный взгляд на жизнь заставляет меня замолчать. Но, вспомнив о собственных детях, я ставлю условие:
– Ребенок родится, с тобой все будет в порядке, а я уеду в Гевер.
– Когда ребенок родится, можешь идти к черту.
Оставалось только ждать. Но в эти жаркие дни лета, когда, казалось, ничего не может произойти, из Рима пришли ужасные новости. Папа в конце концов принял решение против Генриха – король должен быть отлучен от церкви.
– Что? – спросила Анна.
Дурные вести принесла жена Георга Джейн Паркер, только что ставшая леди Рочфорд. Она обо всем узнавала первой.
– Отлучение от церкви! – Даже она была потрясена. – Все англичане, сохранившие верность Папе, не должны подчиняться королю. Может напасть Испания. Это будет священная война.
Анна побелела, как жемчуг на ее шее.
– Уходи, – вмешалась я. – Как ты смеешь являться сюда и тревожить королеву?
– Поговаривают, она и не королева вовсе. – Джейн уже шла к дверям. – А если король бросит ее?
– Убирайся! – заорала я и кинулась к Анне.
Она заслонила живот рукой, защищая ребенка от беды. Я ущипнула сестру за щеку, ее ресницы дрогнули.
– Он заступится за меня, – прошептала Анна. – Кранмер сам обвенчал нас, короновал, нельзя же все отменить.
– Конечно нет. – Уверенности мне не занимать, а у самой в голове: „Еще как можно, кто станет спорить с Папой, когда в его руке – ключи от Рая. Король подчинится. И первой жертвой будет Анна“.
– Господи, хоть бы Георг был здесь, – простонала Анна. – Если бы он был дома!
Через два дня брат вернулся из Франции, привез паническое письмо от дядюшки с требованием ответа – что делать дальше, как вести переговоры, как преодолеть гибельный кризис. Король отослал Георга обратно с приказом дяде немедленно прервать переговоры и вернуться в Лондон. Все мы замерли в ожидании.
Дни становились все жарче. Строились планы, как защитить Англию от испанского вторжения, священники как ни в чем не бывало читали проповеди, но сами не знали, на какой они стороне. А некоторые церкви вообще закрылись, пережидая кризис, никто не мог ни исповедоваться, ни помолиться, схоронить умершего или окрестить ребенка. Дядя Говард просил короля отпустить его обратно во Францию – умолять Франциска урезонить Папу. Никогда я не видела дядю в таком ужасе. Один Георг оставался спокоен и перенес все свое внимание на Анну.
Как будто он решил, бессмертная душа короля, будущее Англии – слишком высокие материи. А вот охранять ребенка во чреве сестры – дело полезное.
– Это единственная гарантия, – заявил мне брат. – Родится мальчик – мы в безопасности.
Каждое утро он являлся к Анне, садился рядом с ней на кушетку в амбразуре окна. Если в комнату входил Генрих, Георг сбегал, но как только король уходил, Анна откидывалась на подушки и звала брата. Она никогда не показывала Генриху, какое напряжение испытывает. С ним она была, как всегда, обворожительной. Сразу же показывала характер, если он осмеливался спорить, и ничем не выдавала свой страх. Никто не знал, как она боится, кроме нас с братом. С королем она оставалась свежей, очаровательной, кокетливой. Даже на восьмом месяце она могла так стрельнуть глазами, что у мужчины дух захватывало. Мне приходилось присутствовать при ее разговорах с королем, и я видела – каждый жест, каждое слово посвящено тому, чтобы доставить ему удовольствие.
Ничего удивительного – как только король покидал комнату и отправлялся на охоту, она откидывалась на подушки, требовала снять ей чепец, обтереть лоб.
– До чего же жарко!
Конечно, Генрих отправлялся на охоту не в одиночестве. Анна могла быть сколь угодно обворожительной, но беременность не позволяла ей спать с королем. Генрих открыто ухаживал за леди Маргаритой Стейн, и Анна скоро об этом узнала.
Когда он пришел навестить Анну, его ждал суровый прием.
– Удивляюсь, как вы смеете мне на глаза показываться, – вот что услышал король, как только уселся рядом с ней. Генрих обвел глазами комнату, придворные отступили на шаг и притворились глухими, дамы отвернулись, чтобы дать королевской чете иллюзию уединения.
– Мадам?
– Слышала, вы подцепили какую то потаскушку?
Генрих оглянулся, заметил леди Маргариту. Взгляд в сторону Уильяма Брертона – и опытнейший придворный предложил леди Маргарите руку, увлек ее на прогулку по берегу реки. Лицо Анны насмерть перепугало бы менее храброго человека.
– Что вы сказали, мадам? – осведомился Генрих.
– Я этого не потерплю, – заявила Анна. – Она должна покинуть двор.
Генрих встал, покачал головой.
– Вы, кажется, забыли, с кем разговариваете, – произнес он. – Дурной нрав не соответствует вашему положению. Разрешите пожелать вам хорошего отдыха, мадам.
– Это вы забыли, с кем разговариваете! Я, ваша жена и королева, не желаю терпеть пренебрежение и обиду при моем собственном дворе. Эта женщина уедет!
– Никто не смеет мне указывать!
– Никто не смеет меня оскорблять!
– Кто вас оскорбил? Леди всегда относилась к вам с величайшим вниманием и учтивостью, а я остаюсь вашим преданнейшим супругом. Какая муха вас укусила?
– Я не потерплю ее при дворе! Не позволю так со мной обращаться!
– Мадам, – король был страшен, – женщина, куда более достойная, чем вы, терпела гораздо больше и никогда не жаловалась. И это вам отлично известно.
Она была так сердита, что сначала даже не поняла, о ком это он. А когда поняла, вскочила на ноги и закричала на него:
– Как вы смеете даже упоминать о ней! Сравниваете меня с женщиной, которая никогда не была вашей женой!
– Зато была принцессой крови, – заорал он в ответ, – и никогда, никогда не упрекала меня. Уж она то знала, главный долг женщины – угождать мужу.
Анна шлепнула ладонью по выступающему животу.
– А она родила вам сына?
Повисло молчание.
– Нет, – уныло ответил наконец Генрих.
– Принцесса там или нет, толку от нее оказалось мало. К тому же она вам не жена.
Он кивнул. Генрих, как и все мы, с трудом вспоминал этот достаточно спорный факт.
– Вам нельзя расстраиваться, – сказал он.
– Так не расстраивайте меня, – нашлась Анна.
Неохотно я подошла поближе.
– Анна, тебе лучше сесть, – сказала я с полнейшим спокойствием в голосе.
Генрих с облегчением повернулся ко мне:
– Да, леди Кэри, уймите ее. Мне пора.
Он поклонился Анне и быстро вышел. Половину придворных вынесло за ним, половина, застигнутая врасплох, осталась. Анна поглядела на меня:
– Зачем тебе понадобилось вмешиваться?
– Нельзя так рисковать, подумай о ребенке.
– А, ребенок! Почему все думают только о ребенке?
Георг придвинулся ближе и взял Анну за руку.
– Как же иначе? Все наше будущее зависит от него. И твое, кстати, тоже. Успокойся наконец, Мария совершенно права.
– Мы должны были еще договорить, – обиженно возразила Анна. – Нельзя его отпускать, пока он не дал обещания избавиться от нее. Зря ты нас прервала.
– Что толку говорить, – заметил Георг. – Все равно сможешь довести дело до постели только после родов и очистительной молитвы. Надо подождать. Знаешь ведь, он все равно кого нибудь подцепит, пока ждет тебя.
– А если она сможет его удержать? – простонала Анна, отводя от меня глаза: ведь прекрасно знала, что увела у меня Генриха, как раз когда я ждала ребенка.
– Не сможет. Ты его жена. Он же не разведется с тобой? Он только что избавился от другой. А если ты родишь сына, то и незачем будет. Твоя козырная карта у тебя в животике, сестричка. Держи ее крепко и разыграй как надо.
Она откинулась на спинку кресла.
– Пошли за музыкантами. Хочу посмотреть на танцы.
Георг щелкнул пальцами, подскочил паж.
Анна повернулась ко мне:
– Передай леди Маргарите Стейн, пусть не попадается мне на глаза.
Этим летом двор с увлечением проводил время на реке. Раньше мы никогда не оставались так близко от Темзы, а теперь распорядитель развлечений устраивал водные сражения, водные маскарады, водные пиры для Генриха и новой королевы. Однажды вечером, в сумерки, на реке состоялось огненное сражение, Анна наблюдала за ним из шатра на берегу. Победила команда королевы, и на помосте, устроенном прямо над водой, начались танцы. Протанцевав с полудюжиной партнеров, я оглянулась в поисках мужа.
Он наблюдал за мной, ожидая момента, когда мы сможем исчезнуть. Сдержанный кивок, незаметная улыбка – и мы ускользали в тень ради поцелуя, тайного прикосновения, а иногда, если не могли устоять, и ради кое чего другого. Темнота у реки скрывала нас, а отдаленная музыка заглушала стон удовольствия.
Мы скрывали свою любовь, и именно поэтому я замечала поведение брата. Он тоже мог быть в центре внимания первые несколько танцев, потом шаг назад, еще шаг – вот он уже вне круга света, исчез в темноте сада. И сэр Франциск Уэстон тоже пропал, знаю, он увел брата то ли в свою комнату, то ли в притоны Сити. Что их ждет – необузданные выходки, игра, скачки при лунном свете или бурные объятья? Георг мог появиться через пять минут, а мог пропасть на всю ночь. Анна думала, он, как всегда, развлекается, бранила его за возню со служанками, а Георг опять и опять отшучивался. Только я знала – им владеет куда более сильная и опасная страсть.
В августе Анна объявила, что удаляется в родильный покой. Утром после мессы Генрих зашел навестить ее и нашел комнаты в полном беспорядке – мебель носят туда сюда, придворные дамы в трудах и заботах.
Анна сидит в кресле среди всеобщий неразберихи и раздает приказания. При виде Генриха кивает, но не встает, не делает реверанс. Ему, впрочем, все равно, беременная королева совсем вскружила ему голову, он, как мальчишка, падает перед ней на колени, кладет руку на округлившийся живот, смотрит в глаза.
– Нам понадобится крестильное платье для сына, – начинает Анна без предисловий. – Она забрала?
В королевском словаре „она“ значит только одно – исчезнувшую королеву, королеву, которую нельзя упоминать, но так трудно забыть. Ведь она сидела в этом самом кресле, готовила себе родильный покой в этой самой комнате, нежно, почтительно улыбалась королю.
– Оно ее собственное, из Испании.
– Марию крестили в нем? – допытывается Анна, уже зная ответ.
Генрих морщит лоб, пытается вспомнить.
– Да, длинное белое платьице, все в вышивке. Но оно принадлежит Екатерине.
– Платье все еще у нее?
– Мы можем заказать новое, – миролюбиво предлагает король. – Монахини сошьют какое захотите.
Анна вскидывает голову – этот номер не пройдет.
– Мой сын достоин королевского наряда. Он будет креститься в платье, которое носили все принцы до него.
– У нас же нет королевского наряда… – мямлит Генрих.
– Зато у нее есть, – обрывает Анна. – Могу поручиться!
Генрих признает свое поражение. Наклоняется, целует ее руку, сжимающую ручку кресла.
– Не огорчайтесь, – убеждает он. – Срок уже так близко. Клянусь, я пошлю к ней за крестильным платьем. Наш маленький Эдуард Генрих получит все, что вы захотите.
Она кивает, улыбается, треплет его кончиками пальцев по затылку.
Входит повивальная бабка, делает реверанс, объявляет:
– Комната готова!
– Навещайте меня каждый день, – говорит королю Анна. Это больше похоже на приказ, чем на просьбу.
– Дважды в день, – обещает Генрих. – Отдыхайте, моя любимая, время до появления нашего сына пройдет быстро.
Он снова целует ей руку, выходит, а мы направляемся в спальню. Стены там завешаны плотными гобеленами, ни звук, ни свет, ни свежий воздух не проникнут. По камышовым циновкам разбросаны травы – розмарин для аромата, лаванда для утешения. Вынесли всю мебель, кроме огромной кровати, в которой Анне предстоит провести целый месяц, да стола со стулом для повитухи. Несмотря на середину лета, огонь в камине разожжен, так что в комнате можно задохнуться. Горят свечи, хватит света читать или шить, а в ногах кровати стоит наготове колыбель.
На пороге темной, душной спальни Анна отшатывается:
– Не пойду, тут как в тюрьме.
– Всего на месяц, может, даже меньше.
– Я задохнусь!
– Все будет хорошо. Я же выдержала.
– Но я королева.
– Тем более.
Повитуха вырастает у меня за спиной.
– Вашему величеству нравится?
– Тут как в тюрьме.
Анна очень бледна.
– Все так говорят. – Повитуха смеется и вводит ее в комнату. – Вы будете рады отдохнуть.
– Скажи Георгу, пусть зайдет попозже. – Анна оборачивается ко мне. – И пусть приведет кого нибудь забавного. Я не собираюсь сидеть в одиночестве. Здесь хуже, чем в Тауэре.
– Мы придем пообедать с тобой, – обещаю я. – А сейчас отдыхай.
Анна удалилась от двора, и король вернулся к обычному распорядку дня. Каждое утро с шести до десяти охота, потом обед, днем – визит к Анне, вечером – развлечения.
– С кем он танцует? – допытывается она въедливо как прежде, хотя лежит без сил, вся в поту.
– Ни с кем особенно. С Мадж Шелтон, с Джейн Сеймур. Леди Маргарита Стейн похваляется дюжиной новых нарядов. Но все это не важно, лишь бы ты родила сына.
– А с кем он охотится?
– Только в мужской компании, – лгу я. Сэр Джон Сеймур купил дочери чудесную охотничью лошадку. В синем платье Джейн отлично выглядит в седле.
Анна смотрит подозрительно.
– А ты то сама не гонишься за ним? – спрашивает она мерзким голосом.
Качаю головой.
– Совершенно не жажду менять свою жизнь, – ответ достаточно честный.
Возьми себя в руки, прекрати думать об Уильяме. Когда представляю себе линию его плеч, как он лежит, обнаженный, в утреннем свете, каждый прочтет мои мысли по лицу. Я слишком принадлежу ему.
– Ты следишь за королем? Ради меня!
– Он ждет рождения сына, как и весь двор. Если будет мальчик, тебе нечего бояться. Ты сама знаешь.
Она кивает, закрывает глаза, откидывается на подушки, ворчит:
– Боже, скорей бы уж это кончилось.
– Аминь, – отзываюсь я.
Без надзора сестры я свободнее провожу время с Уильямом. Мадж Шелтон часто исчезает из нашей общей спальни, мы заключили негласный договор – всегда стучаться и сразу же уходить, если дверь заперта изнутри. Мадж совсем юная особа, но при дворе она быстро взрослеет. Она понимает, шансы на удачное замужество зависят от хрупкого равновесия – одновременно внушить мужчине страсть и не бросить тень на свою репутацию. А с тех пор, как я была молоденькой девушкой, двор изменился только к худшему.
Уловки Георга работают не хуже. Он, сэр Франциск, Уильям Брертон, Генрих Норрис без королевы остались не у дел. Утром охотятся с королем, днем их иногда зовут на совет, но большую часть времени они бездельничают. Волочатся за придворными дамами, удирают по реке в Сити, без объяснений исчезают на целую ночь. Я поймала брата как то ранним утром. Любовалась восходом солнца над рекой и вдруг вижу – гребная лодка причалила к дворцовой пристани, Георг расплачивается с лодочником и не спеша идет по садовой дорожке.
– Георг! – позвала я, поднимаясь со скамейки между розовых кустов.
Он вздрогнул.
– Это ты, Мария? – Его первая мысль – об Анне. – С ней ничего не случилось?
– Все в порядке. Где ты был?
Он пожал плечами:
– В гостях у друга Генриха Норриса. Танцевали, обедали, играли немного.
– И сэр Франциск там был?
Он кивнул.
– Георг…
– Не кори меня, – прервал он. – Кроме тебя, никто не знает. Мы все держим в секрете.
– Если дойдет до короля, тебя сошлют, – сказала я напрямик.
– Он ничего не узнает. Сплетни распускал один конюх, теперь он уволен, и слухам конец.
Я взяла его за руку, заглянула в темные болейновские глаза:
– Георг, я боюсь за тебя.
Рассмеялся. Ломкий, деланый смешок.
– Не надо. Совершенно нечего бояться. Нечего бояться, некуда податься, нечего желать.
Анне так и не досталось королевское крестильное платьице. Королева получила письмо от короля, предписывающее ей раздельное жительство. К ней обращались как к вдовствующей принцессе, и она с такой силой перечеркнула титул, что порвала пергамент. Ей угрожали – она никогда больше не увидит свою дочь, принцессу Марию, отправится в заброшенный замок Бакден в Линкольншире, покуда не отречется от своего прошлого, пока не признает, что никогда не была законной женой короля. В этом безвыходном положении вопрос о крестильном платье – сущая безделица. Королева отказалась отдать его, ссылаясь на то, что это – ее собственность, привезенная из Испании, король больше не настаивал.
Я думала – как ей живется в холодном доме на краю болот, в разлуке с дочерью. Ведь и у меня честолюбие той же самой женщины отняло сына. Думала о ее непоколебимой решимости поступать праведно перед лицом Господа. Я скучала по ней. Она заменила мне мать, когда я впервые появилась при дворе, а я предала ее, как дочь, любя, все таки предает мать.

Осень 1533

На рассвете у Анны начались схватки, повитуха вызвала меня в родильный покой. В приемной пришлось пробиваться через толпу придворных, законников, секретарей, судейских. Ближе всего к дверям расположились придворные дамы – помочь королеве в разрешении от беременности, а на самом деле – пугать друг друга кошмарными историями о тяжелых родах. Среди них – принцесса Мария, бледное, решительное личико, как всегда, нахмурено. Я подумала – жестоко со стороны Анны заставлять дочь Екатерины присутствовать при рождении ребенка, который лишит ее наследства. Улыбнулась ей, проходя мимо, Мария присела в странном, неуверенном реверансе – своем коронном реверансе. Она никому не доверяет и больше никогда доверять не будет.
В комнате – форменный ад. К спинке кровати привязана веревка, и Анна цепляется за нее, как утопающая. Простыни в крови, в очаге кипит укрепляющее варево, а повитухи знай подкидывают дрова. Анна вся в поту, рубашка сбилась выше пояса. Пока две придворные дамы в страхе бубнят молитвы, Анна испускает дикий крик ужаса и боли при каждой новой схватке.
– Ей надо успокоиться, – говорит мне одна из повивальных бабок. – Она себе только хуже делает.
Делаю шаг к кровати.
– Анна, перестань. Это может продолжаться часами.
– Это ты? – Она откидывает волосы со лба. – Явилась наконец?
– Я пришла, как только меня позвали. Что для тебя сделать?
– Можешь за меня родить? – Она остроумна, как всегда.
– Только не я!
Анна вцепляется мне в руку, шепчет:
– Господи, помоги мне! Я так боюсь!
– Бог поможет, ведь ты носишь христианского принца, разве нет? Дашь жизнь мальчику, который станет главой английской церкви.
– Не бросай меня, меня сейчас стошнит от страха.
– И на здоровье, – с готовностью подхватываю я. – Тебя ждут вещи и похуже, пока не станет лучше.
Схватки продолжаются целый день, становятся чаще, нам уже ясно – ребенок идет. Она перестает биться, отключается, почти засыпает, ее измученное тело трудится за нее. Я поддерживаю сестру, повитуха готовит пеленку для младенца и вдруг вскрикивает от радости – показалась головка, еще одно усилие – и ребенок рождается на свет.
– Хвала Господу! – восклицает повитуха.
Она наклоняется к ребенку, отсасывает ртом жидкость, раздается слабый крик. Мы обе, Анна и я, тянемся посмотреть.
– Принц? – Анна задыхается, голос охрип от крика. – Это принц Эдуард Генрих!
– Девочка! – бодро объявляет повитуха.
Анна всем весом сползает мне на руки, я слышу собственный шепот:
– Боже, только не это!
– Девочка, – повторяет повитуха. – Крепкая, здоровая.
Уверенный голос повитухи словно призывает смириться с разочарованием.
На секунду мне кажется – Анна сейчас лишится чувств. Она бледна как смерть. Я укладываю ее на подушки, убираю волосы с потного лба. Девочка!
– Живой ребенок – это уже неплохо, – говорю я, сама борясь с отчаянием.
Повитуха запеленывает ребенка, качает. Мы с Анной одновременно поворачиваем головы, услышав тонкий, пронзительный плач.
– Девочка! – В голосе Анны ужас. – Что нам толку от девчонки?
Георг сказал то же самое, когда узнал. Дядя Говард громко выругался и назвал меня бестолковой клячей, а Анну – глупой шлюхой, когда я сообщила ему новости. Все будущее семьи зависело от этой маленькой случайности – роди Анна мальчика, мы навсегда стали бы самым могущественным кланом в Англии, опорой трона. Но она родила девочку.
Генрих, непредсказуемый, как истинный король, жаловаться не стал. Взял ребенка на колени, похвалил голубые глаза, крепкое тельце. Полюбовался маленькими ручками, кулачками в ямочках, крошечными совершенными ноготками. Сказал Анне – мальчик будет в следующий раз, а пока он рад, что в доме появилась еще одна принцесса, тем более такая чудесная. Приказал приписать „есса“ в заготовленных письмах, объявляющих о рождении принца, чтобы сообщить королю Франции и императору Испании – у английского короля родилась дочь.
Стиснул зубы, постарался не думать, о чем будут судачить во всех королевских домах Европы. Над Англией будут смеяться – пройти через такие потрясения, чтобы заполучить девчонку? Сегодня вечером я просто восхищалась им – он заключил мою сестру в объятья, поцеловал в волосы, назвал своей любимой. Я его понимала – он слишком горд, чтобы показать, как сильно разочарован. Пусть он тщеславен и капризен, но несмотря на это, а может быть, именно поэтому – он великий король.
Я вернулась в свою спальню после тридцати шести часов без сна, слова гнева и отчаяния, произнесенные отцом, дядей, братом, все еще звенели в ушах. Уильям уже был там, а на столике возле камина стояли тарелка с мясным пирогом и кувшин эля.
– Я подумал, ты не откажешься поесть, – сказал он вместо приветствия.
Я упала к нему в объятия, спрятала лицо у него на груди, даже запах его рубашки уже утешает.
– О, Уильям!
– Неприятности?
– Все так злы, Анна в отчаянии, никто даже не взглянул на ребенка, кроме короля, да и он только пару минут подержал дочь на руках. Все так ужасно! Господи, если бы она только родила мальчика!
Он похлопал меня по спине:
– Тише, милая. Все образуется. Они родят еще ребенка, в следующий раз будет мальчик.
– Еще год, пока Анна забудет о своих страхах, еще год, пока я смогу от нее избавиться.
Он усадил меня за стол, вложил в руку ложку.
– Поешь. Завтра все покажется не таким страшным.
– Где Мадж? – Я опасливо оглянулась на дверь.
– Пьянствует в большой зале. Столько всего наготовлено, чтобы отпраздновать рождение принца, придется все это съесть. Ее еще долго не будет.
Я кивнула, приступая к предложенному ужину. Когда доела, он потянул меня на кровать, начал целовать ухо, шею, веки, нежно нежно, чтобы я позабыла и об Анне, и о нежеланной новорожденной девочке. Крепко обнял, я замерла в его объятьях, да так и заснула, одетая, поверх покрывала, разрываясь между сном и желанием, и мне снилось, что мы занимаемся любовью, а он обнимал и ласкал меня всю ночь напролет.
Едва оправившись после родов, Анна принялась организовывать королевский уход за маленькой принцессой Елизаветой. В замке Хэтфилд под руководством нашей тетки леди Анны Шелтон, рассудительной матушки Мадж, собирались устроить королевские ясли. Принцесса Мария, осмелившаяся тайком улыбнуться над крушением надежд Анны из за рождения девочки, должна была уехать туда же – подальше от отца и от полагающегося ей по праву места при дворе.
– Пусть сопровождает Елизавету, – беспечно заявила Анна. – Будет ее камеристкой.
– Анна, она сама принцесса, – возмутилась я. – Не может она прислуживать твоей дочери, это несправедливо.
Анна сердито посмотрела на меня:
– Дура! Именно так и надо. Люди должны видеть – она едет туда, куда я велю, служит моей дочери, значит, я – настоящая королева, а Екатерина давно позабыта.
– Анна, уймись! Сколько можно плести интриги?
Она горько улыбнулась:
– Думаешь, Кромвель уймется? Или Сеймуры? А испанский посол, его шпионская сеть и эта проклятая женщина – все разом уймутся, скажут себе: „Ладно, она за него вышла, родила ни на что не нужную девчонку, и хотя у нас на руках все козыри, давайте остановимся“. Так, что ли?
– Нет, – ответила нехотя.
Она пристально взглянула на меня:
– Объясни мне лучше, как ты ухитряешься выглядеть такой веселой и довольной, хотя, судя по твоим жалким доходам, тебе следует биться за каждый грош и давно остаться ни с чем.
Невозможно сдержать смех – так уныло она смотрит.
– Я справляюсь, – ответила коротко. – Но собираюсь в Гевер повидать детей, если ты меня отпустишь.
– Ладно, поезжай. – Она уже устала от моих просьб. – Но к Рождеству возвращайся в Гринвич.
Я побыстрей направилась к двери, пока она не передумала.
– И скажи Генриху, что пора учиться. Ему надо дать достойное воспитание. В конце года пусть отправляется к учителю.
Я замерла, рука на косяке двери, прошептала:
– Мой мальчик?
– Мой мальчик, – поправила Анна. – Сама понимаешь, нельзя всю жизнь играть.
– Я думала…
– Я уже все устроила. Он будет учиться с сыновьями сэра Франциска Уэстона и Уильяма Брертона. Мне говорили, они получают хорошее образование. Пора уж ему общаться с детьми своего возраста.
– Только не с ними! – вырвалось у меня. – Не с сыновьями этих двух.
Анна подняла бровь.
– Они – мои придворные, – напомнила она. – Их сыновья тоже станут придворными, может быть, в один прекрасный день – при его собственном дворе. Он будет воспитываться с ними, таково мое решение.
Я чуть не заорала, но вовремя одумалась, закусила палец и сумела заговорить мягко и нежно:
– Анна, он еще совсем малыш, он так счастлив в Гевере с сестрой. Если, по твоему, его пора учить, я останусь и буду учить его сама…
– Ты! – Она расхохоталась. – С тем же успехом можно попросить уток поучить его крякать. Нет, Мария, я так решила, и король со мной согласен.
– Но, Анна…
Она откинулась назад, прищурилась:
– Хочешь побыть с ним до конца года? Может, отослать его к учителю прямо сейчас?
– Нет!
– Тогда иди, сестричка. Решение принято, ты мне надоела.
Уильям молча наблюдает за мной, пока я мечусь взад вперед по нашей узкой комнатке под крышей.
– Убью ее! – Во мне все бушует.
Он прислонился спиной к двери, проверил, что створки окна закрыты и нас нельзя подслушать.
– Убью! Мой сын, мой драгоценный мальчик будет учиться с детьми этих извращенцев! Готовиться к жизни при дворе! Единым духом отправить принцессу Марию прислуживать Елизавете и отослать моего сына. Да она просто сбесилась. Последний ум потеряла со своим честолюбием. Но мой мальчик, мой мальчик…
Я больше не могла говорить, горло перехватило, колени подогнулись, я уткнулась в покрывало и зарыдала.
Уильям не покинул своего поста у двери, дал мне выплакаться.
Дождался, пока я подняла голову и утерла мокрые щеки ладонями. Только тогда подошел, опустился рядом со мной на пол. Сломленная горем, я, как была на коленках, привалилась к нему. Он нежно обнял меня, покачивая, словно ребенка.
– Мы вернем его, – шепнул в самое ухо. – Побудем с ним в Гевере, все вместе, а потом отошлем к учителю. Но скоро вернем обратно, я обещаю. Мы освободим его, любовь моя.

Зима 1533

Анна заказала королю совершенно невероятный новогодний подарок. Ювелиры провозились, устанавливая его, все утро. Они явились в покои королевы сказать, что все готово, и Анна взяла нас с Георгом посмотреть.
Мы спустились по лестнице в большую залу. Анна впереди, готовая распахнуть двери и увидеть наши лица. Поразительное зрелище – золотой фонтан, инкрустированный рубинами и бриллиантами. В основании – три обнаженные женские фигуры, тоже из золота, из сосков струятся потоки воды.
– Боже мой! – В голосе брата звучит неподдельное благоговение. – И сколько же это стоит?
– Лучше не спрашивай. Великолепно, правда?
– Великолепно! – Я не прибавила: „Но до чего же уродливо“, хотя по ошеломленному виду Георга было ясно – он думает то же самое.
– Думаю, журчание воды действует успокаивающе. Генрих сможет поставить его в приемной, – продолжала Анна. Подошла ближе к фонтану, потрогала. – Отлично сработано.
– Плодородие изливает воду, – заметила я, глядя на блестящие статуи.
– Знамение, напоминание, мечта, – улыбнулась Анна.
– Дай Бог, предсказание, – без обиняков заявил Георг. – Есть уже знаки?
– Пока нет, но скоро непременно будут.
– Аминь, – сказал Георг, и я повторила, словно примерная лютеранка: – Аминь.
Наши молитвы были услышаны. Месячные не пришли в январе, потом в феврале. В апреле появились побеги спаржи, и королева ела их за каждой трапезой, ведь известно, ешь спаржу – родишь сына. Все кругом догадывались, но никто не знал наверняка. А Анна ходила с хитрым видом и наслаждалась – она снова в центре внимания.

0

23

Весна 1534

Планы двора на лето опять откладываются. Анна в самой сердцевине вихря сплетен и ничего лучшего не желает, как только сидеть со сложенными на животе руками – пусть поволнуются. Двор просто бурлит от слухов. Каждый придворный норовит ухватить за рукав Георга, матушку или меня – вдруг мы уже знаем, что она беременна и когда ей рожать. Никому не хочется оставаться в летнюю жару поблизости от зараженных болезнью лондонских улиц, но предполагаемые роды королевы и возможность урвать кусок, пока король в одиночестве, удерживают многих.
Наверно, этим летом отправимся в Хэмптон Корт, отложим поездку во Францию, хотя она явно нужна, чтобы закрепить удачно начавшуюся дружбу с Франциском.
В мае дядюшка созвал семейный совет, но Анне он теперь приказывать не может – слишком высоко она взлетела. Однако в ней взыграло любопытство, и сестра пришла. Рассчитала свое появление до секунды – мы все уже сидим и ждем начала совета. Чуть помедлила в дверях, как всегда, полна самообладания. Дядюшке пришлось подняться с кресла во главе стола, чтобы подвинуть ей стул, но только его место оказалось свободным, она решительно, величественной поступью прошествовала к креслу и, даже не сказав спасибо, уселась. Я сдавленно хихикнула, Анна мне улыбнулась. Ничто не сравнится с этим удовольствием – выказывать свою власть, ту самую, что досталась ей такой дорогой ценой.
– Я попросил членов семьи собраться, чтобы выяснить, каковы ваши планы, ваше величество, – учтиво начал дядюшка. – Было бы полезно знать наверняка, в положении ли вы и какие у вас сроки.
Анна подняла темные брови, словно в ответ на услышанную грубость:
– Вы меня об этом спрашиваете?
– Я собирался задать вопрос вашей сестре или матери, но уж если вы тут, лучше спросить вас саму. – Ясно – ему Анна благоговейного трепета не внушает. Он куда более грозным монархам служил – отцу Генриха, не говоря уже о самом Генрихе. Всегда во всеоружии, даже Анне в ее королевском величии дядюшку не запугать.
– В сентябре, – последовал краткий ответ.
– Если опять родится девочка, он будет не на шутку разочарован, – заметил дядюшка. – Он уже и так немало постарался – объявил наследницей Елизавету, а не Марию. Тауэр полон теми, кто отказался присягнуть на верность Елизавете. Скоро к ним присоединятся Томас Мор и Фишер. Если будет мальчик, никто не осмелится возражать.
– Будет мальчик, – уверенно кивнула Анна.
Дядюшка улыбнулся:
– Остается на это надеяться. В последние месяцы вашей беременности королю понадобится женщина. – Он не прервался, хотя Анна нахмурилась, словно желая возразить. – Как всегда. Лучше вам успокоиться и не донимать его бранью.
– Я этого не потерплю, – прозвучал решительный ответ.
– Придется. – Он тоже не желал отступать.
– Он ни на кого не смотрел, пока за мной ухаживал – все эти годы. Ни на кого!
Георг вопросительно взглянул на меня. Я ничего не сказала. Очевидно, я не в счет.
Дядюшка резко хохотнул, я видела, отец еле сдерживает улыбку.
– Ухаживание – дело другое, – объяснил дядюшка. – Ничего, я уже подобрал подходящую особу, из нашего семейства, из Говардов.
Я почувствовала, как покрываюсь потом. Наверно, страшно побледнела. Георг уголком рта прошипел:
– Сиди тихо.
– Кого? – Вопрос Анны рубанул воздух.
– Мадж Шелтон.
– А, Мадж! – Я облегченно вздохнула, сердце перестало колотиться, щеки снова порозовели. – Эту девчонку.
– Она его развлечет, но и место свое будет знать, – рассудительно произнес отец, словно ничего не происходит, – и что такого, просто очередную племянницу обрекают на греховное прелюбодеяние.
– А ваше влияние останется прежним, – прошипела Анна.
Дядюшка приятно улыбнулся:
– Что правда, то правда. А кого бы ты предложила? Сеймуровскую девку? Если этого не избежать, лучше уж, чтобы она слушалась нас, а не кого то еще.
– Зависит от того, что вы ей собираетесь приказывать.
– Развлекать короля, пока ты ждешь родов, – учтиво сказал дядюшка. – И не более того.
– Не потерплю признанной королевской любовницы. Нечего ей делать в парадных покоях, никаких богатых украшений и новых платьев. Пусть не вздумает передо мной выставляться.
– Конечно, конечно, все вы, женщины, знаете, как нелегко быть добрыми женами, – кивнул дядюшка.
Анна вскинула на него блестящие черные глаза. Он улыбнулся.
– Она будет развлекать короля, пока ты лежишь в постели, а когда вернешься, исчезнет, – пообещал он. – Устроим ей хорошее замужество, и Генрих о ней даже и не вспомнит: далось без труда, быстро и позабудется.
Анна забарабанила пальцами по столу. Было ясно – она борется с собой.
– Хотелось бы мне вам доверять, дядюшка.
– И мне бы хотелось того же. – Его немножко забавляло ее упрямство. Он повернулся ко мне, я почувствовала знакомый страх – дядюшка обратил на меня внимание. – Мадж Шелтон с тобой в комнате спит?
– Да, дядюшка.
– Объясни ей, что мы решили, расскажи, как вести себя. – Он повернулся к Георгу. – А твое дело – чтобы король всегда был подле Мадж.
– Да, сэр, – немедленно отозвался брат, будто быть смотрителем королевского гарема – мечта его жизни.
– Отлично. – Дядюшка встал, сигнал всем нам – семейный совет окончен. – Да, еще кое что.
Мы все послушно ждали, что он скажет, только Анна отвернулась и глядела в окно – там на солнцепеке в парке придворные играли в шары, король, как всегда, окружен всеобщим вниманием.
– Мария, – произнес дядюшка.
Я вздрогнула, услышав свое имя.
– Сдается мне, пора снова выдать ее замуж.
– Хотелось бы устроить помолвку еще до родов сестры, – отозвался отец. – В этом случае не будет осечки даже в случае неудачных дел у Анны.
Они даже не смотрели на Анну, понятно: если она беременна девочкой, тогда нам нечего выставить на брачный рынок. И на меня не глядели, обсуждали куплю продажу коровы на рынке, да и только. Разговаривали друг с другом, два купца, затеявших выгодное дельце.
– Хорошо, – согласился дядюшка, – я поговорю с секретарем Кромвелем, пора ей уже снова замуж.
Я ушла от Анны и Георга, бросилась к королевским покоям. В приемной зале Уильяма не было, и я не рискнула искать его в маленькой комнате, где он спал. Мне попался на глаза юноша с лютней, музыкант сэра Франциска Уэстона. Как его зовут, кажется, Марк Смитон?
– Не видели сэра Уильяма Стаффорда?
– Видел, леди Кэри, – вежливо поклонился он. – Он все еще играет в шары.
Я кивнула и вышла в парадную залу. Оглянулась, он меня не видит, юркнула в боковую дверцу, а оттуда на широкую террасу, вниз по ступеням в сад. Уильям подбирал мячи, партия только что кончилась. Он повернулся, заметил меня, улыбнулся. Остальные игроки замахали мне, приглашая в игру.
– Хорошо, – кивнула я. – А какая ставка?
– По шиллингу за кон, – сказал Уильям. – Вы попали к отчаянным игрокам, леди Кэри.
Я открыла кошелечек, нащупала там шиллинг. Взяла мяч, толкнула, он покатился по траве. Даже близко не попал. Шагнула в сторону, уступая место следующему игроку. Уильям очутился прямо рядом со мной.
– Что случилось? – спросил он тихо.
– Ничего особенного, просто мне надо с тобой побыть наедине, и чем скорее, тем лучше.
– Я бы тоже не отказался. – В голосе смешок. – Не знал только, что ты такая бесстыжая.
– Да я не о том, – возмущенно отмахнулась я, огляделась – вдруг кто заметил, как я покраснела. До чего же хочется его коснуться. Так трудно стоять рядом и не протянуть руки. Я шагнула в сторону, будто хотела получше увидеть, куда катится мяч.
Партия еще не кончилась, а я уже проиграла. Уильям постарался побыстрее выйти из игры. Наши шиллинги остались на кону – их получит победитель, а мы сделали вид, что прогуливаемся, воздухом дышим на тропинке вдоль реки. Окна дворца выходят в эту сторону, поэтому я не осмеливаюсь взять его под руку. Идем рядом, вежливые незнакомцы. Только когда добрались до пристани, он взял меня под локоток, вроде бы хотел поддержать, да так и не отпустил мою руку. От этого незамысловатого прикосновения меня всю теплом пронизало.
– Что случилось?
– Дядя. Решил выдать меня замуж.
Его лицо сразу потемнело.
– Так скоро? Уже подобрали мужа?
– Нет, пока только обсуждают возможности.
– Нам надо подготовиться, они скоро кого нибудь найдут. Тогда мы во всем признаемся и постараемся внаглую выкрутиться.
– Да. – Я замолчала на минуту, взглянула на Уильяма, потом обратно на реку. – Он меня пугает. Когда он сказал, пора выдать меня замуж, мне вдруг показалось, я сделаю то, что мне велят. Понимаешь, ему все повинуются. Даже Анна.
– Не гляди на меня так, любовь моя, а то я тебя поцелую на глазах у всего двора. Клянусь тебе, ты принадлежишь мне. Никому не позволю тебя отнять. Ты моя, а я твой. И все тут.
– Они отняли Генриха Перси у Анны. А они были женаты – не меньше, чем мы.
– Он был тогда сопливым мальчишкой. Никому не позволю встать между мной и тобой. – Он помолчал. – Но цена будет дорогая. Заступится за тебя Анна? Если она на нашей стороне, все получится.
– Ее такие новости не обрадуют. – Кому, как не мне, знать, какая эгоистка моя дорогая сестрица. – Но и вреда ей от этого нет никакого.
– Тогда давай ждать до последнего, а затем признаваться. А пока пора пустить в дело весь наш шарм.
Я рассмеялась, теперь ему понадобились мои придворные умения – я уж знаю, как пустить в дело шарм.
– Короля очаровывать?
– Нет, друг друга. Мне ни до кого в целом свете дела нет – кроме одной особы.
– Меня, – с тихой радостью угадала я. – А мне ни до кого дела нет – кроме тебя.
Мы провели ночь вместе в комнатке в маленькой гостинице. Стоило мне проснуться и повернуться к нему, он уже был рядом со мной. Мы засыпали друг у друга в объятьях, словно даже во сне не в силах расстаться ни на мгновенье. Я проснулась утром, почувствовала всю тяжесть его тела. Он был во мне, и стоило мне шевельнуться, как в нем снова вспыхнуло желание. Я закрыла глаза и в полудреме позволила ему вновь наслаждаться моим телом, покуда сквозь занавески не пробилось утреннее солнце, не послышались шум и крики гостиничного двора, ясное предупреждение – пора возвращаться во дворец.
Он привез меня обратно на крошечном ялике, высадил на пристани, а сам поплыл дальше по течению, чтобы пристать там и возвратиться на полчаса позже. Я надеялась проскользнуть незамеченной в боковую дверь, добраться до спальни и даже попасть вовремя на утреннюю мессу. Но прямо у моей двери меня поджидал неизвестно откуда вынырнувший Георг.
– Благодарение Богу, ты вернулась, еще час, другой, и всем было бы известно.
– Что такое? – быстро переспросила я.
– Анна не может подняться с постели. – Лицо мрачнее тучи.
– Я иду к ней! – Я помчалась по коридору, стукнула в дверь комнаты Анны, всунула голову внутрь. Она совершенно одна, в огромной роскошной спальне, лежит в постели, бледная, изнуренная.
– А, ты, – противным голосом сказала сестра. – Ну, входи, чего уж там.
Я шагнула в комнату, брат за мной, плотно закрыл дверь.
– В чем дело?
– Кровотечение. И боль дикая, как при родах. Наверно, потеряю ребенка.
В ее словах такой ужас, мне просто не выдержать. Я знала, как выгляжу, волосы растрепаны, запах Уильяма все еще на коже – невыносимая разница, ночь, полная любви, и этот надвигающийся кошмар. Я повернулась к Георгу:
– Приведи повитуху.
– Нет! – змеей прошипела Анна. – Не понимаешь, что ли? Если мы их сюда пустим, весь свет тут же узнает. Пока никто не знает, беременна я или нет, вокруг одни слухи. Я не могу рисковать – нельзя, чтобы знали, что я потеряла ребенка.
– Чепуха, – решительно заявила я Георгу. – Мы же о ребенке говорим. И что – ему умирать из за страха скандала? Перенесем ее в заднюю комнату, для слуг. Закроем ей лицо, задернем занавески. Я позову знахарку, скажу, что это для простой служанки.
Георг застыл на месте.
– Коли девочка, не стоит и трудов. Лучше ей умереть, если опять девчонка.
– Бога ради, Георг, это же младенец! Душа живая! Твоя родня, твоя плоть и кровь. Конечно, надо постараться ее спасти.
Его лицо окаменело, он больше не мой возлюбленный братец, он теперь как эти железные маски в суде, ни одна черточка не дрогнет, подпишут смертный приговор любому, лишь бы самих себя обезопасить.
– Георг! Даже если это еще одна девчонка из рода Болейн, у нее тоже есть право жить – как у Анны и у меня.
– Хорошо. – Тон еще неуверенный. – Я перенесу Анну, а ты пошли за повивальной бабкой. И постарайся, чтобы никто не догадался. Кого ты пошлешь?
– Уильяма.
– О Боже, Уильяма! – раздраженно бросил брат. – Что ему о нас известно? Он знает повивальную бабку? Найдет он ее?
– Я пошлю его туда, где бани. Там всегда есть повитухи. Он не проболтается – ради меня.
Георг кивнул, пошел к постели. Я услышала, как он говорит с Анной, объясняет ей шепотом, нежно, ласково, она что то бормочет в ответ. Но я уже выскочила из комнаты и помчалась в сад, надеясь перехватить Уильяма.
Я поймала его на пороге, отправила на поиски повивальной бабки. Он вернулся через час с довольно молодой и на удивление чистоплотной женщиной с узелком склянок и трав.
Я провела ее в каморку, где обычно спал паж Георга. Она оглядела затемненную комнатку и в испуге отпрянула. В этот ужасный момент Георг и Анна, роясь в ящике с маскарадными костюмами, чтобы закрыть ее, всем известное, лицо, не нашли ничего лучшего, чем золотая птичья маска, в которой сестра танцевала во Франции. Анна, задыхаясь от боли, лежит на спине на узенькой кровати, раздутый живот торчит под простыней. Горят лишь несколько свечей, отбрасывая тени на посверкивающую золотую, с огромным загнутым клювом и пышными бровями маску ястреба. Словно жуткая аллегорическая сцена на картине с нравоучительным сюжетом – сверху лицо, символ жадности и тщеславия, темные глаза сверкают сквозь глазницы гордого золотого овала, снизу слабые, корчащиеся от боли ноги, а между ними – кровавое месиво.
Повитуха осматривала ее, стараясь почти не дотрагиваться. Выпрямилась, задала несколько вопросов про боли, когда начались, насколько сильные, сколько длятся. Потом сказала, что даст питье, пусть она поспит, может быть, удастся сохранить ребенка. Если тело отдохнет, отдохнет и младенец. Но в голосе надежды мало. Безучастное золотое лицо повернулось в сторону Георга, но сама Анна не проронила ни слова.
Повитуха сварила питье на разожженном в камине огне, Анна выпила полную кружку. Георг поддерживал ее за плечи, пока она пила. Повитуха прикрыла ее тело простыней, и казалось, ужасная маска торжествует победу. Женщина пошла к двери, Георг осторожно уложил Анну, вышел за знахаркой, сказал с истинной страстью в голосе:
– Мы ее не можем потерять, мы этого не вынесем.
– Тогда молитесь, – прозвучал короткий ответ. – Все в руках Божьих.
Георг пробормотал что то нечленораздельное и вернулся в комнату. Я вывела женщину из покоев, а Уильям отправился провожать ее до дворцовых ворот. Я тоже вошла в спаленку, мы с братом сидели у постели Анны, пока та спала и стонала во сне.
Пришлось отнести ее обратно в парадную спальню и сказать всем, что она неважно себя чувствует. Георг играл в карты с придворными, будто ему все нипочем, дамы флиртовали, забавлялись картами, бросали кости – все как обычно. Я сидела рядом с Анной, послала кого то к королю сказать от ее имени, что ей нездоровиться и она до ужина не выйдет. Матушка, встревоженная напускной безмятежностью сына и моим отсутствием, вошла в спальню. Бросила один взгляд на лежащую в забытье Анну и кровь на простынях, побледнела.
– Мы стараемся сделать все, что можно, – прошептала я.
– Кому нибудь уже известно?
– Никому, даже король не знает.
– Хорошо, – кивнула она.
Проходил час за часом, Анна покрылась холодным потом. Я стала сомневаться в зелье, сваренном знахаркой. Положила ладонь сестре на лоб, теперь ужасно горячий. Взглянула на матушку:
– Она огнем горит.
Та только плечами пожала.
Повернулась обратно к Анне, голова сестры съехала с подушки. Вдруг без всякого предупреждения она поднялась в постели, изогнулась, страшно застонала. Матушка откинула покрывало, мы увидели – внезапно хлынула кровь, а с ней какая то темная масса. Анна откинулась на подушки, закричала, душу рвущий жалобный стон, веки дрогнули, она застыла.
Я снова коснулась ее лба, приложила ухо к груди. Сердце бьется ровно и сильно, но глаза закрыты. Мать, с каменным лицом, собрала в кучу окровавленные простыни, свернула вместе. Посмотрела на еле горящий камин.
– Разожги огонь, – бросила мне.
– Она и так вся горит, – возразила я.
– Не важно. Нужно тут убрать, пока никто ничего не прознал.
Я ткнула кочергой в камин, поворошила еще горячие угли. Матушка присела перед камином, принялась рвать грязные простыни, кидать их в пламя. Они сворачивались от жара, с шипением загорались. Она терпеливо жгла простыню за простыней, пока наконец не добралась до того, что внутри, ужасного, кровавого месива, погибшего ребеночка Анны.
– Подкинь дров, – скомандовала она.
– Нужно его похоронить, – в ужасе застыла я.
– Подкинь дров, – прикрикнула матушка. – Нам долго не выжить, если кто узнает, что она не доносила ребенка.
Я взглянула ей прямо в лицо – нет, ее решимости не побороть. Подкинула в огонь ароматных сосновых шишек, а когда они разгорелись поярче, мы положили маленький преступный сверточек прямо в середину, а сами присели рядом на корточки, как две старые ведьмы, глядя на улетающие в трубу словно ужасное заклятье остатки того, что было в утробе Анны.
Простыни сожжены, кровавое месиво с шипением испарилось. Матушка подбросила в огонь свежих шишек, добавила ароматических трав – очистить воздух от зловония. Только после этого повернулась к дочери.
Анна уже пришла в себя, приподнялась, опираясь на локоть, следила за нами безжизненным взором.
– Анна, – позвала матушка.
Повернуть голову сестре стоило огромного усилия.
– Дитя мертво, – безо всяких обиняков объявила мать. – Его больше нет. А тебе следует отдохнуть и хорошенько выспаться. Я думаю, через денек ты поправишься. Ты меня слышишь? Если кто будет спрашивать про беременность, скажи, что ошиблась в расчетах, не было никакого ребеночка. Не было ребеночка, и все тут. Но скоро, конечно, будет.
Анна смотрела на мать безо всякого выражения. Мне вдруг показалось, что зелье, боли и эта ужасающая жара лишили ее рассудка, теперь она навеки такая – глядит не видя, слушает не слыша.
– И королю тоже, – продолжала матушка, в голосе лед. – Скажи ему, ошиблась в расчетах и вовсе не была в положении. Это невинная ошибка, а вот выкидыш – доказательство страшного греха.
Лицо Анны даже не дрогнуло, она ничего не возразила, не сказала, что ни в чем не виновна. Я подумала, вдруг она оглохла, позвала ласково:
– Анна.
Она повернулась ко мне, увидела мои испуганные глаза, перемазанные щеки. Тут и в ее лице появилась какая то жизнь, она вдруг поняла – случилось что то ужасное. Спросила меня грубо:
– А ты то чего так расстраиваешься? Не у тебя беда.
– Я скажу дядюшке. – Матушка помедлила у порога, посмотрела на меня. – Чем она занималась, когда это началось? – Голос такой ровный, будто спрашивает, когда разбилась чашка или тарелка. – Что она такого сделала, чтобы ребенка потерять? Скажи мне.
Я подумала о том, как сестра соблазняла короля, разбив сердце его верной жены, о тех троих, что были отравлены, об уничтоженном кардинале Уолси.
– Ничего особенного.
Матушка кивнула. Вышла из комнаты, даже не коснувшись дочери, слова ей на прощание не сказав. Анна взглянула на меня лишенным жизни взором, будто на ней опять золотая птичья маска. Я встала на колени в изголовье кровати, протянула к ней руки. Глаза по прежнему неживые, но тяжелая, горячая голова медленно повернулась ко мне, опустилась на мое плечо.
Всю ночь и весь следующий день ей было ужасно плохо. Король к ней не заходил, мы ему сказали – у нее простуда. Другое дело дядюшка. Вошел, остановился на пороге, словно перед ним всего лишь одна из сестер Болейн. Взор мечет молнии, можно подумать, она в чем то провинилась.
– Твоя мать мне все сказала. Как ты допустила?
– Откуда я знаю? – Анна повернула голову.
– Ты не вопрошала ворожей о дне зачатья? Никаких вредных зелий или настоев из трав, заклинаний духов, колдовских чар?
– Я до такого не касаюсь. – Анна покачала головой. – Хоть кого спросите. Спросите моего духовника, спросите Томаса Кранмера. Я не меньше вас забочусь о своей душе.
– Я больше забочусь о своей шее, – угрюмо бросил он. – Клянешься? Может, и мне в какой день придется за тебя поклясться.
– Клянусь, – прозвучал безжизненный ответ.
– Тогда вставай поскорее, постарайся зачать другого, и пусть это будет сын.
Она взглянула на него с такой ненавистью, что дядюшка даже отшатнулся.
– Благодарю за совет. Сдается мне, я и раньше его слышала. Зачни поскорей, доноси полный срок и роди мальчика. Благодарю вас, дядюшка. Да, мне это известно.
Она отвернулась, уставилась на богато расшитый полог кровати. Он постоял еще минуту, глянул на меня, усмехнулся одной из своих кривоватых улыбочек и вышел. Я закрыла дверь, и мы с Анной остались вдвоем.
Ее глаза полны слез. Еле слышный шепот:
– А что, если у короля не может быть законного сына? С ней ведь не получилось. А если и у меня не выйдет, виновата буду я одна. Что тогда со мной будет?

Лето 1534

В начале июля пришла утренняя дурнота, до грудей не дотронуться. В жаркий полдень в затененной комнате Уильям поцеловал меня в живот, провел по нему ладонью, сказал тихонько:
– Ну и что ты думаешь, любовь моя?
– О чем?
– Об этом маленьком кругленьком животике.
Я отвернулась, скрывая довольную улыбку.
– Я и не заметила.
– Ну а я заметил. Теперь скажи мне, сколько времени уже знаешь.
– Два месяца, – призналась я. – Мечусь между радостью и тревогой, как бы не пришла нам от него погибель.
Он обнял меня одной рукой.
– Ни за что. Наш первенец, Стаффорд. Наша радость, и ничего больше. Я так счастлив, любовь моя, до чего же ты хорошо постаралась. Будет мальчишка – пусть пасет коров. Будет девчонка – пусть их доит.
– Хочешь мальчика? – с любопытством спросила я. Болейны ни о чем, кроме мальчишек, не думают.
– Если там мальчик, хочу. – Похоже, ему и вправду все равно. – Кто бы ни был – все хорошо, любовь моя.
Меня отпустили, разрешили провести июль и август с детьми в Гевере, пока король и Анна путешествуют. Самое лучшее лето в моей жизни, мы с Уильямом не расставались с детьми, к моей несказанной радости, младенец в животе рос не по дням, а по часам. А когда пришла пора возвращаться, стало ясно – живот уже такой большой, что надо признаваться Анне, пусть заслонит меня от гнева дядюшки, я же заслонила ее после выкидыша от гнева короля.
Мне повезло, я вернулась в Гринвич в тот день, когда король с большинством придворных уехали на охоту. Анна сидит в саду на земляной скамье, над головой балдахин, вокруг музыканты. Кто то читает любовную поэму. Я помедлила, вглядываясь в лица. Как же они все постарели, нет больше молоденьких придворных. Такие бывалые кавалеры, не то что во времена королевы Екатерины. Немножко экстравагантности, капелька шарма, множество любезных словес, и все будто чуть чуть на взводе, разогреты – но не жарким летним солнышком. Многоопытный королевский двор, немолодой, даже хочется сказать, немного порочный. При таком дворе всякое может случиться.
– А вот и моя сестрица. – Анна приложила руку к глазам, разглядывая меня. – Добро пожаловать, Мария. Успела насладиться деревенскими красотами?
– Да, – стараюсь, чтобы дорожный плащ висел посвободней, – а теперь вернулась, чтобы погреться под ярким солнцем вашего двора.
– Хорошо сказано, – хихикнула Анна. – Я еще сделаю из тебя настоящую придворную даму. Как поживает мой сын Генрих?
Знает, как ударить побольней.
– Шлет вам свою любовь и почтение. Я привезла письмо, которое он вам написал на латыни. Смышленый мальчуган, учитель им очень доволен, и на коне теперь держится весьма уверенно.
– Отлично. – Ясно, меня сегодня особо не помучишь, не стоит времени терять. Она повернулась к Уильяму Брертону. – Если не найдете лучшей рифмы, чем „любовь – кровь“, присужу приз сэру Томасу.
– Бровь? – предложил он.
Анна расхохоталась.
– Возлюбленная королева, одна и вечная любовь, мне навсегда пронзила сердце твоя прекраснейшая бровь?
– Никому не найти хорошей рифмы к любви, – вмешался сэр Томас. – В поэзии, как в жизни, с любовью ничто не рифмуется.
– А как насчет брака? – спросила Анна.
– Брак уж точно не рифмуется с любовью, ничего общего. Начать с того, в нем один слог, а в любви два. Вы только послушайте, это слово „брак“, никакой музыки.
– В моем браке музыка есть, – отозвалась Анна.
Сэр Томас вежливо поклонился:
– Что бы вы ни делали, прекрасная госпожа, музыка есть во всем. Но все равно это слово не рифмуется ни с чем полезным.
– Тогда приз достанется вам, сэр Томас, – объявила Анна. – Не нужно мне льстить, достаточно и вашей поэзии.
– Говорить правду не значит льстить. – Он преклонил перед ней колено.
Анна отстегнула с пояса маленькую золотую цепочку, вручила ему, он поцеловал цепочку, засунул в карман камзола.
– Пора переодеваться, король скоро вернется с охоты и захочет обедать. – Она встала и окинула взглядом придворных дам. – Где Мадж Шелтон?
Молчание выразительней слов.
– Где она?
– Охотится с королем, ваше величество, – наконец пробормотал кто то.
Анна подняла бровь, глянула на меня. Только я знала, что дядюшка выбрал Мадж на роль королевской любовницы, пока Анна будет рожать, но только на это время. Похоже, что девчонка решила действовать на свой страх и риск.
– А где Георг? – спросила я.
Она кивнула, в этом то и дело.
– С королем, охотится.
Мы знали, брат всегда на страже интересов сестры.
Она отправилась переодеваться, но удовольствие приятно проведенного утра исчезло при одном упоминании того, что король с другой женщиной. Плечи опущены, на лице злая усмешка. Я иду рядом. Как и надеялась, она жестом отпустила остальных придворных дам – пусть подождут в зале. За ней в опочивальню следую я одна. Как только дверь закрылась, сказала:
– Анна, нам надо поговорить. Мне нужна твоя помощь.
– Что еще? – Она уселась перед золотым зеркалом, стянула с головы чепец. Темные, как всегда, блестящие волосы рассыпались по плечам.
– Расчеши меня, – попросила она.
Я взяла щетку, провела по густым кудрям, надеясь, к ней вернется хорошее настроение.
– Я вышла замуж, – начала безо всяких предисловий. – А теперь беременна.
Она не шевельнулась, мне показалась, не расслышала моих слов, Боже правый, уж лучше бы она их не слышала. Нет, повернулась ко мне, лицо – грозовая туча. Вопрос – как плевок.
– Ты сделала что?
– Вышла замуж.
– Без моего разрешения?
– Да, Анна. Прости меня.
Она взглянула мне прямо в глаза:
– Кто он?
– Сэр Уильям Стаффорд.
– Уильям Стаффорд. Королю прислуживает?
– Да. У него ферма недалеко от Рочфорда.
– Да он пустое место! – теперь раздражение прорвалось и в голосе.
– Король посвятил его в рыцари. Он сэр Уильям.
– Сэр Уильям Пустое Место! – повторила она. – И ты беременна?
Я знала – из за этого она и бесится.
– Да, – ответила смиренно.
Она вскочила на ноги, сорвала с меня дорожный плащ, взглянула на выступающий живот.
– Шлюха! – Анна замахнулась, а я замерла, готовясь к пощечине. Но такой силы не ожидала, голова откинулась назад, я почти упала на кровать, стоящую прямо за спиной. Анна стояла надо мной в позе бойца. – Сколько времени все это продолжается? Когда твой следующий ублюдок незаконнорожденный появится на свет?
– В марте. Только он законный.
– Думала посмеяться надо мной, вернулась ко двору с животом как у племенной кобылы? А мне что прикажете делать? Объявить всему свету, что ты – та Болейн, которая рожает без перерыва, а я – ее бесплодная сестрица?
– Анна…
Она уже не в силах остановиться.
– Хочешь всему свету показать, что у тебя скоро снова будет щенок? Оскорбляешь меня одним своим видом. Всю семью оскорбляешь.
– Я замужем. – Голос немного дрожит, уж больно она злится. – Я вышла замуж по любви, Анна. Перестань, перестань, пожалуйста, Анна. Я его люблю. Я уеду, не буду при дворе, но, пожалуйста, позволь мне видеться…
Она даже не дала мне закончить.
– Не будешь при дворе, – орала сестрица, – а мне какое дело. Уезжай, и чтобы ноги твоей тут не было.
– С детьми, – еле слышно пробормотала я.
– Ну уж нет, попрощайся с ними навсегда. Не позволю, чтобы моего племянника воспитывала такая дрянь. Ни фамильной гордости, ни разумения. Идиотка, у которой только похоть на уме. Зачем было выходить замуж за Уильяма Стаффорда? Лучше уж сразу за парня с конюшни. Или мельника с мельницы в Гевере. Если тебе надо, чтобы тебя хорошенько продрали, зачем тебе королевский слуга? Любой солдат лучше справится.
– Анна, – теперь и в моем голосе слышится гнев, щека горит от ее тяжелого удара, – перестань! Я вышла замуж за порядочного человека, я его люблю. Принцесса Мария Тюдор то же самое сделала, когда вышла замуж за герцога Суффолка. Я уже один раз вышла замуж, потому что семья велела. Делала все, что приказывали, когда приглянулась королю. А теперь желаю получить немного удовольствия – для себя. Анна, только ты меня можешь защитить от дядюшки и отца.
– А Георг знает?
– Нет. Говорю тебе, он не знает. Я пришла сразу к тебе. Только ты мне можешь помочь.
– Ни за что, – прошипела сестра. – Вышла замуж за бедняка, говоришь, по любви, так ешь свою любовь, пей свою любовь. Будь сыта своей любовью. Отправляйся на ферму в Рочфорд, сгниешь там заживо, и хорошо. Но если отец, или Георг, или я сама появимся в Рочфорд Холле, не смей нам на глаза попадаться. И при дворе запрещаю тебе появляться, Мария. Ты сама себя погубила, а уж я доведу дело до конца. Убирайся. Нет у меня больше сестры.
– Анна! – в полном ужасе вскрикнула я.
– Позвать стражу и вышвырнуть тебя за ворота? – Лицо просто пылает гневом. – Я и на это способна.
Я упала на колени, пробормотала:
– Мой сын…
– Мой сын, – мстительно перебила она. – Скажу ему – твоя мать умерла. Теперь изволь называть матерью меня. Любовь, говоришь, так распростись со всем на свете из за любви. Надеюсь, будешь счастлива и довольна.
Больше сказать нечего. Я неуклюже встаю с колен, тяжелый живот мешает. Она смотрит на меня, ясно, скорее пнет ногой, чем протянет руку. Моя рука уже на ручке двери, на мгновенье медлю, вдруг настроение переменится.
– Мой сын…
– Убирайся. Тебя для меня больше не существует. И не смей идти к королю, а то я ему скажу, какая ты шлюха.
Я вышла из комнаты, пошла к себе в спальню.
Мадж Шелтон переодевается перед зеркалом. Повернулась ко мне, веселая улыбка на молоденьком личике. Увидела мое хмурое лицо, глаза широко раскрылись. Одного взгляда довольно, чтобы понять, какая между нами разница. Возраст, положение, место в семействе Говард. Она – молоденькая девчонка, все на продажу. Я – замужем уже дважды, двое детей в неполных двадцать семь, а теперь еще и семья выгнала. Ничего у меня нет, только муж с маленькой фермой. Был у меня шанс всего в жизни добиться, да я его упустила.
– Ты заболела?
– Хуже, все пропало.
– Какая жалость. – Легкий тон беззаботной, самовлюбленной юности.
– Ничего! – Я слабо рассмеялась, потом сказала серьезно: – Я эту постель сама себе постелила.
Бросила на кровать дорожный плащ. Тут она заметила торчащий живот, в ужасе отпрянула.
– Да, да, я беременна. И замужем, если это ты хочешь узнать.
– А королева? – прошептала она, прекрасно зная, как и все при дворе, – моя сестрица ненавидит беременных женщин.
– Не слишком довольна.
– А кто твой муж?
– Уильям Стаффорд.
Огонек в глазах дал понять, она давно знает, только молчала все это время.
– Я за тебя так рада. Он такой привлекательный и добрый… Мне всегда казалось, он тебе по нраву. Так все эти ночи…
– Да, – перебила я ее.
– А что теперь будет?
– Придется нам справляться самим, без помощи. Поедем в Рочфорд. Там у него маленькая ферма. Нам этого хватит.
– Маленькая ферма? – Мадж ушам своим не верила.
– Да. – Я вдруг почувствовала – мне все нипочем. – Почему бы и нет. Живут же люди не только в дворцах и замках. Под всякую музыку можно танцевать, не только под придворные лютни. Не придется дни и ночи напролет дожидаться короля и королевы. Я всю жизнь провела при дворе, молодость прошла напрасно. Жалко, конечно, придется жить в бедности, но о придворном житье не пожалею ни на минуту.
– А твои дети?
От этого вопроса вся моя наигранная радость улетучилась, как от удара в живот. Ноги подломились, я осела на пол, застыла, будто пытаясь удержать рвущееся из груди сердце.
– Да, дети, – прошептала я.
– Они останутся у королевы?
– Да. Ей нужен мой сын. – Что тут продолжать, только горечь изливать. Конечно, ей нужен мой, потому что своего нет. Она уже все у меня забрала, она всегда все отнимает, что только можно отнять. Мы – сестры и злейшие соперницы, ничто не может нас остановить – едим глазами чужую тарелку, вдруг там порция побольше. Анна хочет меня наказать за то, что отказалась танцевать в ее тени. Сестра знает – это единственный штраф, который я не в силах заплатить.
– По крайней мере, от нее избавлюсь. И от семейного честолюбия.
– Избавишься, да. Но ради чего? – Мадж смотрит на меня широко открытыми глазами ничего не знающего о жизни несмышленыша.
Анна тут же объявила всем, что я уезжаю. Отец с матушкой отказались даже попрощаться со мной. Только Георг пришел на конюшню поглядеть, как привязывают к повозке мои сундуки, как Уильям подсаживает меня в седло и вскакивает на своего коня.
– Пиши мне, – попросил Георг, хмурый, расстроенный. – Сможешь держаться в седле, хватит сил на дорогу?
– Да.
– Я о ней позабочусь, – заверил брата Уильям.
– Нельзя сказать, что ваша забота ей слишком помогает, – оборвал его Георг. – Будущее погублено, пенсии больше нет, при дворе запретили появляться.
Я заметила – рука Уильяма крепче сжала поводья, конь вздрогнул.
– Не моя вина. – Голос у мужа спокойный. – Злоба и честолюбие королевы и семейства Болейн. Всякая другая семья позволила бы Марии выйти замуж по ее выбору.
– Прекратите! – Я не дала времени Георгу ответить.
Брат тяжело вздохнул, склонил голову.
– Да, с ней не лучшим образом обращались, – признался он. Посмотрел на Уильяма, сидевшего высоко над ним на громадном коне, улыбнулся грустной, но полной очарования болейновской улыбкой. – У нас были другие цели. Кому какое дело до ее счастья.
– Я знаю, – кивнул Уильям. – Но мне есть дело до ее счастья.
– Хотел бы я понять ваш секрет истинной любви, – тоскливо продолжал Георг. – Вот скачете неизвестно куда, на край света, а посмотреть на вас – так вам только что графство пожаловали.
Я взяла мужа за руку, крепко сжала его ладонь.
– Я нашла того, кого люблю. Мне в жизни не отыскать того, кто любил бы меня сильнее, не найти человека честнее.
– Тогда езжайте! – Брат снял шляпу, глядя на тронувшуюся вперед повозку. – Езжайте и будьте счастливы. А я постараюсь выхлопотать тебе право вернуться и снова получать пенсию.
– Только детей, мне больше ничего не надо.
– Поговорю с королем, когда смогу. И ты ему напиши. Нет, лучше напиши Кромвелю, а я поговорю с Анной. Это не навеки. Ты вернешься, да? Ты вернешься?
Какой странный голос, не то что он обещает мне возвращение в центр мироздания, нет, он не может жить без меня.
Будто он – не осыпанный милостями короля придворный, а маленький мальчик, которого бросили одного в этом страшном месте.
– Береги себя. – Меня вдруг прохватил тревожный озноб. – Избегай дурной компании и присматривай за Анной.
Я не ошиблась. Ему действительно страшно – по лицу ясно.
– Я постараюсь. – В голосе наигранная уверенность. – Я постараюсь!
Повозка выкатилась из под арки ворот, следом мы с Уильямом – бок о бок. Я оглянулась посмотреть на Георга – такой молоденький вдруг и так далеко. Он помахал мне, прокричал что то – из за скрипа колес и стука копыт по брусчатке не разобрать.
Мы выезжаем на дорогу, Уильям пускает лошадь в галоп, пусть обгонит повозку, нечего трястись в пыли позади. Моя лошадка тоже прибавила ходу, но я сдерживаю ее, заставляю идти шагом. Утираю перчаткой невольную слезинку, Уильям испытующе смотрит на меня.
– Сожалеешь? – спрашивает ласково.
– Нет, просто боюсь за него.
Он кивает. Он знает довольно о Георге и не станет заверять меня понапрасну, что брату ничего не грозит. Отношения Георга с сэром Франциском, их сомнительные дружки, пьянство, азартные игры, таскание по публичным домам ни для кого больше не секрет. Придворные теперь куда более открыто пускаются во все тяжкие, и Георг всегда впереди.
– И за нее, – добавляю я, думая о сестре, которая выгнала меня из дома, как попрошайку. Что же, теперь у нее остался только один верный друг в целом свете.
Уильям повернулся ко мне, взял за руку:
– Не грусти.
И вот мы скачем к реке, туда, где уже ждет лодка.
Мы прибыли в Ли, недалеко от Рочфорда, рано утром. Лошади продрогли от долгой ночи на реке, неспокойны. Мы ведем их в поводу по тропинке. Уильям показывает дорогу на ферму. Над полями еще стоит утренний туман, сыро, холодно, в это время года в деревне не особенно приятно. Впереди долгая, с затяжными дождями, стылая зима в маленьком домике на ферме, вдали от города, вдали от всего. Наверно, намокшая юбка не просохнет еще полгода, не меньше. Уильям искоса бросает на меня взгляд, улыбается:
– Садись на лошадь, радость моя, оглядись вокруг. Солнце уже встает, все будет хорошо.
Я выдавила из себя улыбку, выпрямилась, пустила лошадь вперед. Теперь мне видна камышовая крыша фермы. Мы добрались до верхушки холма. Под ногами все пятьдесят акров его владений, речушка неподалеку, конюшни, амбары – все такое же аккуратное, как мне помнится.
Вниз с холма – и вот Уильям спешивается, чтобы открыть ворота. Откуда то появляется мальчишка, с недоверием на нас смотрит:
– Вам сюда нельзя, это владения сэра Уильяма Стаффорда. Он при самом королевском дворе живет.
– Благодарю, – смеется Уильям. – Я и есть тот сэр Уильям Стаффорд. Беги передай матери, что у нее вырос отличный привратник. Скажи, я вернулся и привез молодую жену. Нам понадобятся хлеб, молоко, ветчина и сыр.
– А вы и впрямь сэр Уильям Стаффорд? – неуверенно переспрашивает мальчуган.
– Да.
– Тогда она может и цыпленка зарезать, – решает он и бежит по тропинке к маленькому домику неподалеку.
Я направляю Джесмонду в ворота, вот мы уже во дворе. Уильям снимает меня с седла, бросает поводья на луку, ведет к дому. Кухонная дверь открыта. Мы переступаем через порог.
– Садись, – усаживает меня в кресле у камина. – Сейчас разожгу огонь.
– Нет, – настаиваю я, – раз уж я жена фермера, мне разжигать очаг, а ты пока расседлывай коней.
Он медлит на пороге:
– А ты справишься, моя маленькая возлюбленная?
– Убирайся, – шутливо замахиваюсь на него. – Нечего тебе делать на моей кухне. Давай уж сразу разберемся, кто где хозяин.
Я словно играю в кукольный домик, вроде того, что у моих детей в зарослях папоротника. Но это же настоящий дом и трудности тут настоящие. Растопка уже приготовлена, трут лежит рядом, только четверть часа кропотливой работы – и камин затоплен, маленькие огоньки лижут бревна. Труба не прогрета, но ветер благоприятный, так что тяга неплохая. Уильям завел лошадей в стойла, а парнишка вернулся, таща узел с едой. Мы разложили яства на деревянном столе, устроили настоящий пир. Достали из чулана под лестницей бутылку вина, выпили за здоровье друг друга и за наше будущее.
Семейство, управлявшееся с фермой, пока Уильям был при дворе, содержало все в полном порядке. Изгороди подстрижены, канавы прочищены, поля скошены, сено запасено и лежит в амбаре. Уже забили часть скота, мясо засолено или прокопчено на зиму. В курятнике полно кур, голуби в голубятне, в ручье не переводится рыба. До моря недалеко, за пару пенни можно купить у рыбаков морской улов. Ферма процветает, и жизнь на ней не так уж трудна.
Мать встретившего нас мальчугана, Меган, приходит каждый день помочь мне по хозяйству, научить управляться по дому. Показывает, как сбивать масло, отжимать сыр, печь хлеб, ощипывать цыплят, голубей или дикую птицу. Все необходимые навыки – только хотелось бы, чтобы ученье давалось полегче. Я совершенно измучена.
Кожа на руках высохла и потрескалась, в маленьком серебряном зеркальце отражается загоревшее от солнца, обветренное лицо. В конце дня я падаю в кровать и сплю без сновидений – даже на это уже нет сил. Но несмотря на страшную усталость, каждый день приносит какую нибудь маленькую победу. Мне нравится эта работа – без нее на столе не появится обед, в глиняном кувшинчике с нашими скромными сбережениями не прибавится пара пенсов. Мне приятно трудиться вместе с мужем на нашей собственной земле. Я учусь тому, что каждая бедная женщина знает с детства, а когда Меган меня спрашивает, почему мне не жаль роскошных платьев и тонкого белья, я вспоминаю нескончаемые танцы с кавалерами, которые мне противны, ухаживания мужчин, до которых мне нет никакого дела, игру в карты, где спускаются целые состояния, и самое отвратительное – необходимость каждый день кого нибудь умасливать. А здесь никого, только мы с Уильямом, живем в простоте, счастливые будто полевые птички – все именно так, как он обещал.
Единственная печаль моя – дети. Я пишу им каждую неделю, а раз в месяц отправляю письма Георгу или Анне, желаю им здоровья и благополучия. Пишу секретарю Томасу Кромвелю, прошу его походатайствовать за меня перед сестрой, вымолить у нее разрешение вернуться. Но просить прощения – ни за что. Не желаю улещивать их, извиняться. Не в силах я такого написать – рука не поворачивается. Не могу сказать, что жалею о своей любви к Уильяму, каждый день он мне дороже и дороже. В этом мире, где женщин продают словно призовых лошадей, я нашла себе любимого, вышла замуж по любви. Не желаю притворяться, что ошиблась.

0

24

Зима 1535

На Рождество я получила письмо от брата.

Дорогая сестрица! Поздравляю с праздниками и надеюсь – ты здравствуешь на этой своей ферме не хуже, чем я при дворе. А может, и лучше.
Жизнь нашей сестры не слишком сладка. Король скачет по полям и танцует с одной из девчонок семейства Сеймур – помнишь Джейн? Та, которая как поглядит на тебя – ну просто сахар, а как на короля – сама невинность. Король за ней ухаживает прямо под носом у нашей королевы, ясно, она не слишком довольна. Она уже обрушила на его голову пару бурь, только ему теперь и дела нет, не то что раньше. Когда она злится, он особо не расстраивается, просто убегает подальше. Можешь себе представить, она от этого не в восторге.
Дядюшка, боясь королевского охлаждения, пытается подсунуть ему Мадж Шелтон, и его величество разрывается между двумя юбками. Они обе придворные дамы, все время в покоях королевы. Можешь себе представить, какие там разыгрываются драмы. Вот король и предпочитает держаться подальше – немало времени охотится, и пусть себе дамы кричат и плачут и выцарапывают друг дружке глазки.
Анна умирает от страха, и я не знаю, что из всего этого выйдет. Когда она старалась избавиться от старой королевы, ей в голову не приходило, что теперь ни одна коронованная особа не сможет жить спокойно. У нее при дворе ни одного друга, только я. Отец, мать и дядюшка спят и видят подсунуть королю Мадж, отвлечь его от сеймуровской девчонки. Анну это совсем не радует, она все время обвиняет семейство в кознях против нее – теперь им нужна новая говардовская девочка. Ей тебя ужасно не хватает, но она ни за что не признается.
Я с ней говорил, но что тут скажешь, как примиришь ее с твоим браком. Выйди ты замуж за принца, будь ты трижды несчастна – она окажется твоим лучшим другом. Знаешь, что разбивает ей сердце? Ты нашла истинную любовь, а она – королева самого могущественного двора в Европе – корчится от страха и тоски.
У меня денег все больше и больше, а жена день ото дня все несноснее и несноснее. Друг мой – мое счастье и вечная мука. Этот двор и святого бы совратил, а мы с Анной – совсем не святые. Ей ужасно страшно и одиноко, а я стремлюсь к тому, что мне недоступно, и пытаюсь спрятать свою страсть от всего света. Я устал, я сердит, и от этого Рождества, похоже, нам, Болейнам, никакого толку не будет, если только Анна снова не забеременеет. Пиши мне, расскажи, как твои дела. Воображаю, как ты счастлива, и, надеюсь, не ошибаюсь.
Твой брат
Георг

Мы с Уильямом отпраздновали Рождество огромным куском оленины. Я постаралась не спрашивать, откуда взялась дичь.
Семейные угодья в Рочфорд Холле изобилуют оленями и плохо охраняются. Я не сомневалась, что купила свою собственную оленину. Но ни отец, ни матушка меня с Рождеством не поздравили, значит, придется самой себе сделать подарочек за их счет, вот я и купила по дешевке оленя и пару фазанов в придачу. Мы не можем себе позволить отдыхать все двенадцать дней Рождества, но на рождественскую службу отправились, веселую пантомиму в Рочфорде посмотрели, крещенского эля с соседями выпили, у реки, где над головами кричат чайки, а с моря дует пронзительный холодный ветер, погуляли.
В студеные дни февраля я готовилась к родинам. На этот раз я не знатная дама при дворе, мне не нужно запираться на месяц в спальне, могу делать что хочу. Уильям волнуется куда больше меня, настаивает, чтобы повитуха поселилась в доме за несколько дней до срока, а то вдруг пойдет сильный снег и нас отрежет от всего света. Я смеюсь над его страхами, но не возражаю, и повивальная бабка – вылитая ведьма – появляется в доме в самом начале марта.
Хорошо, что Уильям обо всем подумал заранее. В одно прекрасное утро я проснулась и увидела – комната залита ярким белым светом. Метель продолжалась всю ночь и все утро, хлопья снега валили с серого неба, крутились вихрями во дворе. Казалось, весь мир замер в завороженном молчании. Куры забились в курятник, только тоненькие следы лапок на свежевыпавшем снегу – наверно, пытались найти корм. Овцы столпились в загоне, грязно коричневое пятно на белоснежном снегу. Коровы укрылись в хлеву, поле рядом – как отбеленное полотно. Я села в постели, живот огромный, ребеночек ворочается внутри, поглядела, как поземка завивается вокруг живой изгороди. Можно подумать, снежинки не падают на землю, а вечно кружат и вьются вокруг дома, но с каждым часом сугробы растут и принимают все более странные очертания. Каждая снежинка на земле белее белого, будто лебяжий пух, но когда я, вытянув шею, пытаюсь разглядеть небо через окно, оно словно затянуто грязно серой кружевной пеленой.
Уильям обмотал ноги и башмаки мешковиной, вышел на крыльцо, попытался расчистить его от снега. Я, тяжело ступая, спустилась вниз, улыбнулась мужу. Теперь ему от меня никуда не деться.
– Ну, началось, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь?
– Как во сне. Все утро не могла глаз отвести от снега.
Он переглянулся тревожным взглядом с повивальной бабкой, которая варила у очага овсянку, потом протопал босыми ногами через комнату, подвинул мое кресло к огню.
– Схваток еще нет?
– Нет, – улыбнулась я в ответ, – но, похоже, сегодня начнутся.
Повитуха навалила овсянки в большую миску, протянула мне ложку:
– Тогда поешь хорошенько, тебе понадобятся силы.
Роды оказались легкими. Всего четыре часа, и на свет появилась девочка. Повивальная бабка завернула ее в нагретую белую простынку, положила рядом со мной. Уильям, который все четыре часа от меня не отходил, дотронулся до маленькой, еще со следами крови головенки, благословил дитя. Губы у мужа подрагивали. Потом он прилег рядом со мной. Старуха накрыла всех троих одеялом, и мы, согревшись в объятьях друг друга, мирно заснули.
Два часа спустя девочка разбудила нас своим криком, я приложила ее к груди, ощутила знакомое блаженство – маленький сосущий ротик. Уильям укутал мне плечи шалью, спустился вниз, принести горячего эля. Снег шел не переставая, с постели я видела белые снежинки на фоне темнеющего неба. Уютно устроилась в тепле, откинулась на пуховую подушку и поняла – да, я самая счастливая женщина на свете.

Весна 1535

Дорогая сестрица! Наша сестра и королева приказала мне известить тебя, что она снова в положении и что тебе надлежит вернуться и помочь ей. А муж твой с младенцем пусть остаются в Рочфорде. Ни на что другое она не согласна. Пенсию тебе возвратят, а летом разрешат навестить детей в Гевере.
Такое послание мне приказано передать, и я тебе говорю – ты нам страшно нужна здесь, в Хэмптон Корте. Роды ожидаются осенью. Мы собираемся немного попутешествовать этим летом, но недалеко, она, сама понимаешь, ужасно боится потерять ребенка и нуждается в преданном друге. Я тоже. По правде говоря, нет на свете более одинокой женщины, чем она. Король хороводится с Мадж, у той по новому наряду на каждый день недели. Вчера был семейный совет, так на него ни меня, ни отца с матерью не пригласили. Зато позвали Шелтонов. Вообрази, что мы с Анной об этом думаем. Анна все еще королева, но она больше не фаворитка – ни у короля, ни у своего собственного семейства.
Хочу тебя еще кое о чем предупредить. В городе нешуточные волнения. Пятеро знатных дворян отказались клясться на верность новой наследнице, так они все попали в Тауэр, а оттуда прямо на плаху. Ожидаются и другие казни. Генрих вошел во вкус неограниченной власти, его некому удерживать – нет ни кардинала Уолси, ни королевы, ни Томаса Мора. При дворе – полная распущенность, ты нас не узнаешь. Я впереди всех, меня уже от этого тошнит. Как в повозке без лошади, качусь с горы и не знаю, как выпрыгнуть живым. Я прошу тебя приехать, но тут не особенно хорошо. Но я – я умоляю тебя приехать.
В качестве приманки обещаю тебе лето с детьми, если Анна будет хорошо себя чувствовать и сможет тебя отпустить.
Георг

Я отнесла мужу письмо с тяжелой печатью Болейнов. Он во дворе, доит корову, прижавшись к ее теплому боку. Молоко так и прыскает струйками в подойник.
– Хорошие новости? – поглядел на мое раскрасневшееся лицо.
– Мне разрешили вернуться. Анна снова в положении, я ей там нужна.
– А дети?
– Смогу побыть с ними летом, если она отпустит.
– Благодарение Богу, – вот и все, что он сказал, повернулся обратно к корове, на мгновенье закрыл глаза.
Я и не знала, как он за нас переживает – за меня и за моих детей.
– А как насчет твоего муженька? – минуту спустя спросил он.
Я покачала головой:
– Нет, тебя не простили. Но мне кажется, можешь просто поехать со мной.
– Жалко надолго оставлять ферму.
– Становишься деревенщиной, муженек?
– Смеешься надо мной? – Он поднялся с низкой табуретки, похлопал корову по крупу. Я открыла ворота хлева, животное лениво вышло в поле, весенняя травка уже вовсю пробивалась – густая и зеленая. – Я поеду с тобой, что бы они там ни говорили, а когда придет лето, вернемся сюда.
– После Гевера, – уточнила я.
Он улыбнулся, теплая ладонь накрыла мою, лежащую на изгороди.
– Конечно, после Гевера. А когда ей рожать?
– Осенью. Но пока никто не знает.
– Молись, чтобы ей доносить на этот раз. – Он помедлил, затем окунул половник в теплое молоко. – Попробуй.
Я послушно взяла половник, отпила глоток пенистого парного молока.
– Хорошо?
– Да.
– Отнести в маслобойню?
– Да. Давай я отнесу.
– Не хочу, чтобы ты уставала.
– Да не устану я. – Мне приятна такая забота.
– Я сам отнесу, – нежно ответил он.
В маслобойне наша дочурка Анна – пусть тетушка будет довольна, малышку назвали в ее честь, спала на скамье, туго завернутая в пеленки.
За мной послали королевскую барку – доставить в Хэмптон Корт. Уильям, младенец, кормилица и я, важные, в придворных одеждах, поднялись на борт в Ли. Лошади прибудут позднее. Торжественность мгновения слегка подпортил мой муж, который до последней минуты громко давал наставления мужу Меган, остающемуся на хозяйстве.
– Уверена, он не забудет про стрижку овец, – терпеливо проговорила я, когда Уильям прекратил наконец свешиваться через перила и орать во всю глотку, как последний матрос. – Уж он наверняка заметит, когда шерсть слишком отрастет.
– Прости, – хмыкнул муж. – Опозорил тебя навек?
– Ну, поскольку ты теперь родственник самому королю, придется тебе поучиться хорошим манерам, а то ведешь себя как пьяный фермер в базарный день.
– Нижайше прошу прощения, леди Стаффорд. – Ни малейшего раскаяния в голосе. – Клянусь, доберемся до Хэмптон Корта – буду вести себя идеально. Где прикажете мне спать, например? Думаете, чердак с сеном над конюшнями подойдет моей скромной особе?
– Сдается мне, лучше снять небольшой дом в городке. Тогда я смогу приходить каждый день и проводить там время.
– Лучше бы ты приходила туда каждую ночь, – сказал муж, особенно выделив последнее слово. – А не то придется отправиться во дворец и вытащить тебя оттуда. Ты моя жена, законная жена. Так и веди себя подобающим образом.
Я отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Бесполезно объяснять моему прямодушному муженьку, что в моем первом – придворном – браке я нечасто спала в мужниной постели и никто тому не удивлялся.
– Какая разница, дорогая, – он как будто угадал мои мысли, – что ты делала в первом браке. Теперь ты замужем за мной, а мне нужно, чтобы моя жена была в моей постели.
Я громко рассмеялась, прижалась к нему.
– По мне, только там бы и оставалась, – пришлось признаться. – Где еще мне так хорошо?
Королевская барка быстро, словно лошадь, скачущая галопом, скользит вверх по течению, гребцы ритмично, в такт барабанному бою, ударяют веслами о воду. Мы проплываем знакомые места, высокую белую башню, раскрытые как большая черная пасть ворота на реке у лондонского Тауэра. Густая тень моста – преддверье нескончаемых величественных дворцов и садов по берегам, шум, гам и сутолока главного речного пути большого города. Лодчонки, паромы, рыбачьи суденышки то и дело пересекают реку, тяжеловесный конный паром в Ламбете медлит, уступая нам дорогу. Уильям показывает мне серых речных цапель с неуклюжими гнездами на деревьях у самого берега. Над водой темной молнией проносится баклан, стремительно ныряет за добычей.
Многие провожают глазами несущуюся по воде королевскую барку, но улыбок что то не видно. Я вспоминаю, как каталась по реке с королевой Екатериной, как мужчины сдергивали шапки, женщины приседали, дети посылали воздушные поцелуи. Им всем тогда казалось – король мудр и силен, королева – прекрасна и добра, все будет хорошо. Но Анна и болейновское честолюбие разбили единство страны, обнажили зияющую пустоту. Теперь подданные знают – король такой же, как и все, не лучше мэра маленького, ничтожного городка, которому только и нужно, что украшать свое гнездышко, а королева, его жена, – женщина, полная страстей, желаний, честолюбия, жадности.
Может, Анна и Генрих считали – народ их простит. Нет, они ошиблись, народ никогда не прощает. Пусть Екатерина томится в заключении в холодных болотах Хантингдоншира, но о ней не забыли. Время идет, а крещения нового наследника престола не предвидится – значит, ее ссылке нет никакого оправдания.
Я положила голову на такое надежное плечо мужа, задремала. Проснулась от плача нашей малютки, посмотрела – кормилица прижимает девочку к груди, сейчас будет кормить. Мои собственные, туго перетянутые груди заныли. Уильям обнял меня еще сильнее, поцеловал в макушку.
– О ней хорошо заботятся. – Какой же у него ласковый голос. – Никто ее у тебя не отнимает.
Я кивнула. Я могу приказать, чтобы ее принесли ко мне – днем и ночью. Она мое дитя – совсем не так, как те, другие. Не стоит объяснять мужу, как заныло мое сердце о тех двух, потерянных, когда я впервые взглянула в ее голубенькие глазки. Она не заменит их, один ее вид напоминает, что у меня трое детей. Этот тепленький сверточек в моих объятьях, а те двое где то там, в холодном мире. И я даже не знаю, где мой сыночек преклоняет голову на ночь.
До пристани у Хэмптон Корта мы добрались уже в сумерках, прошли огромные чугунные ворота. Барабанщик сильнее забил в барабан, мы увидели, на пристани все готово, можно пристать. Пропели фанфары – в честь королевского штандарта, и мы сошли с барки. Теперь мы – я и Уильям – снова при дворе.
Собственно говоря, Уильям, младенец и кормилица отправились по боковой дорожке в городок, предоставив мне идти во дворец одной. Перед расставанием муж легонько сжал мне руку.
– Не бойся, – сказал с улыбкой. – Помни, это она в тебе нуждается. Смотри не продавайся задешево.
Я кивнула, запахнула плащ, и вот я уже шагаю ко дворцу.
Меня проводили, будто я тут в первый раз, в опочивальню королевы. Стража открыла дверь, неловкое молчание, взрыв женских голосов, все приветствуют меня. Каждая норовит обнять, дотронуться до плеча, шеи, рукава плаща, капюшона, сказать, что я хорошо выгляжу, материнство мне к лицу, деревенский воздух мне к лицу, а они так счастливы снова меня видеть. Каждая – мой лучший друг, близкая родня, спрашивают, где я хочу спать, любая готова разделить со мной спальню. Они так счастливы видеть меня снова, что остается только гадать – как они так долго без меня прожили, ни одна ни словечка не написала, ни одна за меня перед сестрой не вступилась.
Я и впрямь замужем за Уильямом Стаффордом? У него и впрямь поместье и ферма? Только одно поместье? Только одно? Большое хотя бы? Нет? Вот странно то! А как дитя? Девочка или мальчик? Как ее зовут? А где теперь муж и младенец? При дворе? Нет? Как интересно!
Я как могла отмахивалась от вопросов, пытаясь отыскать Георга. Его нет, король недавно отправился на прогулку с горсткой фаворитов – тех, кто умеет держаться в седле и после тяжелой попойки. Они еще не вернулись. Дамы уже переоделись к обеду и ждут мужчин. Анна у себя, одна.
Я собрала всю свою храбрость, направилась к двери. Постучала, повернула ручку, вошла.
Комната затенена, свет идет только из одного незанавешенного окна, серый свет майских сумерек. Чуть посверкивают огоньки в камине. Она склонила голову на молитвенной скамеечке. Я в суеверном ужасе, чуть не вскрикнув, замерла – королева Екатерина вот так преклоняла колени на скамеечке в надежде, что ждет ребенка, сына, который вернет ей мужа и отвратит его сердце от этих сестер Болейн. Но тут призрак королевы повернул голову – Анна, моя сестра, замученная, бледная, только глаза горят по прежнему, а под ними тяжелые тени. Как же мне ее жалко, я бросилась к ней, схватила в объятья, только и могла, что повторять: „Анна, Анна“.
Она поднялась с колен, обняла меня, склонила тяжелую голову мне на плечо. Не сказала, как по мне тосковала, как ей одиноко здесь при дворе, когда на нее никто не обращает внимания. Ей ничего не надо объяснять. Поникшие плечи сами говорят – быть королевой Анне Болейн уже не в радость.
Я ласково усадила ее в кресло, сама, не дожидаясь разрешения, села рядом.
– Как ты себя чувствуешь? – В этом все дело, это самое главное.
– Хорошо. – Нижняя губа чуть подрагивает, лицо побледневшее, в уголках губ незнакомые морщинки. В первый раз в жизни смотрю на нее и вижу – она так похожа на нашу матушку, теперь я знаю, как она будет выглядеть в старости.
– Ничего не болит?
– Нет.
– Ты такая бледная.
– Просто сил никаких, – призналась она. – Устала, мочи нет.
– Какой месяц?
– Четвертый. – Ясно, она ни о чем другом не думает, только дни считает.
– Скоро будет полегче, – пообещала я. – Первые три всегда самые тяжелые.
Я чуть не прибавила – „и последние три“, но так с Анной шутить нельзя, ей лишь раз удалось доносить младенца до конца.
– Король дома? – интересуется она.
– Сказали, ускакал на охоту. С ним Георг.
Она кивнула.
– А Мадж там, с придворными дамами?
– Да.
– А эта белолицая сеймуровская дрянь?
– Да. – Не трудно догадаться по описанию, что она говорит о Джейн Сеймур.
– Неплохо, – кивнула Анна. – Но вообще то я спокойна, когда рядом с ним ни той ни другой.
– Тебе надо быть спокойной все время. Нечего испускать желчь, когда в животе ребеночек.
Она глянула на меня и горько рассмеялась:
– Да, да, спокойной. А твой муженек с тобой?
– Не при дворе. Ты же запретила.
– Все еще от него без ума? Или устала от него и его полей?
– Я все еще его люблю. – Нет у меня настроения заглатывать ее приманку. Одна мысль об Уильяме навевает такой покой, что не хочется ни с кем ссориться, по крайней мере с такой бледной и умирающей от усталости королевой.
Она горько улыбнулась:
– Георг говорит, ты – единственная Болейн, которая что то понимает в жизни. Говорит, из нас троих ты оказалась мудрее всех. Богатой не станешь, но муж тебя любит, а в колыбельке – здоровый младенчик. Георг – его жена глядит так, будто убила бы его или живьем съела, не поймешь – то ли страсть, то ли ненависть, а Генрих бабочкой порхает – то ко мне, то от меня. И эти две девчонки с сачками на изготовку.
Мне стало смешно, нелегко представить себе полноватого Генриха этакой весенней бабочкой.
– С большими сачками, – только и сказала я.
Анна вспыхнула, потом тоже расхохоталась, знакомым звонким смехом.
– Боже правый, все бы отдала, только бы от них избавиться.
– Я тут. Постараюсь их близко не подпускать.
– Хорошо. И если дела пойдут наперекосяк, поможешь мне?
– Конечно. Что бы ни случилось, мы с Георгом всегда тут.
Шум с соседней комнате, столько раз слышанные раскаты смеха, неизменный тюдоровский рык. Анна даже не улыбнулась на радостный хохот мужа.
– Теперь ему, конечно, подавай обед.
Я ее остановила у дверей. Быстрый вопрос:
– А он знает, что ты в положении?
– Нет, только ты и Георг. – Она покачала головой. – Не осмеливаюсь ему сказать.
Она открыла дверь, мы увидели, в этот самый момент Генрих надевает цепочку с медальоном на шейку покрасневшей от удовольствия Мадж Шелтон. Заметив жену, он было отступил, но все таки завершил свою задачу.
– Подарочек на память, – объяснил он Анне. – Эта умница выиграла пари. Добрый вечер, женушка.
– Добрый вечер, муж, – процедила сквозь зубы Анна.
Он вдруг заметил меня.
– Мария! – В голосе явное удовольствие. – Прекрасная леди Кэри снова к нам вернулась.
Я опустилась в реверансе, посмотрела ему прямо в глаза:
– Леди Стаффорд, если вы позволите, ваше величество. Я снова вышла замуж.
Он кивнул, вспомнил, конечно, вспомнил, какие грома гремели у него над головой, когда жена требовала запретить мне появляться при дворе. Он по прежнему тепло улыбался, не отводил взгляда от моего лица. Я подумала – какая же ядовитая ведьма моя сестрица. Все эти запреты – ее рук дело, ее одной. Король и не думал на меня гневаться. Он бы меня сразу простил. Если бы я ей не понадобилась – беременность прятать, гнить бы мне на маленькой ферме до скончания дней.
– Родили недавно? – спросил король.
Он невольно перевел взгляд с меня на Анну, с той сестры, что рожает, на ту, что всегда порожняком.
– Девочку, ваше величество. – Я возношу благодарность Господу, что не мальчик.
– Счастливчик ваш Уильям.
– Я ему непременно скажу. – Я нежно улыбаюсь.
– Генрих рассмеялся, притянул меня к себе, оглядел свою свиту.
– Он не приехал?
– Его не пригласили… – начала я.
Он сразу же понял, в чем дело, взглянул на жену:
– Почему сэру Уильяму Стаффорду не было приказано прибыть ко двору вместе с женой?
Анна даже не задумалась ни на секунду.
– Конечно, ему было приказано. Я их обоих позвала, как только у моей дорогой сестры прошло положенное после родов время.
Мне ничего не оставалось – только восхищаться этой беспардонной ложью. Придется притвориться, что Анна говорит чистую правду. Ну, хорошо, попытаюсь что нибудь на этом выгадать.
– Как вашему величеству угодно. Он к нам присоединится завтра. Если вы не против, при мне будет и дочь.
– Двор неподходящее место для младенцев, – фыркнула Анна.
Генрих резко повернулся к жене:
– Очень жаль. Неприятно слышать такие слова от собственной жены. Двор весьма подходящее место для младенцев, кому, как не вам, это должно быть известно.
– Я только забочусь о здоровье малютки, милорд, – холодно отозвалась Анна. – Сдается мне, ей лучше бы воспитываться в деревне.
– Пусть мать решает, что ребенку лучше, – величаво произнес Генрих.
Я улыбнулась – мед, а не улыбка. Вот он – мой шанс.
– Конечно, конечно, с вашего позволения отвезу ее летом в деревню, в Гевер. Пусть познакомится с моими детьми.
– С моим сыном, – напомнила мне Анна.
Я обольстительно улыбнулась королю.
– Почему бы и нет, – сказал он. – Делайте, что вам угодно, леди Стаффорд.
Он предложил мне руку, я опустилась в реверансе, а потом нежно взяла его под руку, взглянула на него, будто король все еще красавец мужчина, а не лысеющий толстяк, в которого он успел за эти годы превратиться. Нижняя челюсть потяжелела. Волосы на макушке поредели, висят тоненькими прядками. Полные, манящие поцелуем розовые губы искривились надутой гримаской. Блестящие когда то глаза скрыты тяжелыми веками и толстыми щеками. Выражение лица самодовольное и в то же время ужасно несчастное. Не мужчина, а капризный ребенок.
Я сияла улыбкой, заглядывала королю в глаза, смеялась его шуточкам, до слез рассмешила его историями о том, как взбивала масло и отжимала сыр. Между тем мы вошли в парадную залу, он уселся на трон во главе стола, а я скромно заняла одно из мест, предназначенных для придворных дам.
Обед длился долго, чревоугодие при дворе теперь в почете. Двадцать разных мясных блюд, дичь и домашний скот, птица, рыба, пятнадцать видов пудинга. Я видела, Генрих попробовал каждое блюдо, снова что то положил себе на тарелку. Анна сидит рядом – лицо холодно как лед. Ковыряется в тарелке, глаза посверкивают. Посматривает то в одну сторону, то в другую – откуда ожидать подвоха.
Едва тарелки убраны, начинается празднество. Двор всерьез увлечен танцами. Даже в кругу танцующих, даже флиртуя со старыми друзьями, я все гляжу на небольшую дверь у камина. Вскоре после полуночи мои старания были вознаграждены, дверь отворилась, в залу проскользнул Уильям, мой муж, принялся отыскивать меня взглядом.
Свечи почти догорели, в густой толпе танцующих его никто не заметил. Я извинилась, прервала танец, подошла к нему, он утащил меня в альков, за занавеску.
– Любовь моя, – обнял меня крепко. – Кажется, вечность прошла.
– Я тоже ужасно соскучилась. А как малышка? Устроились?
– Когда я уходил, они с кормилицей сладко спали. Я их удобно устроил, и нам найдется спаленка, если удастся вытащить тебя отсюда.
– У меня предложение получше, – весело перебила его я. – Король мне обрадовался, спросил о тебе. Ты приглашен завтра ко двору. Мы сможем быть здесь вместе. Он разрешил этим летом отвезти малышку Анну в Гевер.
– Его Анна об этом попросила?
Я отрицательно качнула головой.
– Оказывается, Анну одну надо благодарить за ссылку. Она бы мне в жизни не позволила повидаться с детьми, если бы я не попросила короля напрямую.
Он тихонько присвистнул.
– Не забудь хорошенько поблагодарить добрую сестричку.
– Что толку жаловаться – природу не переделаешь.
– А как она?
– Ужасно, – тихо тихо шепчу я. – Больна и грустна.

Лето 1535

Вечером мы с Георгом сидели у Анны, пока она готовилась ко сну. Король собирался провести эту ночь у нее, она приняла ванну, попросила меня расчесать волосы.
– Пусть он будет поосторожней, хорошо? – сказала я встревоженно. – Вообще то ему не следовало бы с тобой сейчас спать – это грех.
Георг громко хихикнул, он разлегся на кровати Анны, сапоги на тонком покрывале. Она повернула голову:
– Нам теперь не до грубых приставаний.
– Что?
– Иногда он вовсе ни на что не способен. Бывает, совсем ничего не получается, ну совсем ничего. Отвратительно. Лежит сверху, ерзает, потеет, тужится, пыхтит, а толку никакого. Потом злится, и я оказываюсь во всем виновата. Будто дело во мне.
– Пьяный?
– Ты его знаешь, – пожала сестра плечами. – Король всегда к вечеру полупьяный.
– Если ты ему скажешь, что в положении…
– Не хочу говорить до июня. Вот начнет шевелиться – скажу. Он отменит летнее путешествие, и мы останемся в Хэмптон Корте. Георг будет с ним охотиться, носиться по полям, держать от него подальше эту круглолицую девку, Джейн.
– Архангелу Гавриилу не удержать женщин от того, чтобы вешались королю на шею, – небрежно бросил брат. – Ты сама это дело завела, Анна, а теперь жалеешь. Они все готовы в него вцепиться, сулят ему невесть что. Нет бы вести себя как наша душка Мария: чуток поиграли, получили поместье другое и пора восвояси.
– Сдается, это ты получил поместье другое. – Я не сдержала резкости в голосе. – И отец. И Уильям Кэри. Что мне досталось? Кроме кружевных перчаток и жемчужного ожерелья, ничего не помню.
– Корабль в честь тебя назвали. – Завистливая память Анны ничего не упустит. – Платьев несть числа, лошадь, новую кровать.
Георг рассмеялся:
– Прямо по списку, словно жених, перечисляющий приданое. – Он протянул руку, заставил Анну лечь на постель рядом с ним, голова к голове на подушках. Я взглянула на них – близнецы неразлучники, лежат рядышком как голубки в самой знаменитой постели Англии.
– Я вас оставляю, – сказала резко.
– Давай беги к сэру Пустое Место.
Уильям уже ждал меня в саду, глядит на реку, лицо мрачнее тучи.
– Что случилось?
– Фишера взяли под стражу. Не думал, что они осмелятся.
– Епископа Фишера?
– Я всегда считал, он заколдованный. Генрих его так любит, он себе позволял защищать королеву Екатерину, и то его не тронули. Он один ей был верен, не изменил. Она расстроится.
– Ну продержат его в Тауэре неделю другую и отпустят. И еще извинятся.
– Зависит от того, чего они от него хотят. Он не принес клятву на верность дочери Анны. Я в этом уверен. Он не позволит Елизавете унаследовать трон вместо Марии, он десяток книг написал, тысячу проповедей сказал в защиту брака. Не может он согласиться, чтобы дочь Екатерины осталась ни с чем.
– Тогда он там надолго останется.
– Похоже на то.
Я подошла ближе, взяла его за руку:
– Что ты так беспокоишься? У него будут книги и все остальное, друзья придут его проведать. А к концу лета его выпустят.
Уильям повернулся к реке, крепче сжал мою ладонь.
– Все дело в моменте, когда Генрих приказал его препроводить в Тауэр. Во время мессы, когда делами занимался. Сама подумай, Мария. Приказать во время мессы препроводить епископа в Тауэр.
– Он всегда делами занимается на мессе. – Мне не хотелось поддаваться печали. – Это ничего не значит.
– Вот они, законы Генриха! – Уильям так и не отпустил моей руки. – Акт о престолонаследии, да еще с клятвой, Акт о супрематии – верховенстве короля, и вдобавок Акт об измене. Это тебе не земельные законы. Генриху они нужны, чтобы поймать в ловушку всех своих врагов. Фишер и Мор прямехонько в этот капкан попадутся.
– Ну не отрубит же он им головы… – рассудительно начала я. – Послушай, Уильям, один из них самый уважаемый служитель церкви во всей стране, а другой был лорд канцлером. Не осмелится он их казнить.
– Если он осмелится обвинить их в измене, никому из нас не уцелеть.
– Почему? – Я заметила, что, как и он, говорю шепотом.
– Потому что ему теперь ясно, Папа своих слуг не защищает, англичане против тирании не восстают. Будь человек трижды знаменит, будь у него все связи на свете – его все равно можно арестовать по новому закону, который сочинил король. Сколько еще времени королеве Екатерине быть на свободе, если ее главный сторонник в тюрьме?
Я вырвала руки.
– Даже слушать тебя не хочу. Собственной тени пугаешься. Мой дедушка Говард сидел в Тауэре за измену и вышел оттуда с улыбкой. Генрих никогда не казнит Томаса Мора, он его слишком любит. Может, они сейчас и в ссоре, но Мор всегда был его лучшим другом.
– Помнишь своего дядюшку Бекингема?
– Это другое дело, тот действительно был виноват.
Муж отпустил меня, опять повернулся к реке.
– Посмотрим. Молись, чтобы ты оказалась права, а я ошибался.
Бог не услышал наших молитв. Генрих решился на такое, что мне и в страшном сне привидеться не могло. Отдал епископа Фишера и сэра Томаса Мора под суд за то, что они свидетельствовали в пользу истинности его брака с королевой Екатериной. Теперь на кону их жизни – если не признают, что он, Генрих, – глава церкви, английский Папа. И эти двое – совесть не запятнана – самые уважаемые люди в стране, взошли на эшафот, положили головы на плахи, будто они – самые последние предатели.
В эти дни при дворе царила необычная тишина, два ужасных дня в июне, когда казнили сначала Фишера, а потом и Мора. Каждому казалось – опасность теперь таится прямо за поворотом. Если можно отправить на эшафот епископа Фишера, если можно обезглавить Томаса Мора, кому в Англии нечего опасаться?
Нам с Георгом уже не терпелось услышать, что дитя шевелится у Анны в утробе, что уже можно сказать королю – она в положении. Но и к середине июля не было никаких знаков.
– Может, ты ошиблась в расчетах? – спросила я.
– Скажешь тоже, – резко возразила она, – я только и делаю, что дни считаю.
– Или движения очень слабые, ты их не чувствуешь?
– Сама подумай, у тебя по этой части опыт богатый, всегда с приплодом. Может такое быть?
– Не знаю, право.
– Нет, знаешь прекрасно. – Хорошенький ротик крепко сжат, губы ниточкой. – Мы обе знаем. Знаем, что случилось. Ребенок умер. Уже пятый месяц, а я не поправилась нисколько с тех пор, как шел третий. Он там мертвый.
– Позвать к тебе врача? – Я в ужасе не сводила глаз с сестры.
Она замахала руками.
– Да уж скорее дьявола из преисподней! Если Генрих узнает, что у меня в утробе умерло дитя, он ко мне больше на пушечный выстрел не подойдет.
– А вдруг ты заболеешь от этого? – забеспокоилась я.
Она рассмеялась, коротким злым смешком.
– Что так, что этак – все равно умирать. Если кто прознает, что я уже второй раз не донашиваю, мне не уцелеть, от меня тут же избавятся. Что мне теперь делать?
– Я сама пойду к повитухе и спрошу, как от этого избавиться.
– Главное, чтоб не догадалась, что речь идет обо мне, – последовал быстрый ответ. – Стоит только пройти шепотку – и я погибла.
– Знаю, – бросила я угрюмо. – Мне Георг поможет.
После обеда мы с братом отправились к реке, пусть какой лодочник отвезет нас на своей лодчонке, не брать же для такого дела семейную барку. Георг знал бани, куда обычно ходят шлюхи. Там поблизости живет одна старуха, говорят, она мастерица колдовских заговоров, помогает прервать беременность, может наложить проклятье на поле, полное коров, или привести в сети речную рыбу. Бани у самого берега, большие окна глядят прямо на воду. В каждом окне горит свеча, сидят полуобнаженные женщины, их прекрасно видно с лодок. Георг натянул шляпу на глаза, я набросила капюшон. Лодка пристала к мосткам, я старалась не обращать внимания на девок, которые высовывались из окон и зазывно приветствовали Георга.
– Жди здесь, – приказал брат лодочнику, и мы принялись карабкаться по скользким, мокрым ступеням.
Поддерживая меня под локоть, Георг шагал по замусоренной булыжной мостовой к маленькому домику на углу. Постучал, а когда дверь бесшумно отворилась, остался на улице – дальше мне идти одной. Я помедлила на пороге, вглядываясь в темноту.
– Иди, – подтолкнул меня брат, резкое движение дало понять – он сегодня шутить не настроен. – Иди. Ей и впрямь это нужно.
Я кивнула и вошла внутрь. Маленькая комнатка, прокопченная дымом от еле тлеющего в очаге выловленного в реке сырого дерева. Простой деревянный стол, пара стульев. У стола сидит старуха, спина сгорбленная, волосы седые, мудрое, морщинистое лицо, синие, совсем не потускневшие, все на свете повидавшие глаза. Усмехнулась, обнажая полный рот почерневших зубов.
– Придворная дама. – Оглядела мой плащ, угадав под ним роскошное платье.
Я положила на стол серебряную монету:
– Это за молчанье.
Старая ведьма хихикнула:
– Какая от меня польза, если я буду молчать.
– Мне нужна твоя помощь.
– Хочешь приворотного зелья? Или избавиться от кого? – Старуха снова усмехнулась, хитрые глазки будто видели меня насквозь.
– Ни то ни другое.
– Кое что в утробе завелось?
Я резким движением села на стул, у старухи все просто – любовь, смерть, дети.
– Не у меня, у подруги.
– Так все говорят, – усмехнулась она.
– Она в тягости, теперь уже пятый месяц, а дитя не растет и не шевелится.
– И что она думает? – куда более заинтересованно спросила старая знахарка.
– Наверно, умерло дитя.
– Она сама набирает вес?
– Нет. Не полнее, чем два месяца назад.
– По утрам не тошнит, груди не болят?
– Больше нет.
Она покивала головой.
– Кровит?
– Нет.
– Похоже, и впрямь умер младенчик. Проводи меня к ней, мне надо самой убедиться.
– Невозможно. Ее слишком хорошо охраняют.
– Ты не поверишь, в какие дома я пробиралась, – хихикнула она.
– Ее тебе не увидеть.
– Тогда придется рискнуть. Я тебе дам настой. От него будет ужасно тошнить, а потом ребеночек выйдет наружу.
Я кивнула, но она жестом остановила меня.
– А что, если она ошибается? Вдруг ребеночек еще жив? Просто отдыхает? Тихий такой?
Я недоуменно глядела на нее.
– Тогда ты его убьешь. Ты будешь убийцей, и она, да и я тоже. Выдюжишь?
Я медленно покачала головой:
– Нет, Боже мой, нет. – Я даже представить себе не могла, что со мной будет, если кто прознает, что я дала королеве снадобье, а она из за этого не доносила наследного принца.
Я поднялась, повернулась к окну – вода серая, холодная. Я представила себе Анну в начале беременности, румяную, с набухшими грудями. А теперь она такая бледная, будто высохшая, все краски потеряла.
– Дай мне настой. Она сама решит, принимать его или нет.
Старуха тоже поднялась со стула, заковыляла в заднюю комнату.
– Обойдется тебе в три шиллинга.
Я ничего не сказала – хотя цену она заломила несуразную, положила серебряные монеты на засаленный стол. Одно быстрое движение – и монеты исчезли.
– Не того надо бояться.
Я обернулась на полдороге к двери:
– Что?
– Не питья, а лезвия – вот чего тебе надо бояться.
У меня по спине прошел холодный озноб, будто туман пополз с реки.
– Что ты хочешь этим сказать?
Она тряхнула головой, будто только что проснулась.
– Я? Ничего. Если понимаешь, в чем дело, тогда запомни мои слова хорошенько. Если невдомек, забудь пустую болтовню.
Я помедлила – вдруг старуха еще что надумает, но она молчала. Оставалось только открыть дверь и выскользнуть вон.
Георг ждал, руки сложены на груди. Когда я появилась, он в молчании взял меня под руку. Мы торопливо спустились по скользкой, замшелой лестнице, ступили в утлую лодчонку. Всю дорогу домой молчали, слышно было только, как лодочник ровно и сильно гребет против течения. Когда вышли на пристань, я быстро шепнула Георгу:
– Кое что ты должен знать: если дитя не мертво, снадобье его убьет – будет на нашей совести. И еще…
– А можно как нибудь узнать, вдруг это мальчик, прежде чем она выпьет настой?
Как же он мне надоел, только одно на уме – мальчик.
– Это никому заранее не известно.
– А что еще?
– Старуха сказала, что нам надо бояться не снадобья, а лезвия.
– Какого лезвия?
– Она не сказала.
– Меча? Бритвы? Топора палача?
Я пожала плечами.
– Мы Болейны, – кивнул он. – Всю жизнь проводим в тени у трона, значит, всегда должны опасаться лезвия. Нам бы эту ночь пережить. Пошли отнесем ей питье, а там посмотрим.
Анна вышла к ужину истинной королевой – лицо бледное, ни кровинки, но голова высоко поднята, а на губах улыбка. Сидела рядом с Генрихом, ее трон лишь чуть чуть ниже, болтала с ним, льстила, очаровывала, как могла. Но стоило потоку остроумия иссякнуть хоть на мгновенье, глаза короля скользили вдоль стола – туда, где сидели придворные дамы. На кого он смотрит – на Мадж Шелтон, на Джейн Сеймур? Один раз даже мне нежно улыбнулся. Анна притворялась, что ничего не замечает, забрасывала вопросами об охоте, превозносила до небес его бодрость и здоровье. Выискивала на блюде самые лакомые кусочки, клала на и без того переполненную тарелку мужа. Такая знакомая Анна, кокетливый поворот головы, небрежные взгляды из под ресниц, сверкающие глаза, но было что то такое в ее уверенном очаровании, что напоминало мне ту, которая сидела в этом кресле раньше и тоже делала вид, что не замечает, как ее муж поглядывает на других женщин.
После ужина король объявил, что будет занят делами, – мы все знали, какие это дела, бражничать с горсткой приближенных.
– Мне лучше побыть с ним, – предупредил Георг. – А ты оставайся с ней после того, как выпьет зелье.
– Я останусь у нее на ночь. Старуха сказала – ее будет ужасно тошнить.
Он кивнул, нахмурился и вышел вместе с королем.
Анна велела передать придворным дамам, что у нее разболелась голова и она ляжет пораньше. Когда я ушла, они сидели как обычно, шили рубашки для бедных, работали не покладая рук, но я знала – стоит двери за нами закрыться, как начнутся нескончаемые потоки сплетен и разговоров.
Анна переоделась на ночь, протянула мне частую гребенку:
– Может, хоть чем полезным займешься, пока мы ждем.
Я поставила пузырек на стол.
– Налей мне.
Что то в этом стеклянном пузырьке со стеклянной же притертой пробкой меня ужасно пугало.
– Нет. Это твое дело, сама и наливай.
Она передернула плечами, как игрок, поднимающий ставку, когда в кармане пусто, и вылила питье в золотую чашу. Подняла в насмешливом тосте. Откинула голову. Выпила. Я видела, горло сжалось, три глотка прошли вниз. Отшвырнула чашу, улыбнулась мне вызывающей, злой усмешкой:
– Дело сделано. Теперь молись, чтобы пошло легко.
Мы ждали, я расчесывала ей волосы, скоро она сказала:
– Давай ложиться спать, я ничего не чувствую.
Мы забрались в постель, вместе, как в те далекие дни, проснулись на рассвете, по прежнему ничего, ни тошноты, ни боли.
– Не работает, – усмехнулась она.
Я все еще глупо надеялась, а вдруг ребеночек там удержится, вдруг он живой, хрупкий, маленький, но живой, несмотря на зелье.
– Я пойду к себе, если я тебе не нужна.
– Ясно, хочешь побыстрее забраться в постель к сэру Пустое Место. Чтобы тебя там хорошенько продрали?
Я ответила не сразу. Мне ли не знать этого тона, нет на свете ничего приятнее – в голосе сестры звучит зависть.
– Зато ты королева.
– Ага. А ты – леди Пустое Место.
Я улыбнулась.
– И до смерти тому рада. – Я выскользнула за дверь – последнее слово осталось за мной.
День идет, а ничего не происходит. Мы с Георгом глядим на Анну, будто она наше любимое дитятко. Она бледна, жалуется на жару – и впрямь: середина июля – однако более ничего. Король с утра занят делами, принимает просителей, все торопятся подать свои жалобы сейчас, пока двор еще не отправился в путешествие.
– Ничего? – спрашиваю я Анну.
Она переодевается к обеду.
– Ничего. Придется тебе к ней завтра сходить опять.
Около полуночи Анна уже в кровати, теперь я могу пойти к себе. Уильям дремлет, дожидаясь меня, но стоит мне войти, встает, помогает мне расшнуроваться – заботливый и нежный словно послушная служанка. Я улыбаюсь – у него такое серьезное лицо, он сосредоточенно возится с завязками, стаскивает с меня широкую юбку, я постанываю от удовольствия, когда он массирует мне спину там, где корсаж больно впивается в кожу.
– Так лучше?
– Когда я с тобой, всегда лучше.
Он берет меня за руку, ведет к постели. Я снимаю нижнюю юбку, забираюсь под простыни. Мгновение – и худое жилистое тело рядом со мной, теплое, обволакивающее. Его запах будоражит мои чувства, от прикосновения обнаженных ног к бедрам все во мне загорается, какое удовольствие – его грудь касается моих сосков. Губы сами раскрываются навстречу поцелую.
Мы проснулись в два часа ночи, еще совсем темно. В дверь кто то тихонько скребется. Уильям вскочил, кинжал в руке.
– Кто там?
– Георг. Мне нужна Мария.
Муж тихонько выругался, набросил плащ на голое тело, кинул мне нижнюю рубашку, открыл дверь:
– Королева?
Георг покачал головой. Не может он посвящать чужого человека в семейные дела. Не глядя на Уильяма, кивнул мне:
– Пошли, Мария.
Уильям отступил, как же ему тяжело выносить, что брат может мне приказать вот так вылезти среди ночи из супружеского ложа. Я натянула рубашку, выбралась из кровати, потянулась за корсажем и юбкой.
– Некогда, – сердито буркнул брат. – Пошли уже.
– Она никуда не пойдет – полуголая. – В голосе Уильяма несгибаемая решимость.
Георг взглянул на свирепое лицо Уильяма. Улыбнулся чарующей болейновской улыбкой:
– Ей пора на работу. Семейное дело. Не задерживай ее, Уильям. Я за ней пригляжу, все будет в порядке. Но нам надо спешить.
Уильям стянул с себя плащ, укутал мне плечи, нежно поцеловал в лоб. Но я уже в дверях, Георг схватил меня за руку, потащил, бегом, в спальню Анны.
Она на полу у камина, обняла себя, будто пытается согреться. Рядом с ней кучка простыней в кровавых пятнах. Когда дверь открылась, она взглянула на нас из под путаных прядей волос, отвела взгляд, ничего не сказала.
– Анна, – шепнула я.
Подошла, села на пол рядом с ней. Нежно обняла окоченевшие плечи. Она не прильнула ко мне, но и не отстранилась. Тело словно застыло – деревяшка, да и только. Я посмотрела на пугающий маленький сверток:
– Ребеночек?
– Почти без боли, – сказала сквозь зубы. – Ужасно быстро, минута – и все. В животе что то повернулось, как будто мне приспичило. Я встала с кровати, села на горшок. И все было кончено в мгновенье ока. Мертвое. Крови почти не было. Наверно, месяц назад умерло. Столько времени пропало. Все это – только время потеряла.
Я повернулась к Георгу.
– Тебе надо от этого избавится.
– Как? – Он был в ужасе.
– Похорони его. Как нибудь избавься. Ничего такого не произошло. Ничего вообще не было, ничего.
Анна запустила бледные пальцы в волосы, потянула с силой.
– Да, ничего не было. – Голос безжизненный. – Как в прошлый раз. Как в следующий раз. Ничего и никогда.
Георг подошел к сверточку, отпрянул, не может взять его в руки.
– Возьму плащ.
Я кивнула в сторону больших сундуков, стоящих вдоль стены. Он открыл один. Сладкий запах лаванды и сухих трав наполнил комнату. Брат вытащил темный плащ.
– Не этот, – махнула рукой Анна. – Этот настоящим горностаем подбит.
Георг застыл, пораженный таким неподобающим случаю высказыванием, но покорно взял другой плащ, набросил его на маленький сверток на полу. Такой маленький, что, даже завернутый в плащ, он терялся под мышкой у брата.
– Не знаю даже, где копать, – тихонько прошептал он мне, не спуская глаз с Анны.
Она все тянула сама себя за волосы, словно проверяя – жива ли еще.
– Спроси Уильяма. – Благодарение Господу, у нас есть помощник. – Он сообразит.
– Никто знать не должен, – простонала Анна.
– Иди, – подтолкнула я Георга.
Он вышел из комнаты со свертком под мышкой, будто завернул книгу в плащ, чтобы от сырости уберечь.
Дверь захлопнулась, я занялась Анной. Перестелила постель – простыни заляпаны кровью. Сняла с нее грязную ночную рубашку. Порвала белье на куски, спалила в камине. Вытащила свежую сорочку, уложила сестру в кровать, накрыла одеялом. Бледная как смерть, зубы стучат. Какая же она крошечная, словно усохшая под этими толстыми, искусно расшитыми покрывалами, за роскошным пологом королевской кровати.
– Давай подогрею тебе пряного вина.
В комнате, смежной со спальней, стоит большой кувшин, остается только сунуть туда раскаленную кочергу. Я плеснула немного бренди, налила питье в золотую чашу. Подержала сестру за плечи, пока та пила. Она больше не дрожит, но смертная бледность не проходит.
– Спи, – приказала я. – Я побуду с тобой.
Влезла под одеяло рядом с ней. Обняла, пусть согреется. Животик теперь плоский, тело такое маленькое, как у ребенка. Ночная рубашка на моем плече намокла, Анна беззвучно рыдает, слезы струятся из под закрытых век.
– Спи, – безнадежно повторила я. – Больше нам нечего делать. Спи, Анна.
Она не открыла глаз.
– Сплю, – шепнула в ответ. – И Бога молю больше никогда не проснуться.
Конечно, утром она проснулась. Проснулась, приказала сделать ванну и чтобы вода была погорячей, будто хотела заживо свариться, только бы не чувствовать этой непереносимой боли в сердце и во всем теле. Стояла в ванне, неистово терла себя мочалкой, а потом легла в мыльную пену, приказала служанке подбавить еще кипятку. И еще. Король прислал сказать, что будет на заутрене, она обещала присоединиться к нему за завтраком – она слушает мессу у себя. Велела мне взять мыло и мочалку и тереть ей спину до красноты. Вымыла голову, заколола волосы на затылке, а сама снова легла в ванну. Кожа уже пылает, нет, приказала добавить еще горячей воды, а потом принести согретую простыню, чтобы вытереться.
Теперь сидит у камина, сушит волосы. Велела горничной разложить лучшие платья, выбирает, какое надеть сегодня, а какие взять с собой в путешествие. Я остаюсь в комнате, молча слежу за ней, пытаясь понять, к чему это крещение в кипятке, зачем такой парад роскошных платьев. Служанки помогают ей одеться, туго шнуруют, так чтобы из выреза платья дразнили соблазнительные округлости грудей. Чепец не скрывает блестящих черных волос, удлиненные пальцы гнутся под тяжестью колец, любимая золотая подвеска с буквой „Б“ – Болейн. Перед тем как выйти из комнаты, помедлила перед зеркалом, бросила своему отражению знакомую соблазнительную полуулыбку.
– Как ты себя чувствуешь? – Я наконец напомнила о своем присутствии.
Обернулась, алый шелк платья завился вокруг лодыжек, бриллианты в перстнях блеснули огнем.
– Bien sur! Отлично, как всегда. А ты сомневалась?
– Конечно нет. – Я попятилась, выходя из комнаты. Не от почтения к королеве, как ей бы того хотелось, просто не могу больше всего этого выносить. Ненавижу Анну, когда она вот такая каменная и сверкающая. Смотрю на нее, а самой поскорее хочется вернуться к Уильяму – его ласковой нежности, миру, где все просто и ясно.
Я знала, где искать мужа, – он, как всегда, прогуливался у реки с малюткой на руках.
– Отправил кормилицу позавтракать, – протянул мне малышку. Я ткнулась носом в ее мягкую макушку, щекой почувствовала бьющуюся жилку. Вдохнула сладкий младенческий запах, закрыла глаза от удовольствия. Уильям обнял меня, прижал к себе.
Я замерла на мгновенье, нет ничего приятнее прикосновения мужа, тепла дочкиного тельца, над головой – крики чаек и летнее солнышко. Тропинка идет вдоль реки, мы прогуливаемся взад вперед.
– Как сегодня королева?
– Будто ничего не случилось. Этого будем и держаться – ничего не случилось.
Он кивнул, начал задумчиво:
– Хочу кое что спросить, ты только не обижайся.
– И что же это?
– Что с ней такое? Почему не может доносить ребенка?
– Она же родила Елизавету.
– А с тех пор?
Я искоса взглянула на мужа:
– Давай договаривай.
– Каждому бы такая мысль в голову пришла, знай он то, что я знаю.
– Ну говори уж! – В моем голосе появились резкие нотки.
– Сама знаешь.
– Нет, ты скажи.
Он мрачно хмыкнул.
– Не смотри на меня так, словно ты – твой дядюшка, у меня уже душа в пятки ушла.
Я расхохоталась, покачала головой:
– Ну вот, больше не смотрю. Что у тебя на уме? Что бы люди сказали? А то пытаешься рот раскрыть, да никак выговорить не можешь.
– Люди бы сказали, что у нее грех на душе, ведовство, сделка с дьяволом. Не сердись, дорогая, ты бы и сама так подумала. Может, ей на исповедь пойти или в паломничество – грех замолить, совесть очистить. Не знаю, почем мне знать. Я и знать не хочу. Но она, похоже, что то ужасное совершила.
Я резко повернулась, пошла прочь. Уильям догнал меня.
– Ты сама, наверно…
– Никогда, – решительно мотнула головой. – Знать не знаю, ведать не ведаю, что она сделала, чтобы стать королевой. Не представляю, как ей своего добиться – родить мальчика. Не знаю и знать не хочу.
Мы шли в молчании, Уильям поглядывал на меня.
– Если у нее своего сына не будет, ей понадобится твой. – Он знал, я думаю о том же.
– И то правда, – горестно шепнула я и сильнее прижала малышку к себе.
Через неделю двор отправился в путешествие, а мне разрешили поехать повидаться с детьми. В суете и суматохе больших сборов я стараюсь быть поосторожней – словно в посудной лавке танцую, вдруг у королевы опять переменится настроение.
Но удача меня не оставила, я не успела ничем прогневать Анну. Мы с Уильямом махали на прощание королевскому поезду, двор отправлялся на юг – в роскошные дворцы и уютные городки Суссекса, Гемпшира, Уилтшира и Дорсета. Анна в роскошном, белом с золотом наряде, рядом Генрих – все еще красавец король, особенно верхом на могучем жеребце. Анна на своей кобыле скачет прямо рядом с ним, как тогда – всего два, три, четыре лета тому назад, когда он ее добивался, а она пыталась ухватить золотой приз – королевскую корону.
Она все еще может заставить его слушать, может его рассмешить. Все еще скачет во главе двора словно девочка, решившая прокатиться в солнечный денек. Никто не знает, чего ей это стоит – мчаться без устали, бросать королю остроты, махать поселянам, собирающимся по обеим сторонам дороги – из любопытства, не от любви. Никому и в голову не приходит, как тяжело ей это дается.
Уильям и я машем, покуда они не скрываются вдали, потом возвращаемся во дворец забрать дочку и кормилицу. Десятки тележек и повозок с королевским добром выезжают на дорогу. Теперь наш черед, на юг, в Кент, в Гевер, к нашему лету с детьми.
Как же я ждала этой минуты, сколько о ней молилась весь год! Благодарение Богу, до Кента сплетни не доходят, так что дети не знают обо всех наших семейных передрягах. Мне разрешили послать им письмо, где сообщалось, что я вышла замуж за Уильяма и ожидаю ребенка. Им сообщили, что родилась девочка, что у них теперь есть сестричка. Оба горят нетерпением увидеть меня и маленькую сестричку, а мне не терпится обнять их.
Я вижу – они на мосту, ждут нашего появления. Мы уже в парке, Екатерина толкает Генриха, оба несутся нам навстречу, девочка высоко задирает юбку, чтобы не мешала бежать, длинноногий мальчик легко ее обгоняет. Я спрыгиваю с лошади, ловлю обоих в свои объятья. Они прижимаются ко мне. Обнимают крепко крепко, не оторвешь.
Как же оба выросли! До чего же быстро они растут в мое отсутствие. Генрих мне уже по плечо, наверно, будет высоким, крепко сложенным, как папаша. Екатерина, еще год другой – и девица, высокая, как брат, привлекательная. Болейновские карие глаза и лукавая улыбка. Отстранила дочку от себя. Поставила рядом – получше рассмотреть. Фигурка уже принимает женственные очертания, в глазах – ожидание взрослой жизни, надежда, доверие.
– Екатерина, становишься новой болейновской красавицей, – говорю я, и девочка, густо покраснев, снова прячется у меня в объятьях.
Уильям спешивается, обнимает Генриха, замирает почтительно перед Екатериной.
– Похоже, тебе уже пора целовать ручки.
Она смеется, крепко его обнимает:
– Я так рада, что вы поженились. Как прикажешь тебя теперь величать – отец?
– Да. – Голос твердый, словно дело давно решенное. – Зови отцом, а иногда можешь сэром.
Она только хихикает:
– А где девочка?
Я подошла к кормилице, ехавшей на муле, взяла у нее из рук младенца:
– Вот она. Твоя сестричка.
Екатерина берет ее на руки и тут же принимается ворковать над малышкой. Генрих склоняется над ними, откидывает покрывальце, смотрит на крохотное личико:
– Какая маленькая!
– Она быстро вырастет. Родилась и того меньше.
– А она часто плачет?
– Не слишком, – улыбаюсь я. – Не то что ты. Ты был настоящим плаксой.
– Правда? – До чего же хороша открытая мальчишеская улыбка.
– Чистая правда.
– Он и сейчас плакса! – Чего еще ждать от старшей сестры?
– Вовсе нет, – возражает мальчик. – Матушка и… отец, что же вы стоите? Обед уже почти готов. Мы не знали точно, когда вы приедете.
Уильям обнимает паренька за плечи, идет к дому.
– Давай расскажи про учебу. Говорят, тебя учат монахи цистерцианцы? Занимаешься греческим или только латынью?
– Можно я ее понесу? – спрашивает Екатерина.
– Хоть весь день с ней играй, – разрешаю я. – Няне нужно чуть чуть отдохнуть.
– А она скоро проснется? – Екатерина глаз не сводит с малютки.
– Скоро. Тогда увидишь ее глазки. Красивые, темно синие. Может, она даже соизволит тебе улыбнуться.

0

25

Осень 1535

Осенью я получила от Анны только одно письмо:

Дорогая сестрица! Мы охотимся, особенно в почете соколиная охота, и добыча неплохая. Король много времени проводит в седле и даже купил по дешевке нового жеребца. Получили немало удовольствия, остановившись у Сеймуров в Вулфхолле. Джейн разыгрывала гостеприимную хозяйку, вежливая, сил нет, так бы и убила. Прогуливалась с королем по саду, показывала лекарственные растения – бедных лечить, хвасталась вышивками и ручными голубями. У них даже рыба в пруду приплывает кормиться из рук. Джейн день деньской сидит на кухне, следит, как отцу готовят обед, думает – все, что женщине надо, так это быть служанкой при мужчине. Само очарование – мочи нет. Король вокруг нее увивается словно мальчишка школьник. Можешь себе представить, меня этим не купишь, но я продолжаю улыбаться, я то знаю – козырный туз у меня, не в рукаве, в животе.
Благодарение Богу, на этот раз все благополучно. Пишу тебе из Винчестера, а потом мы едем в Виндзор, приезжай к нам туда.
Ты мне там будешь нужна. Следующей весной родится ребенок, и все будет в порядке. Не говори никому – даже Уильяму. Надо хранить молчание как можно дольше, кабы опять чего не случилось. Только Георг знает, и теперь ты. Я ничего не скажу королю, буду ждать третьего месяца. На этот раз, похоже, младенец растет крепкий. Молись за меня.
Анна

Я нащупала в кармане четки, от всего сердца шепчу молитву – пусть на этот раз ей удастся доносить и пусть это будет мальчик. Еще одного выкидыша нам не пережить, кто нибудь да обнаружит тайну, уничтожит нашу удачу. А то и сама Анна ненароком оступится, не сможет удержаться на тернистом пути непоколебимого честолюбия, доходящей до сумасшествия погони за успехом.
Я смотрела, как служанка укладывает мои наряды – пора возвращаться в Виндзор. В дверь тихо постучали, вошла Екатерина.
Я приветствовала дочь улыбкой, она села рядом, смотрит на застежки туфель, явно хочет что то сказать.
– В чем дело? Скажи мне, Кэт, не давись словами.
Она подняла голову:
– Я хочу тебя кое о чем попросить.
– Конечно, дорогая.
– Я знаю, Генрих останется с другими мальчиками в школе у цистерцианцев, пока королева не прикажет ему быть при дворе.
– Да, – процедила сквозь зубы.
– Можно мне поехать с тобой? Мне уже почти двенадцать.
– Тебе только одиннадцать.
– Почти двенадцать. Сколько тебе было, когда ты из Гевера уехала?
– Четыре. – Я скривила губы. – От этого и пытаюсь тебя уберечь. Я плакала каждую ночь, пока мне не исполнилось пять.
– Но мне уже почти двенадцать.
– Ты права. – До чего же она настойчива! – Поедешь со мной. Я за тобой там присмотрю. Может, Анна возьмет тебя придворной дамой. И Уильям тоже будет за тобой присматривать.
Я подумала о всевозрастающем распутстве двора, о том, что новая болейновская девчонка привлечет к себе всеобщее внимание. Хрупкая красота моей дочери в безопасности в Гевере, чего не скажешь о королевском дворе.
– Наверно, уже пора. Но надо спросить разрешения дядюшки Говарда. Если он позволит, поедешь на следующей неделе вместе с нами.
Лицо просияло, захлопала в ладоши.
– А новые платья у меня будут?
– Наверно.
– А новая лошадка? Придется же ездить на охоту?
– Четыре новых платья, новая лошадь. – Я загибала пальцы. – Что еще?
– Чепец и плащ, я из старых уже выросла.
– Хорошо, чепец, плащ.
– Это все. – Она дышать не могла от восторга.
– Ничего, справимся, – пообещала я. – Но помни, мисс Екатерина, двор не такое уж милое местечко для юной девицы, особенно хорошенькой юной особы. Надеюсь, ты будешь слушаться, никаких ухаживаний, любовных писем. Если что, немедленно говори мне. Не желаю, чтобы ты оказалась при дворе с разбитым сердечком.
– Нет, нет! – Она танцевала по комнате как дворцовый шут. – Конечно нет. Я буду слушаться. Ты только скажи, я все сделаю. И наверно меня там вообще никто не заметит.
Юбка вьется вокруг колен, тоненькая фигурка, копна волос.
– Не беспокойся, заметят, – угрюмо усмехнулась я. – Они тебя заметят, дочурка.

Зима 1536

Никогда еще я так приятно не проводила двенадцать дней после Рождества. Анна ждет ребенка, поэтому излучает здоровье и уверенность. Уильям, теперь уже признанный муж, рядом, малышка в колыбели, красавица дочь при дворе, Генрих приехал на рождественские каникулы – Анна, опекунша, разрешила. Усаживаясь в двенадцатую ночь за обед в главной зале, вижу сестру на английском троне и всю семью за лучшим столом.
Начинаются танцы.
– Ты просто сияешь, – говорит Уильям, занимая место напротив меня.
– Отчего же не сиять? Наконец то Болейны получили все, что хотели, могут чуть чуть расслабиться.
Он смотрит на Анну, ведущую дам в замысловатой фигуре танца, тихонько спрашивает:
– Она беременна?
– Да, – шепчу я в ответ. – Как ты догадался?
– По глазам. К тому же только в это время она способна быть вежливой с Джейн Сеймур.
Не могу сдержать смешок. Джейн, бледная невинность в кремово желтом платье, стоит опустив глаза долу в кругу танцующих, ожидает своей очереди. Делает шаг вперед, в центр круга. Король пожирает ее глазами как кусок марципанового пирога с глазурью.
– Сущий ангел, – замечает Уильям.
– Змея она напудренная – вот кто, – решительно возражаю я. – Перестань таращиться, я этого не потерплю.
– Анна же терпит, – говорит он вызывающе.
– Поверь мне, она этого не допустит.
– Она зарывается, – заявляет Уильям. – В один прекрасный день он устанет от скандалов, и девушка вроде Джейн Сеймур покажется тихой гаванью.
Качаю головой:
– Она в неделю его уморит – от скуки помрет. Он король, любит охоту, поединки, развлечения. Только мы – девушки из семьи Говард – способны принимать во всем этом участие. Не веришь – посмотри сам.
Уильям переводит взгляд с Анны на Мадж Шелтон, потом на меня и наконец на Екатерину Кэри, мою прелестную дочурку. Она сидит, смотрит на танцующих, поворот головы – точь в точь зеркальное отражение кокетливой позы Анны.
Мой муж улыбается:
– Я поступил мудро – сорвал самый пышный цветок. Мне досталась лучшая из сестер Болейн.
На следующее утро мы с Екатериной и Анной сидим в покоях королевы. Анна заставила придворных дам вышивать престольную пелену, это напомнило мне времена королевы Екатерины – бесконечное вышивание голубого неба, растянувшееся, казалось, на целую вечность, а ведь тем временем решалась ее судьба. Екатерине, как самой младшей и скромной из придворных дам, позволено лишь подрубать огромный прямоугольник материи, в то время как остальные дамы, стоя на коленях или придвинув табуреты, трудятся над центральной частью. Их болтовня подобна летнему воркованию голубей, лишь голос Джейн Паркер звучит не в лад. Анна, с иголкой в руках, откинувшись в кресле, слушает музыку. У меня тоже нет охоты вышивать, сидя у окна, всматриваюсь в застывший от холода сад.
Громкий стук, дверь распахивается. Входит дядюшка, ищет глазами Анну. Она поднимается на ноги.
– В чем дело? – спрашивает без церемоний.
– Королева умерла.
Он в таком волнении, что забывает – ее надо называть вдовствующей принцессой.
– Умерла?
Дядя кивает. Анна заливается краской, лицо расплывается в улыбке.
– Слава Богу, – произносит она просто. – Наконец то все кончено.
– Господи, благослови и помилуй ее, – шепчет Джейн Сеймур.
Темные глаза Анны вспыхивают от гнева.
– И помилуй вас, Джейн Сеймур, раз вы забыли, что вдовствующая принцесса бросила вызов королю, заманила брата своего мужа в капкан фальшивого брака, принесла ему немало горя и боли.
Но Джейн не дрогнула.
– Мы обе служили ей, – мягко напоминает она. – Королева была доброй женщиной и милостивой госпожой. Конечно, я говорю: „Господи, благослови ее“. С вашего позволения, я покину вас и помолюсь за нее.
Казалось, Анна не разрешит. Но, поймав жадный взгляд Джейн Паркер, сестра вспоминает – не пройдет и пары часов, как двор будет во всех подробностях обсуждать малейший скандал.
– Конечно идите, – произносит она почти ласково. – Кто еще пойдет к мессе вместе с Джейн, а кто со мной к королю – праздновать?
Выбор сделать нетрудно. Джейн уходит одна, а мы отправляемся через главную залу к королю.
Он приветствует Анну радостным воплем, обнимает, целует. Можно подумать, он никогда не был рыцарем Верное Сердце для своей королевы Екатерины. Можно подумать, не стало его злейшего врага, а не женщины, двадцать семь лет преданно любившей его, умершей с его именем на устах. Он зовет распорядителя увеселений – поскорее устроить праздник с пиром, с танцами. Английский двор веселится – женщина, не сделавшая ничего плохого, умерла в одиночестве, разлученная с дочерью, отвергнутая мужем. Анна и Генрих одеваются в желтое – радостный, солнечный цвет. В Испании это траурный королевский цвет, хорошая получилась шутка – послы могут доложить императору о двусмысленном оскорблении.
Я не сумела выдавить улыбку, глядя, как Генрих и Анна празднуют победу. Повернулась, пошла к дверям. Кто то ухватил меня за локоть – дядюшка.
– Ты останешься!
– Это низость.
– Да, возможно. Но ты останешься.
Попыталась ускользнуть, но он держит крепко.
– Она была врагом твоей сестры и нас всех. Она чуть не свалила нас, чуть не победила.
– И было бы справедливо! Мы оба знаем.
Улыбается от души. Его развлекает мое негодование.
– Справедливо или нет, она мертва, а твоя сестра стала королевой, этого никто отрицать не может. Испания не нападет, Папа отменит отлучение от церкви. Возможно, она была права, но ее правота умерла вместе с ней. Если Анна родит сына, мы получим все. Так что останься и смотри повеселей.
Я покорно остаюсь стоять рядом с ним. Анна и Генрих отошли к окну, говорят о чем то. Сблизили головы, быстрое журчание их речи предупреждает любого – вот величайшие заговорщики на свете. Даже Джейн Сеймур поняла бы – ей не разрушить это единство. Когда королю нужен ум, такой же быстрый и такой же неразборчивый в средствах, как у него, он идет к Анне. Пусть Джейн молится за королеву, Анна будет плясать на ее могиле.
Придворные, предоставленные сами себе, разбиваются на группки и парочки, судачат о кончине королевы. Уильям оглядывает комнату, замечает – я стою с унылым видом возле дяди, подходит предъявить свои права.
– Она остается здесь, – заявляет дядя. – Мы должны держаться вместе.
– Она поступит так, как сочтет нужным, – возражает Уильям. – Не стану ей указывать.
Дядя поднимает бровь:
– Что за редкостная жена!
– Как раз такая мне подходит. – Уильям смотрит на меня. – Ты уходишь или хочешь остаться?
– Пожалуй, останусь. – Мне не хочется спорить. – Но танцевать не буду. Это неуважение к ее памяти, не хочу в этом участвовать.
Появляется Джейн Паркер, заглядывает Уильяму через плечо:
– Говорят, ее отравили. Вдовствующую принцессу. Умерла внезапно, в страшных мучениях, ей что то подсыпали в пищу. Как вы думаете, кто мог такое сделать?
Старательно отводим глаза от королевской четы – кто больше них выиграл от смерти Екатерины?
– Это бесстыдная ложь. На твоем месте я не стал бы ее повторять, – советует дядюшка.
– Но весь двор только об этом и говорит, – оправдывается она. – Все спрашивают – если ее отравили, то кто?
– Так отвечай: ее вовсе не отравили, она умерла от тоски, слишком много тосковала. Полагаю, женщина может умереть и от клеветы, особенно если порочит могущественную семью.
– Это и моя семья, – напоминает Джейн.
– Совсем забыл, – отвечает дядя. – Ты так редко бываешь с Георгом, от тебя так мало проку, я иногда даже забываю, что ты наша родственница.
Одно мгновенье она выдерживает его взгляд, потом опускает глаза.
– Я бы и рада больше бывать с Георгом, но он вечно пропадает у сестры, – заявляет невозмутимо.
– У Марии? – делано удивляется дядюшка.
Джейн вскидывает голову:
– У королевы. Они неразлучны.
– Он понимает – надо быть полезным королеве, надо быть полезным семье. Ты тоже могла бы быть всецело в распоряжении королевы, да и в распоряжении мужа.
– Сомневаюсь, что ему вообще нужна женщина, – взрывается Джейн. – Кроме королевы, разумеется. Вечно он то с ней, то с сэром Франциском.
Я так и застыла, даже на Уильяма не осмеливаюсь взглянуть.
– Твой долг – быть рядом с мужем, нужна ты ему или нет, – спокойно отвечает дядя.
Боюсь, она начнет спорить, но Джейн только хитренько улыбается и отходит.
Анна позвала меня к себе за час до обеда. Заметила – я не переоделась в желтое к празднику.
– Тебе лучше поторопиться!
– Я не иду.
Думала, начнет требовать, но Анна предпочла уклониться от ссоры.
– Ладно, только объяви, что нездорова. Не желаю лишних вопросов.
Полюбовалась на свое отражение в зеркале.
– Можешь мне объяснить, почему я поправляюсь быстрее, чем с предыдущими? Значит, ребенок лучше растет, правда? Значит, он крепкий?
– Конечно, – успокоила я. – Ты хорошо выглядишь.
Она уселась перед зеркалом.
– Расчеши меня. Никто не делает этого лучше.
Сняла с Анны желтый чепчик, оттянула назад густые блестящие волосы. Взяла одну из ее серебряных щеток, потом другую, словно лошадь чищу.
Анна откинула голову в ленивом наслаждении.
– Он будет крепким. Никто не знает, как был зачат этот ребенок, Мария. И никто никогда не узнает.
Мои руки вдруг отяжелели, стали неловкими. В голове промелькнуло – колдуньи, заклятья, чем еще она воспользовалась?
– Он будет величайшим принцем, которого знавала Англия, – продолжала Анна тихонько. – Потому что я дошла до врат ада, чтобы заполучить его. Ты никогда не узнаешь.
– Так и не говори, – попросила я малодушно.
Она рассмеялась:
– О да! Подбери юбки, чтобы не выпачкаться в грязи, сестренка. Ради Англии я отважилась на такое, что тебе и не снилось.
Заставила себя снова взяться за щетку, успокаивающе приговариваю:
– Уверена, ты совершенно права.
Несколько минут она сидела спокойно, потом открыла глаза и удивленно произнесла:
– Мария, наконец то!
– Что?
– Ребенок! Он только что шевельнулся.
– Где, покажи!
Она нетерпеливо шлепнула рукой по тугому корсажу.
– Вот здесь! Прямо здесь! – Она затихла, лицо сияет, раньше я никогда ее такой не видела. – Снова! Как легкое трепетание. Это мой ребенок, он шевелится. Хвала Господу, я жду ребенка, живого ребенка!
Она вскочила, волосы в беспорядке падают на плечи.
– Беги скажи Георгу!
Даже зная их близость, я удивилась:
– Георгу?
– Я имела в виду королю, – поспешно поправилась Анна. – Приведи его сюда.
Я побежала в королевские покои. Его одевают к обеду, в спальне с полдюжины кавалеров. Прямо в дверях я нырнула в реверансе, он просиял от удовольствия при виде меня:
– Это же другая Болейн! Та, у которой хороший характер!
По комнате прокатились смешки.
– Королева умоляет вас, сэр, тотчас прийти к ней. У нее хорошая новость, которую она не может скрывать ни минуты.
Рыжеватые брови приподнялись. Вид у него поистине величественный.
– Она посылает вас, словно пажа, привести меня как щенка?
Я снова сделала реверанс.
– Сэр, ради такой новости я готова бежать со всех ног, а вы, зная, в чем дело, пошли бы на свист.
За моей спиной раздался ропот, но король уже накинул золотистую мантию, разгладил обшлага из меха горностая.
– Ведите, леди Мария. Щенок готов идти на свист. За вами – куда угодно.
Легонько коснулась его протянутой руки, он притянул меня ближе, я не противилась.
– Замужество идет вам, Мария, – шепнул он доверительно, пока мы спускались по лестнице, половина придворных – за нами. – Вы прелестны, как в те времена, когда были моей маленькой возлюбленной.
Чем сильнее он ластится, тем больше я настораживаюсь.
– Это дело давнее, – отвечаю осторожно. – Зато ваше величие с тех пор по меньшей мере удвоилось.
Как только у меня вырвались эти слова, прокляла себя за глупость. Хотела сказать: он стал могущественнее, прекраснее, а получилось – какая же я идиотка, – что он стал в два раза толще (чудовищная, но правда).
Он так и застыл, не дойдя трех ступенек до конца лестницы. Я глаз не смела поднять, чуть на колени не упала со страха. Хоть весь свет обойди, среди придворных дам не найдешь более неловкой, с моей страстью говорить комплименты и полным неумением делать это как следует.
Раздался громовой рев, я взглянула на короля и, к неимоверному облегчению, увидела – он хохочет.
– Леди Мария, вы что, совсем разум потеряли? – осведомился он.
Я тоже начала смеяться:
– Похоже на то, ваше величество. Я имела в виду, тогда вы были моложе, я была девчонкой, зато теперь вы король среди принцев, а получилось…
Мои слова заглушил новый раскат хохота. Придворные позади нас вытянули шеи, наклонились, желая понять, что развеселило короля, почему я краснею от стыда и смеюсь одновременно.
Генрих обхватил меня за талию, крепко обнял.
– Мария, я вас обожаю! Вы лучшая из Болейнов, никто не может так рассмешить. Ведите меня скорей к жене, а то вы можете сказать совершенно страшные вещи, и придется отрубить вам голову.
Я выскользнула из его жестких объятий, повела дальше, на половину королевы, придворные – за нами. Анна все еще во внутренних покоях, я постучала в дверь и объявила о приходе короля. Она стоит с распущенными волосами, держа чепец в руках, лицо сияет удивительным светом.
Генрих входит, я закрываю за ним дверь, встаю перед ней – никто не сможет подойти ближе и подслушать. Это величайший миг в жизни Анны, пусть сполна насладится им. Пусть скажет королю, что беременна и в первый раз после Елизаветы ребенок шевельнулся у нее в животе.
Входит Уильям, видит меня перед дверью, проталкивается через толпу придворных.
– Стоишь на страже? Руки в боки, прямо как торговка, защищающая свое ведро с рыбой.
– Она сейчас рассказывает королю, что беременна. Имеет право обойтись наконец без этой проклятой Сеймур.
Появляется Георг:
– Что рассказывает?
– Ребенок шевельнулся. – Я улыбаюсь брату, предвкушая его радость. – Она сразу же послала меня за королем.
Вместо радости вижу что то другое, на его лицо набегает тень. Георг всегда так выглядит, если сделал что то дурное. Знаю я его виноватый взгляд. Что то мелькнуло в его глазах и исчезло, я даже не уверена, было ли на самом деле, но теперь я знаю, совершенно точно знаю – его совесть нечиста, путешествие ко вратам ада, дабы зачать наследника для английского трона, они совершили вместе.
– Господи, что такое? Что вы оба наделали?
Пустая придворная улыбка.
– Ничего, ничего! Какое счастье! Какие дни! Екатерина мертва, а новый принц жив. Vivat, Болейны!
Уильям не может сдержать улыбку.
– Твои родственники всегда поражают меня своим умением воспринимать любое событие в свете собственных интересов, – учтиво замечает он.
– Имеешь в виду веселье по случаю смерти королевы?
– Вдовствующей принцессы, – одновременно поправляем мы с Уильямом.
– Ага, именно ее, – ухмыляется Георг. – Конечно мы рады. Твой изъян, Уильям, – отсутствие честолюбия. Ты не понимаешь, в жизни есть только одна цель.
– Какая же? – интересуется мой муж.
– Всего и побольше, – просто отвечает брат. – И чем больше, тем лучше.
Весь мрачный холодный январь мы с сестрой провели вместе – читали, играли в карты, слушали музыку. Георг все время подле Анны, как любящий муж, – подает питье, подсовывает подушку под спину, она просто расцветает от его внимания. У нее также появилась слабость к Екатерине, и я имела возможность наблюдать, как моя дочь, подражая манерам придворных дам, грациозно сдает карты или перебирает струны лютни.
– Вижу, растет настоящая Болейн! – Анна одобрительно смотрит на Екатерину. – Слава Богу, у нее мой нос, не твой.
– Я каждую ночь благодарю Бога за это. – Сарказм всегда ускользает от Анны.
– Мы должны подыскать ей хорошую партию. Она же моя племянница, и король проявит интерес.
– Не хочу пока выдавать ее замуж, тем более против воли.
– Она же Болейн, ее брак совершится по выбору семьи.
– Она – моя дочь, и ее не продадут тому, кто даст лучшую цену. Ты можешь обручить Елизавету в колыбели, это твое право, в один прекрасный день она станет принцессой, но мои дети будут детьми, пока сами не захотят вступить в брак.
Анна кивнула, пусть будет так.
– Твой сыночек по прежнему принадлежит мне, – заметила, чтобы сравнять счет.
– Никогда не забуду, – стиснула зубы, но голос звучит спокойно.
Погода держалась ясная. Каждое утро подмораживало, гончие хорошо брали след и гнали оленя через парк и дальше, по полям. Лошадям приходилось тяжелее. Генрих менял коня дважды, трижды в день, парясь под толстым плащом в ожидании конюха со свежей охотничьей лошадью в поводу. Он скакал как юноша, потому что снова ощущал себя молодым – будущий отец сына от прелестной жены. Екатерина умерла, словно ее никогда и не было, Анна ждет ребенка, вернулась его вера в себя. Бог улыбается Генриху, и он верит – так и должно быть. В стране царит мир. Теперь, когда королева умерла, не будет угрозы испанского вторжения. Результат – лучшее доказательство. Раз в стране мир и Анна беременна – значит, Бог против Папы и императора Испании. Самонадеянно считая, что Бог на его стороне, Генрих совершенно счастлив.

0

26

Анна тоже довольна. Мир принадлежит ей, как никогда раньше. Екатерина, соперница, теневая королева, омрачавшая ее путь к трону, наконец мертва. Дочь Екатерины, которая угрожала правам ее детей на трон, теперь вынуждена признать поражение, занять второе место. Елизавете присягнули на верность все мужчины, женщины и дети в стране, те же, кто отказался, – в Тауэре или кончили жизнь на плахе. И самое лучшее – Анна носит под сердцем крепкого, быстро растущего ребенка.
Генрих объявил – состоится рыцарский турнир, каждый, кто считает себя мужчиной, должен, взяв коня и оружие, принять вызов. Генрих сам решил сражаться, вновь обретенная молодость и самоуверенность толкают его бросить вызов всем и каждому. Уильям, без конца жалуясь на дороговизну, одолжил доспехи у другого бедного рыцаря и выступил в первый день турнира, больше заботясь о коне, чем о победе. Он удержался в седле, но противник без труда был признан победителем.
– Помоги мне Боже, я вышла замуж за труса! – говорю я.
Уильям подходит к нашему шатру. Впереди, под навесом, сидит Анна, закутанные в меха дамы стоят позади.
– Видит Бог, ты права. Зато моя охотничья лошадь не получила ни царапины, а это куда важнее, чем считаться героем.
– Ты простой человек. – Я нежно улыбаюсь ему.
Обнимает меня за талию, притягивает к себе, целует украдкой.
– У меня заурядные вкусы – люблю жену, люблю мир и покой, люблю свою ферму, а самый лучший обед для меня – кусок хлеба с ломтиком бекона.
Прижимаюсь ближе, шепчу:
– Хочешь уехать домой?
– Только вместе с тобой, – мирно отвечает Уильям. – Она родит и отпустит тебя.
Генрих выступал в первый день и добился победы. На второй день Анне с утра нездоровилось, поэтому она решила сойти вниз только в полдень. Мне она велела не отходить от нее, часть придворных дам тоже осталась, а другие отправились смотреть турнир. Дамы в ярких платьях, некоторые джентльмены – уже в доспехах.
– Георг позаботится об этой Сеймур, – заявила Анна, глядя в окно.
– Король будет думать только о поединке, – успокоила я. – Он больше всего на свете любит выигрывать.
Утро мы провели мирно. Снова разложили престольную пелену, я взялась за большую, скучную полоску травы, Анна вышивает покров Богородицы. Между нами простирается длиннющий кусок, еще ждущий своего часа, – святые попадают на небеса, черти низвергаются в ад. Вдруг за окном шум – всадник галопом проскакал к замку.
– Что там? – Анна подняла голову от вышивания. Встав на колени на скамью под окном, я выглянула наружу:
– Кто то несется как сумасшедший. Въехал на конюшенный двор. Интересно зачем…
Я прикусила язык. Две крепкие лошади вывозят из конюшенного двора королевские носилки.
– Что там? – спросила Анна у меня за спиной.
– Ничего. – Я вспомнила о ее ребенке. – Ровным счетом ничего.
Она поднялась с кресла, встала у меня за спиной, но носилки уже исчезли из виду.
– Кто то прискакал в конюшню, наверно, конь короля потерял подкову. Ты же знаешь, он терпеть не может остаться без лошади хоть на миг.
Она кивнула, но осталась наблюдать за дорогой, опираясь о мое плечо.
– Там дядя Говард!
Впереди – болейновский штандарт, с дядюшкой группка людей, они подъезжают к замку, скрываются на конюшенном дворе.
Анна возвращается в кресло. Немного погодя мы слышим – хлопает входная дверь, шаги на лестнице, входит дядя. Анна поднимает голову, смотрит вопрошающе. Он отвешивает поклон. Что то мне не нравится – обычно он не кланяется Анне так низко. Анна вскакивает на ноги, вышивание соскальзывает с колен на пол, одной рукой она зажимает рот, другая – на распущенном корсаже.
– Дядя?
– С сожалением сообщаю вам, его величество упал с коня.
– Он ранен?
– Серьезно ранен.
Анна побелела и чуть не упала.
– Нам надо приготовиться, – сурово произносит дядя.
Усаживаю Анну, обращаюсь к дядюшке:
– Приготовиться к чему?
– Если он умрет, необходимо защитить Лондон и Северную Англию. Анне надо написать обращение. Она станет регентшей, пока мы не учредим совет. Я буду ее представлять.
– Умрет? – повторяет Анна.
– Если он умрет, нам придется объединять страну. Ребенок у тебя в утробе еще не скоро станет мужчиной. Надо разработать план. Мы должны быть готовы защитить страну. Если Генрих умрет…
– Умрет? – вновь спрашивает Анна.
Дядя Говард глядит на меня:
– Сестра объяснит тебе, нельзя терять времени. Надо защитить Англию.
Анна совсем потеряла голову, сейчас от нее не больше толку, чем от ее мужа. Она не может вообразить мир, где его нет.
Она не способна ни подчиниться дядиным требованиям, ни защитить страну, где больше не правит король.
– Я все сделаю сама, – вмешиваюсь я. – Составлю и подпишу. Не надо приставать к ней, дядя Говард. Она не должна волноваться, ей нужно думать о ребенке. У меня похожий почерк, наши письма путали и раньше. Я напишу и подпишу.
Он явно обрадовался. Что одна сестра Болейн, что другая. Придвигает табурет к письменному столу. Коротко бросает:
– Начнем. „Да будет вам известно…“
Анна полулежит в кресле, глаз не сводит с окна, одна рука на животе, другая зажимает рот. Носилки не показываются, значит, с королем неладно. Если человек просто ушибся, его сразу несут домой, если он близок к смерти, с ним обращаются осторожнее. Пока Анна, не отрываясь, смотрит в сторону конюшен, я начинаю понимать – вся надежность нашего существования, вся наша безопасность исчезают на глазах. Если король умрет, нам конец. Страну растащат на куски, каждый лорд будет драться только ради своей собственной выгоды. Так было перед тем, как отец Генриха объединил страну – Йорк против Ланкастера и каждый за себя. Дикая страна, где каждое графство принадлежит своему владельцу и никто не подчиняется законному королю.
Анна оборачивается, видит мое лицо, пораженное ужасом, наклоняется над своим требованием о регентстве при малолетней дочери Елизавете.
– Он умрет? – спрашивает она.
Подхожу к ней, беру ее холодные руки в свои.
– Бог даст, не умрет.
Его принесли наконец. Носилки движутся медленно, словно гроб. Георг в головах, Уильям и остальная ярко одетая турнирная компания в испуганном молчании бредут позади.
Анна со стоном оседает на пол, платье задирается. Одна из служанок подхватывает ее, мы относим ее в спальню, укладываем в постель, посылаем пажа за пряным вином, за врачом. Я расшнуровываю ее, ощупываю живот, беззвучно шепчу молитву – лишь бы это не повредило ребенку.
Появляется моя мать с вином, Анна, бледная как смерть, делает попытку сесть.
– Лежи смирно. Хочешь все испортить?
– Как Генрих?
– Очнулся, – лжет мать. – Он сильно расшибся, но сейчас все в порядке.
Краешком глаза вижу – дядя перекрестился, прошептал слова молитвы. Первый раз вижу, как этот суровый человек просит о помощи. Моя дочь Екатерина заглядывает в дверь, мать подзывает ее, вручает кубок с вином – смачивать Анне губы.
– Идем закончим письмо, – просит вполголоса дядя. – Это сейчас самое важное.
Бросаю долгий взгляд на сестру, возвращаюсь в приемную, снова берусь за перо. Мы составляем три письма – в Сити, в Северную Англию, в парламент, я подписываю все три – Анна, королева Англии. Появляется врач, парочка аптекарей. Опустив голову, в рушащемся мире, я искушаю судьбу – подписываюсь за королеву Англии.
Распахивается дверь, с ошеломленным видом входит Георг:
– Как Анна?
– В обмороке. А король?
– Бредит. Не понимает, где он. Зовет Екатерину.
– Екатерину? – подхватывает дядюшка. – Зовет ее?
– Не знает, где он. Думает, его вышибли из седла на каком то давнишнем поединке.
– Идите оба к нему, – велит дядя. – Заставьте его замолчать. Король не должен упоминать ее имя. Если услышат, как он зовет Екатерину на смертном одре, трон перейдет к Марии, а не к Елизавете.
Георг кивает, ведет меня в большую залу. Короля не решились нести наверх, опасаясь споткнуться на лестнице. Он грузен, да и не лежит спокойно. Носилки поставили на два сдвинутых стола, король мечется, ворочается с боку на бок, непрерывно двигается. Мы минуем кружок испуганных придворных, подходим к королю. Голубые глаза останавливаются на мне, он меня узнал.
– Мария, я упал. – Голос жалобный, как у ребенка.
– Бедняжка. – Я придвигаюсь ближе, беру его руку, прижимаю к груди. – Где болит?
– Везде. – Он снова закрывает глаза.
Врач вырастает у меня за спиной, шепчет:
– Спросите, может ли он двигать ногами, пальцами, чувствует ли свое тело.
– Можете пошевелить ногой, Генрих?
Мы оба видим, как дергаются его башмаки.
– Да.
– А пальцами?
Его рука крепче сжимает мою.
– Да.
– Вы чувствуете боль внутри, мой дорогой? Живот болит?
Он трясет головой:
– Везде болит.
Смотрю на врача.
– Ему надо поставить пиявки, – заявляет он.
– Но вы даже не знаете, где рана!
– У него может быть внутреннее кровотечение.
– Хочу спать, – чуть слышно говорит Генрих. – Не уходи, Мария.
Отворачиваюсь от врача, вглядываюсь королю в лицо. Сейчас, вялый, неподвижный, он выглядит гораздо моложе, я почти верю – это тот самый юный принц, которого я обожала. Он лежит на спине, не так видна полнота щек, красивая линия бровей не изменилась. Только он сможет сохранить Англию единой. Без него мы все погибнем, не только Говарды и мы, Болейны, погибнут все мужчины, женщины, дети в каждом городе, в каждом селении, во всей стране. Больше никому не удержать лордов, они вцепятся в корону. Четверо наследников могут претендовать на престол – принцесса Мария, моя племянница Елизавета, мой сын Генрих и бастард Генрих Фицрой. В церкви и так волнения, император Испании и король Франции получат папский рескрипт – навести в Англии порядок, и мы от них никогда не избавимся.
– Думаете, после сна вам станет лучше?
Открывает глаза, улыбается, слабым голосом отвечает:
– Да.
– Полежите спокойно, пока вас отнесут в постель?
Кивает:
– Только держи меня за руку.
Оборачиваюсь к врачу:
– Так и сделаем? Отнесем в постель, пусть отдохнет?
Он в ужасе. В его руках судьба Англии.
– Пожалуй, – произносит он неуверенно.
– Здесь ему не уснуть, – замечаю я.
Георг выбирает с полдюжины крепких мужчин, расставляет вокруг носилок.
– Держи его за руку, Мария, пусть лежит спокойно. Поднимайте, когда я дам сигнал, идите по лестнице, на первой площадке сделаем остановку. Раз, два, три, вперед!
Нелегко поднять носилки и держать их ровно. Я иду рядом, король сжимает мне руку. Носильщики движутся в ногу, шаркающим шагом поднимаются по лестнице. Кто то успевает забежать вперед, распахнуть двойные двери королевских покоев, потом дверь в спальню. Носилки резко ставят на кровать, король стонет от неожиданной боли. Новая задача – переложить его в постель. Нечего делать – двое мужчин влезают на кровать, один берется за плечи, другой – за ноги, остальные выдергивают из под короля носилки.
От такого грубого обращения врача передергивает, я понимаю – если у короля действительно внутреннее кровотечение, мы можем запросто его убить. Он стонет от боли, неужели это предсмертный хрип, неужели мы виноваты? Нет, открывает глаза, смотрит на меня:
– Екатерина?
Кто то суеверно охает. Беспомощно смотрю на Георга.
– Вон, – бросает брат. – Все вон.
Сэр Франциск Уэстон подходит к нему, что то шепчет на ухо. Георг внимательно слушает, благодарно касается его руки.
– Королева приказала оставить его величество наедине с врачами. Пусть возле него побудут его дорогая свояченица Мария и я, – громко объявляет Георг. – Остальные – ждите снаружи.
Все неохотно выходят. Слышу, как за дверями дядюшка громогласно объявляет – если король не сможет выполнять свои обязанности, Анна становится регентшей при Елизавете. Никому не надо напоминать – каждый из них принес присягу на верность принцессе Елизавете, единственной избранной и законной наследнице.
– Екатерина? – снова зовет Генрих, глядя на меня.
– Это я, Мария, – мягко возражаю я. – Мария Болейн, а теперь Мария Стаффорд.
Дрожащими руками берет он мою руку и подносит к губам.
– Любовь моя, – говорит он нежно, и никто из нас не знает, кого из многочисленных возлюбленных он имеет в виду – королеву, любившую его до самой смерти, королеву, полумертвую от страха за него, или меня, девушку, которую он любил когда то.
– Хотите спать? – спрашиваю озабоченно.
Туманный взгляд, как у пьяного.
– Спать, спать, – бормочет он.
– Я буду рядом.
Георг подвигает стул, я сажусь, не выпуская руки короля.
– Моли Бога, чтобы он проснулся! – Георг смотрит на восковое лицо короля, на его дрожащие веки.
– Аминь, – отвечаю я. – Аминь.
Мы просидели с ним весь день – врачи в ногах постели, мы с братом в головах, отец и мать поминутно входят и выходят, только дяди нет – плетет где то интриги.
Генрих вспотел, врач собрался сменить одеяло, но вдруг застыл на месте. На толстой икре, куда Генрих давным давно был ранен на поединке, расплывается отвратительное темное пятно крови и гноя. Не залеченная как следует рана открылась опять.
– Необходимо поставить пиявки, они высосут яд.
– Я не выдержу, – дрожащим голосом признаюсь брату.
– Посиди у окна, только не падай в обморок, – грубо отвечает он. – Позову, как только закончат, и ты снова сможешь быть рядом.
Присела на скамью под окном, решила ни за что не оборачиваться, постаралась не вслушиваться в звяканье кувшинов – вот к ноге короля прикладывают черных пиявок, они сосут кровь из раскрытой раны.
– Вернись, посиди с ним, ничего страшного не видно, – позвал Георг.
Я вернулась на место, но снова отошла, когда раскормленных, превратившихся в черные слизистые шарики пиявок отрывали от раны.
Я поглаживала его руку, нежно, как гладят больную собаку. Вдруг он сжал мои пальцы, открыл глаза, взгляд наконец осмысленный.
– Кровь Христова, все болит!
– Вы упали с лошади.
Интересно, он понимает, где находится?
– Помню. Но как я попал во дворец?
– Мы вас принесли. – Георг выступил вперед. – Вы просили Марию посидеть с вами.
Снисходительная улыбка.
– Я?
– Вы были не в себе, бредили. Слава Богу, вы очнулись.
– Надо послать весточку королеве. – Георг приказал одному из стражников сообщить ей, что король пришел в себя.
– Пришлось вам попотеть, – сказал со смехом король, но как только попытался пошевельнуться, сморщился от боли. – Смерть Господня, моя нога!
– Открылась старая рана, пришлось поставить пиявки.
– А, пиявки. Надо сделать припарки, Екатерина знает, позовите ее… – Он закусил губу. – Ну, кого нибудь, кто умеет делать припарки. Господи, кто нибудь же знает способ.
Помолчал минуту.
– Принесите вина!
Подбежал паж с вином, Георг поднес кубок к губам короля. Король выпил, лицо порозовело, он снова обратил внимание на меня. Спросил с любопытством:
– Кто начал первым? Сеймуры, Говарды, Перси? Кто собрался придержать мой трон для дочери, а себя объявить регентом до ее совершеннолетия?
Георг слишком хорошо знает короля, теперь не время для смехотворной откровенности.
– Весь двор на коленях молится о вашем выздоровлении, никто ни о чем другом и не думает.
Генрих кивает, не веря ни единому слову.
– Пойду сообщу придворным. Мы отслужим благодарственную мессу. Как же мы испугались!
– Еще вина! – Генрих мрачен. – У меня болит каждая косточка.
– Мне уйти? – спросила я.
– Останься, – приказывает небрежно. – Подсуньте мне подушки под спину, спина затекает. Какой идиот так меня уложил?
Вспомнила, как мы переваливали его с носилок на кровать.
– Мы боялись вас потревожить.
– Растерялись, как наседки без петуха, – снисходительно заявляет он.
– Слава Богу, вы вернулись к нам.
– Да, Говардам и Болейнам не поздоровилось бы, умри я сегодня, – произнес он с мелочным удовольствием. – Вы нажили множество врагов, взбираясь наверх, они бы порадовались вашему падению.
– Мои мысли были только о вас, ваше величество.
– Что, посадят, согласно моему завещанию, на трон Елизавету? – добавил Генрих с неожиданной резкостью. – Можно предположить, Говарды поддержат одну из своих. А остальные?
Я встретила его взгляд:
– Откуда мне знать?
– Без меня, без наследного принца, клятву могут и не сдержать. Думаешь, сохранили бы верность принцессе?
Я покачала головой:
– Я не знаю. Не могу ничего сказать. Я все время была здесь, с вами.
– Вы сохраните верность Елизавете. Анна – регентша, за ее спиной – ваш дядюшка, так? Полноправный король Англии во всем, кроме имени. – Лицо потемнело. – Она должна была родить мне сына.
У него на висках вздулись вены, прижал руки к голове, будто хотел пальцами унять боль.
– Лягу снова. Вытащите эти проклятые подушки. Как болит голова, я почти ничего не вижу. Одна их говардовская девчонка на троне, другая – наследница, это не сулит ничего, кроме несчастий. На этот раз должен быть сын.
Открылась дверь, вошла Анна. По прежнему бледна. Медленно подошла к постели, взяла Генриха за руку. Его полные боли глаза внимательно изучают ее лицо.
– Я думала, вы умрете, – говорит она напрямик.
– И что бы вы стали делать?
– Сделала бы все, что в моих силах, как королева Англии, – отвечает она, кладя руку на живот.
Его большая рука ложится поверх.
– Здесь должен быть сын. – В его голосе не хватает теплоты. – Думаю, как королеве Англии, вам мало что удастся. Чтобы удержать страну, нужен мальчик, принцесса Елизавета и ваш интриган дядюшка – совсем не то, что я хотел бы оставить после своей смерти.
– Поклянитесь, что больше не будете участвовать в турнирах, – страстно молит она.
Он отворачивается.
– Оставьте меня в покое со своими клятвами и обещаниями. Видит Бог, когда я расстался с королевой, надеялся на что нибудь получше этого.
У них никогда еще не было такой гнетущей ссоры. Анна даже не спорит. Оба бледны как привидения, чуть живы от своих собственных страхов. К чему может привести воссоединение влюбленных, только напомнить, как хрупка их власть в стране. Анна опустилась в реверансе перед тяжелым телом на кровати и вышла из комнаты. Она шла медленно, будто несла тяжелое бремя, задержалась у двери.
Я наблюдала. Анна вскинула голову, губы изогнулись в улыбке, плечи выпрямились, она собралась, как танцор при звуках музыки. Кивнула стражнику, тот распахнул двери, она вышла в гул голосов, чтобы сказать придворным – благодарение Богу, королю лучше, он смеется и шутит над своим падением, снова будет участвовать в турнире, как только сможет, и тогда то уж мы повеселимся.
Генрих кажется спокойным и задумчивым, оправляется от падения. Боль стала предупреждением – он стареет. Из раны сочится кровь пополам с гноем, приходится все время носить тугую повязку, а садясь, класть ногу на скамеечку. Это унизительно – ведь он так гордится своими сильными ногами, крепкой посадкой. Теперь он хромает, толстый бинт уродует икру, но хуже всего запах – от него несет, как из курятника. Генрих, золотой принц Англии, признанный во всей Европе красавец, ощущает приближение старости. Вот кто он теперь – старая, больная, грязная, вонючая обезьяна.
Анне этого было не понять.
– Побойтесь Бога, дорогой супруг, вы спаслись, чего еще?
– Мы оба спаслись. Что вы без меня?
– Я бы справилась.
– Не сомневаюсь. Я еще остыть не успею, а ваша родня уже усядется на мое место.
Ей бы придержать язычок, но она привыкла с ним спорить.
– Хотите меня оскорбить? Обвиняете мою семью в отсутствии преданности?
– Говарды в первую очередь преданы сами себе, а лишь во вторую – королю.
Я заметила – сэр Джон Сеймур поднял голову, на губах таинственная улыбка.
– Мои родственники костьми лягут ради вас, – возразила Анна.
– И вы, и ваша сестрица, конечно, лягут, – быстрый как молния, вставил королевский шут.
Раздался взрыв хохота. Я залилась краской. Уильям потянулся к отсутствующему мечу. Но обижаться на шута бессмысленно – особенно если сам король смеется.
Генрих протянул руку, весело похлопал Анну по животу:
– И не зря!
Она раздраженно отбросила его руку. Он застыл, хорошее настроение сразу угасло.
– Я не лошадь, чтобы меня щупать, – бросила Анна.
– Будь у меня кобыла с вашим характером, я скормил бы ее собакам, – холодно возразил король.
– Норовистую лошадь нужно уметь объездить, – с вызовом произнесла она.
Мы ждали обычной бурной реакции. Долгую минуту король молчал, улыбка Анны становилась все более вымученной.
– Не все лошади того стоят, – ответил Генрих едва слышно.
Только несколько человек, те, что сидели поближе, разобрали его слова. Анна побелела, но в то же мгновенье вскинула голову и рассмеялась, будто король произнес что то невероятно остроумное. Окружающие опустили головы, каждый сделал вид, будто занят разговором с соседями по столу. Ее взгляд скользнул мимо меня к Георгу, их глаза встретились осязаемо, как рукопожатие.
– Еще вина, дорогой муж? – предложила Анна.
Голос не дрожит. Один из придворных выступил вперед, налил королю и королеве вина, обед начался.
Генрих мрачен. Его не веселят ни танцы, ни музыка, хотя ест и пьет он еще больше обычного. Он поднялся на ноги, морщась от боли, захромал по зале, говоря то с одним, то с другим, выслушал чью то просьбу, подошел к нашему столу, где сидели придворные дамы королевы, остановился между мной и Джейн Сеймур. Мы одновременно вскочили на ноги, но он смотрит только на нее. Потупив глаза, делает реверанс:
– Я устал, очень устал. Как бы хотелось очутиться в Вулфхолле, вы бы собрали для меня букет из трав.
– Я готова сделать все, чтобы ваше величество смогли отдохнуть и избавиться от боли, – произносит она со сладчайшей улыбкой.
Генрих, которого я знала, переспросил бы: „Действительно все?“ – радуясь вульгарной остроте. Но этот новый Генрих придвигает табурет, делает нам знак сесть подле него.
– Можно вылечить синяки и шишки, но не старость. Мне сорок пять, и я впервые чувствую свой возраст.
– Это из за падения. – Голос Джейн звучит мягко, утешительно, словно молоко капает в подойник. – Вы ушиблись, устали, вы изнурены заботами о безопасности королевства, ведь вы день и ночь думаете об этом.
– Кому я оставлю в наследство прекрасную страну? – скорбно говорит Генрих. Оба смотрят на королеву, Анна, вспыхнув от гнева, – на них.
– Хвала Господу, королева ждет сына.
– Помолитесь обо мне, Джейн, – просит он шепотом.
– Это мой долг – молиться о короле, – отвечает она с улыбкой.
– Вы будете молиться об мне сегодня ночью? – спрашивает он еще тише. – Когда я в страхе лежу без сна и каждая косточка ноет, приятно знать – вы молитесь обо мне.
– Хорошо, – говорит она просто. – Я словно буду рядом, моя рука у вас на лбу, вам будет легче заснуть.
Я прикусила губу. За соседним столом моя дочь Екатерина с округлившимися глазами пытается разгадать этот новый способ ухаживания под видом вкрадчивого благочестия.
С гримасой боли король встает.
– Руку! – бросает через плечо.
Полдюжины кавалеров бросаются вперед ради чести помочь его величеству вернуться на свое место на возвышении. Генрих отстраняет моего брата, выбирает брата Джейн. Анна, Георг и я молча следим за тем, как Сеймур усаживает короля на трон.
– Я убью ее, – мрачно произносит Анна.
Лежу на ее кровати, лениво опираясь на локоть, Георг примостился у камина, сама Анна сидит перед зеркалом, служанка расчесывает ей волосы.
– Могу сделать это за тебя, – говорю я. – А еще святую из себя строит.
– Она очень хороша, – рассудительно замечает Георг, словно хвалит искусного танцора. – Не то что вы. Все время жалеет его. Крайне соблазнительно.
– Паршивая девка, – цедит Анна сквозь зубы. Берет гребень из рук горничной. – Можешь идти.
Георг наливает всем еще по стакану вина.
– Мне тоже пора, – говорю я. – Уильям ждет.
– Останься, – властно заявляет Анна.
– Слушаюсь, ваше величество, – покорно отвечаю я.
Сестра предостерегающе смотрит на меня:
– Может, удалить эту тварь Сеймур от двора? Не переношу ее постоянное жеманство. Как она меня бесит!
– Лучше оставь ее в покое, – советует Георг. – Когда король поправится, он захочет чего нибудь поострее. И не дергай его. Он рассердился сегодня, но ты сама виновата.
– Не могу видеть его таким жалким. Он же не умер. Чего так страдать из за ерунды?
– Он напуган. И он уже не молод.
– Снова начнется это притворство – дам ей пощечину. Предостереги ее, Мария. Еще раз посмотрит на короля с этой своей улыбочкой, словно она сама Богоматерь, пусть пеняет на себя.
Соскальзываю с кровати.
– Ладно, скажу ей. Может быть, не дословно. Теперь я могу идти? Я устала.
– Иди уж, – раздраженно бросает Анна. – Ты то хоть останешься, Георг?
– Жена будет ворчать, – предупреждаю я. – Она уже жалуется на то, что ты все время здесь.
Думала, Анна не обратит внимания на мои слова, но нет, они обмениваются взглядами, Георг встает, собирается уходить.
– Неужели я вечно должна быть одна? – вопрошает Анна. – Гулять – одна, молиться – одна, в постель – одна.
Георг медлит, слыша такую неприкрытую мольбу.
– Ты сама захотела быть королевой, – говорю я твердо. – Я же предупреждала – радости это не принесет.
На следующее утро мы с Джейн Сеймур бок о бок идем на мессу. Дверь в королевскую часовню открыта, мы видим – Генрих сидит за столом, раненая нога на табурете, секретарь читает письма и подает на подпись. Джейн замедляет шаг, улыбается, он замечает ее, замирает с пером в руке, так что чернила успевают высохнуть.
Мы с Джейн стоим рядышком на коленях в часовне королевы, слушаем, как служат мессу в церкви под нами.
– Джейн, – окликаю я тихонько.
Открывает глаза, она сейчас далеко отсюда.
– Что, Мария? Прости, я молилась.
– Если ты не бросишь свои слащавые улыбочки, одна из нас, Болейнов, выцарапает тебе глазки.
Во время беременности у Анны вошло в привычку совершать прогулки по берегу реки – вверх, к лужайке для игры в шары, по тисовой аллее, мимо теннисных кортов и обратно во дворец. Мы с братом всегда сопровождали ее. Большинство дам, да и некоторые придворные тоже гуляли с нами, ведь король больше не охотился. Георг и сэр Франциск Уэстон обычно не отходили от Анны, развлекали ее, подавали руку на лестнице, а кто нибудь из нашего узкого круга, Генрих Норрис, сэр Томас Уайетт или Уильям, шел рядом со мной.

0

27

Однажды Анна утомилась и сократила прогулку. Мы вернулись во дворец – Анна под руку с братом, я – с Генрихом Норрисом. Стражники широко распахнули дверь в покои королевы, и перед нами, как в рамке, предстала живая картина – Джейн Сеймур на коленях у короля. Она вскочила, он тоже попытался встать на ноги, с независимым видом отряхивая одежду, но пошатнулся, вид у него был дурацкий. Анна налетела на них как ураган.
– Пошла вон, девка, – прикрикнула она на Джейн Сеймур.
Джейн сделала реверанс и исчезла. Георг попытался увлечь Анну во внутренние покои, но она набросилась на него:
– Что эта тварь делала у вас на коленях? Припарку изображала?
– Мы беседовали… – неуклюже оправдывался он.
– Она так тихо говорит, что необходимо совать вам язык прямо в ухо?
– Это не то, что вы думаете…
– Знаю я, что это! – заорала Анна. – И весь двор знает, всем выпало счастье наблюдать. Гулять вам трудно, устроились тут в свое удовольствие с маленькой хитренькой втирушей на коленях.
– Анна! – Все, кроме нее, услышали мольбу в голосе короля.
– Я этого не потерплю! Она покинет двор!
– Сеймуры верные друзья короны и добрые слуги, – высокопарно произнес Генрих. – Они останутся.
– Чем она лучше городской шлюхи? – бушевала Анна. – И мне она не друг. Не желаю терпеть ее среди своих дам.
– Она милая, чистая девушка, и она останется. Вы забываетесь, мадам.
– Имею я право выбрать придворных дам? Я королева, и это моя комната. Клянусь, не потерплю здесь тех, кто мне не нравится.
– Вам будут прислуживать те, кого я выберу. Я король.
– Не смейте мне приказывать! – Анна задохнулась, прижала руку к груди.
– Анна, – вмешалась я, – успокойся, пожалуйста.
Она меня даже не услышала.
– Я имею право приказывать кому угодно, – заявил Генрих. – Будете делать то, что я велю – я ваш муж и ваш король.
– Не дождетесь! – Она повернулась на каблуках и ринулась в спальню. Обернулась и крикнула через порог: – Вы мне не хозяин!
Нога болела, и он не принял вызов. Это и стало ее роковой ошибкой. Ему бы броситься за ней, повалить на кровать, как столько раз до этого, а он разозлился. Обиделся, вместо того, чтобы наслаждаться ее все еще юной, дерзкой красотой.
– Это вы шлюха, а вовсе не она. Думаете, я не помню, что вы вытворяли у меня на коленях? Джейн Сеймур не знает и половины ваших штучек, мадам! Французские фокусы, продажные хитрости. Меня это больше не увлекает, но я не позабыл ничего.
Двор испуганно затаил дыхание, мы с Георгом в ужасе переглянулись. Дверь в спальню с шумом захлопнулась, король гневно посмотрел на придворных. Мы с братом, вне себя от страха, ждали, что будет.
Он поднялся на ноги, скомандовал:
– Руку!
Сэр Джон Сеймур оттолкнул Георга. Опираясь на него, король медленно двинулся на свою половину, придворные – за ним. Горло у меня пересохло так, что я с трудом сглотнула.
Жена Георга, Джейн Паркер, подскочила ко мне:
– Какие это штучки она выделывала?
Яркая картинка мелькнула у меня в мозгу – я объясняю ей, чего можно добиться, если пустить в ход волосы, руки, рот. Мы с братом многому ее научили. В Европе он знался с французскими, испанскими, английскими продажными женщинами, да и я, живя с одним и соблазняя другого, кое что понимала. Мы объясняли Анне, как угодить Генриху, а ведь многое из того, что нравится мужчинам, церковь запрещает. Учили ее долгим, томным ласкам, учили приподнимать подол сорочки, раздеваться медленно, шаг за шагом – пусть поглядит, что у нее там. Учили пускать, когда надо, в дело язык, объясняли, как будить его воображение, какие слова нашептывать. Мы преподали Анне уроки продажной любви, а теперь ее этим попрекают. Я знала – брат вспоминает то же самое.
– Боже упаси, Джейн, – произносит он устало. – Король в гневе может сказать что угодно. Что она такого могла сделать? Ласки, поцелуи, обычные супружеские глупости, как у всех.
Помолчал, поправился:
– Только не у нас, конечно. Тебя же не очень хочется целовать, не так ли?
Она вздрогнула, как от удара, прошипела:
– Ты вообще женщину не поцелуешь, если она тебе не сестра.
Я оставила Анну в покое на полчаса, потом постучалась и скользнула в спальню. Захлопнула дверь перед носом у любопытных дам, огляделась. В комнате темно, зимой темнеет рано, свечи не зажжены, только отблески огня в камине на стенах и потолке. Она лежит ничком на постели, наверно, спит. Но вот подняла голову, темные глаза на бледном лице.
– Господи, как же он разозлился! – Голос охрип от рыданий.
– Сама напросилась, Анна.
– Что мне оставалось делать? Он оскорбил меня перед всем двором.
– Притвориться слепой. Отвернуться. Королева Екатерина всегда так делала.
– И проиграла. Пока она смотрела в другую сторону, я его заполучила. Скажи лучше, как мне его удержать.
Помолчали. Был только один ответ, всегда только один ответ, один и тот же ответ.
– Меня тошнит от злости, просто выворачивает.
– Постарайся успокоиться.
– Как я могу успокоиться, если везде Джейн Сеймур?
Я подошла к кровати, сняла с нее чепец.
– Надо переодеться. Спустишься к обеду, прекрасная, как всегда, все пройдет, все позабудется.
– Только не для меня, – уронила она с горечью – Я не забуду ничего.
– Просто веди себя как ни в чем не бывало, никто и не вспомнит, что он тебя оскорбил. Никто ничего не говорил, никто ничего не слышал.
– Он назвал меня шлюхой! – обиженно заявила Анна. – Этого не забудут.
– Все мы шлюхи по сравнению с Джейн, – бодро подтвердила я. – Ну и что с того? Ты его жена, разве не так? Ты носишь законного ребенка. В гневе он может обозвать тебя как угодно, ты легко вернешь его, когда он остынет. Верни его сегодня же.
Я позвала горничную, Анна стянула платье. Выбрала серебряно белое – она чиста, даже если перед всем двором ее назвали шлюхой. Лиф украшен жемчугом и бриллиантами, подол серебристой юбки еще и расшит серебром. Прикрыла темные волосы чепцом. Теперь она настоящая королева с головы до ног, без единого пятнышка, снежная королева.
– Очень хорошо, – одобрила я.
Анна устало улыбнулась:
– Я должна удерживать Генриха, и так до самой смерти. Что будет, когда я постарею, а вокруг меня по прежнему будут юные девицы? Что тогда?
Мне нечем было ее утешить.
– Давай думать о сегодняшнем дне. Зачем загадывать на годы? Когда у тебя родится сын, потом еще сыновья, можно будет не бояться старости.
Она положила руку на расшитый драгоценными камнями корсаж:
– Мой сыночек!
– Ты готова?
Она кивнула, пошла к дверям. Снова это движение – плечи назад, подбородок вверх, на губах улыбка. Горничная распахивает дверь, Анна, сияя как ангел, оказывается лицом к лицу со сплетниками, перемывающими ей косточки в ее собственной приемной.
Вижу – семейство явилось на подмогу, похоже, дядюшка услышал достаточно, чтобы испугаться. Тут и мать и отец. Удивительно – дядя в глубине комнаты дружески беседует с Джейн Сеймур. Георг подходит к Анне, берет ее руку. Гул нарастает – обсуждают ее прекрасное платье, ее дерзкую улыбку, группки беседующих распадаются, перемещаются, соединяются вновь. Сэр Уильям Брертон целует Анне руку, шепчет что то об ангеле, спустившемся на землю, Анна смеется, возражает – она лишь прибыла с визитом. Непристойные намеки почти забыты. Возле двери началась сутолока, неуклюже топая, вошел Генрих, на круглом лице новые морщинки боли. Уныло кивнул Анне:
– Добрый день, мадам. Позвольте проводить вас к столу.
– Разумеется, дорогой супруг. – Ее голос слаще меда. – Как я рада – ваше величество прекрасно выглядит.
Ее талант быстро переключаться всегда озадачивал Генриха. Вокруг – алчные лица придворных, а она в хорошем настроении?
– Вы уже успели поприветствовать сэра Джона Сеймура? – Король указывает на того, кому она меньше всего хотела оказать честь.
Ее улыбка становится еще шире.
– Добрый вечер, сэр Джон, – произносит она кротко, как его собственная дочь. – Надеюсь, не откажетесь принять от меня небольшой подарок?
Он смущенно кланяется:
– Сочту за честь, ваше величество.
– Это резной табурет из моих личных покоев. Изящная вещица из Франции. Думаю, вам понравится.
Он снова кланяется:
– Весьма признателен.
Анна искоса смотрит на короля, улыбается:
– Это, собственно, для вашей дочери, для Джейн. Чтобы ей было где сидеть. Пока у нее нет собственного места, ей приходится занимать мое.
Гробовая тишина. Наконец Генрих разражается хохотом, до придворных тоже доходит, комната сотрясается от смеха, шутка удалась. Продолжая смеяться, Генрих предлагает Анне руку, она шаловливо улыбается. Король ведет ее к двери, придворные привычно занимают места позади, и вдруг я слышу вздох, тихий шепот:
– Боже мой! Королева!
Георг проталкивается через толпу, хватает Анну за руку, оттаскивает от короля.
– Прошу прощения, ваше величество, королеве нехорошо, – поспешно произносит он, наклоняется, что то настойчиво шепчет ей в самое ухо.
На лицах придворных – жадное любопытство. Мне виден только ее профиль. Она бледнеет, бросается в спальню. Георг забегает вперед, открывает дверь, вталкивает сестру вовнутрь. Мельком я вижу ее со спины – по подолу платья расплывается кровавое пятно, алое на серебряно белом. Она теряет ребенка.
Кидаюсь за ней сквозь толпу. Мать – позади. Она захлопывает дверь, хотя придворные заглядывают внутрь, а король не может прийти в себя от внезапного исчезновения жены и всей ее семьи. Анна дергает себя за подол, старается рассмотреть пятно:
– Я ничего не чувствую.
– Схожу за врачом, – предлагает Георг.
– Никому ничего не говори, – предостерегает мать.
– Что толку, – вырывается у меня. – Все же видели, сам король видел.
– Может быть, обойдется. Анна, ляг.
Анна, белая как полотно, медленно идет к кровати.
– Я ничего не чувствую, – повторяет она.
– Тогда, может, ничего и не случилось. Просто маленькое пятно.
Мать велит горничным снять с Анны туфли и чулки. Ее поворачивают на бок, расшнуровывают корсаж, снимают роскошное белое платье с огромным алым пятном. Нижняя юбка намокла от крови. Я встречаюсь взглядом с матерью.
– Может, ничего и не случилось, – повторяет она неуверенно.
Подхожу к постели, беру Анну за руку. Пока она не будет лежать на смертном одре, мать до нее и пальцем не дотронется.
– Не бойся, – шепчу я.
– Теперь ничего не скроешь, – шепчет она в ответ. – Все видели.
Мы сделали все, что могли. Тепло к ногам, укрепляющее питье, еще одно укрепляющее питье, припарки, освященное одеяло, пиявки, еще тепло к ногам. Никакого толку. В полночь начались роды, настоящие мучительные роды. Она вцепилась в простыню, привязанную к столбикам кровати, стонала от боли, а ребенок рвался наружу. Около двух она резко вскрикнула, и ребенок вышел. Никто не смог бы его удержать. Принявшая его повитуха вскрикнула.
– Что там? – Анна, красная от напряжения, едва дышит, пот стекает по шее.
– Это чудовище, настоящее чудовище.
Анна в страхе выдохнула, я в суеверном ужасе отскочила от кровати. В окровавленных руках повитуха держит уродливого младенца с выпирающим, лишенным кожи позвоночником, с огромной головой, вдвое большей, чем тощее тельце.
С хриплым криком Анна отшатнулась от ребенка. Как испуганная кошка ринулась в изголовье кровати, оставляя кровавый след на простынях и подушках, прижалась к столбикам, протянула руки, отталкивая от себя страшную картину.
– Закрой его! – закричала я. – Убери немедленно!
Повитуха мрачно взглянула на Анну:
– Как вы ухитрились заполучить такое чудовище?
– Я не виновата! Я ничего не делала!
– Это не человеческое дитя, это дьявольское отродье.
– Я не виновата!
„Что за чепуха“, – хотела я сказать, но горло сжалось от страха.
– Прикрой же его наконец! – Я совсем потеряла голову. Моя мать отвернулась от кровати, быстро пошла к двери.
Лицо сурово, как у палача, отходящего от плахи в Зеленой башне.
– Мама! – хрипло позвала Анна.
Не оглянулась, не остановилась. Молча вышла из комнаты, закрыла за собой дверь.
„Это конец, – подумала я, – Анне конец“.
– Я не виновата, – повторила Анна.
Я вспомнила о ведьминском зелье, о ночи, когда она лежала в тайной комнате в золотой маске, похожей на птичий клюв. Подумала о путешествии к вратам ада и обратно, чтобы добыть этого ребенка для Англии.
– Я отправляюсь к королю, – объявила повитуха.
В один миг я преградила ей путь к двери.
– Зачем огорчать его величество? Ему ни к чему знать подробности, это наши женские секреты. Пусть все останется между нами, ты заслужишь благодарность королевы и мою тоже. Тебе хорошо заплатят за сегодняшнюю работу и за благоразумие. Я за этим прослежу, обещаю.
Она на меня даже не взглянула. Держала ужасный сверток, этот кошмар, завернутый в пеленки. На один страшный миг мне показалось – он шевелится, маленькая ручка с ободранной кожей отодвигает пеленку. Повитуха сунула ребенка мне под нос, я отшатнулась, она успела открыть дверь, но я вцепилась ей в руку:
– Клянусь, к королю ты не пойдешь!
– Разве вы не знаете? – Она говорила почти с жалостью. – Я же у него на службе. Он приставил меня к королеве – слушать и наблюдать. Еще с тех пор, как у нее первый раз не было месячных.
– Зачем?
– Потому что подозревал ее.
Голова закружилась, я положила руку на стену, чтобы не упасть.
– Подозревал? В чем?
Она пожала плечами.
– Что то с ней неладно, раз она не может выносить ребенка. – Она показала на мягкий комок тряпья. – Теперь он узнает.
Я облизнула пересохшие губы.
– Заплачу тебе, сколько захочешь, если унесешь это, а королю скажешь – она потеряла ребенка, но сможет зачать другого. Заплачу вдвое больше, чем он. Я Болейн, у нас есть и богатство и влияние. Будешь служить Говардам до самой смерти.
– Я исполню свой долг, – возразила повитуха. – Я так поступаю, потому что еще молоденькой девушкой дала торжественный обет Деве Марии никогда не изменять своей цели.
– Какая цель, какой долг? – Я ничего не понимала. – О чем ты вообще говоришь?
– Охота на ведьм, – ответила она просто.
Выскользнула за дверь с дьявольским младенцем в руках и исчезла.
Закрыла за ней дверь, задвинула засов. Решила никого не пускать в комнату, пока все тут не уберу, а сестра не будет готова бороться за свою жизнь.
– Что она сказала? – раздался голос Анны.
Белая, восковая кожа, стеклянные глаза. Она была где то далеко от этой душной спальни, от надвигающейся опасности.
– Ничего особенного.
– Что она сказала?
– Ничего. Почему ты не спишь?
– Никогда не поверю. – Голос ровный, словно она не со мной говорит, словно она на допросе. – Вы не заставите меня поверить. Я же не темная крестьянка, чтобы рыдать над реликвией, которая на самом деле щепка, вымазанная свиной кровью. Меня не заставишь свернуть с пути дурацкими страхами. Я умею думать и действовать, я изменю мир по своему желанию.
– Анна, что ты говоришь?
– Меня не запугаешь! – уверенно повторила она.
– Анна!
Она отвернулась к стене.
Когда она уснула, я приоткрыла дверь и позвала Мадж Шелтон – она тоже Говард, пусть посидит с Анной. Служанки унесли окровавленные простыни, постелили на пол свежие циновки. Снаружи, в приемной двор все еще дожидался новостей, полусонные дамы склонили головы на руки, кое кто играл в карты, чтобы скоротать время. Георг, подпирая стену, вполголоса беседовал с сэром Франциском, головы близко, как у любовников.
Уильям шагнул ко мне, взял за руку. Я помедлила, набираясь сил от его прикосновения.
– Все очень плохо. Нет времени рассказывать, надо найти дядю. Пойдем со мной.
Подскочил Георг:
– Ну как она?
– Ребенок умер.
Он побледнел как девушка, перекрестился.
– Где дядя? – Я оглянулась вокруг.
– Ждет новостей у себя в комнате, как все, кто не толпится здесь.
– Как королева? – спросил кто то из придворных. – Она потеряла ребенка?
Георг шагнул вперед.
– Королева уснула. Она отдыхает и приказала всем вам отправляться по постелям. Новости о ее состоянии услышите утром.
– Она потеряла ребенка? – спрашивали Георга, а смотрели на меня.
– Откуда мне знать?
Послышался недовольный, недоверчивый шепот.
– Наверно, он умер, – сказал кто то. – Что с ней неладно, почему она не может родить королю сына?
– Пора отсюда выбираться, – предложил Уильям Георгу. – Чем больше ты скажешь, тем хуже.
Муж с одной стороны, брат с другой, мы протолкались через толпу придворных, спустились по лестнице в покои дяди Говарда. Слуга в темной ливрее молча впустил нас. Дядя сидит за массивным столом, заваленным бумагами, свеча бросает на стены желтые блики.
При виде нас он велел слуге помешать огонь в камине, зажечь еще свечей.
– Что скажете?
– Анна родила мертвого ребенка.
Кивнул, на мрачном лице не отразилось ничего.
– Но есть кое что и похуже.
– Что?
– Младенец родился без кожи на спине и с непомерно большой головой. – Горло сжалось от отвращения, я крепче ухватилась за руку мужа. – Настоящее чудовище.
Снова кивнул, будто услышал самые обычные, совершенно его не касающиеся новости.
Со сдавленным воплем Георг ухватился за спинку стула. Дядя сделал вид, что ничего не замечает.
– Я пыталась остановить повитуху.
– Да?
– Она сказала, что ее нанял король.
– А!
– Я просила ее спрятать ребенка, предложила денег, но она возразила, что ее долг перед Девой Марией…
– Что?
– Охота на ведьм, – прошептала я.
Странное ощущение – пол начал уплывать у меня из под ног, звуки в комнате отдалились. Уильям усадил меня в кресло, поднес к губам стакан вина. Георг продолжал цепляться за спинку стула, его лицо еще белее моего.
Дядя даже не шевельнулся.
– Король нанял ее следить за Анной?
Глотнула еще вина, кивнула.
– Анна в большой опасности.
Долгое молчание.
– В опасности? – Георг смог наконец выпрямиться.
Дядя кивнул.
– Подозрительный муж – это всегда опасно, подозрительный король – еще опаснее.
– Она ни в чем не виновата! – твердо заявил Георг.
Взглянула на него краешком глаза – он пел ту же песню, что и Анна. И она клялась в своей невиновности, когда увидела чудовищного младенца, порожденного ее телом.
– Может, и так. – Дядя не стал спорить. – Но король думает иначе, значит, ей конец.
– Как нам ее защитить?
– Знаешь, Георг, – медленно произнес дядя, – в последний раз, когда мы с ней беседовали с глазу на глаз, она заявила – я могу убираться на все четыре стороны. Будь я проклят, если она не сказала, что достигла всего собственными усилиями и ничем мне не обязана, она даже грозила мне тюрьмой.
– Она Говард! – Я отодвинула вино.
Он склонил голову:
– Была Говард.
– Это же Анна! – воскликнула я. – Мы жизнь положили, чтобы посадить ее на трон.
– А где благодарность? Насколько я помню, тебя отправили в изгнание, ты и вернулась только потому, что ей понадобились твои услуги. Она слова за меня не замолвила перед королем, даже наоборот. Тебе сестра благоволит, Георг, но стал ли ты хоть на шиллинг богаче, с тех пор как она на троне? Она больше не просто любовница, а что от этого изменилось?
– При чем тут деньги, сейчас речь идет о жизни и смерти, – горячо возразил Георг.
– Роди она сына, ее положение было бы неуязвимым.
– Это он не может зачать сына! – заорал Георг. – Не мог с Екатериной, не может и с ней. Он почти бессилен! Вот почему она с ума сходила от страха…
Мертвая тишина.
– Бог тебя простит, Георг, зачем ты подвергаешь нас всех опасности? – холодно произнес дядя. – Такие речи – государственная измена. Я ничего не слышал, ты ничего не говорил. Теперь уходите.
Уильям помог мне встать, мы втроем медленно вышли из комнаты. На пороге Георг обернулся, хотел возразить, но дверь бесшумно закрылась у него перед носом, прежде чем он успел сказать хоть слово.
Анна проспала до полудня, у нее началась лихорадка. Я отправилась на поиски короля. Двор уже готовился к переезду в Гринвичский дворец, Генриху хотелось отдохнуть от суеты и суматохи, он играл в шары в парке. Вокруг фавориты, на первом месте, конечно, Сеймуры. Одно только радовало – Георг тоже там, прямо рядом с королем, чему то довольно улыбается, а дядюшка сидит на скамье для зрителей. Отец предложил королю пари, на весьма выгодных условиях, Генрих поспешил его принять. Я подождала, пока игроки покатили последние шары, а отец протянул королю пригоршню золотых монет – никак не меньше двадцати. Только тогда подошла поближе, опустилась в реверансе.
При виде меня король поморщился – ясно, ни одна из сестричек Болейн теперь не в почете.
– Леди Мария, – так и разит холодом.
– Ваше величество, я здесь по просьбе моей сестры, королевы.
Кивнул.
– Она просит задержаться на неделю с переездом в Гринвич, дать ей время оправиться.
– Слишком поздно, скажи ей, пусть приезжает, когда выздоровеет.
– Но укладывать вещи еще и не начали.
– Слишком поздно – для нее, – поправился он. Вокруг тут же поднялся шепот. – Слишком поздно для нее просить у меня милостей. Мне известно то, что мне известно.
Я помедлила. Как же мне хотелось взять его за шиворот, вытряхнуть из него этого толстого себялюбца. Моя сестра больна после этих кошмарных родов, а тут ее муж, играет в свое удовольствие в шары на солнышке, открыто предупреждает двор – больше эта женщина у меня не в почете.
– Тогда вы должны знать – ни она, ни я, никто из Говардов ни на миг не перестаем любить и почитать ваше величество.
Дядюшку даже передернуло, когда он услышал упоминание нашего семейства.
– Остается только надеяться – ваша верность не подвергнется испытанию. – До чего же неприятный у короля тон. Отвернулся от меня, поманил Джейн Сеймур. Глазки долу, вид скромненький, засеменила к нему.
– Прогуляетесь со мной? – Теперь голос такой сладенький.
Она присела в реверансе – я, мол, с удовольствием. Положила руку на расшитый драгоценными камнями рукав, и вот они уже идут по тропинке, остальные придворные, тоже парочками, за ними – на почтительном расстоянии.
Двор лихорадит от слухов, ни у меня, ни у Георга уже нет сил все отрицать. Раньше – скажи слово против Анны и можешь быть уверен – тебя скоро вздернут на веревке. Теперь песенки и шуточки, как она заигрывает со всеми мужчинами при дворе, а ребенка выносить не может.
– Почему Генрих их не остановит? – спрашиваю мужа. – У него на это власти хватило бы.
– Он теперь всякому позволяет о ней болтать, – качает головой Уильям. – Утверждают, она на все способна, только что дьяволу душу еще не продала.
– Идиоты! – кричу я.
Он берет меня за руки, нежно разжимает сжатые кулачки.
– Сама понимаешь, Мария, откуда тогда взяться младенцу чудовищу, если не от чудовищного союза. Она, должно быть, погрязла в грехах.
– Какого чудовищного союза? Ты что, тоже думаешь – она продала душу дьяволу?
– А как ты считаешь? Ни на минуту бы не задумалась, если бы получила за это сына.
Крыть нечем. Я взглянула прямо в карие глаза мужа. Боже, какой ужас!
– Ш ш ш. – Даже слово сказать страшно. – Думать об этом не хочу.
– А если она занялась колдовством – вот и родился урод?
– И что тогда?
– Тогда от нее можно избавиться.
Я натужно рассмеялась:
– Грустная шутка в грустные времена, Уильям.
– Это не шутка, женушка.
– Мне больше не вынести. – Я вдруг почувствовала – сыта по горло, до чего же все плохо вокруг. – Что с нами тогда станет?
Забыв о том, что мы в парке и весь двор может нас видеть, он обнял меня, крепко прижал, словно мы дома, в конюшенном дворе его маленькой фермы.
– Любовь моя, дорогая, – сказал нежно. – Она, верно, что то ужасное сделала, такого урода родить. И ты не знаешь что. Она тебе ничего не поручала? За повитухой сходить? Принести какое нибудь зелье?
– Ты сам… – начала я.
Он кивнул:
– Да, я похоронил мертвого младенца. Бога молю, чтобы все улеглось, тогда, может, никто не станет ни о чем спрашивать.
Только один раз королеву покинули в пустом дворце – королеву Екатерину, а Анна с королем весело носились по полям. И вот Генрих снова поступает так же. Анна, никем не замеченная, наблюдает из окна спальни, пристроившись на коленях в кресле – стоять еще нет сил, как король, а рядом с ним Джейн Сеймур, возглавляют королевский поезд, отправляясь в Гринвич, любимый дворец Генриха.
Веселые придворные следом за смеющимся королем и новой хорошенькой фавориткой, а среди них моя семья – отец, матушка, дядя, брат, показывающий ради удовольствия монарха фортели верховой езды. Мы с Уильямом чуть позади, скачем с детьми. Моя дочка тиха и задумчива, оглядывается на дворец, снова поднимает глаза на меня.
– Что с тобой? – спрашиваю я Екатерину.
– Нехорошо вот так, мы уезжаем, а королева остается.
– Она приедет попозже, когда поправится, – стараюсь я утешить девочку.
– Ты знаешь, у Джейн Сеймур во дворце в Гринвиче будут свои комнаты.
– Наверно, будет спать с другой девчонкой из их семейки, – возражаю я.
– Нет. – Ответ дочери краток. – Она сказала, король пообещал ей покои для нее одной, и фрейлин тоже пообещал. Чтобы никто не мешал ей музицировать.
Я сначала не поверила Екатерине, но дочка оказалась права. Прошел слух, сам секретарь Кромвель отказался от своих покоев, чтобы их могла занять Джейн – пусть дергает струны лютни, никого не беспокоя. Сказать по правде, покои секретаря соединялись небольшим коридорчиком с комнатами короля: Джейн удобно обосновалась в Гринвиче, как когда то до нее Анна–покои не хуже комнат королевы, свой собственный двор.
Когда двор устроился, представители семейства Сеймур стали собираться по вечерам – танцы и прочие развлечения – в новых, роскошных комнатах Джейн, придворные дамы королевы, пользуясь ее отсутствием, тоже не забывали посетить приемную новой фаворитки. Король был там все время, беседовал, читал, слушал музыку или стихи. Он нередко обедал с Джейн в ее комнатах, а бесчисленные Сеймуры смеялись его шуточкам и развлекали за карточным столом. Во время обедов в парадной зале он сажал ее рядом, и только пустой трон королевы напоминал – она где то там, одна в почти необитаемом дворце. Иногда я видела – Джейн наклоняется к королю, между ними – место Анны, и кажется – ее нет в природе и ничто не может остановить Джейн, она вот вот займет пустующее кресло.
Она все время оставалась нежной и ласковой – чистый сахар. Наверное, в детстве, там, в Уилтшире, сахарной свеклой перекормили. Хорошее настроение не изменяло ей ни на минуту, она с обожанием глядела на Генриха, капризничает ли он от того, что болит нога, или радуется как мальчишка, всеми признанный герой, уложивший на охоте оленя. Спокойная, набожная – он нередко заставал ее на молитвенной скамеечке, пальчики перебирают четки, глаза к небу – и всегда всегда сама скромность.
Ни за что не наденет французских чепцов в форме полумесяца, введенных в моду Анной после того, как она вернулась из Франции. Нет, на Джейн закрытые плоеные чепцы домиком, какие носила, бывало, королева Екатерина, – еще год назад любая дама, обрядившаяся в такой чепец, была бы признана всеми лишенной элегантности ханжой. Генрих нередко клялся и божился, что ненавидит испанский стиль, но этот суровый аскетизм только оттенял холодноватую красоту Джейн. Она носила чепец как монашеский убор – символ того, что земные соблазны ее не волнуют. И цвета подобраны умело – бледно голубой, нежно зеленый, желтовато кремовый, чистые, светлые, неброские тона.
Я поняла, что Джейн скоро займет место моей сестры, когда Мадж Шелтон, малышка Мадж, любительница пококетничать, и не только, не брезгующая грубым словцом, явилась к обеду в бледно голубом плоеном чепце домиком и в наглухо закрытом платье в тон, рукава французского покроя переделаны на английский манер. Двух дней не прошло, а придворные дамы уже облачились в чепцы домиком, все как одна скромницы – глазки опущены долу.
Анна приехала в феврале, прискакала с величайшей помпой – впереди королевский штандарт, позади штандарт с гербом семейства Болейн, в середине – вереница слуг в ливреях, всадники на конях. Мы с Георгом поджидали ее на ступенях, парадная дверь широко открыта, и каждому видно – Генриха здесь нет.
– Рассказать ей про комнаты Джейн? – спросил брат.
– Давай ты, я не смогу.
– Франциск посоветовал сказать ей, когда вокруг много народа, на людях она не взорвется.
– Ты обсуждаешь ее дела с Франциском?
– Ты же говоришь с Уильямом.
– Он мой муж.
Георг кивнул, глядя на приближающийся поезд королевы.
– Доверяешь Уильяму?
– Конечно.
– А я доверяю Франциску.
– Это не одно и то же.
– Ты просто не понимаешь, что для меня значит его любовь.
– Одно знаю – любовь мужчины к женщине совсем другое дело.
– Нет, я его люблю как мужчина мужчину.
– Это противно Божьему закону.
Он взял меня за руку, улыбнулся неотразимой болейновской улыбочкой.
– Довольно уже, Мария. Времена настали такие страшные, что одно лишь утешает – его любовь. Позволь мне это утешение. Бог свидетель, немного у меня других радостей, а опасности нам грозят немалые.
Следом за всадниками приблизилась и Анна. Сияет улыбкой, темно красное платье для верховой езды, темно красная шляпа с огромным пером, приколотым громадной рубиновой брошью.
– Vivat Anna! – кричит брат, заметил, как она одета. Она не смотрит на нас, глаза вглядываются в полутьму парадной залы – надеется, король выйдет встречать. Но его нет. Лицо даже не дрогнуло, продолжает улыбаться.
– Здорова? – спрашиваю я.
– Конечно, – отвечает весело. – А почему бы и нет?
Я киваю, говорю осторожно:
– И то правда.
Понятно, и об этом ребенке лучше не упоминать, не говоря уже о других умерших младенцах.
– Где король?
– На охоте.
Анна величественной походкой входит во дворец, слуги несутся открыть перед ней двери.
– Он знал, что я приезжаю? – бросает через плечо.
– Да, – отвечает Георг.
Кивает, идет в свои комнаты, захлопывает дверь.
– А где мои дамы?
– Одни охотятся с королем, – начинаю я. – А другие… – Не зная, как закончить фразу, добавляю уныло: – А другие не охотятся.
Она не глядит на меня, обращается только к брату:
– Объясни, будь любезен, что имеет в виду моя сестрица? Я знаю, ее французский и латынь оставляют желать лучшего, но теперь оказывается – она и английского не знает.
– Твои придворные дамы кудахчут вокруг Джейн Сеймур. – Брату ничего не остается, как только говорить правду. – Король дал ей бывшие покои секретаря Кромвеля, обедает с ней каждый день. У нее теперь свой маленький двор.
Анна переводит взгляд с брата на меня:
– Это правда?
– Да.
– Дал ей покои секретаря Кромвеля? Может пойти в ее комнату, никого об этом не оповещая?
– Да.
– Они любовники?
Я гляжу на Георга.
– Неизвестно, но спорю, что нет.
– Нет?
– Она, похоже, отказывается от предложений женатого мужчины. Гордится своей добродетельностью.
Анна подходит к окну, идет медленно, будто старается разгадать эту загадку – как такая новость отразится на ней.
– На что она надеется? Приманивает и отталкивает одновременно?
Мы не отвечаем, уж мы то знаем, как это делается. Анна поворачивается, глаза словно у дикой кошки.
– Думает избавиться от меня? Совсем с ума сошла?
Мы молчим.
– Кромвеля выгнали из его комнат ради этой сеймуровской девчонки?
Я качаю головой:
– Он сам предложил ей занять его покои.
Она медленно кивает:
– Значит, и Кромвель теперь открыто против меня.
Ища поддержки и утешения, глядит на Георга, странный взгляд, словно и в нем не уверена. Но брат ее никогда не предавал. Он неуверенно шагнул вперед, положил руку на плечо братским, защищающим жестом. Она не повернулась к нему, не обняла, нет, когда он оказался у нее за спиной, оперлась на него, прильнула плечом к груди. Он вздохнул, обнял ее. Покачивает в объятиях, так и стоят, глядя в окно на Темзу, которая сияет в лучах яркого зимнего солнца.
– Я думала, ты побоишься даже дотронуться до меня, – шепнула она.
– Анна, Анна, – покачал он головой. – Согласно законам церкви и государства меня можно десять раз предать анафеме еще до завтрака.
Меня пробрала дрожь, но она только хихикнула, как девчонка:
– Все, что нами сделано, совершено ради любви.
Повернулась лицом к нему, взглянула, внимательно изучая, в глаза. По моему, она ни на кого в жизни так не смотрела. Казалось, ее действительно заботят его чувства. Он теперь не просто ступенька на лестнице честолюбия Анны. Он ее любимый.
– Даже когда результаты получаются чудовищные?
Он пожал плечами:
– Я не знаток богословия. Но когда у моей кобылы родился жеребенок с тремя ногами вместо четырех, я не обвинил ее в ведовстве. В природе всякое случается, нет тут ничего такого особого. Просто тебе не повезло, вот и все.
– Меня так легко не запугаешь, – твердо сказала она. – Я видала кровь святых, сделанную из крови свиней, святую воду, набранную в ручье. Церковное учение наполовину увлекает тебя красивым обманом, наполовину запугивает до смерти – знай свое место. Меня не подкупишь и не запугаешь. Ничем. Я приняла решение – у меня свой путь, и я по нему иду.
Вслушайся Георг, заметил бы, наверно, резкие, звенящие нотки в голосе, но он только неотрывно смотрит ей в лицо.
– Все выше и выше, Анна царица?
Она засияла улыбкой:
– Все выше и выше. Следующий будет мальчик. Повернулась, положила руки брату на плечи, взглянула на него, будто он возлюбленный, которому можно доверить все.
– Что мне теперь делать?
– Заполучить его обратно, – сказал он со всей серьезностью. – Не ругаться с ним, не показывать ему своего страха. Заполучить его обратно – любой женской уловкой. Снова его очаровать.
Она помолчала, улыбнулась и решительно произнесла – горькую правду, которую не скроешь:
– Георг, я на десять лет старше, чем тогда, когда его очаровывала. Мне почти тридцать. Он прижил со мной только одного здорового ребенка, а теперь он знает – у меня родился урод. Я ему буду отвратительна.
Георг еще сильнее обнял сестру.
– Ты не будешь ему отвратительна. А иначе нам всем не уцелеть. Ты его снова завоюешь.
– Но я, именно я, научила его следовать только своим желаниям. Хуже того, я забила его дурацкую башку новыми веяниями. Теперь он думает, его желания – проявления воли Божьей. Ему достаточно чего либо захотеть, чтобы решить – такова Божья воля. Ему не надо советоваться со священниками, епископами, даже с Папой. Каждая его прихоть – святая истина. Как может такой человек вернуться к своей жене?
Георг взглянул на меня – может, я чем помогу. Я подошла поближе.
– Он любит, чтобы вокруг него носились. Оглаживали его, обхаживали, говорили, какой он замечательный да расчудесный, доброта и ласка – вот что ему нужно.
Она на меня так посмотрела, будто я по древнееврейски говорю:
– Я его возлюбленная, а не мамочка.
– Но ему теперь нужна мамочка. У него нога болит, ему кажется – он изношен и стареет. Он страшно боится старости, боится смерти. Язва на ноге воняет. Он в ужасе от того, что умрет, не оставив наследника. Все, что королю надо, немножечко ласки, пока нога не заживет. Джейн Сеймур – сама доброта и нежность, сладкая как сахар. Тебе надо ее перещеголять в доброте.
Анна молчала. Мы все знали: никто не сможет сравниться в сладости с Джейн, когда у той перед глазами маячит корона. Никому, даже Анне – всем известной мастерице в науке обольщения, – в этом Джейн не перещеголять. Краски сбежали с лица сестры, и на мгновенье сквозь бледность проступили жесткие черты нашей матушки.
– Боже, пусть она подавится своим сахарным сиропом, – мстительно прошипела Анна. – Если протянет руку к моей короне, а задницу к моему трону, ей не жить. Боже, как я мечтаю, чтобы она умерла молодой. Боже, пусть умрет родами, в тот самый момент, когда собирается подарить ему наследничка. И мальчишка пусть тоже помрет.
Георг напрягся, увидел в окно – охотники возвращаются в замок.
– Беги вниз, Мария, сообщи королю о моем прибытии. – Анна высвободилась из объятий брата.
Я сбежала по ступеням как раз в тот момент, когда король слезал с лошади. Заметила – лицо перекосилось от боли, когда ему пришлось опереться на мгновенье на больную ногу. Джейн прискакала следом, за ними целая толпа Сеймуров. Я оглянулась в поисках отца, матушки, дяди. Тащатся где то позади, Сеймуры их совсем затмили.
– Ваше величество, – присела в реверансе. – Моя сестра, королева, прибыла в замок и надеется засвидетельствовать вашему величеству свое почтение.
Генрих взглянул на меня, физиономия мрачная, лоб сморщился – наверно, от боли, рот скривился.
– Передайте ей, я устал после охоты, увижу ее за обедом.
Он прошел мимо, ступая тяжело, прихрамывая, чтобы поменьше беспокоить больную ногу. Сэр Джон Сеймур помог дочери спешиться. Я заметила новый наряд для верховой езды, новую лошадь, бриллиант, посверкивающий на затянутой в перчатку ручке. Как же хочется сказать ей какую нибудь гадость, пришлось даже язык прикусить, чтобы сладко улыбнуться мерзавке и отступить, пока папаша и братец ведут ее во дворец, в роскошные комнаты – покои королевской фаворитки.
Мои родители следуют за Сеймурами, теперь их место позади. Я жду, что они спросят, как Анна, но они проходят мимо, едва мне кивают.
– Она совсем поправилась, – говорю я матери, когда та рядом со мной.
– Отлично. – В голосе лед.
– Вы к ней не зайдете?
Лицо такое, будто я не о ее дочери говорю, словно и я и Анна не от нее родились.
– Я к ней зайду, когда ее посетит король.
Все понятно, у нас – Анны, Георга и меня – больше нет защитников.
Придворные дамы возвращаются в покои королевы подобно стае стервятников – не уверены, где пожива лучше. Я с горьким удовлетворением замечаю, что с возвращением Анны, такой уверенной в себе, произошел раскол в области моды на чепцы. Кое кто из дам снова надел французские чепцы в форме полумесяца – их носит Анна. Другие остались в чепцах, которые предпочитает Джейн. Как же им всем хочется понять – где теперь быть, в парадных апартаментах королевы или там, где Сеймуры? Куда король придет? Что предпочтет? Мадж Шелтон продолжает носить плоеный чепец домиком. Пытается стать своей в кругу Сеймуров. Девчонка решила, что Анне уже не подняться.
Я вошла в комнату, три женщины сразу же замолчали.
– Какие новости? – бросила я.
Никто не ответил. Первой не выдержала Джейн Паркер – всегда впереди всех со сплетнями и слухами.
– Король послал Джейн Сеймур подарок – целый кошелек золота. А она отказалась принять.
Я ждала продолжения.
Глаза Джейн Паркер блестят от возбуждения.
– Сказала, что незамужняя девушка не должна принимать таких подарков, это может отразиться на ее репутации.
Я помолчала, пытаясь понять тайный смысл подобного утверждения.
– Отразиться на ее репутации?
Джейн кивнула.
– Мне надо идти, – сказала я и, больше не обращая внимания на дам, прошла в спальню Анны.
Там Георг, а с ним Франциск Уэстон.
– Мне надо поговорить с вами наедине.
– Можешь говорить в присутствии сэра Франциска, – отрезала Анна.
Я только вздохнула.
– Слышали уже, что король послал этой девчонке Сеймур подарок, а она отказалась его принять?
Они покачали головами.
– Говорят, заявила, не может принимать таких подарков, пока не замужем, боится запачкать свою репутацию.
– Ого, – присвистнул сэр Франциск.
– Наверно, просто выставляет напоказ свою праведность, но во дворце только об этом и болтают.
– Намекает королю, что может выйти замуж за другого, – заметил Георг.
– Тоже мне, добродетель ходячая, – добавила Анна.
– Полно выставляться, – кивнул сэр Франциск. – Театр да и только. Она же лошадь обратно не отослала? А кольцо с бриллиантом? Подвеску с его портретом в медальоне? Но теперь ей удастся убедить и двор, и самого короля – есть на свете молодые особы, совершенно не интересующиеся ни деньгами, ни богатством. Отличный выпад! Туше! Пьеса в одной картине.
– До чего же она несносна! – процедила сквозь зубы сестра.
– Ну Джейн ты сейчас никак не отплатишь, – успокоил ее брат. – Даже думать о ней забудь. Голову выше, улыбку пошире и вперед – очаровывать короля.
– За обедом могут упомянуть союз с Испанией, – предупредил Франциск, когда она встала. – Не стоит против этого возражать.
– Если предстоит превратиться в Джейн Сеймур, – бросила Анна через плечо, – лучше сразу отойти в сторону. Что во мне есть хорошего – мозги, характер, страсть к переменам в церкви, и если это никому не нужно – значит, надо самой уйти. Коли королю понадобилась покорная, послушная жена, зачем мне вообще сдался трон. Если я – не я, незачем и стараться.
Георг подошел, взял ее руку, поцеловал.
– Право, мы тебя обожаем. Все это только прихоть короля, скоро пройдет. Теперь ему подавай Джейн, до того – Мадж, а еще раньше – леди Маргариту. Он придет в себя, вернется к тебе. Вспомни, сколько времени его удерживала королева. Он уходил и возвращался десятки раз. Ты его жена, мать принцессы, как она. Ты сможешь его удержать.
Она усмехнулась, расправила плечи, кивнула мне – открой дверь. Вышла, роскошное платье зеленого бархата, в ушах изумрудные серьги, на зеленом чепце посверкивают бриллианты, шею охватывает знакомая подвеска в форме буквы „Б“ на жемчужном ожерелье. Я услышала шум голосов в приемной.
К концу февраля похолодало, Темза у дворца замерзла. С пристани можно спуститься по лесенке к белому покрову, ступить прямо на гладкое стекло льда. Река превратилась в дорогу, иди куда хочешь. Где лед потоньше, видна зеленая, опасная глубина, там под прозрачной поверхностью движется вода.
Сады, тропинки, стены и аллеи вокруг дворца побелели от снега, за ночь намерзает ледяная корка, снова идет снег. Кусты в парке покрыты изморозью. По утрам, когда появляется солнце, таинственным, наброшенным на тоненькие ветки кружевом сверкают замерзшие кристаллы паутины. Каждая былинка, каждый прутик очерчены белым, будто все веточки и стволы выкрасил художник.

0

28

По ночам ужасно холодно, ветер с востока – русский ветер. Днем ярко светит солнце, в парке приятно гулять или играть на замерзшей лужайке в шары. Малиновки на деревьях ждут хлебных крошек, над головой проносятся стаи гусей – эти создания любят холод. Большие птицы кричат, вытягивают длинные шеи, ищут незамерзшую воду.
Король объявил – пора зимних развлечений, рыцарские турниры на коньках, танцы на льду, зимние маскарады с катанием на санях, пожирателями огня, акробатами из Московии. Пора дразнить медведей, на льду это куда смешнее, бедный зверь скользит и падает, бросаясь на преследующих его собак. Один из псов кидается на зверюгу, надеясь куснуть и отпрыгнуть, но лапам на льду не за что уцепиться, медведь переламывает псине хребет одним могучим ударом. Король просто ревет от смеха.
Со Смитфилда, лондонского рынка, привозят огромных быков – вместо дороги теперь замерзшая река. Жарят их на кострах у самой воды, парни носятся с кухни к реке со свежеиспеченным хлебом, кухонные псы заливаются лаем, путаются у всех под ногами, надеясь на подачку.
Джейн – зимняя принцесса, в белом и голубом, на шее, на оторочке капюшона – белоснежный мех. На коньках держится весьма неуверенно, ее все время с обеих сторон поддерживают брат и отец. Подталкивают ее, красивую куколку, поближе к трону, а я думаю – несладко быть сеймуровской девчонкой, явно не лучше, чем болейновской. Папаша и братец пихают тебя к королю, а у тебя нет ни сил, ни ума убежать подальше.
Ее место всегда рядом с креслом Генриха. Справа от королевского трона, как положено, трон королевы, но слева – скамеечка для Джейн, она там отдыхает, накатавшись на коньках. Сам король не катается – нога беспокоит, поговаривают о том, чтобы пригласить французских лекарей или отправиться в паломничество в Кентербери. Только Джейн может его развеселить, как это у нее получается – безо всяких усилий? Она то сидит рядом, то позволяет катать ее на коньках прямо перед ним, вздрагивает от страха при виде петушиных боев, замирает в восторге, глядя на пожирателей огня, ведет себя как всегда, маленькая дурочка, доставляя королю такое удовольствие, на какое Анна совершенно не способна.
Каждые три дня Анна появляется за обедом, подаваемом на льду, смотрит, как Джейн с неуклюжей грацией танцоров москвитян движется на острых, сделанных из китового уса, коньках, а мне думается о том, что этой зимой все мы, Болейны, катимся по тонкому льду. Даже самое невинное словцо Анны вызывает раздражение короля, ему все неприятно. Он все время наблюдает за Анной, не сводит с нее подозрительных поросячьих глазок. Смотрит на нее и потирает руки, вертит на мизинце кольцо.
Анна дразнит его своей красотой и заразительным весельем. Она больше не ссорится с ним, какой бы он ни был кислый и скучный. Она танцует, играет в карты, смеется, катается на коньках, она вся радость, легкомыслие и веселье. Джейн Сеймур где то позади, кто может отвести взгляд от Анны, посмотреть на другую женщину, когда моя сестра в таком радужном настроении. Даже король не спускает с нее глаз, когда она танцует, голова гордо поднята, шея чуть повернута, будто кто то с ней разговаривает. Вокруг толпятся придворные кавалеры, пишут поэмы, воспевающие ее красоту, музыканты играют только для нее одной, она – центр всех развлечений двора. Король не сводит с нее глаз, но он больше не приходит в восторг. Глядит на нее, словно пытается что то понять, будто раскрыл тайну ее колдовского очарования. Все, что когда то было ему так дорого, теперь исчезло. Глядит на мою сестру с выражением человека, который купил дорогущий гобелен, стоивший целое состояние, и неожиданно обнаружил – это подделка, пора ее распускать на нитки. Глядит, словно не может поверить – она обошлась ему так дорого, а взамен не дала ничего. Сколько бы Анна ни старалась, ее очарование и живость ума не убедят его, что сделка того стоила.
Пока я смотрю на Анну, Георг и Франциск наблюдают за секретарем Кромвелем. По дворцу хотят слухи – от Анны избавятся, признают брак недействительным. Мы с Георгом только смеемся над этим, но сэр Франциск напоминает нам – в апреле, безо всякой видимой причины, был распущен парламент.
– И какое нам до того дело? – спрашивает брат.
– Все эти добрые деревенские рыцари разъехались по поместьям, никого здесь не будет, если король решит отделаться от королевы.
– С чего они вообще станут ее защищать, – удивляюсь я. – Они ее ненавидят.
– Они могут подняться на защиту самого принципа, – объясняет Франциск. – Их силой заставили выступить против королевы Екатерины, отречься от клятв верности принцессе Марии и признать наследницей принцессу Елизавету. Если теперь король захочет избавиться от Анны, они будут чувствовать себя последними идиотами, им опять указывают, что делать, кому это понравится. Если он теперь снова ухватится за решение Папы, им нелегко будет проглотить без звука подобные перемены – уж больно быстро все меняется.
– Но королева мертва. – Я подумала о своей покойной госпоже, Екатерине. – Даже если брак с Анной будет признан недействительным, он не сможет вернуться к ней.
Георг нетерпеливо присвистнул – ну до чего же я тупа, но Франциск спокойно объяснил:
– По решению Папы брак с Анной недействителен. В таком случае Генрих – вдовец и может жениться снова.
Мы все трое, не сговариваясь, взглянули на короля. Вот он встает с трона, поставленного на помост на льду. Рядом с ним сэр Джон Сеймур и сэр Эдуард Сеймур,  помогают ему подняться. Джейн тут же, на губах улыбка, словно видит перед собой молодого красавчика, а не старую, толстую развалину.
Анна, на коньках, в сопровождении Генриха Норриса и Томаса Уайетта. Скользит к мужу, спрашивает:
– Как вы себя чувствуете, дорогой муж? Уже уходите?
Он глядит на Анну. Холодный ветер разгорячил щеки, на ней алая шляпка для верховой езды с длинным, белоснежным пером, прядь волос выбилась из за уха. Такая веселая, такая невероятно красивая.
– Нога болит, – медленно отвечает он. – Вы тут резвитесь, развлекаетесь, а я страдаю. Пойду к себе, отдохну.
– Я пойду с вами. – Она приближается к нему. – Если бы знала, провела бы все время подле вас, вы сами сказали – иди покатайся. Мой бедный муженек, я вам приготовлю ячменный отвар и почитаю, если хотите.
Он качает головой:
– Мне лучше поспать. Предпочитаю тишину вашему чтению.
Анна вспыхивает. Генрих Норрис и Томас Уайетт отводят глаза, им, наверное, хочется под лед провалиться. Сеймуры делают вид, что ничего не слышат.
– Тогда увидимся за ужином. – Анна сдерживается, не дает себе высказать обиду. – Я помолюсь, чтобы вам стало лучше и боль прошла.
Генрих кивает, отворачивается. Сеймуры берут его под руки, помогают пройти по роскошным коврам, которыми, чтобы не поскользнуться, устлан лед. Джейн с кроткой улыбкой, словно извиняется за то, что выбор пал на нее, семенит вслед за ним.
– И куда это вы направляетесь, мисс Сеймур? – Голос Анны хлещет как кнут.
Девушка оборачивается, делает королеве реверанс.
– Король приказал мне сопровождать его, почитать перед сном. – Глазки опущены, сама невинность. – Я не знаю латыни, но немного читаю по французски.
– Немного читаю по французски! – восклицает моя сестра, она то свободно владела тремя языками еще в шесть лет.
– Да, – гордо отвечает Джейн. – Только я не все понимаю.
– Вы, похоже, вообще мало что понимаете. – Последнее слово за королевой. – Можете идти.

Весна 1536

Снег тает, но до тепла далеко. На лужайке для игры в шары уже кое где показались подснежники, но играть еще нельзя – слишком много воды, да и тропинки не просохли – не проберешься. Нога короля все не заживает, рана не затягивается, не помогают ни снадобья, ни припарки, воспаление все хуже и хуже. Он боится, что не сможет больше танцевать, а новости из Франции – король Франциск в прекрасном настроении, здоровье отменное – не прибавляют Генриху веселья.
Подошел Великий пост, прекратились танцы и пирушки. Теперь у Анны нет ни малейшей возможности затащить его в постель, а значит, неоткуда будет взяться новому младенцу. Никому, ни даже королю с королевой не дозволено спать вместе во время Великого поста. Анне ничего не остается, как наблюдать за Генрихом, сидящем в мягком кресле, больная нога поднята на табуретку, рядом устроилась Джейн, читает ему душеспасительные трактаты, а она, королева, даже не может заполучить законного мужа в спальню.
На нее больше никто не обращает внимания. С каждым днем все меньше придворных дам толпится в ее приемной, королева их выбрала, платит им содержание, а они весело проводят время в комнатах Джейн Сеймур. Только те, кого туда не приглашают, остаются верны Анне – наше семейство, Мадж Шелтон, наша тетушка Анна, моя дочь Екатерина и я. Бывают дни, когда из всех кавалеров с нами только Георг и его верные дружки – сэр Франциск Уэстон, сэр Генрих Норрис, сэр Уильям Брертон. Как раз те, с кем муж не советовал водиться, но делать нечего – у Анны нет иных друзей. Мы играем в карты, слушаем музыку, а когда появляется сэр Томас Уайетт, устраиваем поэтические состязания. Каждый пишет по строчке сонета, посвященного самой прекрасной королеве в мире, но нам совсем не весело, вместо радости в сердце вползает пустота. Анна уже почти все потеряла и не знает, как удержать хотя бы то, что осталось.
В середине марта она, забыв наконец о гордости, послала меня за дядюшкой.
– Сейчас не могу прийти, я занят. Передай королеве, зайду после обеда.
– С каких это пор королеве приказывают подождать? – заметила я.
Когда он пришел, Анна его дружески приветствовала, отвела в нишу окна поговорить без помех. Я сидела близко и слышала весь разговор, но ни он, ни она, соблюдая приличия, не позволили себе повысить голос.
– Мне нужна помощь – справиться с Сеймурами, – начала Анна. – Нам необходимо избавиться от Джейн.
Он пожал плечами:
– Дорогая племянница, помнится, ты не всегда мне помогала. Совсем не так давно пыталась очернить меня перед королем. Не будешь королевой – значит, ты больше не Говард.
– Что бы там ни было, я останусь Болейн, останусь Говард, – прошептала она, касаясь подвески с золотой буквой „Б“ на шее.
– Уж чего чего, а недостатка в говардовских девчонках у нас нет, – немедленно отозвался он. – У моей жены герцогини в ламбетском доме их не меньше дюжины, все твои кузины, все как на подбор красавицы, не хуже тебя, Марии или Мадж. Веселые, горячие. Когда он устанет от этой – ни рыба ни мясо, найдется ей на смену какая нибудь говардовская девчонка.
– Но я королева, а не какая нибудь там молоденькая фрейлина.
Он кивнул:
– Так позволь сделать тебе предложение. Если в апреле Георг получит орден Подвязки, я буду на твоей стороне. Добьешься награды для семьи – посмотрим, сможет ли семья прийти на помощь.
– Я могу его попросить, – раздумчиво сказала она.
– Попроси. Поможешь семье кое чего достичь – и мы с тобой договоримся по новому, будем защищать тебя от врагов. Но на этот раз тебе придется запомнить, кто твой хозяин.
Она закусила губу, сейчас не время выказывать неповиновение. Сделала дядюшке реверанс и опустила голову.
23 апреля король вручил орден Подвязки сэру Николасу Кэрью, другу Сеймуров. Георга обошли. Вечером на пиру в честь этого важного события дядюшка и сэр Джон Сеймур наслаждались теплой компанией, сидели за столом бок о бок, перед ними огромное блюдо с мясом.
На следующий день Джейн Сеймур – редкая гостья – заявилась в приемную королевы. Комната в кои то веки гудела от обилия народа, позвали музыкантов, собрались танцевать. Короля не ждали, Анна пригласила его на партию в карты, но он холодно отказался, сославшись на срочные дела.
– Чем это он занимается? – спросила Анна Георга, когда тот вернулся с ответом.
– Не знаю. Разговаривает с епископами. И с лордами, по очереди со всеми.
– Обо мне?
Оба старательно избегали глядеть на Джейн, хотя та была в центре внимания – и не где нибудь, а в приемной самой королевы.
– Не знаю, – угрюмо бросил брат. – Наверно, мне последнему скажут. Но он спросил, кто из придворных тебя посещает каждый день.
Анна глядела на него не мигая:
– Все, конечно. Я же королева.
– Кое какие имена упомянуты особо, среди них Генрих и Франциск.
– Генрих Норрис здесь появляется каждый день ради прекрасных глаз Мадж, – рассмеялась Анна. И вправду, Генрих склонился за плечом у Мадж, готовый, когда она кончит петь, перевернуть нотную страницу. – Пойдите сюда, пожалуйста, сэр Генрих.
Он шепнул что то Мадж на ухо, подошел к королеве, шутливо встал на одно колено:
– Слушаю и повинуюсь.
– Пора уже вам жениться, сэр Генрих, – заговорила Анна с нарочитой суровостью. – А то вы все время околачиваетесь в моих покоях, моя репутация страдает. Как насчет предложения руки и сердца Мадж? Я желаю вознаградить достойное поведение моих придворных дам.
Он хохотнул, явно думая о достойном поведении Мадж:
– Она для меня только прикрытие, сердце мое тоскует кое о ком другом.
– Полно уже расточать сладкие речи, – покачала головой Анна. – Пора уже делать Мадж предложение, да и все тут.
– Она – ясный месяц, но мое солнце – вы.
Я закатила глаза, глянула на Георга.
– Мне, право, иногда хочется стукнуть его хорошенько, – громким шепотом отозвался брат.
– Круглый дурак. И толку от него никакого.
– Не могу я предложить мисс Шелтон мое сердце целиком, значит, она его и вовсе не получит. – Генрих с трудом выпутался из клубка любезностей. – Мое сердце принадлежит королеве, владелице всех сердец в Англии.
– Благодарю вас, – оборвала его Анна. – Возвращайтесь поскорее к своему месяцу.
Норрис снова поцеловал ей руку.
– Вы не пожалеете, – пообещал он, – я за вас умереть готов.
И засеменил обратно к Мадж. Мы встретились с ней глазами, я скорчила гримасу, она подмигнула мне в ответ. Нет, эта девчонка никогда не станет настоящей леди.
Георг склонился к Анне:
– Нельзя избавиться от сплетен по одной. Надо жить, будто их и вовсе нет.
– Я избавлюсь ото всех сплетен, – возразила она. – А ты разузнай, с кем встречается король и что они про меня говорят.
Георг никак не мог ничего разузнать. Он послал меня к отцу, тот отвел глаза и велел обращаться за новостями к дядюшке. Я отыскала дядюшку у конюшен, он осматривал перед покупкой новую кобылу. Апрельское солнышко жарило вовсю. Я подождала в теньке у ворот, пока он закончит, потом подошла поближе:
– Дядюшка, король все время заседает с Кромвелем, лорд казначеем и вами. Королева хочет знать, что у вас за дела такие.
На этот раз он не отвернулся от меня, не ухмыльнулся горько, а посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них, в первый раз в жизни, жалость.
– Забери поскорее своего сына из школы, – последовал совет. – Он ведь у цистерцианцев вместе с сыном Генриха Норриса?
– Да. – Не понять, какое это имеет отношение к делу.
– На твоем месте я бы держался подальше от Норриса, Брертона, Уайетта и Уэстона. Если у тебя есть их письма, поэмы и прочая любовная чепуха, все сожги.
– Я замужняя женщина и люблю мужа. – Я по прежнему не могла взять в толк, что случилось.
– Это хорошо, поможет в случае чего, – согласился он. – Иди теперь. То, что я знаю, тебе ни к чему, пусть уж будет на моей совести. Иди, Мария. Но на твоем месте я забрал бы обоих детей и убрался подальше от двора.
Я не пошла к Георгу и Анне, которые с тревогой ждали моих вестей. Я отправилась прямехонько в королевские покои на поиски мужа. Он был в приемной, король заперся у себя с главными советниками. В эти весенние деньки он немало времени проводил запершись с лордами. Уильям увидел меня и сразу же вышел в коридор:
– Плохие новости?
– Даже не новости, загадка.
– Кто тебе ее загадал?
– Дядюшка. Он мне посоветовал держаться подальше от Генриха Норриса, Уильяма Брертона, Томаса Уайетта и Франциска Уэстона. Когда я сказала, что вовсе с ними дела не имею, посоветовал забрать Генриха из школы, держать детей при себе и убираться отсюда поскорее.
– И где же загадка?
– Что все это значит?
– Твой дядюшка для меня всегда загадка, – покачал головой муж. – Вместо того, чтобы задумываться, что он такое имел в виду, поеду немедленно, заберу Генриха, пусть побудет дома с нами.
В два прыжка снова очутился в королевской приемной, тронул одного из служителей за рукав, попросил сказать королю, если спросит о нем, что ему надо срочно отлучиться и он будет обратно через четыре дня. Вернулся ко мне, помчался по коридору с такой скоростью, что я с трудом за ним поспевала.
– Зачем? Что такое происходит? – Теперь мною овладел ужасный страх.
– Не знаю. Все, что мне известно, – твой дядюшка сказал, что Генриху негоже быть в компании сына Генриха Норриса, значит, надо забрать его домой. А когда я его привезу, мы все уедем в Рочфорд. Меня не нужно предупреждать дважды.
Дверь в сад была открыта, он выбежал из дворца. Я подхватила юбки, помчалась за мужем. Добрался до конюшен, короткое приказание – и конюх уже выводит его кобылу.
– Не можем мы его забрать оттуда без разрешения Анны, – поспешно напомнила я.
– Я его привезу, а разрешение, если понадобится, получим потом. Надо торопиться, а не то поздно будет. Главное, чтобы твой сын был в безопасности. – Он схватил меня в объятия, крепко поцеловал прямо в губы. – Любовь моя, как не хочется тебя оставлять, когда вокруг такое творится.
– Но что может случиться?
Он поцеловал меня еще крепче:
– Бог знает. Но твой дядюшка слов понапрасну не бросает. Я заберу мальчика. А потом постараемся удрать отсюда, покуда и нас не затянуло.
– Я сбегаю, принесу твой дорожный плащ.
– Не волнуйся, возьму плащ у конюхов. – Зашел в кладовую, вернулся с простецким дорожным плащом.
– Такая спешка, что не можешь взять свой собственный плащ?
– Лучше поторопиться. – Его решимость испугала меня еще пуще – может, и впрямь мой сын в опасности.
– Деньги у тебя есть?
– Полно, – хмыкнул он. – Только что выиграл целый кошелек у сэра Эдуарда Сеймура. Пойдет на доброе дело.
– Когда ты вернешься?
– Через три дня, – задумался он, – может, через четыре, не больше. Буду скакать без передышки. Продержишься четыре дня без меня?
– Да.
– Если что случится, бери малышку и Екатерину и уезжай немедленно. Не беспокойся, я привезу Генриха к тебе в Рочфорд.
Еще один крепкий поцелуй, нога в стремени, и он уже в седле. Лошадь хорошо отдохнула, горячится, но он заставляет ее идти шагом, не спеша выезжает из ворот на дорогу. Я провожаю его глазами. Вокруг яркое солнце, а меня знобит, словно тот единственный, кто может меня спаси, уехал.
Джейн Сеймур больше не появлялась в покоях королевы, в солнечных комнатах царит необычная тишина. Служанки по прежнему моют и чистят все вокруг, камин исправно горит, кресла расставлены, столы ломятся от фруктов, воды и вина, все приготовлено для большой компании, только никто не приходит.
Никого, лишь Анна, я, моя дочь Екатерина, тетушка Анна да Мадж Шелтон. До чего же неуютно в пустых, отдающихся эхом комнатах. Матушка никогда не заходит, она будто забыла, что мы существуем на свете. Отца мы не видим. Дядюшка глядит мимо, словно мы – прозрачное венецианское стекло.
– Я теперь вроде привидения, – жалуется Анна. Вся компания гуляет вдоль реки, она опирается на руку брата. Я следом с сэром Франциском Уэстоном, за нами Мадж с сэром Уильямом Брертоном. Мне ужасно тревожно, и нет желания разговаривать. Я не понимаю, почему дядюшка перечислил все эти имена. Так и не разгадала его загадку. Будто вокруг плетется заговор и в любую минуту я, ничего не понимая, шагну, а ловушка захлопнется.
– Они все совещаются и совещаются, – рассказывает Георг. – Я кое что узнал от пажа, который разливает вино. Они все там – секретарь Кромвель, дядюшка, герцог Суффолк.
Брат и сестра держатся будто ничего не происходит.
– В чем они нас могут обвинить? Ни в чем.
– Обвинения придумать нетрудно. Вспомни, что они говорили о королеве Екатерине.
Анна внезапно повернулась к нему:
– Мертворожденное дитя. В этом все дело! Выжившая из ума старуха, повивальная бабка, рассказывает безумные байки.
– Может быть, – кивнул брат. – Больше у них ничего нет.
Она вдруг бросилась бежать прямо ко дворцу:
– Я им покажу!
Мы с Георгом помчались за ней.
– Что ты собираешься делать?
– Анна, Анна, не торопись, подумай!
– Вот уже три месяца я во дворце словно маленькая мышка, корчусь от страха по углам. Вы мне сказали – будь милой и любезной. Сколько можно быть милой и любезной? Пора встать на защиту собственной чести. Они против меня, тайно разбирают мое дело. Пусть говорят вслух! Не дам себя засудить кучке стариков, которые давно меня ненавидят. Я им еще покажу!
Она перебежала лужайку и скрылась во дворце. Мы с братом застыли на мгновенье, потом повернулись к остальным.
– Продолжайте прогулку, – резко бросила я.
– Мы пойдем с королевой, – добавил Георг.
Франциск невольно протянул руку, пытаясь удержать друга, умолить его остаться с ним.
– Не волнуйся, – успокоил его Георг, – но лучше мне сейчас быть с ней.
Мы с братом помчались по траве и следом за Анной вошли во дворец. У двери королевских покоев ее нет, стража сказала, она туда не входила. Непонятно, что теперь делать, куда она подевалась. Тут мы услышали шаги, она бегом спускается по лестнице с принцессой Елизаветой на руках, девочка смеется, что то лепечет, как хорошо – ее унесли из детской, вокруг мелькают огоньки.
Она расстегнула рубашонку на девочке, кивнула стражнику, тот, не успев понять, что происходит, распахнул дверь.
– В чем меня обвиняют? – едва переступив порог, спросила она короля.
Он неуклюже поднялся с кресла, стоявшего во главе стола. Мрачный взор Анны обводил одного за другим знатнейших людей страны, собравшихся тут.
– Кто осмелится обвинить меня прямо в лицо?
– Анна… – начал король.
Она взглянула на него:
– Вас потчуют ложью, отравляют уши ядом, возводят на меня напраслину. Я заслуживаю лучшего. Я была вам доброй женой, любила вас больше всех на свете.
Он откинулся в глубокое резное кресло.
– Анна…
– Я не сумела доносить сына, но это не моя вина, – продолжала она страстно. – У Екатерины сыновей тоже не было, но вы ее ведьмой не называли.
Среди сидящих прошла волна шепота, когда она громко произнесла это слово – грозное и ужасное. Каждый сделал пальцами знак оберега – крест, защиту против колдовства.
– Но я родила вам принцессу, прекрасную принцессу. Посмотрите на нее – ваши волосы, ваши глаза, как можно сомневаться, чья она дочь. Когда она родилась, вы сказали, что скоро у нас будут сыновья. Тогда вы от собственной тени не шарахались.
Она высоко подняла ребенка, показала ему. Генрих вздрогнул, когда девочка протянула к нему маленькие ручки, позвала его: „Папа“.
– Смотрите, чистая кожа, ни малейшего пятнышка, ни малейшего порока. Только не говорите мне – она не благословенное Богом дитя. Только не говорите мне – она не самая совершенная принцесса в мире. Я принесла вам благословенного, здорового, красивого младенца. Будут и другие. Посмотрите на нее, конечно, у нее будут здоровенькие, красивые братья.
Принцесса Елизавета смотрит на суровые лица. Нижняя губка девочки дрожит. Лицо Анны пылает негодованием, она держит дочку в объятьях. Но нет, Генрих только глянул на их обеих и отвернулся – от жены, от маленькой дочурки.
Я думала, сестра снова впадет в ярость, у короля недостает смелости глядеть ей в глаза, но когда он отвел взгляд, весь огонь, казалось, мгновенно улетучился. Теперь Анна знала: решение принято, из за его упрямства и глупости она обречена на страдание.
– Боже, Генрих, что же вы натворили, – прошептали ее губы.
Он сказал только одно слово: „Норфолк“, и мой дядюшка вскочил на ноги, взглянул на нас с Георгом, застывших в дверях, не знающих, что делать.
– Уведите сестру, – приказал он. – Лучше бы вы ее удержали, не дали ей прийти сюда.
Мы молча шагнули вперед. Я взяла малышку Елизавету из рук Анны, она радостно потянулась ко мне, уютно устроилась в моих объятьях, положила маленькую головку на мое плечо. Георг обнял Анну, повел из комнаты.
Я обернулась. Генрих не пошевелился, отвернулся от нас, Болейнов, от маленькой принцессы. Дверь за нами закрылась, мы так и не узнали, что они обсуждали, к какому пришли решению, чего ожидать в будущем.
Оставалось вернуться в комнаты Анны, нянька забрала ребенка обратно в детскую. Я не хотела ее отдавать, она прижималась ко мне, а я думала о моей маленькой дочурке, представляла себе Уильяма, где он уже, скоро ли доберется до моего сыночка. Во дворце неуютно, как в бурю, всех одолевают дурные предчувствия.
Открыли дверь в спальню Анны, на пороге маленькая фигурка. Анна с криком отпрянула назад. У Георга уже наготове кинжал, он чуть не пустил его в ход, остановился в последнюю секунду.
– Смитон! Что ты тут делаешь?
– Мне надо повидать королеву, – пробормотал парень.
– Боже правый, я тебе чуть горло не перерезал. Негоже тебе тут появляться без приглашения. Уходи, парень, проваливай.
– Я должен сказать… Я должен спросить…
– Прочь! – повторил Георг.
– Вы защитите меня, ваше величество? – прокричал Смитон, когда Георг схватил его за шиворот, чтобы выставить из комнаты. – Они меня позвали и спрашивали, спрашивали…
– Подожди, – остановила я брата. – О чем тебя спрашивали, парень?
Анна села у окна, взгляд отсутствующий.
– Какая разница, – бросила она. – Они теперь всех будут допрашивать.
– Они меня спрашивали, хорошо ли я знаком с вашим величеством. – Парень покраснел, как девчонка. – И с вами, сэр, – сказал он Георгу. – Они спросили, не был ли я вашим Ганимедом. Я не знал, что это такое. И они мне объяснили…
– И ты?
– Я сказал – нет. Я не хотел им говорить…
– Отлично. На том и стой, и держись подальше от королевы, меня и моей сестры.
– Я так боюсь. – Мальчишка весь дрожит, на глазах слезы. Его часами допрашивали о пороках, о которых он слыхом не слыхивал. Эти закаленные, бывалые солдаты и князи церкви все знают о грехах, ему в жизни столько не выучить. Теперь он примчался сюда за помощью, а ему никто не хочет помочь.
Георг поволок паренька к двери, сказал резко:
– Вбей в свою тупую хорошенькую башку. На тебе нет никакой вины, и ты им все сказал, теперь убирайся отсюда. Если тебя здесь найдут, решат, ты у нас на службе. Выкатывайся и больше не появляйся. Здесь тебе помощи не дождаться, это уж точно.
Брат выставил его за дверь, но парнишка вцепился в косяк, застыл, не оторвал рук даже тогда, когда стражник получил от Георга приказ спустить его вниз по лестнице.
– И не смей упоминать сэра Франциска, – шепнул брат напоследок. – Молчи обо всем, что слышал и что видел. Понял? Молчи обо всем.
Парень продолжал цепляться за дверь.
– Я ничего не сказал! Я вам верен. Но вдруг меня снова позовут. Что тогда? Кто меня защитит, кто за меня постоит?
Георг кивнул часовому, тот сильно ударил мальчишку по руке, парень взвыл от боли и выпустил дверь, Георг резко ее захлопнул.
– Никто, – угрюмо рявкнул брат. – И нас тоже никто не защитит.
Назавтра праздновался Майский день. По обычаю, Анну должны были разбудить поющие под окном девушки, каждая с охапкой ивовых веток. Но никто не отдал приказания, и ничего не было сделано. Она проснулась в обычное время, изможденная, бледная, провела не меньше часа на молитвенной скамеечке, потом отправилась на мессу, а за ней все придворные дамы.
Джейн шла позади, одетая в белое и зеленое. Сеймуры вступали в Майский день с цветами и песнями, Джейн проспала эту ночь с цветком под подушкой и, без сомнения, видела во сне будущего мужа. Я недобро взглянула на это ласковое, милое личико – интересно, понимает ли она, какова ставка в игре. Она улыбнулась мне в ответ, пожелала веселого Майского дня.
Мы шли мимо часовни, где молился король. Увидев Анну, он отвернулся. Она преклонила колени, внимательно следила за ходом службы, не упуская ни слова, благочестивая Джейн, да и только. Служба закончилась, мы вышли из церкви, король показался в дверях часовни, резко спросил Анну:
– Собираетесь на турнир?
– Да, конечно. – Она, казалось, удивилась вопросу.
– Ваш братец бьется с Генрихом Норрисом. – Он не сводил с нее глаз.
– Ну и что? – пожала плечами Анна.
– Трудно вам будет выбрать победителя поединка. – Каждое слово будто наполнено тайным смыслом, словно Анна должна понимать, о чем он толкует.
Анна взглянула на меня, я удивленно подняла брови: ничем не могу помочь, сама ничего не знаю.
– Я, конечно, ставлю на брата, как положено хорошей сестре. Но и сэр Генрих Норрис неплохой рыцарь.
– Похоже, не можете выбрать между этими двумя.
Жалко было смотреть на ее недоуменное лицо.
– Не знаю, сир. А кого вы мне посоветуете выбрать?
Его лицо враз потемнело.
– Будьте уверены, уж я погляжу, кого вы выберете, – с неожиданной злобой выплюнул слова король, повернулся, захромал прочь, подволакивая толстую от повязок больную ногу. Анна, не говоря ни слова, глядела ему вслед.
День выдался теплый, душный, низкие облака нависли над дворцом и турнирной площадкой. Я глаз не свожу с дороги в Лондон, каждую минуту надеюсь увидеть возвращающегося Уильяма, хотя он вряд ли появится здесь раньше чем завтра или послезавтра.
На Анне серебристо белое платье, в руках белый майский жезл, словно она – беспечная девчонка на веселом празднике. Рыцари готовятся к турнирным состязаниям, скачут по кругу перед королевской галереей, шлемы еще не надеты, улыбаются королю и сидящей подле него королеве, машут придворным дамам, устроившимся за ними.
– Хотите пари? – спрашивает король.
– Конечно, – отвечает Анна, как же она рада услышать такой обычный вопрос.
– И кто же, по вашему, победит в первом поединке?
Опять тот же самый вопрос, что в часовне.
– Ставлю на брата, – улыбнулась она. – Мы, Болейны, всегда стоим друг за друга.
– Я одолжил Норрису свою лошадь, – предупредил король. – У него больше шансов на победу.
Она рассмеялась:
– Тогда ему достанется мое благоволение, но деньги я поставлю на брата. Довольны вы этим, ваше величество?
Он молча кивнул.
Анна вынула платок, наклонилась, жестом подозвала сэра Генриха Норриса. Он подскакал поближе, отсалютовал ей копьем. Она бросила ему платок, он, легко удерживая лошадь одной рукой, другой грациозно поднял копье и одним небрежным движением поймал платочек. Так у него это изящно получилось, что все дамы, как одна, захлопали в ладоши. Норрис улыбнулся, опустил копье, снял с наконечника платок, спрятал его под нагрудник.
Все глядели на Норриса, а я смотрела на короля. Ужасный взгляд, никогда такого раньше не видела, нет, неправда, этот взгляд всегда прятался в уголках глаз словно тень. Он глядел на Анну, бросающую платок, как глядят на чашку, которую вот сейчас швырнут на пол. Так глядят на старую собаку, которую пора утопить. Больше ему моя сестра не нужна, ясно говорили его глаза. Только я еще не понимала, как он собирается от нее избавиться.
Послышался отдаленный раскат грома, зловещий, подобный рыку затравленного медведя. Король объявил начало турнира. Брат выиграл первую схватку, Норрис вторую, брат опять победил в третьей. Отвел коня к краю площадки, готовясь к новому состязанию. Анна стоя аплодировала брату.
Король сидит неподвижно, глаз не спускает с Анны. Так жарко, что от его раны исходит несносная вонь, но он не обращает ни малейшего внимания. Ему принесли вина и ранней клубники. Он осушил бокал, попробовал ягод, бисквита. Состязание продолжалось. Анна повернулась к королю, хотела с ним заговорить. Нет, рядом с ней грозный судия, словно это день суда над ней.
Под конец турнира Анна наделяла победителей призами. Я даже не заметила, кто победил, глаз не сводила с короля и Анны, раздававшей призы, протягивающей изящную руку для поцелуя. Король тяжело поднялся на ноги, пошел по галерее. Жестом поманил Генриха Норриса, махнул куда то влево. Норрис уже снял доспехи, но еще сидел на взмыленной лошади. Поскакал вокруг, чтобы встретить короля за галереей.
– Куда делся король? – спросила Анна, оглянувшись.
Я глянула на лондонскую дорогу, надеясь увидеть Уильяма. Заметила королевский штандарт, за ним безошибочно угадывается тяжеловесная фигура – король верхом на коне, рядом Генрих Норрис и маленькая группка всадников. Они быстро удаляются по направлению к Лондону.
– Куда это он в такой спешке? – Анну явно не радует отъезд короля. – Не сказал, куда едет?
Джейн Паркер выступила вперед.
– Разве вы не знаете? – весело начала она. – Секретарь Кромвель прислал гонца, объявил, что этого парня, Марка Смитона, вчера взяли у него дома, отправили прямиком в Тауэр. Наверно, король туда поскакал послушать, в чем он признался. Но зачем ему понадобился Генрих Норрис?
Мы с Георгом и Анной затворились у нее в комнате, сидим затаившись. Больше говорить не о чем, нас окружили со всех сторон.
– Я уеду с рассветом, Анна, прости меня. Я должна увезти Екатерину.
– А где Уильям? – спросил Георг.
– Поехал забрать Генриха от цистерцианцев.
Анна вскинула голову.
– Генрих под моей опекой, – напомнила она. – Ты не можешь забрать его без моего разрешения.
Нет, не буду с ней сегодня ссориться.
– Бога ради, Анна, дай мне отправить его в безопасное место. Нет времени ругаться, выяснять, что кому принадлежит. Я постараюсь его уберечь, и если смогу, постараюсь уберечь и Елизавету.
Казалось, она снова начнет спорить, но сестра только кивнула, сказала небрежным тоном:
– Давайте, что ли, поиграем в карты. Спать я не могу. Будем играть всю ночь.
– Хорошо, пойду отправлю Екатерину в постель.
Дочь ужинала вместе с другими дамами. Сказала, что зала просто гудит от сплетен и слухов. Короля не было, место Кромвеля тоже пустовало. Никто не знал, почему арестовали Смитона. Никто не знал, почему король ускакал с Норрисом. Если ему оказан особый почет, то где они? Празднуют где то Майский день?
– Не важно. Упакуй самое необходимое, перемену белья, чистые чулки, завтра утром уезжаем.
– Мы в опасности? – Она даже не удивилась, она теперь придворная дама, куда только подевалась наивная деревенская простушка.
– Не знаю. Надо, чтобы тебе хватило сил скакать весь день, значит, пора отправляться в постель. Обещаешь?
Дочь кивнула. Я уложила ее в свою кровать, на место Уильяма, укрыла. Помолилась в надежде, что завтра муж привезет Генриха и мы будем все вместе, там, где цветут яблони у дороги и маленькая ферма залита веселым солнечным светом. Поцеловала дочку на ночь, послала пажа предупредить кормилицу, что уезжаем рано утром, на рассвете.
Вернулась в комнату королевы. Анна скорчилась на каминном коврике, рядом Георг. Сидят перед камином, словно им ужасно холодно, хотя окно открыто и оттуда пышет жаром душной летней ночи, ни ветерка, занавеска даже не колышется.
– Болейны, – позвала я тихонько, переступая порог.
Георг обернулся, протянул мне руку, усадил рядом, обнял нас обеих.
– Спорим, мы и с этим справимся, – твердо сказал он. – Спорим, мы снова поднимемся и расстроим все их планы. Спорим, через год у Анны будет мальчишка в колыбельке, а мне пожалуют орден Подвязки.
Так мы провели всю ночь – тесно прижавшись друг к другу, как бродяги, прячущиеся в страхе от сторожа. С первым знаком зари я тихонько встала. Спустилась на конюшню, бросила камешек в окно, туда, где спали конюхи. Один из парней вышел, я велела ему седлать мою лошадь. Когда вывел лошадь Екатерины, остановился и покачал головой – лошадка потеряла подкову.
– Что?
– Мне надо ее к кузнецу отвести.
– Когда будет готова?
– Кузница еще не отперта.
– Скажи ему, чтобы отпер поскорее.
– Госпожа, там еще огонь не разведен. Надо его разбудить, он огонь разведет, тогда сможет лошадь подковать.
Я не сдержала бранного слова, отвернулась.
– Госпожа, возьмите другую лошадь.
Я покачала головой. Скакать нам долго, а Екатерина не такая искусная наездница, чтобы справиться с новой лошадью.
– Нет, мы подождем, покуда подкуют кобылу. Отведи ее к кузнецу, разбуди его, пусть сделает. Потом найдешь меня, скажешь тихо, что все готово. И не трезвонь об этом по всему замку. – Я тревожно взглянула на еще темные окна дворца. – Не хочу, чтобы весь свет знал, что я собралась на прогулку.
Он смахнул прядь волос со лба, протянул руку ладонью вверх, монета скользнула из моего кармана в его грязные пальцы.
– Получишь еще, когда все сделаешь.
Я вернулась во дворец. Часовой у двери вскинул сонные глаза – куда это я ходила так рано. Я знала, он доложит кому следует – секретарю Кромвелю, а может, дядюшке. А то и сэру Джону Сеймуру, он теперь большая величина, у него тоже небось завелись осведомители.
Помедлила на ступеньках. Как хочется пойти к Екатерине, она, наверно, еще сладко спит в моей огромной постели. Нет, под дверью покоев королевы мерцает свет. Мне надо туда, я должна закончить ночное бдение с ними. Часовой отступил. Я открыла дверь, проскользнула в комнату.

0

29

Они так и не ложились, сидят щека к щеке у камина, тихо шепчутся, как пара голубков в голубятне, повернулись на скрип двери.
– Не уехала? – спросила Анна.
– Нет, надо подковать лошадь Екатерины.
– А поедешь? – голос брата.
– Как только кобылу подкуют. Послала парня к кузнецу, он мне скажет, когда готово.
Села рядом с ними у камина, гляжу на пламя. Теперь все трое сидим лицом к камину, следим за язычками пламени.
– Хотелось бы мне тут остаться навсегда, – мечтательно протянула Анна.
– Да? – удивилась я. – Мне кажется, хуже в жизни не бывает. Хорошо бы эта ночь и не начиналась. Лучше всего – заснуть, проснуться и узнать, все только сон.
Улыбка брата мрачнее некуда.
– Значит, ты не так уж боишься завтрашнего дня. Если бы ты его страшилась, как мы, тоже бы желала вечно длящейся ночи.
Но, несмотря на их желание, становилось все светлее и светлее. Было слышно, что в парадной зале уже возятся слуги, служанки позвякивают ведерками с растопкой – пора зажигать камины в покоях королевы. За ними тянутся другие – с тряпками и щетками, протереть столы. Наступает новый день.
Анна поднялась с коврика, в лице ни кровинки, на щеках зола, как будто она в церкви и сегодня пепельная среда.
– Прими ванну, – посоветовал брат, – еще совсем рано. Прикажи подать побольше горячей воды. Вымой голову. Будет легче.
Она улыбнулась – слишком простое лечебное средство, но покорно кивнула.
Георг крепко ее поцеловал.
– До встречи на мессе, – пообещал он и вышел из комнаты.
Больше мы его на свободе не видели.
На мессе Георг не появился. Анна и я, розовые после ванны, чуть более уверенные в себе, ищем брата взглядом, его нигде нет. Сэр Франциск не знает, где он, ничего не знает и сэр Уильям Брертон. Генрих Норрис еще не вернулся из Лондона. Никто ничего не знает – даже в чем обвиняют Марка Смитона. Страх снова придавил нас, сгустился словно облака, нависшие над дворцовыми крышами.
Я послала весточку кормилице, велела ей быть наготове, мы попытаемся выехать через час.
Придворные играют в теннис, Анна пообещала победителю приз – золотую монету на золотой цепочке. Она спустилась к теннисному корту, устроилась в беседке под балдахином, внимательно наблюдает за игрой. Голова – то влево, то вправо, следом за мячом, но глаза ничего не видят.
Я присела рядом, ожидаю весточки от парня с конюшен, Екатерина у меня под боком, готовая по одному моему слову припуститься бегом, переодеться в дорожное платье. Вдруг дверца королевской беседки отворилась, вошли два стражника с офицером. Я тут же поняла – вот оно, самое ужасное. Открыла рот, но слова не шли. Безмолвно дотронулась до плеча Анны. Она повернулась, взглянула на меня, потом увидела суровые лица мужчин.
Они даже не поклонились, как положено. От этого стало еще страшнее. Над головой, пролетая низко низко, как раненый ребенок, закричала чайка.
– Тайный совет требует вашего присутствия, ваше величество, – без предисловий начал капитан.
Анна с низким горловым звуком поднялась на ноги. Взглянула на Екатерину, на меня. Обвела взглядом остальных придворных дам, никто не глянул в ответ, все отводят глаза, притворяются, будто страшно увлечены теннисным матчем. Как Анна минуту назад, головы влево вправо, следом за мячом, глаза не видят ничего, каждая в ужасе ждет, вдруг она прикажет следовать за собой.
– Мне нужен сопровождающий, – резко сказала Анна. Ни одна из этих хитрых лисичек даже не обернулась. – Кто то из дам должен пойти со мной. – Она снова взглянула на Екатерину.
– Нет, – вскрикнула я, уже знала, что она задумала. – Нет, Анна, нет. Умоляю тебя.
– Могу я взять с собой фрейлину? – спросила она капитана.
– Да, ваше величество.
– Тогда я возьму Екатерину, – приказала она и, когда стражник открыл дверцу, торжественной поступью вышла из беседки. Екатерина, ничего не понимая, бросила на меня испуганный взгляд, затем засеменила за королевой.
– Екатерина, – резко позвала я.
Она оглянулась, бедная девочка совсем потерялась.
– Ступай за мной, – обернулась Анна, такое мертвое спокойствие в тоне, что Екатерине ничего другого не оставалось, как улыбнуться мне на прощанье.
– Держись веселей, – невпопад шепнула не своим голосом дочь – будто в пьесе играет. Потом повернулась и последовала за королевой, высоко, словно принцесса, подняв голову.
Я застыла, не в состоянии двинуться, только глядела им вслед, но стоило им скрыться из виду, подобрала юбки и понеслась во дворец, найти Георга, отца, кого нибудь, кто поможет Анне, кто заберет у нее Екатерину, отдаст ее мне, и мы поскачем в безопасности по дороге в Рочфорд.
Несусь через зал, кто то ловит меня в объятья, отталкиваю его прежде, чем понимаю – это тот единственный человек в мире, который мне нужен.
– Уильям!
– Любовь моя, любовь моя, что случилось?
– О Боже, Уильям, они взяли Екатерину! Они взяли мою девочку!
– Арестовали Екатерину? За что?
– Нет, она Анну сопровождает. Анне приказано явиться в Тайный совет.
– В Лондоне?
– Нет, здесь.
Он сразу все понял, выругался, шагнул вправо, шагнул влево, взял меня за руки.
– Тогда надо ждать, пока она выйдет. – Он взглянул мне прямо в лицо. – Да не беспокойся ты, Екатерина – молоденькая девчонка. Они не ее допрашивать будут, а Анну. С ней даже разговаривать не станут, а если и спросят что, ей скрывать нечего.
Я с трудом выдохнула, кивнула:
– Ты прав, ей скрывать нечего. Она ничегошеньки не знает. Ну зададут ей вопрос другой, она благородных кровей, они ей ничего не сделают. А где Генрих?
– С ним все в порядке, он с кормилицей и малышкой. Я думал, ты так мчишься из за брата.
– Что с ним? – Страх опять поступил к горлу, сердце часто часто забилось. – Что с Георгом?
– Его арестовали.
– Вместе с Анной? Держать ответ перед Тайным советом?
Лицо мужа потемнело.
– Нет. Отправили в Тауэр. Генрих Норрис уже там, король сам препроводил его вчера в крепость. И Марк Смитон – помнишь мальчишку певца? – тоже там.
Губы не двигаются, онемели, не могу задать вопрос.
– В чем их обвиняют? Почему королеву допрашивают здесь?
– Никто не знает, – покачал он головой.
До полудня мы ждали вестей. Я слонялась по коридору перед залой, где заседал Тайный совет, но меня даже на порог не пустили из страха, что я могу подслушать, о чем они там говорят.
– Да не собираюсь я подслушивать. Мне бы только дочку повидать, – умоляла я стражника. Он молча кивнул и жестом приказал отойти подальше.
Вскоре после полудня дверь отворилась, паж выскользнул из комнаты, что то прошептал солдату.
– Уходите отсюда, – приказали мне. – Велено расчистить проход.
– Зачем?
– Уходите, – только и повторил он. Выкрикнул приказ, снизу из парадной залы донесся ответ. Меня оттеснили, не грубо, но настойчиво, от двери, за которой скрывался Тайный совет, от лестницы, от залы, от выхода в сад, от самого сада. Других придворных, если попадались на пути, тоже теснили в сторону. Требовалось идти, куда приказывают, чтобы и сомнений не оставалось в доселе невиданном могуществе короля.
Я поняла – они расчищают путь к парадной пристани. Побежала туда, где разгружают лодки с товарами. Там стражи нет, остановить меня некому, встала у самой воды, уставилась на парадную пристань Гринвичского дворца.
Мне отсюда все видно, Анна в голубом платье, в том самом, в каком сидела утром в беседке, Екатерина отстает от нее только на шаг. Как хорошо, она в плаще, не простудится, если на реке холодно. Господи, как же глупо беспокоиться о простуде, когда я не знаю, куда ее везут. Я пристально гляжу на них, будто хочу взглядом уберечь от опасности. Они прошли к барке короля, а не к судну королевы, и грохот барабана, задающий темп гребцам, прозвучал зловеще и печально, подобно барабану у плахи, когда палач берется за топор.
– Куда вас везут? – изо всех прокричала я, больше не в силах сдерживать страх.
Анна не услышала, но белый овал дочкиного личика повернулся на мой голос, она глазами поискала меня в саду.
– Здесь, здесь, – снова закричала я, замахала руками. Заметила меня, махнула мне тоненькой ручкой и взошла следом за Анной на королевскую барку.
Как только они оказались на борту, солдаты одним движением оттолкнули суденышко. Барка дернулась, обе женщины упали на сиденья, я потеряла их из виду. Через минуту снова заметила дочку, сидит на скамье рядом с Анной, смотрит на меня. Гребцы вывели барку на середину реки, лодка легко двинулась вместе с поднимающимся приливом.
Я не пыталась больше ее звать, знала – голос пропадет в грохоте барабана, да и незачем пугать Екатерину криками. Стояла не шелохнувшись, только махала ей рукой, пусть видит – я тут, знаю, куда их везут, приду к ней, как только смогу.
Даже не глядя, почувствовала – Уильям рядом, тоже машет нашей дочери.
– Как ты думаешь, куда их везут? – спросил он, будто сам не знал ответа на свой вопрос.
– Зачем спрашиваешь, ясно же, в Тауэр.
Мы с Уильямом времени не теряли. Прямо к себе, побросали кое какую одежду в мешок, побежали к конюшням. Генрих уже ждал у лошадей, широко улыбнулся, мы наскоро обнялись. Все готовы, малышка крепко привязана к нянькиной груди. Уильям торопливо подсадил меня в седло, вскочил на коня. Забрали с собой и свежеподкованную лошадку Екатерины. Ее вел в поводу Генрих, а Уильям держал уздечку коренастой, с широкой спиной лошади кормилицы. Мы выехали из дворца, никому не говоря, куда едем и когда вернемся.
Уильям снял несколько комнат в доме позади францисканского монастыря, прямо рядом с рекой. Отсюда ясно видна башня Бошан – там Анна и моя дочь. Брат и другие мужчины, наверно, где то неподалеку. В этой башне Анна провела ночь перед коронацией. Интересно, вспоминает ли она о роскошном платье, которое было на ней в этот день, и о молчании в Лондоне – знаке того, что ей никогда не стать возлюбленной королевой англичан.
Уильям приказал хозяйке дома приготовить нам обед, а сам отправился разузнавать новости. Вернулся, когда все было готово, подождал, пока женщина накроет на стол и выйдет из комнаты, принялся рассказывать. Трактиры у Тауэра гудят от новостей. Королеву взяли под стражу, обвиняют в супружеской измене, колдовстве и всем таком прочем.
Я кивнула. Теперь ясно, судьба Анны решена. Генрих умело воспользовался слухами, ходящими в народе, чтобы расчистить путь к расторжению брака и взять себе новую королеву. Во всех трактирах уже говорят, что Генрих снова влюбился – теперь его избранница юна, прекрасна и невинна, истинно английская девица из Уилтшира, храни ее Боже, добрая и благочестивая, не то что Анна – слишком уж образованная, да еще воспитывалась при французском дворе. Уже откуда то поползли слухи, что Джейн Сеймур – лучший друг принцессы Марии, что она верой и правдой служила королеве Екатерине. Она и молится по старому, и книг безбожных не читает, и с мужчинами, которые знают толк в жизни, не спорит. Семья у нее что надо, скромные, честные люди, не эти лорды, которым только бы заграбастать побольше. Очень плодовитое семейство. Нет сомнения, у Джейн будут сыновья, это вам не Екатерина с Анной.
– А брат?
– Никаких новостей, – покачал головой муж.
Я прикрыла глаза. Нельзя себе представить жизни без Георга, свободного как птичка, делающего все, что ему угодно. В чем можно обвинить Георга? Как его осудить – такого милого, такого бесполезного?
– А кто с Анной?
– Твоя тетушка, мать Мадж Шелтон и еще пара женщин.
Я поморщилась:
– Ей доверять некому. Но теперь она, по крайней мере, может отпустить Екатерину. Она там не одна.
– Наверно, стоит ей написать. Анне разрешено получать письма, если они не запечатаны. Я отнесу письмо Уильяму Кингстону, он комендант Тауэра, попрошу передать.
Я понеслась по узкой лестнице к хозяйке дома, попросила перо и бумагу. Та показала на свой стол, а когда я устроилась у сереющего в сумерках окна, зажгла свечу.

Дорогая Анна!
Я знаю, с тобой теперь придворные дамы, прошу, отпусти Екатерину, я без нее не могу. Умоляю, отпусти ее.
Мария

Капнула воск со свечи, приложила кольцо с печаткой – буква „Б“, Болейны. Но письмо не запечатала, отдала его Уильяму открытым.
– Хорошо. – Он бегло взглянул на письмо. – Отнесу прямо сейчас. Никакого скрытого смысла, никаких тайн и подвохов. Подожду ответа. Может, сразу приведу ее обратно, тогда завтра с утра двинемся в Рочфорд.
– Буду ждать, – кивнула я.
Мы с сыном играли в карты перед маленьким очагом, шатающийся столик, два колченогих табурета. Ставка небольшая – один фартинг, но потихоньку я выиграла все его карманные деньги. Чтобы немножко проиграть, стала жульничать, да только не рассчитала и продулась в пух и прах. Но Уильям все не возвращался.
Он появился около полуночи.
– Прости, что так долго. – Муж взглянул в мое побелевшее лицо. – Не смог ее привести.
Я тихонько застонала, он бросился ко мне, крепко обнял.
– Я ее видел, поэтому так задержался. Подумал, ты будешь рада, если поговорю с Екатериной, узнаю, как она.
– Очень расстроена?
– Мила и спокойна, – с улыбкой ответил он. – Завтра сама пойдешь и посмотришь, можешь ходить туда каждый вечер, пока королева там.
– Но она ее не отпустит?
– Нет, хочет держать при себе, а коменданту приказано выполнять желания Анны, конечно, в разумных пределах.
– Ясно…
– Я все перепробовал. Но королеве положены придворные дамы, и Екатерина – единственная, которую она потребовала. Остальных ей прислали. Одна из них – жена коменданта, шпионит потихоньку, повторяет все, что она скажет.
– А как Екатерина?
– Можешь ею гордиться. Передает тебе привет, говорит, что останется прислуживать королеве. Сказала, Анна больна, совсем без сил, рыдает, значит, надо остаться с ней, помочь хоть немножко.
– Она еще совсем дитя! – Я вздохнула, не зная – то ли гордиться, то ли расстраиваться.
– Нет, девочка уже выросла. Выполняет свой долг, как положено. Ей ничего не грозит, никто ее не собирается ни о чем спрашивать. Все понимают, она в Тауэре только из за Анны. С ней ничего не случится.
– А в чем обвиняют Анну?
Уильям глянул на Генриха, потом решил – мальчик уже взрослый, пора и ему знать.
– Похоже, ее обвиняют в прелюбодеянии. Ты знаешь, что такое прелюбодеяние, Генрих?
– Да, сэр. – Мальчишка чуть вспыхнул. – Об этом сказано в Библии.
– Думаю, что на твою тетушку возвели напраслину, – ровным голосом продолжал муж. – Но таково обвинение Тайного совета.
Теперь и я начинаю понимать.
– Других тоже арестовали? В чем их обвиняют, в том же?
Уильям неохотно кивнул:
– Да, Генриха Норриса и Марка Смитона обвиняют в том, что они – ее любовники.
– Какая чепуха!
Уильям снова кивнул.
– А брата задержали для допроса?
– Да.
Что то в его тоне меня насторожило.
– Они не будут его пытать? Не посмеют, да?
– Нет, дорогая. Они не забудут, что он благородных кровей. Его держат в Тауэре, пока допрашивают королеву и остальных.
– Но какое против него обвинение?
Уильям замешкался с ответом, взглянул на мальчика:
– Его обвиняют в том же самом.
– В прелюбодеянии?
Он кивнул.
Я молчала. В первое мгновенье хотелось опять крикнуть: „Чепуха“ – но тут я вспомнила, как нужен был Анне сын, вспомнила ее уверенность, что от короля не родить здорового ребеночка. Как будто снова увидела перед собой, она стоит с Георгом в обнимку и рассуждает, что церковь ей не указ – сама, дескать, знаю, грех это или нет. А он отвечает – меня можно отлучить от церкви, по крайней мере десять раз еще до завтрака, и она смеется. Не знаю, на что Анна могла решиться от отчаянья. Не знаю, на что Георг мог осмелиться от безрассудства. Нет, не буду больше думать об этих двоих.
– Что же нам теперь делать?
Уильям положил руку Генриху на плечо, улыбнулся мальчику. Его приемный сын уже по плечо отцу, глядит прямо и доверчиво.
– Немножко подождем, пока все уляжется, заберем Екатерину и отправимся в Рочфорд. Там чуток затаимся. Что бы ни случилось с Анной, отправят ее в женский монастырь или в ссылку, но время Болейнов прошло. Настала пора тебе, любовь моя, возвращаться к отжимке сыра.
Нечего больше делать – только ждать. Я отпустила кормилицу на целый день, послала Уильяма и Генриха прогуляться по городу, пообедать в трактире, а сама сижу дома, играю с малышкой. После полудня вынесла ее на воздух, на берег реки, на теплый морской ветерок. Вернулась домой, распеленала, искупала в прохладной воде, вытерла насухо сладкое, розовое тельце, положила девочку на одеяльце, пусть ножки и ручки побудут на свободе. Когда пришли Уильям с Генрихом, крошка уже лежала в чистых пеленках. Мы оставили ее кормилице, а сами отправились к главным воротам Тауэра, испросить разрешения повидаться с Екатериной.
Какая же она маленькая – моя девочка, идет по крепостной стене от башни Бошан к воротам. Нет, она истинная Болейн, шагает, будто вся крепость только ей и принадлежит, голова высоко поднята, на губах улыбка. Увидала меня сквозь деревянную решетку, засияла, выскользнула через открытую стражником калитку.
– Любовь моя. – Я крепко обняла дочь.
Она на мгновенье прижалась ко мне, потом рванулась к брату:
– Ген!
– Кэт!
Радостно взглянули друг на друга.
– Выросла.
– Потолстел.
Уильям улыбался, глядя на детей:
– Думаешь, они хоть когда нибудь говорят больше одного слова подряд?
– Екатерина, я написала Анне, попросила тебя отпустить, – поспешно сказала я. – Хочу, чтобы ты уехала с нами.
Она мгновенно посерьезнела.
– Я не могу. Она ужасно расстроена. Она еще никогда такой не была. Не могу я ее покинуть. От остальных совершенно нет толку, две новенькие вообще не понимают, что делать, а тетушка Болейн и тетушка Шелтон только и сидят в уголке да все время перешептываются. Нельзя ее с ними оставлять.
– А что она делает целыми днями? – спросил Генрих.
– Плачет, молится. Поэтому я и не могу уйти, просто не могу. Это как младенца бросить, она совсем о себе не заботится.
– Тебя хорошо кормят? – О чем еще мне остается беспокоиться. – Где ты спишь?
– Я сплю с ней, только она совсем не спит. Едим мы хорошо, не хуже, чем при дворе. Не волнуйся, мама, это ненадолго.
– Откуда ты знаешь?
Капитан стражи наклонился, тихо сказал мужу:
– Поосторожнее, сэр Уильям.
– Мы пообещали ничего не обсуждать с Екатериной, – напомнил он мне. – Мы пришли ее повидать, узнать, как она себя чувствует, вот и все.
– Хорошо. – Я глубоко вздохнула. – Если она пробудет здесь больше недели, Екатерина, тебе надо будет уехать.
– Как скажете, матушка, – послушно кивнула дочь.
– Вам что нибудь нужно? Я могу принести завтра.
– Чистое белье. Пару платьев для королевы. Сумеете забрать из Гринвича?
– Придется. – Делать нечего, всю жизнь я у Анны на посылках, даже сейчас, когда такое творится, выполняю ее приказания.
– Не возражаете, капитан? – спросил Уильям. – Моя жена передаст белье и пару платьев для дам?
– Конечно, сэр, конечно, мадам.
Я улыбнулась угрюмо. Им еще не приходилось держать под стражей королеву, которую неизвестно в чем и на каком основании обвиняют. Трудно сказать, как в таком случае поступать, чтобы не попасть впросак.
Я снова обняла Екатерину, гладко зачесанные волосы под чепчиком уткнулись мне прямо в подбородок. Поцеловала в лоб, вдохнула свежий запах теплой, юной кожи. Нет сил от нее оторваться, но она уже проскользнула обратно в калитку, бежит по брусчатке двора в тени башни, оборачивается, машет мне рукой, и вот ее уже нет.
Уильям помахал ей на прощание, потом повернулся ко мне:
– Одного у вас, Болейнов, не отнять – безрассудной храбрости. Если бы вы были лошадьми, лучше бы не найти – возьмете любое препятствие. Но с женщинами вашей породы уживаться нелегко, ох как нелегко.

0

30

Май 1536

Я наняла лодку до Гринвича – взять платья для королевы, белье для Екатерины. Уильям, Генрих и малышка остались в домике неподалеку от Тауэра. Уильям ни за что не хотел отпускать меня одну, я тоже страшно боялась ехать во дворец, прямо в сердце опасности, но уж лучше так, зато я знаю, мой сыночек – драгоценный, редкий товар, королевский сынок – упрятан подальше от их взглядов. Я обещала управиться за пару часов и нигде не задерживаться.
Попасть к себе комнату нетрудно, но покои королевы опечатаны печатью Тайного совета. Сначала думала найти дядюшку, попросить его, вдруг смогу взять ее платья, но потом решила – неосторожно привлекать внимание ко второй сестре Болейн, когда первая заперта неизвестно за что в Тауэре. Связала в узел пару своих платьев – Анне сгодятся, выскользнула из комнаты, но на пороге столкнулась с Мадж Шелтон.
– Боже милостивый, я думала, тебя взяли под стражу.
– За что?
– А за что всех остальных арестовали? Ты исчезла. Конечно, я решила, ты в Тауэре. Тебя допрашивали?
– Меня никто не арестовывал. Я уехала в Лондон, чтобы быть поближе к дочери. Она с Анной, ей же нужны придворные дамы. Обе в Тауэре. Я приехала за бельем.
Мадж рухнула в кресло, разрыдалась. Я оглядела пустой коридор, переложила сверток из одной руки в другую.
– Мадж, мне пора идти. В чем дело?
– О Боже, я думала, тебя взяли под стражу и скоро придут за мной.
– За что?
– Представляешь, нас словно медведям на растерзание бросили. Меня все утро допрашивали, пытались что то выяснить. Что я слышала да что видела? Каждое слово выворачивают наизнанку, у них получается – мы просто шлюхи какие то из публичного дома. Я в жизни ничего плохого не делала. И ты тоже. А им подавай все про всех, каждую мелочь, время, место. Я просто от стыда сгорала.
– Тебя допрашивали в Тайном совете? – Я все никак не могла взять в толк.
– Всех, всех придворных дам королевы, служанок, слуг. Всех, кто хоть раз танцевал в ее покоях. Они бы и Пурки допросили, если бы бедная собачка раньше не издохла.
– И что они спрашивали?
– Кто с кем комнаты делил, кому что обещали. Кто подарки получал. Кто к заутрене не являлся. Все все. Кто признавался в любви королеве, кто ей стихи писал. Какие песни пели. Кому она особенно благоволила. И так без конца.
– И что им отвечали?
– Сначала мы вообще ничего не говорили, – горячилась Мадж. – Кто бы сомневался. Мы про свои тайны не болтаем и чужих знать не знаем. Но они выудят одно от этой, другое от той, а потом припрут тебя к стенке, начнут опять спрашивать, а это ты знаешь, да вот еще то. Дядюшка Говард глядит на тебя, будто ты последняя шлюха, а герцог Суффолк такой добрый, что поневоле начнешь ему отвечать, и через пять минут понимаешь, рассказала им все, что хотела держать в секрете.
Она снова разрыдалась, утирая глаза кружевным платком. Взглянула на меня:
– Уходи побыстрее. Увидят тебя здесь – примутся допрашивать. Они одно хотят знать, что вы с Георгом да королевой делали, где по ночам бывали.
Я кивнула, подхватила узел с одеждой, она прокричала вслед словно школьник, пытающийся доказать, что не выдал товарищей:
– Если вдруг увидишь Генриха Норриса, скажи, я старалась ничего не говорить. Они меня в ловушку загнали, я им рассказала, что однажды мы с королевой играли в карты на то, кто его поцелует. Но больше я ничего не сказала. Только то, что они и так уже знали от Джейн.
Даже имя жены Георга, этой твари ядовитой, меня не остановило, хотелось поскорее выскочить из дворца. Я схватила Мадж за руку, потащила за собой вниз по ступеням, в открытую дверь.
– Джейн Паркер?
– Она там пробыла дольше всех, исписала целый лист и подписалась. После этого нас всех снова вызвали, спрашивали про Георга. Только про Георга и королеву, как они пили вместе, как часто вы с братом с ней были, оставляла ли ты их вдвоем.
– Джейн уж на него наговорит, не задумается.
– Она потом хвасталась – сил нет. А эта сеймуровская штучка уехала, будет жить пока с семейством Кэрью в Суррее, пусть там изжарится от жары, пока нас тут таскают на допросы и мучают поодиночке, – закончила Мадж с рыданием. Я остановилась, поцеловала кузину в щеку.
– Можно я с тобой поеду? – убитым голосом спросила она.
– Нет. Лучше уезжай к герцогине в Ламбет, она тебя приютит. И не говори никому, что меня видела.
– Я попытаюсь, – честный ответ. – Но ты просто не знаешь, каково, когда они из тебя все жилы вытягивают, спрашивают одно и то же по сто раз.
Я кивнула и ушла, а она осталась стоять на ступеньках, красивая девчонка, попавшая к самому роскошному и элегантному двору в Европе, все успела, даже короля сумела соблазнить, и вот жизнь рушится, разваливается на куски, короля гложат черные подозрения. Теперь она узнала – ни одной женщине, будь ты даже задорной и хорошенькой, очаровательной и жизнерадостной, в этом мире себя не уберечь.
Я отнесла Екатерине белье, сказала, что платьев королеве не привезла. В подробные объяснения решила не вдаваться – незачем привлекать внимание ни к моей особе, ни к нашему скромному жилищу у стен францисканского монастыря. Не упомянула я и о новостях, услышанных от лодочника, – арестован сэр Томас Уайетт, старый воздыхатель Анны, много лет назад состязавшийся с королем за ее благосклонность – давным давно, когда мы только тем и занимались, что играли в любовь. Еще один завсегдатай приемной королевы, сэр Ричард Пэйдж, тоже взят под стражу.
– Они скоро придут за мной. – Я сидела с Уильямом у очага в маленькой кухоньке. – Они забирают всех, кто был около нее.
– Тебе лучше не ходить к Екатерине каждый день. Я схожу, или служанку пошлем. А ты оставайся поодаль, найди место у реки, откуда сможешь ее увидеть – будешь знать, что у нее все в порядке.
На следующий день мы отыскали другое пристанище, поселились там под выдуманными именами. Генрих отправился в Тауэр, переодетый конюхом, понес сестре книги и всякое такое. Шел к замку обходными путями, а на обратной дороге затесался в толпу, чтобы никто не мог его выследить. Если бы мой дядюшка понимал, что можно любить дочь, а не только сына, он бы следил за Екатериной и уж точно нашел бы меня. Но откуда ему догадаться о такой любви. Немногие Говарды подозревали, что от девчонок какой то прок – пешки в брачной игре, и только.
Да и занят он был, наш дядюшка. Через неделю мы поняли, что у него и минуты не было свободной – когда узнали, в чем же их все таки обвиняют. Уильям принес новости из пекарни, где покупал хлеб к ужину. Он ничего мне не сказал, пока я не поела.
– Любовь моя, – начал ласково, – как мне тебя подготовить, даже не знаю.
Я посмотрела на мрачное лицо мужа, отодвинула тарелку.
– Выкладывай все сразу.
– Был суд, и их всех признали виновными – Генриха Норриса, Франциска Уэстона, Уильяма Брертона и этого парня молодого – Марка Смитона. Виновными в прелюбодеянии, совершенном с твоей сестрой королевой.
Мне казалось, я не слышу его голоса, не слышу слов – все будто отдалилось, звучало приглушенно. Уильям рванулся ко мне, тряхнул меня, странное, полусонное чувство куда то пропало, я снова увидела доски пола, стол, комнату, пытаюсь вырваться из его рук.
– Пусти, я не в обмороке.
Он ослабил хватку, склонился надо мной, заглянул в лицо:
– Боюсь, тебе следует молиться за душу брата. Его уж точно обвинения не минуют.
– Он не был в суде с остальными?
– Нет, их судили в обычном суде. Он и Анна предстанут перед судом пэров.
– Тогда есть надежда. Может, там удастся выпутаться из этого дела.
Он в сомнении покачал головой. Я вскочила:
– Тогда я пойду в суд. Нечего было мне тут таиться, прятаться, как последней трусихе. Пойду и скажу им правду, пока дело не зашло совсем далеко. Если этих признали виновными, мне надо идти в суд, дать показания, рассказать, что Георг невиновен. И Анна тоже.
Я еще и двух шагов сделать не успела, а быстрый, как всегда, муж уже стоял в дверях, загораживая проход.
– Я знал, что ты скажешь. Никуда ты не пойдешь.
– Уильям, мой брат, моя сестра в страшной опасности. Я должна их спасти.
– Нет. Подымешь хоть чуть чуть голову – сама головы лишишься и им не поможешь. Кто, как ты думаешь, выслушивает показания против всех них? Кто председательствует в суде, когда разбирается дело твоего брата? Твой дядюшка! Попытался он спасти племянника? Или твой отец – заступился за сына? Нет. Они знают – Анна научила короля быть тираном, теперь его уже не остановишь, он совсем сошел с ума.
– Я могу защитить брата. – Я попыталась оттолкнуть мужа. – Это Георг, мой ненаглядный Георг. Как мне жить с мыслью, что он совсем один в суде, оглянется вокруг, а никто даже пальцем не пошевелит, чтобы защитить его. Лучше умру, но пойду к нему.
Уильям отступил от двери:
– Тогда иди. Поцелуй на прощанье малышку и Генриха. Я передам Екатерине твое материнское благословение. И меня поцелуй на прощание. Если ты туда пойдешь, живой не выйдешь. Будь уверена, и тебе придумают преступление – по крайней мере, в колдовстве обвинят.
– За что? Что я сделала? Что, ты считаешь, я натворила? Что такого мы все сделали?
– Анну обвиняют в соблазнении короля с помощью ведовства. Твой брат ей в этом помогал. Поэтому их и судят отдельно от других. Прости меня, что сразу не сказал. Очень трудно такие новости рассказывать жене за ужином. Их обвиняют в прелюбодеянии – друг с другом, в сношениях с дьяволом. Это отдельный суд не потому, что тут дело полегче, нет, такие страшные преступления за одно заседание не рассмотришь.
У меня только и хватило сил, что прислониться к мужу. Он обнял меня, продолжил рассказ:
– Им обоим целый лист обвинений предъявили – навели на короля порчу, лишили его мужской силы, заклинаниями, а может, отравленным зельем. Утверждают, что они любовники, а родившийся ребенок – от Георга, и потому оказался таким уродом. Хочешь ты или нет, многому из этого поверят. Ты провела немало ночей, пируя в комнатах Анны. Ты ее учила, как соблазнять короля, после того как столько лет была его любовницей. Ты нашла ей знахарку, сама привела колдунью во дворец. Разве не так? А мертвые младенцы? Я похоронил одного, помнишь? И многое многое другое, я наверно не все и знаю. Правда? Ты же всех секретов семейки Болейн даже мне не раскроешь?
Я отвела взгляд, он покачал головой:
– Так я и думал. А как насчет заклинаний и зелий, чтобы зачать? – Он посмотрел мне в глаза, пришлось кивнуть. – Епископа Фишера, беднягу невинного, она отравила. На ее совести, по крайней мере, три смерти. Пыталась отравить кардинала Уолси и королеву Екатерину…
– Я точно не знаю.
– Ты ее сестра, а ничего лучшего в защиту сказать не можешь. – Взгляд суровый, без улыбки. – Ты точно не знаешь, скольких она погубила, да?
– Не знаю, – прошептали мои губы.
– Она явно приложила руки к ведовству, она, несомненно, виновна в соблазнении короля, помнишь, как непристойно она себя вела. Она, безусловно, виновна в покушении на жизнь епископа, кардинала и королевы. Ты не можешь ее защитить. Она виновна, по крайней мере, в половине того, в чем ее обвиняют.
– Но Георг… – Мой голос еле слышен.
– Георг ей во всем помогал. Да и сам он немало согрешил. Если бы сэр Франциск и остальные признались, чем они занимались со Смитоном, их бы повесили за содомию, а не за что другое.
– Он мой брат. Я не могу его покинуть на произвол судьбы.
– Можешь отправляться туда себе на погибель. Или оставаться здесь, воспитывать детей, забрать дочурку Анны, которая к концу недели останется бесприютной сиротой, всеми забытой, опозоренной. Ты можешь дожить до конца этого правления, увидеть, что будет потом, узнать, какое будущее ждет принцессу Елизавету, уберечь своего сына Генриха от тех, кто захочет сделать его наследником престола или – еще хуже – претендентом на королевский трон. Ты обязана защитить детей. Анна и Георг сами выбрали свою участь. Но у принцессы Елизаветы, у Екатерины и Георга будущее еще впереди. Тебе нужно им помочь.
Я больше не упиралась кулачками ему в грудь, руки безвольно повисли по бокам.
– Да, ты прав, пусть этот суд идет без меня, – сказала я безжизненным голосом. – Не стоит идти туда и бросаться на их защиту. Но постараюсь убедить дядюшку – вдруг что то еще можно сделать.
Я думала, муж и тут станет возражать, но он только спросил задумчиво:
– А ты уверена, что он и тебя не потащит в тюрьму? Он только что осудил этих троих, каждого знал с детства. Послал их на виселицу, на четвертование. Не очень то похоже на милосердие.
Я кивнула, задумалась.
– Тогда сначала схожу к отцу.
К моему огромному облегчению, он кивнул:
– Хорошо, я тебя провожу.
Я набросила плащ, позвала кормилицу, наказала следить за малышкой и никуда не отпускать Генриха. Сказав, что уйдем ненадолго, надо кое кого навестить, мы с мужем вышли из маленького домика.
– А где он, ты не знаешь? – спросила я.
– В доме у дядюшки. Половина двора еще в Гринвиче, но король сидит запершись, говорят, горюет. Правда, некоторые добавляют, он каждый вечер тайно видится с Джейн Сеймур.
– А что будет с сэром Томасом и сэром Ричардом? Их ведь тоже взяли под стражу.
– Кто знает, – пожал плечами Уильям. – Против них ничего нет, ни особой вины, ни особой защиты. Когда тиран сходит с ума, всякое может случиться. Их почти не допрашивали, а этот мальчишка Марк, который всего то и знает, что свою лютню, его вздернули на дыбу, пытали, пока не зарыдал и не признался во всем, что им угодно было услышать.
Он взял меня за руку, согревая ледяные пальцы.
– Ну вот, пришли, пойдем через задние ворота. Я знаю кое кого из конюхов. Хотелось бы разведать обстановку, прежде чем наобум бросаться вперед.
Мы тихо вошли на конюший двор, но не успел Уильям позвать кого нибудь из слуг, мы услышали перестук копыт по брусчатке – перед нами очутился мой отец собственной персоной. Я бросилась к нему, лошадь шарахнулась, он грязно выругался.
– Простите, отец, мне надо вас повидать.
– Ты, неужели? Где ты пряталась всю неделю?
– Она была со мной, как ей и положено. – Уильям за моей спиной, в обиду не даст. – С детьми. А Екатерина с королевой.
– Да, знаю, – отозвался отец. – Единственная девчонка из семьи Болейн без пятна и порока, насколько мне известно.
– Мария хочет вас кое о чем попросить, а потом мы уйдем.
Я помедлила. Вот я перед отцом и сама толком не знаю, о чем его умолять.
– Отец, Анну и Георга помилуют? Дядюшка за них заступится?
Он глянул на меня – лицо мрачнее тучи.
– Ты небось не меньше других знала об их делишках. Вы трое всегда заодно, грешники ужасные. Тебя нужно допрашивать, а не других придворных дам.
– Ничего мы не делали, – возразила я со страстью. – Вы все знали, сэр. Нам дядюшка приказывал, а больше ничего. Мне велел научить Анну, рассказать ей, как очаровывать короля. Ей приказал любой ценой зачать младенца. Георгу поручил быть с ней, поддерживать, утешать. Мы только вашим приказам и подчинялись, делали все, что нам велят. А теперь прикажете ей за это умирать? За то, что была послушной дочерью?
– Я тут вовсе ни при чем, – огрызнулся отец. – Я ей ничего не приказывал. Она всегда все сама делала, и он, и ты вместе с ними.
Настоящий предатель! Он спешился, бросил поводья конюху, пошел к дому. Я ринулась за ним, схватила за рукав:
– Сумеет дядюшка ее спасти?
Он повернулся ко мне, шепнул на ухо:
– Время Анны прошло. Король понял – она бесплодна, ему нужна другая жена. Сеймуры выиграли эту схватку, сомнений нет. Брак аннулируют.
– Аннулируют? На каком основании?
– На основании их предварительного родства. Поскольку он был твоим любовником, он не мог стать ее мужем.
– Только меня снова не приплетайте.
– Именно так и будет.
– А Анну куда?
– В монастырь, если будет сидеть тихо. А нет – в ссылку.
– А Георг?
– Ссылка.
– А вы?
– Если переживу эту историю, мне уже ничто не страшно, – промолвил отец угрюмо. – А ты, если не хочешь свидетельствовать в суде, затаись, держись подальше ото всех.
– Но я могу дать показания в их защиту.
Он фыркнул недовольно:
– Не будет никаких показаний в их защиту. Когда судят за измену, защитников нет. Единственная надежда – снисходительность суда и помилование короля.
– А если мне обратиться к королю, попросить их помиловать?
– Если ты не Сеймур, он тебе не обрадуется. Если ты Болейн, по тебе топор плачет. Держись подальше, девочка. Если хочешь помочь брату с сестрой, пусть все будет тихо – тихо и быстро.
Мы услышали приближающийся топот копыт большого отряда, Уильям потащил меня прочь:
– Это твой дядюшка, давай скорей сюда.
Мы бросились в арку ворот, через которые обычно привозят сено. Там маленькая калитка, Уильям ее открыл, вытолкнул меня как раз в тот момент, когда во дворе замелькали факелы. Солдаты уже звали конюхов помочь его милости спешиться.
Мы с мужем шли по темным улочкам и проулкам Сити. Кормилица впустила нас в дом, малышка спала в колыбельке, Генрих рядом на соломенном тюфяке, голова в рыжих тюдоровских кудрях колечками.
Уильям повел меня к нашей кровати, задернул занавески, раздел, уложил. Обнял меня крепко, держал молча в своих объятьях, и я всю ночь прижималась к нему, пытаясь согреться.
Анна предстала перед судом пэров в Королевском зале лондонского Тауэра. Они побоялись везти ее через весь город в Вестминстер. Мрачное настроение горожан в день коронации теперь сменилось жалостью, народ теперь был на стороне Анны. План Кромвеля не удался – слишком уж много он всего напридумал. Кто поверит, что женщина может быть такой ужасной? Соблазнять мужчин во время беременности, как ее обвиняют в суде? Просто невозможно себе представить, что женщина станет заводить одного, двух, трех, четырех любовников под самым носом у мужа, если муж – король Англии. Даже те женщины, что в пору суда над Екатериной, завидев королевскую барку, кричали Анне – „шлюха“, убеждены – король опять решил разделаться с законной женой и взять себе другую фаворитку, помоложе.
Джейн Сеймур переселилась в город, в огромный дом сэра Франциска Брайана на Стрэнде. Все знали, что королевская барка причаливает к речной пристани каждый вечер и остается там за полночь, из сада слышна музыка. В этом доме что ни день, то маскарады, танцы и пиры, а королева заперта в Тауэре, и с ней пятеро джентльменов – четверых уже приговорили к смертной казни.
Генрих Перси, старая любовь Анны, заседал в суде вместе с остальными пэрами. Все они пировали у нее за столом, танцевали в ее комнатах, целовали ей руку. Как они себя чувствовали, когда она вошла в Королевский зал, села перед ними, золотая буква „Б“ у горла, французский чепец оставляет открытыми пряди черных волос, темное платье еще сильнее подчеркивает кремовый оттенок кожи. Она непрестанно молилась и плакала у маленького алтаря в часовне в Тауэре, но во время суда оставалась невозмутимо спокойной. Прекрасная, уверенная в себе, словно та юная особа, что только только вернулась из Франции. Столько лет прошло с тех пор, как наша семья решила – теперь ее черед заполучить моего царственного возлюбленного.
Я бы могла пробраться в зал вместе с простолюдинами, сесть в задних рядах, но Уильям ужасно боялся, вдруг меня кто нибудь узнает, да и у меня самой не было сил выносить всю эту ложь. Но я знала – мне не вынести и правды. Хозяйка дома, где мы остановились, пошла посмотреть на это величайшее в Лондоне зрелище. Вечером вернулась с полным списком тех, кого соблазнила королева, со всеми деталями – где, когда, как она их целовала, кому давала подарки, кто ночь за ночью старался превзойти один другого в ее спальне. Кое какая правда в этих историях иногда проскальзывала, но чаще это был поток стремительной, дикой фантазии, который каждый, кто знаком с жизнью двора, мог легко опровергнуть. Но скандал всегда привлекателен, особенно скандал с похотливым душком, с грязью, с темными наветами. Простому народу нравятся подобные истории, экие страсти выделывает королева, что еще ожидать от шлюхи, которая обманом пробралась в постель короля. Была в этом правда, но не только об Анне, Георге и мне, все эти грязные детали немало говорили и о секретаре Кромвеле, простолюдине.
Не было никаких свидетелей, которые бы видели ее обхаживающей и улещающей мужчин, не было свидетелей, доказывающих, что она замышляла извести короля, напускала на него порчу. Суд утверждал, незаживающая рана на ноге и мужская неспособность короля – ее вина. Анна возражала, она невинна, пыталась объяснить пэрам, и без нее это знавшим, что раздавать подарки – обязанность королевы. Нет ничего странного, если танцуешь сначала с одним, а потом с другим. Конечно, ей посвящали стихи, естественно, любовные стихи. Король раньше никогда не жаловался на традицию куртуазной любви, царящую при всех европейских дворах.
В последний день суда граф Нортумберленд, Генрих Перси, ее первая любовь, не явился в зал заседаний. Прислал сказать, что болен. Тогда я поняла – пощады ей не будет. Лорды, ищущие благоволения Анны при дворе, готовые за ее милости продать собственных матерей на галеры, выносили вердикт, от самого младшего пэра до нашего дядюшки. Один за другим они провозглашали: „Виновна“. Когда дело дошло до дядюшки, он, давясь слезами, едва смог произнести: „Виновна“, никак не мог выдавить из себя решение суда – сжечь или обезглавить ведьму, как того король пожелает.
Хозяйка дома вытащила платок, промокнула глаза, сказала – какая тут справедливость, если королеву сожгут на костре за то, что танцевала с парой молоденьких кавалеров.
– И то правда, – заметил Уильям и выпроводил ее из комнаты. Когда она ушла, взял меня на руки, посадил на колени, баюкал, как дитя, обнимал.
– Ужасно, навсегда запрут в монастыре, ей этого не вынести.
– Придется, тут не до выбора. Монастырь или ссылка – все, что королю будет угодно.
На следующий день, поскорее, пока есть еще силы выносить эту беспардонную ложь, пэры принялись судить брата. Его, как и других, обвинили в том, что он был ее любовником и замышлял заговор против короля. Он стоически все отрицал. Его обвинили в том, что он сомневался в королевском происхождении принцессы Елизаветы, в том, что смеялся над мужской немощью короля. Георг, связанный принесенной клятвой, молчал – тут не отопрешься. Самое сильное обвинение основывалось на показаниях Джейн Паркер, его жены, которую он всегда ненавидел.
– Слушать оскорбленную жену? – кричала я Уильяму. – Повесить из за ее показаний?
– Он виновен. Я не его дружок, но тоже не раз слышал, как он смеялся над Генрихом. Говорил, тому и кобылы в горячий сезон не покрыть, не то что такую леди, как Анна.
– Это непристойно и неосмотрительно, но…
– Это измена, любовь моя. – Муж взял меня за руку. – Конечно, за такие разговоры обычно не судят, но если судят, это измена. Обвинили же они в измене Томаса Мора за то, что отрицал верховное главенство короля над церковью. Теперь король сам выбирает, за что казнить, а за что миловать. Он получил эту власть, когда избавился от Папы и его власти над церковью. Мы дали Генриху это право – казнить и миловать. Теперь он решает. Вот и выходит, что твоя сестра – ведьма, а брат – ее любовник, и оба они – враги государства.
– Но он же их помилует, должен же, – плакала я.
Каждый день мой сын шагал к Тауэру и встречался с сестрой. Каждый день Уильям шел за ним следом, смотрел, не следит ли кто за ними. Нет, никто Генриха не выслеживал. Они слишком заняты – возводят напраслину на королеву, заманивают ее в ловушку, обсуждают глупые, вульгарные шутки Георга, готовят ему капкан.
В середине мая я пошла с Генрихом повидать свою дочь. Она выскользнула в калитку, даже отсюда нам слышны молотки – во дворе возводят эшафот, там отрубят головы Георгу и его четверым друзьям. Екатерина бледна, но спокойна.
– Пойдем со мной, – умоляла я ее. – Уедем в Рочфорд, все вместе. Здесь нам больше делать нечего.
Она покачала головой:
– Позволь мне остаться. Я останусь тут, покуда тетушку Анну не отправят в монастырь и все будет кончено.
– Как она себя чувствует?
– Хорошо. Все время в молитве, готовится к затворнической жизни. Она знает – ей уже не быть королевой. Не сомневается – больше ей не увидеть принцессу Елизавету, ее дочери не стать королевой. Суд кончился, теперь стало полегче. Там ее никто не слушал, только смотрели на нее – вот так ужасно. Сейчас она поспокойнее.
– А Георга ты не видела? – Я старалась не показать виду, но голос мой дрожит от горя.
Дочь взглянула на меня с жалостью. Темные болейновские глаза.
– Это тюрьма, матушка, я не могу расхаживать с визитами.
Я покачала головой – конечно, глупый вопрос.
– Когда я тут останавливалась раньше, Тауэр был просто одним из королевских замков. Каждый мог ходить, куда хотел. Ясно, теперь все иначе.
– Женится король на Джейн Сеймур? Она хочет знать.
– Скажи ей, похоже, что непременно. Он бывает у них дома каждый вечер. Все как в былые дни, когда он Анну обхаживал.
Екатерина кивнула – пора идти, часовой уже беспокоится.
– Передай Анне… – У меня не было сил продолжать. Слишком много хочется сказать в одной фразе. Столько лет соперничества, вынужденного единства, всегда и во всем. Они спаяли нашу любовь, заставляли нас поддерживать друг друга. Как выразить все это в одном слове, как сказать, что я ее все равно люблю и счастлива быть ее сестрой, даже если знаю, она сама обрекла себя на это, да и Георга потащила за собой? Я никогда не прощу ее за участь брата, но вместе с тем как же хорошо я ее понимаю!
– Что ей передать? – нетерпеливо переспрашивает Екатерина.
– Передай ей, что я о ней думаю. Все время. Каждый день. Как всегда.
На следующий день брат был обезглавлен, а вместе с ним и его любовник, Франциск Уэстон, и другие – Генрих Норрис, Уильям Брертон и Марк Смитон. Прямо здесь, на зеленой лужайке Тауэра, на глазах у Анны. Она смотрела, как умирают друзья, а за ними и брат. Я гуляла у реки с малышкой на руках, старалась не думать о том, что происходит. Дул легкий ветерок, над головой печально кричали чайки. В прибое болтались вынесенные на берег обрывки канатов, деревяшки, раковины и водоросли. Серая вода, запах соли в воздухе, я медленно иду, качаю малютку, пытаюсь понять, что же случилось с нами, Болейнами. Вчера мы правили целой страной, а сегодня мы – осужденные преступники.
Для казни Анны вызвали палача из Франции. Король планирует помилование в последнюю минуту, хочет, чтобы представление удалось на славу. В Тауэре, рядом с башней Бошан, опять сколачивают эшафот.
– И король ее помилует?
– Так твой отец говорит, – кивает Уильям.
– Ему нужен настоящий маскарад. – Я же знаю Генриха. – Прикажет помиловать в самую последнюю минуту, все будут так рады, что забудут о смерти этих пятерых.
Палач все задерживается во Франции. Еще день, за ним другой, а на эшафоте так никто и не появляется в ожидании королевского слова. Екатерина, как маленькое привидение, выскальзывает за ворота Тауэра.
– Сегодня приходил архиепископ Кранмер, принес бумаги, аннулирующие брак. Она все подписала. Они обещали ее помиловать, если она подпишет, отправить в монастырь.
– Благодарение Господу. – Боже, как же я боялась. – Когда ее отпустят?
– Наверно, завтра. Отправят жить во Францию.
– Ей там понравится, помяни мое слово, она в пять дней станет в монастыре настоятельницей.
Дочь слабо улыбнулась. Лиловые круги под глазами от усталости.
– Уходи отсюда сегодня. – Внезапно меня охватывает тревога. – Все уже почти кончено.
– Я приду, когда смогу, – обещает она. – Когда Анна уедет во Францию.
Я лежу ночью без сна, уставившись на полог нашей кровати. Шепчу на ухо Уильяму:
– Король сдержит слово, помилует ее в последнюю минуту?
– Конечно, – успокаивает меня муж. – Он уже получил все, что ему нужно. Ее обвинили в прелюбодеянии – значит, мертвый уродец родился не от него. Брак аннулирован, будто его вовсе не было. Все, кто сомневался в его мужских способностях, мертвы. Зачем еще ее убивать? Смысла не имеет. Он ей пообещал помилование. Она подписала все бумаги. Теперь ему остается только сдержать слово и послать ее в монастырь.
На следующий день ее привели на эшафот. Позади придворные дамы, среди них моя маленькая дочка.
Я в толпе, у самой стены. Но и отсюда мне видна изящная фигурка в черном платье, темный чепец сдвинут, густые волосы рассыпаются по плечам. Сказала что то, мне не слышно, да и какая разница. Все это чепуха, очередное представление, вроде короля, обряженного Робин Гудом и придворных дам – поселянок в зеленом. Я жду, чтобы открылись выходящие к Темзе ворота, забили барабаны королевской барки, сверкнули весла в темной воде. Я жду появления короля, его слов, дарующих сестре помилование.
Он опять запаздывает, наверное, приказал задержать казнь, подождать, пока над рекой не пропоют трубы, возвещая прибытие монарха. Генрих всегда любил театральные появления. Теперь мы все ждем, когда развернется последнее действие этой драмы, он произнесет заготовленную речь – помилование. Анну отправят во Францию, я заберу дочь и поеду домой.
Вот она повернулась к священнику для последней молитвы. Сняла чепец, расстегнула подвеску с буквой „Б“. Я вонзаю ногти в ладони, сил нет терпеть – Анна красуется в последний раз, а король, как всегда, опаздывает. Почему бы им уже не сыграть до конца, не отпустить нас наконец по домам.
Одна из женщин, не Екатерина, выступила вперед, завязала сестре глаза, помогла ей встать на колени на эшафоте, отступила назад – теперь Анна совсем одна. Как поле ячменя на ветру, толпа у эшафота тоже преклонила колени. Только я стою прямо, гляжу поверх голов на сестру. Она на коленях в черном платье с вызывающе красной юбкой, глаза завязаны, лицо белее мела.
Меч палача уже сверкнул на солнце, а я все еще жду королевской барки. Вот меч, подобно молнии, идет вниз, вот ее голова уже отделилась от туловища. Все, конец старинного соперничества между мной и другой Болейн.
Уильям бесцеремонно втолкнул меня в одну из ниш в стене. Бросился вперед, расталкивая тех; кто столпился вокруг помоста, где тело Анны заворачивают в белое полотно перед тем, как унести. Хватает Екатерину в объятья, будто она по прежнему маленькая девочка, несется с ней сквозь еще не пришедшую в себя от ужаса толпу.
– Все, конец, – только и говорит он. – Пойдем уже.
Толкает нас перед собой, словно в приступе бешенства. Мы выходим из ворот Тауэра, из Сити, пробираемся сквозь толпы народа обратно к себе. Повсюду люди разговаривают о происшедшем, выкрикивают новости, у каждого свой рассказ – наконец обезглавили проклятую шлюху, убили бедняжечку королеву, избавились от честной жены, чего только не говорят об Анне, как, впрочем, всю ее жизнь.
Екатерина споткнулась, ее не держат ноги, Уильям поднял девочку на руки, понес как младенца, голова в полудреме прислоняется к его плечу. Столько дней она не спала вместе с моей сестрой, ожидая помилования, они же обещали, обещали. Шагаю, с трудом выбирая путь по булыжной мостовой, и все никак не могу поверить – он ее не помиловал. Тот, кого я так любила, прекраснейший принц христианского мира, превратился в невероятное чудовище, которое не держит данного слова. Приказал казнить жену только потому, что не может перенести – она останется жить, полная презрения к нему. Забрал у меня Георга, моего дорогого Георга. Лишил меня второй половины – моей сестры.
Екатерина спала – весь день и всю ночь. А когда проснулась, кони были уже готовы, и прежде чем дочь успела слово сказать, ее уже посадили на лошадь. Мы добрались до реки, пересели на корабль, поплыли вниз по течению, в Ли. Только на барке она немного поела. Генрих не отходил от сестры ни на шаг. Малышка спит у меня на руках, я смотрю на старших детей – благодарение Богу, мы сбежали из города, и если удача нам не изменит, если мы все будем делать по умному, доживем в глуши, незамеченными, до нового царствования.
Джейн Сеймур выбирала подвенечное платье в тот самый день, когда казнили мою сестру. Не мне ее за это осуждать. Анна, да и я сама поступили бы так же. Если король Генрих передумает, поздно будет жалеть, благоразумной женщине лучше не возражать монарху, а повиноваться. Особенно теперь – с одной верной женой он уже развелся, а другую обезглавил, вошел во вкус власти.
Джейн будет новой королевой, ее дети, коли родятся, станут принцами и принцессами. Или, как другим королевам до нее, придется ей считать месяц за месяцем, ждать в отчаянной надежде, мечтать о зачатии сына, понимая, что с каждым днем любовь короля все слабее и слабее, а терпения у него все меньше и меньше. А может, проклятие Анны, пожелавшей ей умереть родами, предсказавшей ей смерть младенцев, обернется пророчеством. Не завидую я Джейн Сеймур. Я уже видела двух королев, двух жен Генриха, особой радости эти браки им не принесли.
А что до нас, Болейнов, отец прав – нам остается одно: попытаться выжить. После смерти Анны даже дядюшку покинула удача. Поставил Анну на кон, точно так же как поставил бы меня или Мадж. Коли девчонка годится для того, чтобы соблазнить короля, – хорошо, коли на ней можно сорвать королевский гнев – отлично. Для того чтобы добраться до вершины, занять подобающее место, девчонок не жалко, в семействе Говардов в них недостатка нет. Он то снова сядет за игорный стол. Только с нами, Болейнами, покончено. Мы потеряли нашу девчонку, знаменитую королеву Анну, мы потеряли Георга, наследника семейного богатства. Дочь Анны, Елизавета, теперь пустое место, ей еще хуже, чем всеми презираемой принцессе Марии. Елизавете уже никогда не называться принцессой. Ей теперь никогда не сидеть на троне.
– Вот и хорошо, – сказала я тихонько Уильяму, когда сын и дочка заснули, убаюканные мерным покачиванием барки во время отлива. – Хочу жить с тобой в деревне, воспитывать детей, учить их любить друг друга и бояться Бога. Хочу немного покоя. Я уже по горло сыта придворной игрой на крупную ставку. Вижу, чем приходится расплачиваться, слишком высока цена, не по карману. Мне нужен только ты. Хочу жить в Рочфорде и любить тебя.
Он обнял меня, прижал к себе, укрыл от холодного, без устали дующего с моря ветра.
– Договорились. Твое дело, благодарение Богу, сделано. – Муж посмотрел туда, где на носу барки спали дети. Лодка шла вниз по течению реки, покачиваясь под мерными ударами весел гребцов. – А эти двое? Когда нибудь им придется плыть вверх по течению, обратно ко двору, обратно к власти.
Я покачала головой – не хочу.
– Наполовину Болейны, наполовину Тюдоры, – задумчиво сказал Уильям. – Боже мой, что за сочетание. И их кузина Елизавета – тоже наполовину Болейн, наполовину Тюдор. Заранее не предскажешь, что им в голову взбредет.

0

31

КОНЕЦ

0