www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Последняя любовь Скарлетт. Джулия Хилпатрик


Последняя любовь Скарлетт. Джулия Хилпатрик

Сообщений 1 страница 20 из 24

1

Аннотация

Роман Д. Хилпатрик «Последняя любовь Скарлетт» является заключительной частью пенталогии «Унесенные ветром».
Перед глазами героев проходит вся их жизнь, переплетенная с бурным периодом истории того времени США.

ЧАСТЬ I

ГЛАВА 1

Старинные антикварные часы из коллекции Ретта Батлера, что стояли в прихожей, пробили половину восьмого. Скарлетт даже не обернулась на их бой – несмотря на то, что всегда говорила мужу, как сильно он ее раздражает…
Она была умиротворенной и на удивление спокойной – в таком состоянии ее ничто не могло вывести из себя. Даже эти часы, бой которых всякий раз раздражал ее – так, во всяком случае, она говорила своему мужу.
Скарлетт сидела у полураскрытого окна, спиной к свету, и косые лучи заходящего солнца падали на ее плечи, на ее шею.
Она только что пришла. Наконец то за многие недели после болезни Скарлетт впервые побывала на свежем воздухе. Она просто так, бесцельно бродила по спокойным, нешумным улицам Сан Франциско, упиваясь ласковым, еще июньским солнцем. Солнце, не разбавленное тенью пока еще молодых деревьев, пьянило ее, как молодое вино, и согревало прозрачный воздух, все еще прохладный, несмотря на довольно таки раннее лето…
В голове шумело, сердце радостно колотилось, как когда то, в молодости, и яркие лучи света потоком заливали глаза.
– О, какое счастье, что я сегодня вышла на свежий воздух, – прошептала Скарлетт, поудобней усаживаясь в кресле, – как хорошо мне теперь… Даже не верится, что от одной только пешей прогулки по городу может стать так хорошо… Нет, все таки, как человеку мало надо для счастья – немножко солнечного света, немножко тишины и спокойствия…
Золото и багрец во всем теле, во всей ее душе…
Багрец и золото.
«Да, когда то со мной уже было что то подобное, – подумала она невольно, – только вот когда?..»
Она не могла сразу вспомнить, когда это было…
Скарлетт только чувствовала, что наверняка и это воспоминание связано с Реттом…
И она как то сразу притихла, съежилась, замерла в своем любимом глубоком кожаном кресле и на миг впала в полузабытье…

Она вспоминала…
Первое лето после окончания Гражданской войны между Севером и Югом. Конфедераты проиграли – впрочем, это естественно: у них не было ничего, «кроме хлопка, рабов и спеси», как тонко подметил когда то Ретт Батлер… Нет, постойте, когда же это было – неужели в первое лето?.. А может быть – и не первое, может быть – второе или третье… Да, наверняка это случилось уже после того, как она помогла ненавистной ей жене ее же возлюбленного Эшли выбраться из осажденной Атланты… Впрочем – какая разница?.. Какое это теперь имеет значение?.. Сколько же ей тогда было – восемнадцать, двадцать?..
Впрочем, и это теперь не столь важно – во всяком случае, для нее… Так же, как и место действия, и все остальное… Теперь ей уже даже все равно, кто выиграл тогда – янки или конфедераты… И что случилось бы, если бы Юг вышел из Гражданской войны победителем. Скарлетт, несмотря на весь свой природный практицизм, никогда не занималась скрупулезными подсчетами.
Важно другое…
«Боже, когда же со мной было точно такое?.. Когда, когда?..»
Скарлетт напрягает свою память…
Перед глазами возникает картинка – так явственно, будто бы она это теперь видит…
Ее родной штат Джорджия… А может быть – и не Джорджия?.. Нет, наверняка, Джорджия, ее родина – больше такого с ней не могло произойти нигде… Да, да, да – багрец и золото, золото и багрец – это же цвета Джорджии… Темно красная глинистая земля, лучшая в мире земля для выращивания хлопка, бордовые, кровавые закаты и ярко алые восходы…
Где же это было?..
Наверняка в поместье ее отца, в Таре, или же где то поблизости… Боже, как далеко она теперь от родных мест! Увидит ли она перед смертью хоть один раз землю, которая давно уже стала для нее обетованной?..
Хотелось бы…
В чаще леса – большой чистый пруд; на воде играют переливчатые блики солнца. Тогда было точно такое же солнце, как и сегодня – золото и багрец… Поддувает легкий июньский ветерок, но все равно очень жарко… Ей хочется окунуть свое молодое сильное тело в воду. Она раздевается и неспешно идет в пруд. Ледяная вода приятно щекочет ее ступни, лижет колени… И вот она медленно опускает свое тело в золотисто багряную от солнечных лучей воду. Она совсем обнаженная – без ничего. Ей радостно, что она наконец то сбросила с себя одежду. Но в то же время девушка все время ощущает какое то смутное, неуловимое чувство стыда, ей кажется, что за ней кто то подсматривает.
А вдруг?..
Вдруг кто нибудь прячется там, вон за теми кустами?.. Она знает, что это место – совершенно безлюдно, она уже много раз приходила к этому пруду, и никого тут не встречала… Но все таки… Надо поскорее спрятаться, спрятать от взглядов кого то, кого, возможно, и нет, саму себя… Скорее, скорее в воду – она заходит все глубже и глубже… Она окунается целиком и плывет, плывет, плывет – все дальше и дальше от берега, в сторону все время ускользающего от ее взгляда такого слепящего и манящего блика…
По всему телу разливается бодрость и желание продлить этот миг… Солнечная чешуя золотится на поверхности воды… О, какое счастье, какая радость!.. Она, смеясь, хочет поймать ее руками, но во все стороны летят только брызги расплавленного золота… Скарлетт и не помнит, сколько плавает в этом большом пруду, она несколько раз выходит из воды, но холод заставляет ее вновь и вновь опускаться в пруд; вскоре начинает смеркаться, она вынуждена выйти окончательно… Золко, холодно… На солнце наплывает легкое облачко. Ветерок прохладит тело. Скорее, скорее, скорее, где же полотенце?.. Бр р р, как холодно… Она быстро вытирается и одевается…
И только тогда видит, что на берегу, далеко, правда, от нее, сидит Ретт…
Ее Ретт…
Ей очень хочется подбежать к нему, накричать, наговорить каких нибудь дерзостей – для чего, мол, ты за мной подглядываешь?..
Но Скарлетт почему то не делает этого… Подойдя к Ретту, она только смущенно отворачивается – наверное, потому, что он наверняка видел ее обнаженной…
Хотя – какое теперь это имеет значение?..
Тот, поднявшись с зеленой лужайки, протягивает ей руку и говорит:
– Пойдем, Скарлетт… Нас заждались… И она улыбается в ответ ему…
– Конечно же, дорогой… Скарлетт открыла глаза.
«Боже, как давно это было?.. – спрашивает она сама себя. – Как давно!.. Неужели я была так молода и… счастлива?..»
А почему она так спрашивает у себя?..
Да, теперь она уже немолода, далеко немолода… Но ведь она по прежнему рядом с Реттом, он любит ее…
Они счастливы: она, Скарлетт, и он, Ретт…
Интересно, а Ретт когда нибудь вспоминает тот июньский вечер?.. Наверняка, должен помнить. Хотя… Ведь столько лет прошло!
Ретт…
И почему все мысли Скарлетт только о нем?.. Почему?.. Неужели непонятно, почему?.. О ком же ей еще думать, как не о любимом?..
Всего только на несколько секунд она впала в сладкое забытье…
А солнце уже лениво опускается в залив… Из открытого окна она видит, как плещется вода где то далеко – блики точно такие же, как и тогда, на пруду, только побольше – будто бы чешуя гигантской рыбы…
И Скарлетт вновь, вопреки своему недавнему желанию не углубляться в те далекие воспоминания, умиротворенно закрыла глаза…
Ей не хотелось вставать со своего места – она целиком отдала себя во власть безвозвратным картинам ушедшей молодости…

* * *

А это, казалось, было совсем недавно… Впрочем, какое недавно – наверняка прошло уже лет пять… А может быть, десять?..
Скарлетт не хочет заниматься подсчетами. Да и к чему они нужны?..
…И вновь – родная Атланта. Оперный театр, представление какой то оперы Рихарда Вагнера – кажется, «Тангейзера»…
Спектакль еще не начался. Она сидит в партере, в восьмом ряду, свет в зале еще не потушен. Музыканты уже в оркестровой яме – кто то настраивает инструменты, кто то играет самые сложные отрывки партий. Иногда, как будто бы из под земли, глухо и низко, бухает большой барабан, мелко, как под дождем, позванивают тарелки. Скрипки, альты и виолончели подтягивают струны, их похожие на пандусы мелодии то взмывают резко вверх, то резко опускаются вниз… Подо всем этим пульсирует на двух тягучих нотах геликон… Кажется, что вместе с этими звуками колышутся и стены, и балконы… Свет начинает понемногу гаснуть; зажигаются софиты, где то в глубине зала скрипит дверь… Неожиданно гнусаво звучит голос запоздалого контрфагота… Над слабо освещенным пультом появляется дирижер и взмахивает палочкой…
Скарлетт слушает и не слушает музыку, хотя и она повествует о любви…
У нее – своя любовь, что ей до несчастного рыцаря Тангейзера?..
Она искоса поглядывает на публику, ища глазами одного человека, но никак не находит его… Может быть, его нет сегодня?..
Этого не может быть!.. Он должен, должен прийти сюда!.. Он ведь знает, что она, Скарлетт, будет тут, в опере… Неужели он не придет?.. И она начинает торопить время – скорей бы, скорей бы, скорей бы все закончилось!.. Ну скорее, скорее!..
Потом – долгожданный антракт. Скарлетт облегченно вздыхает и идет в фойе.
Она проходит мимо большого зеркала из венецианского стекла в темной бронзовой оправе. На ней любимое зеленое платье такого же оттенка, как и ее глаза. Бледно зеленые туфельки и жемчужное ожерелье – подарок Ретта.
Неужели их счастье было так близко, и она своими собственными руками разрушила его?..
Нет, он тоже, тоже виноват…
Она никогда бы не поступила так, если бы он не давал ей повода…
Да, они теперь в ссоре – Скарлетт кажется, что она потеряла своего любимого уже навсегда… Она гонит мысли о муже, она не хочет его ни видеть, ни слышать… Но почему же она так хочет его видеть?..
Ей не хочется задавать себе этого вопроса. Нет, нет, и еще раз нет – никогда больше они не будут вместе… Никогда!
Но глазами Скарлетт все время ищет по сторонам, надеясь встретить знакомую статную фигуру…
Почему же она это делает?.. Ведь она вновь и вновь твердит себе, что между ними давно все кончено… Почему же тогда она так беспокойно вглядывается в лица выходящих из зала?..
Она и сама не знает…
«Боже, помоги мне!.. – едва не вырывается из ее груди. – За что ты меня так покарал?.. За что ты наказал меня любовью к этому человеку?.. Да, наверняка он прав, утверждая, что я слишком поздно полюбила его… Да где же он, черт бы его побрал!..»
Но вот…
Из двери напротив выходит высокий и статный мужчина с благородной серебряной сединой в волосах. Да, это – он. Конечно же…
«Боже, ведь это Ретт… Надо сейчас же уйти… Боже праведный, что же мне делать?.. – спрашивает она, – что же мне делать?.. Да, мне надо поскорее уйти, поскорее, пока он не увидел меня…» Но поздно – они встречаются глазами и тут же понимают друг друга без слов…
И сердце Скарлетт в этот момент томительно и трепетно сжимается…

* * *

Скарлетт окончательно пришла в себя. Она очнулась, поднялась, ее немного знобило – все таки после болезни она была еще немного слаба… Она досадно нахмурила брови: Скарлетт почему то разозлилась на саму себя – наверное, за то, что позволила себе так расслабиться и забыться…
Да и что вспоминать?..
«Нет, нельзя задавать себе такие вопросы, – думает Скарлетт, – у каждого человека есть сокровенные мысли, от которых никогда не отречешься, как бы ты того не хотел… Они и только они, эти воспоминания способны помочь… Когда чувствуешь себя одиноко».
Но Скарлетт все равно злилась на себя – конечно же за то, что так расслабилась…
Воспоминания, как бы она ни пыталась в них спрятаться от повседневной жизни – дело прошлое…
И какой в них толк теперь, в данную минуту? Теперь они совершенно ни к чему…
«Ретт… И почему я никак не могу забыть, как молоды и счастливы мы были?..»

Она уселась перед горячим камином у себя в комнате. Уютно, по домашнему горел огонь, который развел Ретт, чтобы она могла полюбоваться им и хоть немного разогнать тоску, которая в последнее время начинала одолевать Скарлетт все с большей и с большей силой… Из открытого окна в комнату вливался мягкий воздух…
Скарлетт размышляла – но теперь глаза у нее были открыты…
Она в собственном доме, у семейного очага. Она – мать, жена, бабушка… Она – миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер: такое долгое и достаточно непривычно звучащее имя в этой стране можно получить, только трижды побывав замужем…
Она склонилась к огню, который бросал алые отсветы на ее немолодое уже лицо, и вновь невольно задумалась о чем то своем.
О чем?..
Правильно когда то сказал Скарлетт Эшли, ее любимый – женщина может думать только о мужчине…
Тогда скорее – о ком?..
Разумеется, о Ретте – о ком же еще…
Но теперь ей почему то так некстати вспомнился Эшли…
Боже, что же это с ней такое?..
Да ведь она давно уже определилась в своих чувствах к этому человеку, к человеку, которого любила больше всего на свете… Наверное, даже больше, чем Ретта. Да, она еще и еще раз признавалась себе в том, что любила не человека, а всего лишь образ, который сама себе создала…
«Я смастерила красивый костюм и влюбилась в него… А когда появился Эшли, такой красивый, ни на кого не похожий, я надела на него этот костюм и заставила носить, не заботясь о том, годится ли он ему или нет, – вспомнила Скарлетт собственные суждения многогодичной давности по этому поводу, – я продолжала любить красивый костюм, а вовсе не его самого…»
Да, так оно, наверное, и было…
Но – прочь эти мысли!..
Причем тут Эшли?.. Ведь его давно уже нет в живых… Да и кости его наверняка уже истлели…
Почему она сейчас думает об Эшли – у нее ведь есть Ретт…

Да, тогда они вновь сошлись с Реттом – уже навсегда, чтобы не расставаться до самой могилы. Так, во всяком случае, думала и сама Скарлетт, и он…
Конечно, тяжело просчитывать, что думают о тебе другие люди, пусть даже такие близкие, как Ретт… Во всяком случае, самой Скарлетт хотелось считать, что они проведут спокойную и счастливую старость.
Однако время шло, и она, и он старели, а старость постепенно притупляла их чувства… Даже не столько притупляла, сколько оба они как то очень незаметно начинали погрязать в мелких житейских дрязгах, в суетной мелочности…
У Ретта появилось множество привычек: он почему то увлекся коллекционированием картин старинных мастеров и антиквариатом. Скарлетт сперва относилась ко всему этому как то иронически, но когда Ретт очень серьезно объяснил ей, что антиквариат и живопись в наше время – самое удачное вложение капиталов, больше никогда не спорила с мужем на эту тему. Конечно же, это его личное дело, но для чего обременять себя всем этим на старости лет?.. Да, жизнь была прожита; Скарлетт и Ретт это прекрасно понимали…
Тем более, что старость их была спокойной и тихой – по крайней мере, чисто внешне…
Они жили в этом доме в тихом и уютном квартале Сан Франциско, на Телеграфном холме, вот уже несколько лет – конечно, это был не такой шикарный дом, как тот, в котором они прожили столько времени, это был даже не дом, а всего только большая квартира в три этажа.
Скарлетт и Ретт занимали несколько комнат на первом и втором, а на третьем этаже находилась мансарда, точно такой же планировки. Она постоянно пустовала – ждала кого нибудь из редких гостей или детей…
В придачу к этому у Батлеров были еще какие то флигеля во дворе, но ни Ретт, ни Скарлетт, ни гости как правило не жили там.
Скарлетт почему то сразу же приглянулся этот дом – она подумала, что связываться с большими постройками не имеет никакого смысла…
– Все равно мы уже не молоды, – сказала она мужу после покупки дома.
В этой реплике Ретту послышался нехитрый скрытый подтекст: «Все равно десять, пятнадцать лет… а там, гляди, и в могилу…»
Ретт тогда только укоризненно покачал головой и ничего не ответил.
А что ему было ответить – неужели согласиться со своей женой?..
Ему тоже нравился этот дом – впрочем, даже не столько дом, сколько сам район – тихий и чистый…
Квартал этот был населен по преимуществу такими же пожилыми людьми – вышедшими на покой бизнесменами и государственными чиновниками, военными в отставке, средней руки рантье…
Батлер как то очень быстро подружился с соседом из дома напротив – отставным полковником из армии некогда противостоявшего конфедератам генерала Шермана, чудаковатым мистером Джонатаном Коллинзом, большим любителем старинных обрядов времен первых пионеров и певчих птиц. Реалист до мозга костей, Ретт Батлер никогда не заводил с мистером Коллинзом бесед о Гражданской войне – стоило ли теперь, спустя столько лет после тех кровавых событий, вспоминать, кто был тогда прав, а кто – виноват: янки или конфедераты?..
Да и сам мистер Коллинз, которого Ретт весьма уважал, считая его настоящим джентльменом, никогда не углублялся в подобные разговоры…
Кроме того, он в короткое время сумел сойтись не только с мистером Коллинзом, но практически и со всеми соседями по улице…
В отличие от мужа, Скарлетт долго не могла найти какую нибудь женщину ее же возраста, с которой удалось бы завязать хотя бы приятельские отношения… Не говоря уже о чисто дружеских.
В последнее время она чувствовала себя очень одинокой, ущемленной, и потому сознательно сторонилась незнакомых людей.
Да, Скарлетт подошла к тому рубежу, когда все новые знакомства становятся лишь в тягость…
Оставались только старые, испытанные временем друзья, муж и дети.
Но и тут были свои проблемы…
Дети – взрослые люди, у них своя жизнь, и это вполне естественно и объяснимо.
Уэйд по прежнему фермерствовал, судя по его немногочисленным письмам, ему это весьма нравилось. Иногда приезжал сюда, в Сан Франциско, но ненадолго–в лучшем случае, на два три дня…
Кэт, любимица Ретта, по прежнему в Нью Йорке, так же, как и Бо Уилкс, которого Скарлетт всегда считала своим родным сыном… Дети Кэт уже ходили в школу, но Скарлетт подозревала, что они не чувствуют материнского тепла – и ее дочь, и приемный сын ставили какие то свои очередные пьесы на Бродвее.
И Скарлетт, и Ретт обижались на детей за то, что они очень редко пишут, а если и пишут, то как то комкано и не по существу… Кэт в своих немногочисленных корреспонденциях в Сан Франциско почему то делала упор на театральные новости – ее письма скорее походили на развернутые театральные рецензии, чем на вести в родительский дом…
Батлеры сперва сердились на детей, а потом как то успокоились, поняв, что они взрослые люди, не нуждающиеся в опеке, что у них – собственная жизнь, на которую они имеют полное право…
Скарлетт все больше и больше осознавала, что у нее есть только один человек, с которым она могла переговорить – Ретта.

* * *

Воспоминания о детях, о Ретте, о своей молодости нахлынули на Скарлетт с новой силой, но она все так же упорно гнала их от себя – действительно, а чего вспоминать?.. Какой в этом смысл?..
Да, что ни говори, а жизнь прожита…
Нравится ли ей это или нет, нравится ли это Ретту или не нравится – но это действительно так.
Скарлетт уже неоднократно ловила себя на мысли, что ее жизнь с Реттом в последние годы приобрела какие то совершенно иные формы – они начали мелочно, как то по стариковски переругиваться из за ничего не значивших пустяков, ловить друг друга на недомолвках, бездарно ревновать и даже вспоминать то, что, казалось, давно уже надо было забыть…
Ретт с каким то подчеркнутым злорадством вспоминал и «этого слизняка Эшли», и ее беззаветную любовь к этому хрупкому юноше… «Ты слишком поздно полюбила меня, – иногда говорил ей Ретт, – слишком поздно…» Скарлетт однажды пыталась было в свойственной ей манере возразить: «Лучше поздно, чем никогда!..», но, поймав на себе какой то тусклый взгляд своего мужа, сразу же осеклась…
Для чего он постоянно напоминает ей об Эшли ведь его давно уже нет в живых!
Зачем?..
Да, временами он казался каким то чужим, непонятным, иногда казалось, что Ретт, ее любимый Ретт совершенно незнакомый ей человек…
Это пугало Скарлетт – наверное, даже больше, чем надвигающаяся дряхлость.
Ретт не мог упустить случая, чтобы не напомнить своей жене и о том, как та в свое время изменила ему с актером Бэном Брэдли – и хотя с того времени прошел не один десяток лет, но рана, нанесенная Скарлетт своему мужу, казалось, незаживаема…
Скарлетт, понимая свою вину, при подобных разговорах только печально замолкала; когда же реплики Ретта становились совершенно несносными, она только резко поднималась и выходила из комнаты, боясь, что скажет своему мужу какую нибудь очередную резкость, которая надолго выбьет его из колеи…
Ретт спустя какое то время и сам понимал, что зря заводил этот разговор – тем более, что по его собственному выражению, «нет ничего глупее, чем ревновать женщину к ее прошлому…»
И он с улыбкой говорил об этом своей жене – конечно, та охотно соглашалась… Только в такие моменты она могла взглянуть ему в глаза.
Но Ретт…
Он все таки по прежнему любил ее, любил, несмотря ни на что, и потому никак не мог ее простить.
Так, во всяком случае, думала сама Скарлетт, и ей казалось, что она не ошибается.
«Женщина, – говорил ей когда то все тот же Эшли, – очень редко ошибается в тех чувствах, которые она внушает мужчине».
И вновь Эшли…
Тьфу, что за напасть!..
И почему он так назойливо вспоминается ей именно сегодня, когда у нее такое спокойное, такое умиротворенно меланхолическое настроение?..
Как хорошо, что Ретт не может читать ее мыслей… Впрочем, кто знает…
Ее очень беспокоило то, что в последнее время их размолвки становились все продолжительней и продолжительней, Ретт в своих замечаниях иногда переступал границы дозволенного – в подобных случаях Скарлетт как то сразу, точно черепаха в свой панцирь, уходила в себя, и на все попытки Ретта найти путь к хотя бы короткому примирению отвечала только односложно – «да» или «нет».
Что еще ей оставалось делать?..
Но больше всего беспокоило Скарлетт то, что в последнее время – какие то несколько месяцев назад, – Ретт стал другим…
Она и сама не могла сказать, почему именно она так решила, в чем это конкретно проявляется, она только видела его взгляд – какой то новый, незнакомый, настороженный, оценивающий…
Он смотрел на нее как то исподлобья, и Скарлетт казалось, что он думает: «Неужели эта старуха – та самая гордая зеленоглазая красавица, из за которой я был способен на самые безрассудные поступки?..»
Ей становилось страшно от таких мыслей, и она гнала их от себя прочь, стараясь вспомнить что нибудь хорошее из их долгой совместной жизни…
Ведь у них было так много хорошего!
Но Ретт, сидя напротив, словно и не замечал состояния своей жены – его взгляды были по прежнему оценивающие и какие то настороженные…
Это был совершенно другой человек, это не был тот самый Ретт Батлер – она и узнавала, и не узнавала его…
Неожиданно она услышала:
– Скарлетт?. Ты что – спишь?..
Она подняла голову – перед ней стоял улыбающийся Ретт.
«Да, он по прежнему красив, он по прежнему настоящий мужчина, – невольно подумала Скарлетт, глядя на мужа, – все тот же прищур глаз, все та же осанка… Даже седина не изменила его… Нет, скорее он стал еще красивей, еще благородней… О, Ретт…»
Ей стало стыдно за свои недавние мысли об Эшли – за то, что так навязчиво, вопреки своему желанию она вспоминала этого человека.
Вздохнув, она ответила растерянно:
– Извини, я и не заметила, как задремала… – Скарлетт поспешно протерла глаза. – Так, я немного утомилась… Дело в том, что сегодня я впервые выбралась в город…
Ретт внимательно посмотрел на жену.
– Вот как?..
Та, окончательно сбросив с себя дремоту, устроилась поудобней и протянула ноги к огню.
«У меня все больше и больше стариковских привычек, – подумала она с раздражением. – Теперь вот лето, а мне все время кажется, что еще холодно…»
– Значит, ты была в городе?..
Она с улыбкой кивнула:
– Ну да…
«Ничего страшного, Ретт, я ведь не инвалид, не тяжелобольной человек, чтобы бояться выпускать меня в город», – подумала Скарлетт.
Батлер спросил:
– Как ты себя чувствуешь?..
Благодарно посмотрев на мужа («Все равно он меня любит, он спрашивает, как я себя чувствую, он ведь заботится обо мне!»), она произнесла:
– Спасибо…
– Что значит – спасибо?..
– Так, уже неплохо…
– Настолько неплохо, что могла позволить себе гулять одна?..
Скарлетт в этой фразе послышался какой то совершенно другой смысл…
Она ответила с улыбкой:
– Просто захотелось немного походить по улицам и подышать свежим воздухом…
Дело в том, что почти месяц она пролежала в постели, заболев какой то опасной формой инфлюэнции. Ретт, забыв все свои претензии и мелочные придирки, ходил за женой, как за малым ребенком… О, если бы всегда он был таким!.. Неделю назад температура наконец упала, и Скарлетт поднялась с постели – однако, она еще была достаточно слаба, чтобы Ретт позволял ей самостоятельно выходить из дому, а тем более – на несколько часов…
Всю эту томительную неделю она провела сидя в этом самом потертом кожаном кресле у камина с какой то глупой книжкой в руках…
Ретт участливо поинтересовался:
– Ты выходила из дому?. Одна?..
В голосе Ретта чувствовалось нескрываемое беспокойство…
– Я ведь только что сказала…
– Где ты была?..
Скарлетт с нескрываемым удивлением посмотрела на своего мужа.
– Ты что – допрашиваешь меня?..
– Нет… Просто я беспокоюсь… «Неужели это правда?..»
– Ну да, прошлась немножко… Разве в этом можно найти что то плохое?.. Мне кажется, у тебя нет никаких поводов для беспокойства…
– Но ведь ты тяжело болела…
– Но теперь, сегодня, сейчас, я чувствую себя совершенно здоровой.
Сев напротив жены, он произнес:
– Ты еще слишком слаба…
Скарлетт слабо махнула рукой.
– Не переживай – немного свежего воздуха не повредит…
В ответ Ретт произнес назидательно:
– Смотри, простудишься…
«Он говорит со мной так, будто бы я – маленькая девочка, – не без удовольствия подумала Скарлетт, – нет, он заботится обо мне, он думает обо мне… Чтобы я не простудилась…»
Она, вспомнив свое недавнее видение, только произнесла мечтательно:
– Когда то я не боялась купаться в ледяной воде… Помнишь, в то первое лето после окончания Гражданской войны?.. Мне еще тогда показалось, что ты подглядывал за мной…
Ретт слабо улыбнулся.
– Ну да…
«Неужели действительно помнит?.. – подумала Скарлетт, пристально вглядываясь мужу в глаза. – Может быть, он что то путает?..»
– Я помню, на тебе тогда еще было такое тонкое хлопчатобумажное платье, – смущенно произнес Батлер. – Оно мне всегда очень нравилось… Я все, все отлично помню…
Скарлетт посмотрела на мужа с немой благодарностью и сказала:
– Да, действительно…
Внезапно лицо Скарлетт помрачнело.
«Боже, как я безнадежно старею, – подумала она. – У меня больше ничего не осталось – только воспоминания… «ты помнишь, ты помнишь…» Что еще я могу спросить у Ретта?.. – задала сама себе вопрос Скарлетт и тут же ответила на него: – А что же, в свою очередь, он может спросить у меня?..»
После этого супруги несколько минут просто сидели молча – Ретт, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза и, казалось, весь погрузился в свои мысли…
Скарлетт в этот момент почему то была просто уверена, что он думает о том же…
А сейчас ей уже казалось, что напротив нее сидит все тот же Ретт – тот, которого она давно знает, самый близкий и дорогой ей человек…
Она полуприкрыла глаза и, посмотрев на мужа, несмело улыбнулась…
«Нет, наверное, зря я думаю так о нем, – подумала Скарлетт, – мне просто кажется, что он изменился ко мне, мне кажется, что он не любит меня… Господи, но для чего я вбиваю себе в голову такие несусветные глупости?.. Для чего же я только расстраиваю саму себя?.. Почему мне все время лезет в голову этот… человек?.. – Скарлетт даже мысленно не хотела произносить имя Эшли. – Нет, нет и еще раз нет – это тот самый Ретт… Ведь он такой же, как и я… У нас общие мысли, общие переживания, воспоминания… Ретт… любимый…»
Ей захотелось, как когда то, когда они еще были молоды, броситься на шею к любимому, сказать ему что нибудь очень очень хорошее… Скарлетт и сама не знала, что именно, она и сама не знала в этот момент, какие слова она скажет своему мужу – знала только, что слова любви и благодарности…
Но, открыв глаза, она вновь поймала на себе все тот же странный и пугающий взгляд…
«Боже, ну почему он так странно смотрит на меня?.. – со страхом подумала Скарлетт, отворачиваясь. – Почему, почему?..»
Она вот уже который месяц задавала себе один и тот же вопрос, и никак не могла найти ответа…
Прищурившись, она в упор посмотрела на мужа и как то глухо спросила:
– Почему ты на меня так смотришь?.. Что означает этот взгляд?..
Тот отвел глаза.
– Какой именно?..
– Ну… Даже и сказать не могу… какой то не такой, как обычно.
– Что ты имеешь в виду?..
Скарлетт больше всего на свете боялась таких вопросов…
Она не знала, как именно сформулировать свою неприязнь к таким взглядам Ретта. Что сказать ему – да, мол, я знаю, о чем именно в этот момент ты думаешь, я знаю, что ты постоянно спрашиваешь себя: неужели эта старуха, сидящая напротив, неужели эта женщина со слезящимися когда то зелеными глазами и есть та самая Скарлетт, которую я так любил?..
Нет, у Скарлетт никогда в жизни не повернется язык спросить это у своего мужа…
Ретт, склонив голову на бок, тихо и печально повторил вопрос:
– Ты мне не ответила, дорогая… Почему ты считаешь, что я смотрю на тебя… – Сделав небольшую паузу, он запнулся, подыскивая нужное слово, но в последний момент нашелся: – Почему ты считаешь, что я смотрю на тебя как то не так?..
Скарлетт принужденно улыбнулась, стараясь таким образом дать понять, что у Ретта нет совершенно никаких причин для беспокойства.
– Нет, нет, все в порядке… Извини, мне просто показалось.
«Может быть, мне действительно кажется?.. И почему это я все время забиваю себе голову такими дурацкими мыслями?..» – спросила она себя.
– Да, показалось… Наверное, потому, что я еще не совсем оправилась после болезни.
Он безучастно махнул рукой.
– А а а… Ну, тогда хорошо…
«Ничего хорошего, – отметила про себя Скарлетт и вновь внутренне съежилась. – Он даже не хочет со мной объясниться… Неужели это – тот самый Ретт?.. О Боже, Боже…»
Батлер, словно поняв ход ее теперешних мыслей, печально произнес:
– Дорогая, мне кажется, ты думаешь, что я тебе что то не договариваю?.. Что я что то скрываю от тебя?.. Мысли, чувства?..
Скарлетт вновь улыбнулась – только на этот раз уже уверенней.
– Нет, я и так все понимаю… – Поднявшись с кресла, она прошлась по комнате, разминая отекшие за это время ноги. – Я и так все прекрасно понимаю… Не надо ничего объяснять…
В этой фразе Ретт вдруг явственно услышал: «Мы ведь так давно знаем друг друга, что все и без того понятно, без слов…»
Подбросив в камин несколько пахнущих смолой сосновых поленьев, Скарлетт уселась на прежнее место.
Глядя на жену, Ретт улыбнулся – так улыбаются только собственным мыслям.
– Да…
Скарлетт, не поворачивая головы, исподлобья посмотрела на него.
– Чему ты так улыбаешься?..
Ретт пожал плечами.
– Так, своим воспоминаниям… Теперешней семейной картине.
С интересом посмотрев на Ретта, она спросила:
– Вот как?..
Он все с той же улыбкой продолжал:
– У нас такая… настоящая семейная идиллия. Камин, по домашнему яркий огонь, запах свежей сосновой смолы, два старика… «А помнишь…»
Батлер в этот раз процитировал недавний вопрос Скарлетт.
Та только согласно вздохнула.
– И не говори…
Ретт продолжал:
– И мы с тобой перед камином… остается только сидеть и вспоминать молодые годы…
Она покачала головой.
– Я так и делаю…
Неожиданно Ретт произнес:
– Знаешь что?.. Я ведь тоже…
Непонимающе посмотрев на мужа, Скарлетт спросила:
– Что – тоже?..
– Вспоминаю времена, когда мы были молоды и беспечны… Помнишь, какие мы были с тобой… убитые, понурые, помнишь, когда наша армия была разбита янки, мы думали, что мир рухнул навсегда… А знаешь, – он как то задорно, точно так же, как когда то в молодые годы, посмотрел на свою жену, – мне недавно на ум пришли стихи тех времен… – Ретт как то невесело усмехнулся. – Кажется, они назывались «Стихи на оборотной стороне денежной купюры Конфедерации»…

Это знак, не имеющий большей цены,–
Сохрани его, друг дорогой;
Это символ когда то прекрасной страны,
Разоренной жестокой рукой.

Да поведает он свой печальный рассказ
Тем, кто память хранит о былом,
О земле – колыбели священной для нас,
О грозе, полыхавшей огнем.

Скарлетт механически повторила:
– «Тем, кто память хранит о былом…» Да, как теперь помню – эти стихи мне когда то читал Уилл… Господи, как давно это было!..
Ретт произнес:
– А ведь у меня еще где то лежит стодолларовая купюра конфедератов… «Символ когда то прекрасной земли», – процитировал он невесело.
– А а а… И ты ни о чем не жалеешь?.. – неожиданно спросила Скарлетт.
Ретт тяжело вздохнул.
– Жалею…
– Вот как?..
– Жалею, что был молод, и наделал столько много глупостей…
Скарлетт с интересом обернулась в сторону Ретта – во время его декламации она молча смотрела на огонь, полыхавший в камине.
– Вот как?..
Ретт едва заметно кивнул в ответ.
– Да… Когда то я был с тобой очень жесток… Я сказал тебе, что не принадлежу к числу тех, кто терпеливо собирает обломки, склеивает их, чтобы потом говорить самому себе, что починенная вещь ничуть не хуже новой… Знаешь что, Скарлетт, только теперь я понимаю, что был по отношению к тебе неоправданно жестоким…
Скарлетт посмотрела на него с нескрываемой благодарностью… Ей хотелось сказать: «И теперь ты тоже бываешь ко мне жесток, Ретт!», но она не сделала этого…
– Да, я часто жалею о том…
Она понимающе покачала головой – она тоже часто жалела о своей невыдержанности, о том, что одним неосторожным словом или даже жестом приносила своему любимому столько переживания…
«Боже, но почему тогда меня никто не надоумил, как себя вести?.. – подумала она. – Почему я не всегда слушалась Ретта?.. Ведь он… настоящий мужчина, он гораздо умнее меня…» Она вздохнула:
– И я тоже… Я тоже причинила тебе много неприятных минут, Ретт…
После этого в каминной комнате вновь зависла долгая пауза…
Неожиданно Ретт произнес:
– Мне кажется, что нам с тобой надо чаще бывать на людях…
Скарлетт подняла голову – фраза эта прозвучала очень внезапно.
– Вот как?..
Этот вопрос: «вот как?..» – был произнесен ее устами как то безучастно…
– Почему ты так думаешь?..
– Потому, – ответил Ретт, – что мы начинаем как то очень сильно вдаваться в собственные переживания, мы начинаем мелочно обвинять друг друга в несуществующих грехах, мы…
Неожиданно он запнулся.
Впрочем, Ретт мог и не продолжать, потому что Скарлетт и без того прекрасно знала, что он скажет дальше, знала, и была полностью с ним согласна…
Вопросительно посмотрев на мужа, она спросила:
– Что же ты предлагаешь?.. Ходить по вечерам на набережную, и смотреть, как садится солнце?..
Ретт улыбнулся.
– Ну, это уже слишком пошло…
Однако Скарлетт быстро возразила:
– А я бы сказала – наоборот, романтично…
– Называй, как хочешь, но мне это не нравится… А потом я сказал – надо бывать на людях…
– Ты имеешь в виду какие нибудь балы, файф о'клоки, званные вечера?..
– А почему бы и нет?.. Помнишь, как весело было в Таре?..
Скарлетт смущенно улыбнулась.
– Ну, знаешь… Ведь Сан Франциско – не Тара… Этот город был и останется для меня чужим и незнакомым… Сан Франциско враждебен мне, он никогда не примет меня, я это знаю наверняка… Да, – Скарлетт тяжело вздохнула и потянулась за большим клетчатым пледом – подарком Ретта, которой он в свое время привез ей из Ирландии, с родины ее отца. – Знаешь, мне так печально осознавать, что я буду похоронена не на Юге, не в Джорджии, а тут…
– Не надо о грустном…
Скарлетт передернула плечами.
– Это правда…
Вопросительно посмотрев на жену, Ретт решил быстро переменить тему:
– Так как насчет моего предложения почаще бывать на людях?.. Тебе это не нравится?..
– Знаешь ли, – начала Скарлетт более энергично, чем от нее можно было ожидать, – знаешь… Там ведь всегда так много молодежи…
Ретт непонимающе спросил:
– Ну и что?..
– Ну… – Скарлетт замялась. – Мне это будет не совсем удобно…
Однако Батлер быстро нашелся с возражением:
– Ничего страшного… Скарлетт, дорогая, я просто не узнаю тебя… Ты что – стесняешься?..
Да, Ретт прекрасно понимал, почему Скарлетт за все время жизни на Телеграфном холме ни разу еще не была «в людях», почему она за это время так ни с кем и не сошлась – хотя женщин их возраста в этом квартале было более, чем достаточно…
Просто Скарлетт стеснялась своей надвигающейся старости, она стеснялась своих морщин, своей седины, стеснялась того, что уже не такая молодая и красивая, уже не та «гордая южная красавица», какой все знали ее прежде… Точнее – совсем не молодая…
Но то, что Скарлетт прекрасна до сих пор, у Ретта сомнений не вызывало – во всяком случае, он повторял это жене все время…
Она опустила глаза.
– Я никак не могу понять – почему же ты не хочешь пойти куда нибудь в гости?..
Она промолчала.
– Ага, – покачал головой Ретт, – понимаю… Ты просто стесняешься…
Она промолчала и на этот раз. Ретт принял это молчание за согласие со своим утверждением.
– Неужели?.. Нет, скажи честно – ты действительно не хочешь никуда ходить потому, что стесняешься?.. Я просто не узнаю тебя… Неужели ты – та самая Скарлетт, которая никогда и ничего в жизни не боялась?.. Нет, кто бы мог подумать…
Скарлетт очень мягким движением руки перебила своего мужа.
– Нет, я не то, чтобы стесняюсь… – Она, внезапно запнувшись, отвела взгляд. – Я даже не знаю, как тебе это сказать… Сделав выжидательную паузу, Ретт, очень серьезно произнес:
– А что же?..
– Просто мне не совсем удобно…
Однако Ретт не отставал.
– Неудобно что?..
Скарлетт только поморщилась в ответ.
– Так…
Ретт непонимающе посмотрел на нее.
– Это ты о чем?..
– Ну, понимаешь… – начала было Скарлетт, и тут же осеклась…
Действительно, она и сама не знала, что удерживает ее от предложения Ретта. Надвигающаяся старость?..
Нет, Скарлетт давно уже смирилась с этой мыслью – она давно уже понимала, что рано или поздно красота ее померкнет, что лицо и шею избороздит паутина крупных морщин, что руки высохнут, что ее зеленые тигриные глаза потухнут… Это вполне естественно…
Непривычностью своего нового положения?..
Нет, Скарлетт давно уже свыклась с тем, что она уже совсем не тот человек, которого все близкие знали и любили… Да и кто мог знать ее тут, в Калифорнии?..
Боязнь показаться смешной?
Тоже нет: она, как совершенно правильно подметил Ретт, никогда и никого в жизни не страшилась… Скорее, наоборот – многие люди, даже те, которые внешне выглядели куда сильнее, боялись ее… Что что, а за свою долгую жизнь Скарлетт хорошо поняла это.
Может быть, ей просто не хотелось никуда идти, хотелось быть одной?.. Ей хотелось того самого одиночества, от которого она все время бежала? Впрочем, какое это одиночество – ведь рядом он, любимый…
Скорее всего – именно это…
Скарлетт со временем научилась ценить то состояние тихого покоя, от которого, будучи молодой, она все время бежала…
Теперь покой – это блаженное состояние, когда ты сидишь в июньский тихий вечер в своей комнате, когда через открытое окно врывается легкий ветерок, когда в камине перед тобой весело потрескивает огонь, и ты можешь в любой момент увеличить его, подкинув несколько поленьев, – все это казалось ей пределом счастья…
«Боже, никогда раньше не думала, что я превращусь в такую домоседку… Куда лучше быть вместе с Реттом, и так вот молча сидеть, наблюдая, как яркие языки огня жадно лижут сосновые поленья… Зачем нам еще кто то нужен?.. Неужели нам плохо вдвоем?..»
Так размышляла Скарлетт.
Ретт не прерывал ее размышлений – хотя по улыбке, которая все время блуждала на лице его жены, он понял, что та все равно никуда не пойдет, как бы он ее об этом и не просил…
Однако непонятно почему Ретт сделал еще одну, последнюю попытку.
– Знаешь, напротив нас живет один престарелый отставной полковник – Джонатан Коллинз… Он, конечно, со странностями, больше всего на свете любит певчих птиц и старинные обычаи легендарных майнридовских пионеров времен покорения Дикого Запада, но, в то же время – очень порядочный, учтивый человек и, вне всякого сомнения – настоящий джентльмен… Даже несмотря на то, что в свое время воевал на стороне генерала Шермана.
Скарлетт кивнула.
– Да, я сегодня днем видела его… По дороге домой. Честно говоря, этот мистер Коллинз производит самое благоприятное впечатление…
Ретт продолжал:
– Я тоже его видел сегодня… Мы вместе прогуливались. Представляешь – он, оказывается участвовал в битве при Геттисберге! Представляешь, сколько общих тем для разговоров у нас с ним было!.. Так вот – завтра вечером в его особняке будет некое подобие вечеринки…
Скарлетт безразлично переспросила:
– Вот как?..
– Ну да… Он пригласил нас.
– И что ты ему сказал?..
Ретт посмотрел на Скарлетт с нескрываемой любовью – той вновь захотелось, забыв все, броситься ему на шею и долго говорить что нибудь хорошее… Или еще лучше – ничего не говорить, а только улыбаться… И Ретт все равно поймет ее.
«Зачем нужны слова?.. – подумала Скарлетт. – Для чего люди вообще выдумали эти слова?.. Ведь и без слов все понятно…»
А действительно – к чему они нужны?.. Особенно, между такими близкими людьми, как она и Ретт…
Дождавшись, пока Скарлетт закончит свои размышления, он спросил:
– Я сказал мистеру Коллинзу, что ты еще не совсем здорова… Поэтому не обещал ничего конкретного.
Скарлетт вновь на минуту задумалась.
– Может быть…
Ретт отлично знал свою жену – все ее взгляды, вздохи, все ее «может быть». Во всяком случае, эта фраза прозвучала обнадеживающе…
«Скорее всего – согласится, – решил он. – Нет, ей просто необходимо побыть на людях… Она ведь по природе… артистка, ей во что бы то ни стало надо показать себя… Не понимаю, почему она так этого стесняется?.. Ведь никогда раньше не замечал за ней ничего подобного… Только вот теперь…»
Внимательно посмотрев на мужа, Скарлетт осторожно спросила:
– А этот мистер Коллинз…
– Да, дорогая…
Скарлетт несмело продолжила:
– Кто там еще будет?..
Ретт обаятельно улыбнулся.
«Да, человек может измениться, он может постареть, он может стать совершенно седым, но улыбка… Нет, если человек обаятелен, то и улыбка его останется такой же, – подумала Скарлетт, глядя на Ретта. – Нет, он совсем не изменился… О, эта улыбка…»
– Так кто там будет еще?..
– Какие то его близкие друзья, которых я не знаю… Видимо, такие же отставные военные, ветераны армии генерала Шермана… Впрочем, будут и офицеры из армии конфедератов… Кстати, когда генерал армии янки Грант в семидесятых годах стал президентом, мистер Коллинз какое то время был в его команде, – сказал Ретт. – Так что, не исключено, там будут и политики средней руки…
Скарлетт поморщилась.
– Не люблю политики, – произнесла она со скрытым раздражением. – Политики и политиков. Они все или шарлатаны, или просто бандиты… один Рудди Робертс чего стоит…
Рудди Робертс, мелкий проходимец, приехавший в Калифорнию из штата Джорджия, родного штата Скарлетт, в прошлом году баллотировался в мэры Сан Франциско. Его кампания закончилась страшным скандалом: дотошные калифорнийские репортеры выяснили, что он скупал голоса избирателей сотнями…
Скандал был ужасный, и Рудди получил десятилетний срок, который отбывал в специальной федеральной тюрьме, построенной на острове, посреди залива… В тюрьме этот проходимец Рудди начал писать какие то мемуары, которые с удовольствием печатали местные калифорнийские газетки… Весь Сан Франциско регулярно читал их, плевался, обзывал мистера Искана самыми последними словами, но все равно читал…
Как говорил в таких случаях Ретт: «Человеческая природа так несовершенна!»
Да, Скарлетт не любила политики и политиков, а равно и всего, что с этими понятиями связано… А может быть, в ней говорила затаенная обида на этого грязного проходимца, опозорившего родную Джорджию?.. Может быть… А может – невеселые воспоминания, связанные с теми временами, когда так неожиданно для многих капитан конфедератов Ретт Батлер, бывший контрабандист, ударился в Атланте в политику?.. Да, во всяком случае – не исключено… Ретт прекрасно знал, что она никогда бы не пошла на вечер, где был бы кто нибудь из «грязных политиканов»…
Но он продолжал настаивать, он очень хотел вывести Скарлетт куда нибудь в люди, и потому поспешил успокоить свою жену:
– Нет, я же говорю, что мистер Коллинз – очень порядочный человек… А если там и соберется пара тройка политиков, то разве что отставных, – сказал он. – Они уже вышли в тираж и потому неинтересны… Точно, как и я, – добавил он, смеясь. – Я думаю, это будет обыкновенная милая вечеринка в духе старой доброй Америки… Конечно, не такая веселая, как когда то у нас, в Атланте… Но все таки…
Скарлетт на минуту задумалась, а потом произнесла неуверенно:
– А ты сам не можешь пойти туда без меня?..
Ретт заулыбался.
– Ну что ты!..
Она усмехнулась.
– Но почему?.. Ведь в свое время ты мог…
Ретт махнул рукой – мало ли что могло быть в «свое время»?!.. Ведь теперь время уже не его, время их – Ретта и Скарлетт.
Ответ Батлера прозвучал на редкость безапелляционно и категорично:
– Без тебя я никуда не пойду…
Благодарно улыбнувшись, она произнесла:
– Ну, хорошо… мне кажется, что после болезни я уже окончательно оправилась…
Ретт быстро перебил ее:
– Только честно: для тебя это – не в тягость?.. – Нет, что ты…
Ретт прекрасно понимал, что Скарлетт на самом деле никуда не хочет идти, и что ее согласие посетить особняк мистера Коллинза – всего только вынужденная уступка ему, Ретту…
– Вот и хорошо…
Внимательно посмотрев на своего мужа, Скарлетт как то задумчиво, словно что то прикидывая в голове, спросила:
– А когда вечеринка?..
– Завтра в восемь… Ну, так что же мне сказать мистеру Коллинзу?.. – испытывающе посмотрев на жену, спросил Батлер.
Та, немного замешкавшись, произнесла:
– Передай, что пусть ждет нас двоих…
Ретт, поднявшись с кресла, подошел к телефонному аппарату – этому последнему новомодному изобретению времени, и, подняв тяжелую деревянную трубку, несколько раз с силой крутанул ручку.
– Алло, девушка!.. Будьте любезны, соедините меня по номеру два сем два два… Алло, добрый вечер, на проводе мистер Коллинз?..
С той стороны провода послышалось важное:
– Слушаю вас…
– Вас беспокоит мистер Батлер… – мягко произнес Ретт, сделав ударение на словах «вас беспокоит».
– Очень приятно… Чем могу служить?..
– Я хотел сообщить, что мы с женой обязательно будем у вас на вечере…
Мистер Коллинз, как и всегда, был сдержан в выражениях своей благодарности.
– Спасибо, что соблаговолили принять мое приглашение, – произнес он. – Значит, не забудьте, ровно в восемь вечера… Просьба не опаздывать.
Батлер по привычке улыбнулся в ответ – он, слушая голос собеседника, никак еще не мог свыкнуться с мыслью, что тот в этот момент не может видеть его.
– Это вам спасибо, мистер Коллинз, – произнес он. – Спасибо за приглашение… Можете быть спокойны, мы не опоздаем.
После этих слов Ретт аккуратно повесил трубку и, пройдя в каминную комнату, тяжело опустился в кресло напротив Скарлетт.
– Ну, значит завтра в восемь… Значит, пойдем, дорогая?
Скарлетт кивнула.
– Да…

+1

2

ГЛАВА 2

Теплым июньским вечером перед заходом солнца мистер Джонатан Коллинз неспешно прогуливался по тенистому старому саду, который был расположен на заднем дворе его огромного, занимающего почти целый квартал, особняка и с удовольствием любовался своими птицами.
Да, мистера Коллинза не зря считали на Телеграфном холме немного чудоковатым – выйдя в отставку, что называется, «вчистую», он все свое время и практически все свои средства посвятил двум обуревавшим его страстям – певчим птицам и старинным, уже отходящим в небытие американским обрядам…
А средств у мистера Коллинза было более чем достаточно – несколько лет назад на его необъятных участках в Оклахоме, которые он когда то купил за какие то гроши, «за трамвайный билет», как неоднократно говаривала его супруга, миссис Элизабет Коллинз, внезапно забили бурные фонтаны жирной черной нефти. Так, совершенно неожиданно для себя мистер Коллинз превратился в миллионера. За нефтяные деньги всегда бедный отставной полковник купил и этот особняк, и много чего другого…
Ну, а что касается времени – времени у отставного военного всегда более чем достаточно…
Да, Джонатан понимал толк в том, куда надо потратить столь неожиданно свалившиеся на него капиталы – разумеется, на любимое дело. На то, что теперь называют этим модным словечком «хобби»… Что бы ни говорила там его жена…
В тот теплый июньский вечер Джонатан пребывал в превосходном расположении духа – он любовался своим птичником.
Да, ему было чем гордиться – во дворе он построил несколько сотен птичьих домиков с отоплением и водопроводом. Сюда заботливый птичник выпустил восемьдесят пар английских певчих птиц, которых специально выписал из Бирмингема – его очень интересовало, сколько же птиц останется зимовать тут, в Сан Франциско. Он пересчитывал их регулярно, хотя до зимы было еще далеко – весна недавно окончилась, но, тем не менее, все эти подсчеты интересовали его не меньше, чем когда то – сводки о потерях в его полку после сражения при Геттесберге.
– Дорогие вы мои, – умильно приговаривал мистер Коллинз. – И как это раньше я не знал, что вы можете приносить человеку такую радость?..
Если бы его в этот момент видели его однополчане, ветераны армии генерала Шермана, то наверняка бы решили, что он просто спятил…

В семь часов явился чернокожий камердинер Симон – кстати, его бывший денщик, отставной капрал, и сказал, что пора одеваться.
Мистер Коллинз, ворча и тихо ругаясь оттого, что Симон так внезапно оторвал его от любимого занятия, неспешно, шаркая подошвами старомодных туфель, пошел в свой огромный особняк.
Честно говоря, он терпеть не мог подготовок к подобным светским церемониям, всяким файф о'клокам, торжественным чаепитиям и званым вечерам, вроде того, который ему предстоял…
Он любил лишь сами праздники.
За порядком в доме, за соблюдением всех приличий обычно следила его жена – достопочтенная миссис Элизабет Коллинз, пожилая женщина, весьма поднаторевшая в подобных вещах, так что за церемониальную часть Джонатан Коллинз мог не волноваться.
Но это был особый вечер, случавшийся не столь часто, особенно в последнее время – сегодня на вечере должны были присутствовать его однополчане по армии генерала Шермана; кроме того, Джонатан, узнав, что его сосед, мистер Ретт Батлер – бывший капитан армии конфедератов, не преминул пригласить и его…
Он почему то подумал, что присутствие бывшего офицера противника по Гражданской войне придаст предстоящему вечеру особый интерес и как бы своего рода историчность: прошло много лет, и теперь все американцы – один народ, без какого либо разделения на янки и Конфедератов, и присутствие за одним столом бывшего офицера их противника сделает встречу по своему символичной…
Так сказать, хотя и явно запоздалое, но все таки – примирение.
Но и это было еще не все…
Дело в том, что на этот званый вечер были приглашены его молодые племянники, студенты колледжа, ярые любители нововведений этой меркантильной и суетной эпохи, всех этих автомобилей, патефонов, синематографа и воздухоплавания; молодые люди категорически отвергали старые традиции, которым принадлежало сердце Джонатана; зачастую они даже язвили и смеялись над явной старомодностью мистера Коллинза, называя его ретроградом и старой шляпой, утверждая, что будущее величие Соединенных Штатов – в техническом прогрессе.
– Я им покажу «технический прогресс», – в таких случаях бурчал себе под нос отставной полковник. – Величие нашей страны – только в ее традициях! Без них мы никогда бы не выиграли у конфедератов… В наше время не было никакого «технического прогресса», никаких этих идиотских изобретений, этих чадящих керосиновых повозок без лошади с сумасшедшими извозчиками, всех этих идиотских аэропланов, этого немого кино… Я помню, что настоящий джентльмен в мое время прекрасно управлялся бричкой, запряженной двойкой, а если хотел поразвлечься, то ходил в театр, где давали представление живые актеры и актрисы, а не какие то бездушные тени, запечатленные на ленту. Да, у нас не было никакого «технического прогресса» – мы прекрасно жили и без него…
Один племянник, старший сын его покойного брата, только что окончил технологический колледж. Он расхаживал в черной шапочке, в такой же мантии и в блеске славы; веселые песни теплым июньским вечером, рой хорошеньких девочек в легких очаровательных платьях, их папы и мамы, всегда праздничные и нарядные; знаменитый адвокат раздает свидетельства о присуждении степени бакалавра и говорит тысяче юношей и девушек, что Америка нуждается в их идеализме и безграничной преданности, особенно теперь, когда мир должен измениться под влиянием технического прогресса…
В Америке, где народный гений проявил себя именно в машиностроении, в изобретении различных механизмов, облегчающих тяжелый труд людей.
Нет, мистер Коллинз не верил машинам – не верил и не любил их, он не верил тому, что машины действительно могут помочь человеку…
Беря своего племянника за пуговицу, он с усмешкой спрашивал его:
– Неужели ты действительно веришь, в то, что какой то бездушный набор винтиков и шестеренок может заменить живого человека?..
Племянник Джонатана, прекрасно зная по собственному опыту, что с дядей в подобных случаях лучше не спорить, только молчал.
– Да никогда в жизни!.. – кричал он, – я ни за что не поверю, что машина лучше живого человека… Нет, нет, она хуже, потому что она не создает человеку удобств, а наоборот…
Племянник Джонатана иногда пытался доказать своему дяде пользу механизации при помощи длинных колонок цифр, объясняя, что многие тяжелые работы стали возможны только благодаря машинезации, но отставной полковник только иронически усмехнулся…
Слушая своего племянника, он вспомнил нью йоркский кафетерий на Лексингтон авеню…
Раньше там у самого входа стояла миловидная девушка в оранжевом парусиновом фартуке, завитая и нарумяненная, и раздавала талончики. А спустя некоторое время на месте этой девушки уже стояла бездушная металлическая машинка, которая выполняла всю эту работу автоматически, да еще издавала приятные электрические звоночки, чего от девушки, естественно, ждать было нельзя.
Коллинз часто вспоминал и одну историю о негре из Алабамы, который служил на железной дороге контролером и подсчитывал кипы с хлопком. Работа натолкнула его на мысль о машине, которая могла делать подобные подсчеты быстрее и точнее его самого. И тот негр изобрел такой прибор. Кстати, хозяева с немалым удовольствием воспользовались тем изобретением, а самого негра тут же уволили – он надолго остался без работы…
Нет, мистер Коллинз не любил «технического прогресса», – все эти электрические приборы, все эти автомобили, паровые машины, аэропланы были для него настоящими адскими машинами.
Куда больше мистер Коллинз любил старую Америку – все эти деревенские кузницы, воспетые Лонгфелло, школы на зеленой лужайке, куда Мери водила свою овечку, все эти старосветские прялки, кувшины и бокалы, семейные альбомы, керосиновые лампы, кринолины, древние этажерки и все остальное, что многие уже выбрасывали на свалки, как ненужный хлам.
Казалось, это было приятное и безобидное развлечение для стареющего человека, который внезапно сделался очень богатым; безопасная игрушка, которой он, впадая в детство, может забавляться, сколько угодно… Иногда, отозвав своего племянника, Джонатан с улыбкой говорил ему:
– В наше время мы пользовались не какими то электрическими лампами, а вот этим…
И мистер Коллинз протягивал ему допотопную керосиновую лампу.
– Да, – вздыхал он. – И мы отлично жили… Мы были здоровы, веселы и бодры… Мы не знали никакого «технического прогресса», от которого Америку постигло столько бед и несчастий…

* * *

Одевшись под присмотром Симона, мистер Джонатан Коллинз, бормоча себе под нос обычные проклятья современной неверующей ни во что молодежи, пошел на первый этаж, в фойе своего огромного даже по калифорнийским меркам особняка – ждать гостей…
Впрочем, ждать отставному полковнику пришлось недолго – гости приехали, как и обычно в таких случаях, немного раньше восьми… Камердинер Симон, облаченный в черную ливрею с новыми золотыми позументами, заботливо помогал им раздеться.
Ретт Батлер всегда гордился тем, что никогда не опаздывал: ровно в восемь вечера Симон доложил о приходе Ретта и Скарлетт. Джонатан, подойдя к ним, поприветствовал чету Батлеров со всей учтивостью, на какую только может быть способен отставной полковник от инфантерии…
Скарлетт с интересом смотрела на этого совершенно седого, как лунь, старичка на тонких подагрических ножках – и хотя теперь ей уже были совершенно безразличны те далекие события противостояния Севера и Юга, она почему то почувствовала в себе какое то непонятное расположение к этому человеку…
«Ретт говорил, что он служил в армии генерала Шермана, – подумала Скарлетт, – и принимал участие в битве при Геттесберге… О, сколько было переживаний в Атланте, когда все мы ожидали списков погибших… Наверняка на его руках – кровь многих… Как, впрочем, и на руках многих моих друзей по Атланте – кровь его близких… Боже, и зачем только понадобилась эта война?!.»
Скарлетт улыбнулась.
– Добрый вечер, господин полковник… Большое спасибо за приглашение…
Коллинз улыбнулся.
– Спасибо вам…
– За что?.. – удивилась Скарлетт.
Джонатан минутку помедлил, а потом ответил очень важно и с достоинством:
– За то, что вы, миссис, соблаговолили посетить нашу скромную вечеринку…
Ретт держался с отставным полковником запросто – ему, как, впрочем, и Скарлетт, да, наверняка, и самому Джонатану, спустя столько лет, было совершенно наплевать, кто тогда победил…
Сколько лет минуло, кости ветеранов и конфедератов, и армии янки давно уже истлели… Давно уже умерли и матери, и сестры, и невесты тех, кто сложил свою голову в битве под Геттесбергом. Остались только немногочисленные ветераны тех событий – но они никогда не опустятся до того, чтобы теперь, через столько лет, выяснять старые обиды да бередить раны…
Кому теперь до этого какое дело!..
Разве что скрупулезным архивариусам да дотошным историкам…
Гости были все, как на подбор – такие же убеленные сединами старички, как сам хозяин, почти все, как один – со своими женами – старомодными, напудренными почтенными леди с отвисшими морщинистыми щеками и темными россыпями старческих родимых пятен на руках и шеях – все в соболях и брильянтах. Ветераны армии Шермана смотрели на Батлера и его супругу с нескрываемым интересом – еще бы, кто из них когда нибудь мог подумать, что теперь, спустя столько лет, они будут тихо и мирно, почти по дружески сидеть за одним столом и вспоминать события тех времен, когда они находились по разную сторону окопов…
Впрочем, ни Ретт, ни Скарлетт не уловили ни в одном из этих взглядов ни тени неприязни – одно только любопытство…
Мистер Коллинз улыбнулся, показав всем ровный ряд вставных фарфоровых зубов.
– Прошу вас, леди и джентльмены, прошу в гостиную… Чувствуйте себя, как дома.
И гости, стуча каблуками, пошли по лестнице черного дуба на второй этаж…

Ровно в пять минут девятого гостей разместили в столовой, со стен которой писанные маслом портреты героев Гражданской войны взирали на скромное и благородное изящество сервировки. Стол был накрыт тонкой скатертью, напоминающей старинное барбантское кружево, сквозь которую просвечивалась полировка красного дерева. По самой скатерти были разбросаны чудесные, роскошные розы, на них падал мягкий свет от высоких свечей белого воска в тяжелых серебряных канделябрах. Старинный, граненый еще в прошлом веке, явно от руки, хрусталь и тяжелое столовое серебро с монограммами были расставлены в надлежащем порядке. Короче говоря, ужин был сервирован согласно старинным традициям под наблюдением хозяйки, миссис Элизабет Коллинз, которая с детских лет знала, как это следует делать, и до того вышколила своих слуг, что у тех все получалось бесперебойно, как на каком нибудь усовершенствованном станке завода Генри Форда…
Перед миссис Элизабет Коллинз, которая тщательно готовилась к этому званому ужину, стояла своего рода проблема…
Она прекрасно понимала задумку своего мужа, который хотел воссоздать атмосферу старой доброй Америки, уже отходящей в небытие… Она знала, что многие гости – выходцы из той же местечковой среды, что и она сама (миссис Элизабет Коллинз родилась и до совершеннолетия прожила в какой то забытой Богом и людьми деревушке в южном штате Коннектикут, пока ее оттуда не умыкнул красавец лейтенант Джонатан). Но Элизабет сильно сомневалась, оценят ли эти люди изощренное искусство ее прекрасного повара и была абсолютно уверена, что далеко не каждый из гостей знает, как правильно произносятся по французски названия многих блюд…
Поскольку после этого званого вечера гости собирались беседовать о старых добрых временах и танцевать старые американские танцы, то и кушанья должны были быть поданы в тех же пионерских традициях. Но как это преподнести, чтобы не показаться… ну, так сказать, вычурной?.. Она расспросила свою служанку, негритянку Дэйзи, что лет сто назад ели пионеры на каком нибудь праздничном ужине, и получила ответ: «Ели жареную картошку и запивали настойкой из жареной картошки». На это она не решилась, и подумала, что свинина у покорителей Дикого Запада была не в меньшем почете…
Стол в огромной гостиной мистера Коллинза украшали самые разнообразные закуски: паштеты, намазанные на хрустящие золотистые гренки, блестящая зернистая икра на ромбовидных ломтиках черного, будто торф, хлеба, полупрозрачные кусочки нежной ветчины и крошечные деревенские сосиски на тоненьких деревянных палочках, – одним словом, столько изысканных кушаний, что глаза у всех просто разбегались. Закуска была острая и возбуждала аппетит.
Но самым главным, по мнению самого мистера Коллинза, был не стол, а застольные разговоры – то, собственно, ради чего и были созваны гости. Не считая старинных танцев, конечно…
В четверть девятого гостям были поданы коктейли; одни были приготовлены с бакарди, другие – с томатным соком, как это теперь было модно.
Ретт и его супруга предпочли первый вариант – и не потому, что сочетание спиртного с бакарди во все времена считалось наиболее классическим, а потому, что именно такие коктейли в свое время любили в Таре…
Грузный, апоплексического вида сосед четы Батлеров, отставной бригадный генерал Дейл Ганнибалл Сойер (так представил его сам хозяин, мистер Коллинз), уминая один за другим ломти пряной ветчины, с чувством рассказывал о Гражданской войне:
– Да, как сейчас помню речь мистера Линкольна при вторичном вступлении на пост президента… Я присутствовал при этом. Она, – Дейл Ганнибалл Сойер подцепил вилкой очередную гренку с паштетом, – приумножает славу и сокровища человечества, это – настоящий пример ораторского искусства… Джентльмены, минуточку внимания, – отставной генерал постучал вилкой по бокалу.
Все на минуту оторвались от своих тарелок и устремили взоры на мистера Сойера.
– Послушайте… – Отставной генерал откашлялся и, вытерев сочные, жирные от ветчины губы клетчатым носовым платком, произнес: – Я хотел бы процитировать кое что, связанное с нашей юностью… Со святыми для каждого из нас вещами… Тем более, что это будет, так сказать, созвучно с праздником, по поводу которого мы сюда собрались…
Формальным поводом для этой вечеринки был какой то праздник полка, в котором в свое время служило большинство собравшихся.
Отставной генерал поправил галстук и, обведя всех тяжелым взглядом, спросил:
– Так можно ли мне будет процитировать тут кое что, джентльмены?..
Присутствующие заулыбались – дело в том, что на каждой вечеринке, на каждой встрече однополчан Дейл Ганнибалл Сойер цитировал один и тот же отрывок знаменитой Геттесбергской речи Линкольна.
Как было всем известно, он знал этого президента при жизни, не раз докладывал ему о ходе сражений с Конфедератами; он неоднократно утверждал, что видел даже, как актер Бут предательски убил этого человека, и этими фактами отставной генерал от инфантерии Дейл Ганнибалл Сойер гордился страшно…
– Да, мистер Сойер, – произнес несколько смущенный Коллинз. – Прошу вас… Конечно, конечно, это будет очень уместно…
Отставной бригадный генерал еще раз откашлялся и начал так:
– Да, я никогда не забуду мистера Авраама Линкольна – это был великий человек… В нем воплотилось все величие Америки, леди и джентльмены… Я никогда не забуду его речи… Это была торжественная и величественная речь… Вот, леди и джентльмены, послушайте, какие замечательные слова… – Набрав в легкие побольше воздуха, мистер Сойер начал: «С любовью мы надеемся и с жаром мы возносим свои молитвы о том, чтобы это ужасное бедствие войны поскорее закончилось. Однако если Богу угодно, чтобы она продолжалась до тех пор, пока все богатства, накопленные на протяжении двухсот пятидесяти лет самоотверженного труда, были уничтожены, и до тех пор, пока за каждую каплю крови, выступившую от удара кнутом, не будет заплачено кровью, выступившей от удара меча, как это было сказано три тысячи лет назад, тем более мы должны сказать, что «суд Божий является праведным и справедливым».
Присутствовавшие, которые в большинстве своем прекрасно знали, что отставной генерал, сев на своего любимого конька, закончит не скоро, пока не скажет все, что знает о президенте Линкольне, как то сникли.
Скарлетт прищурившись, презрительно покосившись на генерала, пригубила свой коктейль и легонько подтолкнула Ретта в бок…
– Ретт…
Тот обернулся.
– Что, дорогая?..
Она в ответ только поморщилась – было заметно, что каждое слово, которое произносил Дейл Ганнибалл Сойер, было ей неприятно.
– Что, дорогая?..
– Пойдем отсюда…
Ретт округлил глаза.
– Что ты, что ты… Неудобно…
Скарлетт тяжело вздохнула.
– Плевать я хотела на неудобства, – раздраженно прошептала Скарлетт.
Однако Батлер, ободряюще улыбнувшись, поспешно возразил:
– Нет, ладно, давай еще посидим… Не все ли равно, где сидеть – дома или тут?.. Да, я понимаю, что этот отставной генерал армии янки – далеко не подарок, по всему заметно – он ничем не отличается от тех вояк, благодаря которым мы и проиграли тогда… Но не все ли тебе равно, кого слушать?..
– У этого генерала такой вид, будто бы он священник на воскресной проповеди, и мы все должны внимать ему с таким же вниманием, – произнесла Скарлетт.
Ретт, взяв ее ладонь в свои руки, нежно погладил ее и повторил:
– Успокойся, успокойся…
И Скарлетт, не найдя в себе желания возражать, отвернулась…
А Дейл Ганнибалл Сойер все так же говорил, говорил, говорил…
Скарлетт почему то вспомнила давно увиденную картину: дорога в Тару…
Какой то жутко оборванный, бородатый человек идет в их поместье… У него ввалившиеся глаза и изможденное лицо. На теле – дырявые синие лохмотья – остатки военной формы обеих армий…
Тогда Мамушка набросилась на него прямо с порога, дала одеться и усадила за стол… Почему то Скарлетт теперь явственно вспомнила, что в тот вечер на ужин подали жареных перепелов…
И почему такие детали врезаются в память?..
Все, впрочем, правильно – в памяти всегда, как правило, фиксируются только детали…
И все таки – непонятно…
Во всяком случае, Скарлетт старалась об этом не думать – ей стало неприятным и это воспоминание, и разглагольствования этого несносного отставного генерала Сойера…
Она попыталась отключиться, но до ее слуха, как сквозь толщу воды, то и дело долетали обрывки фраз:
– …основополагающие ценности… на которых зиждется порядок… победа над конфедератами… переломная веха в истории Соединенных Штатов…
«Перепела, – вновь подумала Скарлетт, и почему это вдруг я так внезапно вспомнила, что в тот вечер Мамушка подала к столу перепелов?..»
Кстати, следующим блюдом как раз и были эти самые перепела.
У хозяйки вечера, достопочтенной миссис Коллинз, которая точно так же, как и Джонатан, любили старинные пионерские обычаи, не вызывало никакого сомнения, что первые покорители Дикого Запада поедали их в изобилии; хотя конечно же, им не могли подавать этих птичек в симпатичных кастрюльках из огнеупорного стекла, этого практичного изобретения нашей эпохи, и едва ли умели готовить такой замечательный грибной соус… Такого в дощатых салунах и тавернах тех времен просто не знали…
Конечно же, перепела – это настоящий деликатес, достойный собравшихся леди и джентльменов. Эти маленькие теплокровные создания, летающие так быстро и далеко, нуждаются в очень развитых грудных мышцах, крыльях, которые как раз и образуют лакомый кусочек к такому вот званому ужину; но лучше всего не пытаться есть их в столь изысканном обществе, где периодически приходится вытирать пальцы о салфетку, украшенную ручной вышивкой, как это только что сделал этот невоспитанный отставной бригадный генерал от инфантерии…
А Дейл Ганнибалл Сойер между тем все продолжал, продолжал, продолжал, больше и больше впадая в патриотический экстаз:
– О, послушайте, послушайте… Президент Линкольн, этот великий человек, говорил тогда: «Не обращая ни к кому злобы, обращая ко всем свое милосердие, проявляя твердость в правом деле, когда Господь дает нам возможность видеть нашу правоту, давайте же стремиться к тому, чтобы решать стоящую перед нами задачу: перевязать раны страны, позаботиться о тех, кто вынес тяготы битвы и пал в ней, вдовах и сиротах, – делать все, что могло бы способствовать достижению справедливого и прочного мира, как среди нас, так среди и прочих народов…».
Последняя фраза была произнесена отставным генералом, что называется, на одном дыхании. Обведя взглядом слушателей и почему то остановившись на Скарлетт, Дейл Ганнибалл Сойер важно, с достоинством произнес: – Это – самое выдающееся достижение Авраама Линкольна… Да. Оно отражает высочайший интеллектуальный и нравственный уровень Америки… – Помолчав, он сказал: – Я кончил, господа…
Послышались жидкие аплодисменты. Батлер ради приличия сделал несколько вялых хлопков. Не аплодировала одна только Скарлетт – это, кстати, не укрылось от взора отставного генерала…
Жареные перепела были доедены быстро, наступила очередь кофе…
Лакеи, бесшумно ступая, точно обутые в бархат, принесли кофе в изящных фарфоровых чашечках, которые когда то, в незапамятные времена, были привезены предками Джонатана Коллинза из Англии, и хранились теперь, как фамильные драгоценности; их мыли только под наблюдением мажордома, отдельно от рабочей посуды. Появление этих чашек вызвало интересную беседу между миссис Коллинз и женой одного из гостей мистера Коллинза.
После того, как мужчины пошли в курительную комнату, мистер Сойер подошел к Скарлетт.
– Миссис…
Та холодно кивнула:
– Миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер, – произнесла она очень официально. – Чем могу быть полезна, мистер Сойер?..
Тот слегка улыбнулся.
– Я присутствовал при знаменитой речи президента Авраама Линкольна в Геттесберге, – начал было тот, однако его собеседница довольно резко перебила:
– Я это только что уже слышала…
Сойер внимательно посмотрел на нее.
– Мне показалось, что вам не понравилась речь этого замечательного человека…
– Я, в отличие от вас, не имела счастья слышать ее… – ответила Скарлетт.
– Но я попытался воссоздать ее тут, – произнес мистер Сойер с достоинством.
Скарлетт хмыкнула.
– Боюсь, что в вашем исполнении она не удалась, – небрежно сказала она.
Отставной генерал от инфантерии удивленно поднял брови – это был первый случай за всю его жизнь, когда кто нибудь говорил ему, Дейлу Ганнибаллу Сойеру, такие вещи… А тем более – женщина…
– Вы действительно так думаете?..
Скарлетт, смело посмотрев в глаза бывшему генералу когда то враждебной армии, произнесла с нескрываемым вызовом:
– Боюсь, что человек, никогда не слыхавший о замечательных заслугах вашего Линкольна, – она сделала ударение на этих словах: «вашего Линкольна», давая таким образом понять, что отмежевывается от этого президента, – боюсь, господин генерал, что услышь такой человек его геттесбергскую речь в вашем исполнении, он бы наверняка решил, что Линкольн не заслуживает похвалы, а только порицания…
Сойер обидчиво сложил губы.
– А что вам не понравилось?..
– Честно говоря – все… Впрочем, – улыбнулась Скарлетт, – боюсь, что теперь это не имеет уже никакого значения – ни для меня, ни для вас… А для них, – она указала рукой в сторону двух молодых людей, очевидно – племянников хозяина, мистера Коллинза, – для них и тем паче…
Отставной генерал вздохнул.
– Да, теперь многие забывают то героическое, что замечательное время…
– Отчего же…
Дайл Ганнибалл Сойер по своему понял этот риторический вопрос.
– Вот как?..
– Ну да… Я помню отлично… Во всяком случае, я никогда не забуду осажденную Атланту.
Сойер понимающе улыбнулся.
– Как? Неужели вы были в рядах осаждающих?.. – спросил он с явным интересом. – Я ведь тоже был там… Тогда я был простым лейтенантом, состоял в штабе генерала Шермана для выполнения особых поручений… Значит, вы тоже были в наших рядах?.. Вы, мэм, как я понял, сражались с Конфедерацией?..
Скарлетт ответила на этот довольно пространный вопрос с нескрываемым вызовом:
– Нет…
Сойер непонимающе посмотрел на свою собеседницу и поинтересовался:
– Не понимаю вас… Где же вы были?..
– Я была в осажденном городе, мистер Сойер, как и мой муж… Это – тот самый седовласый джентльмен, который только что сидел со мной, в то время он был капитаном армии конфедератов…
Сойер нехорошо прищурился – это было верным признаком того, что сейчас он может взорваться и наговорить даме дерзостей.
– Вот как?..
Скарлетт довольно улыбнулась.
– А почему вас это так удивляет?..
Отставной генерал не сразу нашелся с ответом. Несколько помедлив, он произнес:
– Ну, знаете… Никак не ожидал… А тем более – от вас, мэм.
– Не ожидали – чего?..
Собственно говоря, Скарлетт давно уже была совершенно безразлична та далекая война… Она прекрасно осознавала, что весь этот спор, не стоящий выеденного яйца, начался не из за выяснений каких то причин тех событий, не из за неприязни к янки… Просто ей сразу же, с самого начала очень не понравился этот обрюзгший мистер Дейл Ганнибалл Сойер. Особенно его манера разговора: при каждом слове отставного генерала от инфантерии его сизоватые апоплексические щеки тряслись.
Глядя на собеседницу в упор, Дейл Ганнибалл Сойер спросил:
– Значит, вы, миссис Батлер, действительно воевали на стороне конфедератов?..
Та ответила спокойно и с достоинством:
– Не имела счастья… Во первых – я женщина, а во вторых – в те далекие времена я еще была слишком молода для войны…
Фраза эта прозвучала с нескрываемым вызовом – во всяком случае, так показалось самому мистеру Сойеру… Обрюзгшие щеки его начали лиловеть…
– Миссис Батлер… Мне кажется, вы слишком много себе позволяете…
Скарлетт лишь заулыбалась в ответ.
– Вам это только кажется…
– Миссис Ба…
Генерал оборвал это обращение на полуслове – он запнулся и поискал глазами хозяина…
А Джонатан Коллинз уже спешил к спорщикам на помощь. Действительно, откуда же Дейлу Ганнибаллу Сойеру было знать о блестящей задумке хозяина – за праздничным столом показать всем присутствующим трогательную картину примирения двух некогда враждующих сторон?..
– Мистер Сойер, миссис Батлер, – поспешно произнес он, подойдя к собеседникам, – у вас возникли какие то принципиальные разногласия?.. Могу ли я быть вам полезен, господа?..
Сойер процедил сквозь зубы:
– Навряд ли… Боюсь, господин полковник, что эти разногласия у нас слишком принципиальные… Слишком, слишком…
Он сознательно обратился к хозяину не по имени, а «господин полковник», давая таким образом понять, что затронута чуть ли не честь мундира.
Скарлетт в свою очередь попыталась было улыбнуться Коллинзу, но улыбка получилась какой то вымученной, неестественной…
– Нет, это мы так… – пробормотала она. – Вспоминали прожитые годы…
Коллинз лишь покачал головой.
– А мне показалось, что вы о чем то спорите, – сказал Коллинз, – или…
На этот раз хозяина перебил отставной генерал от инфантерии:
– Миссис Батлер только что высказала сожаление, что не имела возможности сражаться в рядах Конфедерации против нас…
Произнеся эту фразу, он посмотрел на Коллинза так, будто бы искал у него защиты…
Впрочем, так оно и было на самом деле…
Однако его бывший однополчанин, судя по всему, в этот праздничный июньский вечер был настроен куда более миролюбиво.
– Миссис Батлер и мистер Сойер, – произнес он, – та война уже – дело давно минувших дней… Мы собрались теперь вовсе не для того, чтобы еще и еще раз вспоминать, кто был прав, а кто – виноват… Естественно, у каждого из нас могут быть в жизни свои собственные принципы, отличные от принципов других людей… Этого у нас, слава Богу, никто не отнимает. Мы ведь живем в самой демократической стране мира – за что, собственно, мы и боролись… Однако я не хотел бы, чтобы наши принципы становились причинами разногласий… Вы понимаете меня?..
Сойер, отвернувшись, пробормотал:
– Смотря какие принципы…
Но Скарлетт, судя по ее взгляду, уже начинала потихоньку заводиться…
– А что я могу еще сказать?.. – со всей горячностью произнесла она. – Да, я ведь с Юга, с Джорджии… Так же, как и мой муж, капитан Батлер…
Конечно же, теперь она назвала воинское звание Ретта точно по той же причине, по которой минутой назад Сойер обратился к хозяину не «мистер Коллинз», и «господин полковник».
– И я никогда не забуду о тех зверствах, которые причинили моему краю янки…
Сойер, резко обернувшись к собеседнице, довольно резко спросил:
– Зверства?.. Вы говорите о каких то зверствах, миссис?..
Скарлетт утвердительно покачала головой.
– Да… Вы, янки, опустошили наш цветущий край… Вы, как толпы саранчи, все пожирали на своем пути… Я никогда не забуду, какому опустошению подверглась Атланта после вашего нашествия…
Сойер, исподлобья глянув на эту невесть откуда взявшуюся на их полковом празднике женщину, с трудом сдерживал себя, чтобы не наговорить ей каких нибудь дерзостей.
– Знаете, – прошипел он, – если бы вы были мужчиной… Я бы как минимум вызвал вас на поединок, миссис Батлер…
Скарлетт, мгновенно взяв себя в руки, тут же нашлась с ответом:
– Если бы вы были мужчиной, то никогда бы не стали вступать в споры с женщиной… Никогда бы не стали говорить ей таких дерзких вещей… Понимаете, я ведь женщина… К тому же – не такая уж и молодая. Запомните это хорошенько, мистер бригадный генерал от инфантерии Дейл Ганнибалл Сойер…
Сказав это, она отвернулась…
Тем временем Коллинз, взяв под руку негодующего мистера Сойера, поспешно отводил его к столу, произнося по дороге какие то увещевания…
До слуха миссис Батлер то и дело долетали взволнованные реплики:
– …и она еще жалеет, что не воевала на стороне Конфедерации!..
– …генерал, успокойся, она ведь всего навсего женщина…
– …ну и что?..
– …у нее тоже могут быть свои принципы…
– …плевать я хотел на ее принципы… Мало мы этих конфедератов перевешали… Вспомните, сколько наших полегло в той войне…
– …ну, только успокойся… Тут ведь не театр военных действий, так что вешать никого не надо… оставь свои армейские привычки…
– …от рук этих предателей конфедератов только под Геттесбергом полегло столько наших товарищей, а ты еще меня успокаиваешь… Она просто смеется надо мной!..
– …успокойся…
– …она оскорбляет их святую память…
А к Скарлетт уже спешил Батлер…
Эта внезапная размолвка не могла не привлечь внимания собравшихся – все очень внимательно посматривали на Скарлетт. Впрочем, она не обращала на это ровным счетом никакого внимания…
Ретт, подойдя к своей жене, с интересом посмотрел на нее и спросил:
– Вот и оставь тебя на несколько минут одну… Ты что – опять поскандалила?..
Та, неспешно усевшись на свое место за столом, только улыбнулась в ответ:
– Почему же опять?..
– Ну, мне кажется, ты всегда скандалишь… Наверное, ты была права – мы с тобой уже слишком закостенели, чтобы посещать подобные мероприятия…
– Жалеешь, что привел меня сюда?..
После довольно продолжительного размышления Ретт очень тихо произнес:
– Нет… Просто мы никак не можем успокоиться… Нам все время чего то не хватает, каких то скандалов, каких то историй… А все потому, что мы живем не сегодняшним днем, а теми событиями…
Скарлетт пожала плечами.
– Может быть… Впрочем, – она смело посмотрела Ретту в глаза, – впрочем, я не очень то и хотела сюда идти, дорогой…
Тот, поняв, что Скарлетт накаляется, попытался обратить беседу в другое русло.
– Ладно, ладно… Сейчас начнется самое интересное – мистер Коллинз обещал танцы… Я ведь тебе говорил – он просто влюблен во все эти кадрили, во все эти джиги… Похвальное увлечение!
Однако хозяин, успокоив, наконец, своего не в меру разошедшегося однополчанина, счел просто необходимым поговорить и с другой стороной.
Подойдя к Скарлетт, он уселся напротив и сконфуженно улыбнулся.
– Мэм, мне очень неприятно, что так получилось, – сказал он, – просто мой старый товарищ, бригадный генерал Сойер – человек старой закалки… Он еще не понимает того, что мир изменился, и что все переменчиво… Простите его великодушно…
Скарлетт улыбнулась в ответ – она уже чувствовала и собственную вину…
– Ничего, ничего… Честно говоря, я тоже не совсем права – зачем я затеяла этот спор?..
«Один из тех редких случаев, – тут же отметил про себя Ретт, – когда она признается в своей неправоте… Надо бы где нибудь записать… Нет, просто замечательно…»
Посчитав тему недавнего досадного инцидента исчерпанной, мистер Коллинз, как и предупреждал свою жену Ретт по дороге на этот вечер, перевел беседу на свои любимые темы – о певчих птицах и о старинных американских обычаях…
– Знаете, – сразу же, без подготовки сказал он, – я сегодня прогуливался на своем птичнике, и насчитал пять коноплянок. Мне кажется, что это далекое потомство той пары, которое когда то свило гнездо над моей дверью… Как сейчас помню – тогда я шесть недель не пользовался парадной дверью, предпочитая черный ход… А что было делать?.. Когда это было – пять лет назад?.. Шесть?.. Семь?.. Боже, как быстро летит время… – Помолчав какое то время, словно прикидывая в голове, сколько же времени прошло с той поры, Коллинз неожиданно переменил тему разговора: – Скажите, мистер и миссис Батлер… вы любите хорошие старинные танцы?..
Батлер улыбнулся.
– О да… Моя жена находит, – он кивнул в сторону Скарлетт, – что в свое время, в молодости я неплохо танцевал джигу… Я родился на Юге, а вы, должно быть, хорошо представляли тамошнюю жизнь лет эдак сорок пятьдесят назад… Чтобы быть джентльменом или, как минимум, казаться таковым, необходимо было уметь управляться с любой лошадью, рыцарски вести себя по отношению к дамам, жевать табак, уметь выпить любое количество галлонов виски, не пьянея при этом, уважать дуэльный кодекс… ну, и, конечно же, хорошо танцевать.
Лицо мистера Коллинза выразило удивление.
– Вот как?.. В таком случае, у вас будет неплохая возможность продемонстрировать всем нам свое мастерство… Думаю, что вы ничего не забыли с тех времен, – сказал Коллинз.
Ретт улыбнулся.
– Вы это о чем?.. О дуэльном кодексе, – он выразительно посмотрел в спину сидящего рядом отставного генерала, недавнего оппонента своей жены, – или же об умении пить виски, не пьянея при этом?..
– Нет, я о танцах…
Была уже половина десятого, когда гости перешли в гостиную и, потягивая ликеры из узеньких рюмок, беседовали о безобразности новых нравов и всеобщей испорченности современной молодежи…
Мистер Коллинз рассказывал гостям о своих английских певчих птицах, жизнь которых он еще надеялся увидеть в естественных, природных условиях… Все слушали Джонатана с неподдельным вниманием или – что скорее всего, – делали вид, что слушали…
– Вы даже не представляете, – умильно говорил Коллинз, – какую радость могут приносить эти невзрачные с первого взгляда пичужки… Я и сам не думал, что это действительно так, пока не занялся ими… Я выписал столько птиц, изо всех стран, в последнее время я начал выписывать птиц не только из Европы, но даже из Африки и Индии… Нет, это действительно ни с чем не сравнимое счастье… Леди и джентльмены, когда нибудь я продемонстрирую вам свой замечательный птичник…

* * *

И вот, когда часы пробили десять, гостей пригласили в танцевальный зал в верхнем этаже особняка, оклеенный голубыми с золотом обоями; на высоких окнах висели тяжелые бордовые портьеры. По стенам стояли золоченые кресла на изогнутых ножках в стиле какого то из французских Людовиков с длинной числительной приставкой, а на небольшом возвышении уже расположились музыканты – разумеется, не джаз банд, а два скрипача и контрабасист, розовые, как новорожденные младенцы, лысоватые сморщенные старички. Они блаженно улыбались, обнаруживая при этом, что у одного из них был полный комплект зубов, у другого же их сохранилось совсем немного, а у контрабасиста осталось всего только два, – «но, благодарение Богу, они еще кусаются…», – говаривал он часто.
Когда гости наконец то собрались, музыканты ударили в смычки старинный танец «Индюк в соломе». Это был веселый старинный мотив джиги, под который в торжественные случаи жизни танцевали миллионы американских пионеров.
При мысли об этих далеких, давно уже умерших предках сердца гостей учащенно бились, в воображении возникала вся ушедшая уже жизнь, такая далекая и потому – непонятная, великие дела, унаследованные традиции… Дикие мустанги, деревянные форты, огороженные от враждебных прерий бревенчатыми частоколами, набеги индейских племен, добродушные, но в то же время бесстрашные ковбои, Буффало Билл… Короче – весь классический майнридовский и фениморкуперовский набор.
Старый скрипач с самой большой лысиной и с полным комплектом зубов то и дело выкрикивал фигуры:
– Марш!..
И танцующие после этой команды послушно шли друг за другом гуськом.
– Пара за другой!..
Пары тут же перестроились и пошли вокруг зала, веселые, радостные и гордые сознанием того, что они являются носителем самого главного – традиций доброй старой Америки…
Вскоре музыканты переменили тему – на этот раз гости уже танцевали лансье, на мотив «Старикашки Зипа». Два скрипача пиликали изо всех сил, контрабасист уже вспотел, дергая струны…
Точно так, наверное, в свое время они играли лет пятьдесят назад, когда День Благодарения или постройка новой деревенской хижины служили подходящим поводом для празднества…
И вот, наконец, настала торжественная минута, которой мистер Коллинз и его жена дожидались целый вечер, – самое главное из обещанных удовольствий. Четыре пары должны были танцевать кадриль; четыре пожилые, почетные и достойные пары покажут всем, и прежде всего этим молодым племянникам Джонатана, что такое настоящий старинный танец. Дамой самого хозяина, разумеется, была его жена, достопочтенная Элизабет.
Джонатан, подойдя к скромно стоявшим в углу Ретту и Скарлетт, предложил:
– Составите еще одну пару?..
Ретт с улыбкой обернулся к Скарлетт – а что, мол, скажет она?..
Скарлетт лишь очаровательно улыбнулась.
– О да, конечно…
Музыканты дружно заиграли кадриль на несколько искаженный мотив знаменитой старинной песни Стивена К. Фостера «Вниз по Соуоми Ривер» – как всегда, без предупреждения.
Главный скрипач, разошедшись вовсю, то и дело командовал:
– Кавалеры, благодарите дам!..
После этого кавалеры галантно и учтиво кланялись своим дамам…
Потом следовала другая команда:
– Дамы слева!..
Кавалеры изящно и целомудренно кланялись дамам с левого ряда.
– Дамы справа!..
Теперь кавалеры точно также кланялись дамам с правого ряда.
– Веревочку!..
После такой команды кавалер подавал левую руку даме слева и кружил ее, а потом, взяв правую руку своей дамы, неспешно, с достоинством двигал ее по кругу, – правая рука, левая рука.
Миссис Коллинз уже не помнила всех фигур этих старинных танцев, не все помнил и Джонатан, и они, смеясь, весело поправляли друг друга…
Скарлетт и Ретт танцевали рядом с этой супружеской парой – Скарлетт, раскрасневшись, кружилась легко и беспечно, как семнадцатилетняя девочка.
– Променад!.. – крикнул скрипач распорядитель. – Кавалеры! Кружите своих дам!..
Лицо Ретта тоже раскраснелось от счастья и гордости. Его Скарлетт счастливо улыбалась ему, бриллиантовое сияние на ее шее слепило глаза, и он дорого бы отдал за то, чтобы продлить это волшебное мгновение…
«Боже, как хорошо, что Скарлетт такая же… такая же красивая, – думал Ретт, кружа ее в танце, – как хорошо, что она почти не изменилась… Почти…»
Скрипач распорядился:
– Меняйтесь местами!..
Две пары – Скарлетт с Реттом и мистер Коллинз с Элизабет, двинулись друг к другу; затем кавалеры и дамы, скрестив руки, пошли обратно, обходя встречную пару справа, а затем кавалеры, держа своих дам за руки, покружили их и поставили на место.
– Шассе краузе!.. – громко, на весь зал воскликнул распорядитель; он произнес это слово как «шаше». А затем: – В круг!..
Танцующие двигались все с той же легкой грацией; во всяком случае, Скарлетт и Ретт знали наизусть каждое движение еще со времен Тары…
Скрипач разошелся вовсю:
– «Сильнее, ковбои, по залу кружитесь, крепче, ковбои, за тальи держитесь!..»
Это была старая танцевальная поговорка, которую ни Ретт, ни Скарлетт, ни мистер Коллинз с женой не слышали вот уже, наверное, лет тридцать… И опять новая команда:
– Кавалеры вокруг дам!..
Ретт, обходя Скарлетт, заметил, что та очаровательно улыбается ему…
«Да ведь она совсем не изменилась, – подумал он, с удовольствием поглядывая на свою жену, – нет, она все та же прекрасная южная красавица, какой я помнил ее прежде!.. Почти не изменилась…»
Последняя команда:
– Все вперед и назад!..
Танцующие засеменили, делая легкие шажки… Кадриль окончилась также внезапно, как и началась…
Мистер Коллинз со своей женой, подойдя к Батлерам, сдержанно поблагодарили их.
– Никогда не знал, что вы, мои соседи, так прекрасно танцуете…
Скарлетт хотела было сказать: «Разве это настоящее, беспечное веселье?.. Вот в свое время, когда я была молода и красива, мы в Таре…», но поняв, что такая реплика прозвучит как минимум неучтиво по отношению к хозяевам, только вежливо улыбнулась.
– Спасибо…

0

3

ГЛАВА 3

Спустя полчаса гости уже начали расходиться – перед этим они подходили к чете Коллинзов и благодарили их за прекрасно проведенный вечер.
Пришла очередь уходить и Батлерам.
– Сэр, – произнес Ретт, улыбаясь Джонатану и Элизабет, – если я скажу, что получил огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие, то просто солгу… Честно говоря, у меня просто нет слов…
Скарлетт тоже нашлась с комплиментом, приличенствующим в подобных случаях:
– Не могу выразить, какое вы мне доставили удовольствие…
Мистер и миссис Коллинз, раскрасневшиеся от танцев и многочисленных похвал, были на седьмом небе от счастья.
Хозяин вечера, не скрывая счастливого блеска глаз, произнес:
– Что вы… Мы рады, что еще можем позволить себе вот так вот запросто пригласить хороших людей под свою крышу… – Вспомнив недавнюю размолвку Скарлетт с отставным генералом, мистер Коллинз добавил: – мне очень печально, что мой старый боевой товарищ, мистер Сойер позволил себе спорить с дамой… Ничего, он, в сущности, неплохой человек… Просто не всегда может контролировать себя… Простите его великодушно…
Скарлетт ответила:
– Нет, что вы, что вы… В случившемся есть и доля моей вины – просто мне не стоило с ним вступать в споры… В следующий раз буду умнее.
Когда мистер Коллинз уже проводил гостей до двери, он совершенно неожиданно сказал:
– Вот, совсем из головы вон… Хотел показать вам одну занятную вещь, но почему то забыл…
Конечно же, в другой ситуации Ретт никогда бы не стал заострять внимание на этой теме, но теперь, как бы в знак благодарности хозяину за прекрасный вечер, он произнес с улыбкой:
– Вы хотели что то показать?..
Джонатан с озабоченным видом почесал за ухом и растерянно ответил:
– Да…
Ретт изобразил на своем лице выражение глубочайшего внимания.
– Что же?..
– Знаете, – начал Джонатан, – у меня ведь есть птичник…
– Да, вы недавно рассказывали нам о нем, – напомнил Ретт.
– Вот тут, неподалеку, во дворе… И, представьте себе недавно я выяснил, что кто то разоряет птичьи гнезда… Я долго ломал себе голову – кто же это может быть?.. И что же вы думаете?..
– Что?..
Джонатан загадочно улыбнулся и поднял вверх большой палец, словно хотел указать на что то очень важное, но невидимое для простого взора, – он всегда поступал в тех случаях, когда хотел заинтриговать слушателей.
– Ни за что не догадаетесь…
Ретт сдержанно улыбнулся.
– Мистер Коллинз, мы и без того достаточно уже заинтригованы…
Сделав небольшую, но весьма выразительную паузу, мистер Коллинз изрек:
– Я долго, я очень долго ломал себе голову над тем, кто же это может быть… Сперва я почему то подумал, что птичьи гнезда разоряет кот… Однако ни в моем доме, ни в домах поблизости никаких котов никогда не водилось… Разве что домашние кошечки – эти милые создания на подобное просто неспособны… А уличных, бродячих животных в нашем квартале, слава Богу нет и, надеюсь, не будет… Тогда я решил, что птичьи гнезда моих конопляночек разоряет какой то мелкий грызун – мышь или же крыса…
Скарлетт мельком глянула на часы – было уже около половины двенадцатого.
«Пора бы и закругляться, – подумала она, – время то уже позднее…»
А мистер Коллинз, почувствовав благодарную аудиторию, продолжал:
– Да, мелкий грызун… И, знаете, что тогда я сделал, леди и джентльмены?..
Джонатан почему то обратился к Ретту и к Скарлетт во множественном числе.
– И что же?.. – спросил Ретт, которому этот разговор о птичьих проблемах мистера Коллинза тоже уже начал порядком поднадоедать.
– Поставил капкан.
Скарлетт, вновь посмотрев на часы, спросила с полуулыбкой:
– И каков же был ваш улов?..
Джонатан покачал головой.
– О, вы ни за что не догадаетесь, кого же я поймал… Ни за что, леди и джентльмены…
Ретт предположил:
– Крысу?..
Джонатан с улыбкой покачал головой.
– Нет, леди и джентльмены, вы не угадали… Не крысу…
– Хорька?..
Джонатан улыбнулся.
– Нет, тоже не так… Не хорька… Хотя уже ближе, ближе…
Неожиданно Скарлетт с улыбкой выпалила:
– Наверное – большого помойного кота!..
Мистер Коллинз, как показалось и Ретту, и Скарлетт, даже обиделся.
– Нет, что вы…
– Скунс?..
При упоминании об этом очень вонючем животном Коллинз недовольно поморщился.
– Этого еще не хватало…
– Тогда – кого же?..
И тут мистер Коллинз, сделав выжидательную паузу (мол – леди и джентльмены, ни за что не догадаетесь!..), с улыбкой произнес:
– В мой капкан попался… Нет, леди и джентльмены, вы никогда и ни за что не догадаетесь, кто же попался в мой капкан!..
Скарлетт сделала умоляющее лицо.
– Мистер Коллинз…
– В мой капкан попался горностай!.. Да, леди и джентльмены, вы не ослышались – действительно, горностай!.. Самый настоящий!..
Ретт пожал плечами.
– Но откуда?.. Мистер Коллинз, вы ничего не могли перепутать?..
Тот ответил категорично:
– Нет!.. Неужели я никогда не видел горностаев?.. Нет, леди и джентльмены, никакой ошибки тут быть не может… Наверняка это – горностай…
Ретт с недоверием посмотрел на своего собеседника и передернул плечами.
– Но откуда?.. В центре Сан Франциско…
Коллинз передернул плечами точно с таким же выражением лица.
– Сам ничего не пойму… Впрочем… – он улыбнулся и, взглянув в глаза собеседнику, хитро спросил: – Не угодно ли взглянуть?..
Дело в том, что мистер Коллинз давно уже, лет сорок, если не больше, страдал стариковской бессонницей – она началась у него еще в 1864 году, во время осады Кливленда, после того, как он не спал трое суток, проведя их на передовой, а потом, оглушенный взрывом, пролежал в полузасыпанном землей окопе.
Конечно же, Джонатану совершенно не хотелось спать в эту теплую июньскую ночь – ему хотелось поговорить, а благодарных слушателей его россказням о старинных американских обычаях и певчих птицах в доме не было – с наступлением темноты все домашние, включая жену, миссис Коллинз и даже слуг, бежали от хозяина особняка, как от зачумленного…
Да, что ни говори, а отставного полковника можно было понять…
Разумеется, ни Ретт, ни Скарлетт не могли отказать ему в редком удовольствии продемонстрировать гостям свою необычайную для Сан Франциско добычу…

* * *

Спустя десять минут Скарлетт и Ретт смотрели на небольшого юркого зверька с темной спинкой и белым брюшком, который, сидя в птичьей клетке, испуганно метался из стороны в сторону.
Коллинз, глядя на горностая, задумчиво повторял – скорее, самому себе, чем собеседникам:
– Даже и не знаю, что мне с ним делать, как и поступить… Не убивать же его… Хотя он, гад, и сожрал несколько коноплянок… А сколько яиц перетаскал!.. Подумать только – такой маленький, а такой прожорливый…
Ретт, обернувшись к жене, с полуулыбкой произнес:
– Знаешь, столько раз видел эту знаменитую картину «Дама с горностаем», но самого зверька так близко еще ни разу не видел…
Внимательно посмотрев на собеседника, мистер Коллинз спросил:
– А вам что – действительно так нравится эта картина?..
Ретт кивнул.
– Нравится?.. Не то слово… Я просто влюблен в нее… Знаете, – он улыбнулся, – мне иногда кажется, что дама, которую запечатлел Леонардо, чем то похожа на мою Скарлетт… Только она, – он вновь улыбнулся, – она еще прекрасней…
Джонатан предположил:
– Любите искусство?.. Наверняка, не меньше, чем я люблю птиц…
– О, да… Только настоящее, искусство старых мастеров, а не все эти модерновые штучки разных там кубистов, фавистов да еще черт знает кого…
– Целиком с вами согласен… Я тоже ничего не понимаю в этой мазне…
В разговор вступила Скарлетт.
– Да, Ретт очень любит хорошую живопись и старые гравюры… Недавно он приобрел настоящего Дюрера. В последнее время у него появилась настоящая мания – он собирает картины старых мастеров… Впрочем, не только их – мой Ретт, так же как и вы, просто влюблен во все, что только напоминает о старой доброй Америке, во все то, что теперь называют «антиквариатом»…
Скарлетт по вполне понятным причинам умолчала, что Реттом в этом увлечении движет скорее меркантильный интерес, чем действительно любовь к искусству…
Джонатан слушал миссис Батлер внимательно, но с едва уловимой улыбкой.
– Вот как?.. Та продолжала:
– Конечно, его мечта – иметь в своей коллекции «Даму с горностаем»…
– Короче, – сказал Джонатан, склонив голову на бок, – короче, сэр, дама у вас уже есть…
Ретт скромно улыбнулся.
– Да…
– Остается найти горностая…
Ретт сдержанно улыбнулся.
– Наверное, вы правы…
Немного поразмыслив, Коллинз скромно улыбнулся и произнес:
– Мне кажется, я вполне могу разрешить ваши трудности, мистер Батлер…
– Действительно?
Коллинз протянул ему клетку.
– Это – вам…
Повертев клетку с притихшим уже зверьком в руках, Ретт недоуменно спросил:
– Ну, и что же я теперь буду с этим делать?..
Батлер сделал ударение на слове «этим», словно давая таким образом понять, что этот горностай также далек от совершенства, от того горностая, который изобразил на своей картине Леонардо, как и все современное искусство от зрелого Реннисанса…
Однако Коллинз явно не понял хода мыслей своего собеседника.
– Ну как это что?.. Вы ведь сказали, что ваша заветная мечта – иметь «Даму с горностаем»… Даму и горностая. Ваша дама, очаровательная миссис Скарлетт Батлер, насколько могу судить, ничем не хуже, чем у Леонардо да Винчи… Остановка была за горностаем – вы и его получили…
И мистер Коллинз беззвучно засмеялся, очень довольный своей шуткой…
Делать было нечего – в сдержанных движениях поблагодарив хозяина за столь необычный подарок и, еще раз – за великолепный вечер, Ретт и Скарлетт, взявшись под руки, пошли в направлении своего дома…
Скарлетт, крепко держась за мужа, растерянно смотрела на сетчатую клетку, которую муж нес в руке.
– Не представляю, что мы с ним будем делать, – произнесла она.
Ретт беспечно махнул рукой.
– Будет жить у нас…
Скарлетт, обходя большую лужу, блестящую на влажной после вечернего июньского дождя мостовой, черной, как антрацит из вирджинских копей, на минуту выпустила руку своего мужа.
– Вот как?..
– А почему бы и нет?.. Ведь многие держат котов, сусликов… Некоторые любят барсуков, енотовидных собак и морских свинок. Есть чудаки, которым нравятся какие нибудь экзотические твари, вроде крокодилов или змей… Почему бы нам не завести горностая?.. Во всяком случае – благородно… Ничем не хуже кота и уж наверняка получше, чем какая нибудь морская свинка.
Скарлетт с сомнением посмотрела на клетку в правой руке Ретта.
– А какой от него толк?..
Ретт сдержанно заулыбался.
– А зачем?..
– В смысле?..
– Не понимаю, почему ты всегда и во всем постоянно ищешь какой то смысл?..
Скарлетт непонимающе посмотрела на него.
– Неужели непонятно?..
– Нет.
До дома, в котором они жили, оставалось на более нескольких сотен футов. Они подошли к газовому фонарю и почему то вместе остановились. Ретт, поставив на булыжную мостовую клетку с горностаем, посмотрел в глаза Скарлетт и улыбнулся.
– Так объясни же мне, почему в каждом поступке я должен видеть какой то смысл?..
Скарлетт откашлялась.
– Пойми, дорогой… Каждый поступок имеет свой смысл…
Ретт неожиданно перебил ее:
– Очень часто поступки не имеют никакого смысла… Это иногда касается и меня… и тебя, дорогая…
Скарлетт сделала вид, что не расслышала этой язвительной реплики.
Она продолжала все тем же тоном:
– Да, каждый человеческий поступок должен иметь какой то смысл… Во всяком случае – должен иметь. Точно также, как и каждая вещь… Каждый предмет должен иметь свое предназначение…
Ретт лишь улыбнулся в ответ.
– Ну, и что же?..
– Я никак не могу понять, какое предназначение у этого животного, которого нам навязал в подарок уважаемый мистер Коллинз, и которого, я просто уверена, ты не будешь знать, куда деть?..
Батлер посмотрел на горностая – от перемены места, от того, что сетчатую клетку вынесли на свежий воздух, тот свернулся калачиком, только две точки глаз зверька ярко блестели в фонарном свете – Ретту казалось, что он чего то испугался.
– Так какой же в нем смысл?.. Передернув плечами, Батлер произнес:
– А какой смысл, скажем… – Он внимательно осмотрел свой костюм; взгляд его упал на собственный цветастый галстук. – Какой смысл, скажем, в моем галстуке? Ответь мне…
Скарлетт пожала плечами.
– Ну, не знаю… Так принято – чтобы мужчины носили галстуки.
Ретт вновь улыбнулся.
– Если вдуматься как следует – то никакого. Это не одежда в общепринятом смысле, он не защищает ни от холода, ни от жары… Зачем же тогда носить его?..
Скарлетт пожала плечами.
– Не знаю… Так принято…
Она попыталась сказать еще что то, но теперь инициативу разговора уже перехватил Ретт…
– А какой смысл, скажем, в курении табака?.. Нет, если как следует вдуматься: люди берут в рот свернутые трубочкой листья какого то дрянного растения, предварительно его иссушив, поджигают его с одного конца и глотают дым… Какой в этом смысл?..
Произнеся этот вопрос, далеко нериторический, он внимательно посмотрел на Скарлетт.
Та произнесла после небольшой паузы:
– Ведь и ты, когда куришь, получаешь от этого удовольствие…
Ретт согласно кивнул.
– Правильно… Хорошее слово – удовольствие… Это ты очень хорошо подметила, Скарлетт… Слушай дальше, – он быстро посмотрел на горностая, сидящего за сеткой, – слушай дальше… Я собираю картины… Хороших мастеров, старой школы – ты ведь прекрасно знаешь всю мою коллекцию и, надеюсь, не будешь оспаривать мой вкус… Какой смысл в этом?..
Скарлетт, не задумываясь, ответила:
– Ты вкладываешь в произведения искусства деньги… Ты ведь сам это говорил.
Ретт с улыбкой согласился со своей женой и на этот раз.
– Да, так… Все верно. Но ведь я мог вкладывать деньги и в другие, столь же непреходящие ценности… Например – в акции «Дженерал Электрик», «Стандарт Ойл» или в Фордовскую автомобильную кампанию, в Транснациональную магистраль, в нефтяные скважины, в соболя, в дорогие спортивные или туристские автомобили, в брильянты, в редкие почтовые марки или старинные монеты, в земельные участки под нашим городом, в какой нибудь последний государственный заем, в федеральную программу реконструкции и развития нашего штата… да мало ли во что еще?!
Миссис Батлер не поняла мысли Ретта, но, тем не менее, согласилась:
– Ну да…
– Тогда почему же я выбрал именно произведения искусства?..
Скарлетт ответила честно:
– Не знаю…
Улыбнувшись жене – улыбка эта получилась тем более неожиданной, потому что тема разговора была очень серьезной, Ретт произнес:
– Ты ведь сама только что сказала мне это слово… ключевое, кстати…
Скарлетт по прежнему не понимала, куда это клонит ее муж.
– То есть?..
– Ну, только что… Когда я говорил о бессмысленности табакокурения…
– Удовольствие?..
Неожиданно Ретт воскликнул – очень громко, на всю улицу:
– Да, да, вот именно… Удовольствие!.. Ведь любой человек – не станем скрывать этого! – живет потому, что хочет получать удовольствия… Пока у него есть хоть какие то потребности, хоть какие то желания, он будет жить… Да да, Скарлетт, не надо быть ханжами, как этот несносный мистер Сойер, с которым ты сегодня в гостях так некстати поругалась…
Скарлетт кивнула.
– Сама не знаю, что это на меня такое нашло… Просто он мне сразу же чем то не понравился…
Ретт понимающе улыбнулся.
– Наверное – своим истерическим, припадочным патриотизмом?..
– Наверное…
– Не надо быть такими… Этот отставной генерал наверняка находит в своем патриотизме какое то удовольствие… Я понимаю его. Любой человек естественно создан для удовольствий… Ты ведь и сама прекрасно понимаешь это…
Да, по мнению Ретта, именно Скарлетт с ее ясным практичным умом должна была прекрасно понять, что же он имеет в виду…
Он продолжал:
– Да, именно так… Да, мне хорошо известно, что какая нибудь старинная гравюра какого нибудь Дюрера через пять… каких пять? Через два года будет стоить уже не триста долларов, которые я за нее заплатил, а вдвое, втрое больше… Но ведь акции той же Фордовской автомобильной кампании теперь растут в цене быстрее!..
Скарлетт несмело возразила мужу:
– Но ведь Хайленд Парк, где мистер Форд построил свои заводы, может… ну, допустим, сгореть… Или же сам мистер Форд разориться…
Ретт спокойно возразил ей:
– От подобных случайностей не застрахован в жизни никто… Наш дом может сгореть куда быстрее, чем заводы мистера Форда… А тогда разом сгорит и вся моя коллекция… Не правда ли?..
Скарлетт промолчала.
Теперь, в этом разговоре Ретт открывался ей с совершенно другой стороны… Да, она прекрасно изучила этого человека за долгие годы их совместной жизни, она знала, что Ретт – до мозга костей практичный реалист, прожженный прагматик во всем, что касается реальной жизни… что он куда более умнее ее, Скарлетт – и теперь она все больше и больше убеждалась в своих мыслях…
Но такой поворот событий, рассуждения Ретта о том, что жизнь создана лишь для удовольствий…
Это пугало ее.
«Как, – пронеслось в голове Скарлетт, – как, неужели… неужели я тоже создана для того, чтобы доставлять кому нибудь удовольствия?.. Ему, Ретту?.. Точно также, как когда то я считала, что Эшли пришел в этот мир, чтобы дать радость мне… Радость, удовольствия… Слова близкие, а звучат так по разному… Впрочем, какая разница?.. Ведь если Ретт одним только своим существованием доставляет мне радость… Значит, в том числе – и удовольствие… Не все ли равно, как это называется?..»
Ретт с улыбкой явного превосходства глядел на размышляющую жену.
– Ну, дорогая, что ты скажешь?.. – спросил он, переставляя клетку с горностаем.
Скарлетт пожала плечами.
– Даже и не знаю…
– То есть…
Тяжело вздохнув, она промолвила:
– Наверное, ты и прав… – сделав небольшую паузу, она почему то, совершенно вопреки своим мыслям, добавила:
– Как всегда… Только…
Ретт насторожился.
– Что – только?..
Метнув осторожный взгляд в сторону клетки со зверьком, она недоуменно спросила:
– Никак не пойму…
– То есть…
– Не пойму, какое отношение все это имеет к горностаю…
Вновь улыбнувшись, мистер Батлер подошел к клетке и опустился на корточки.
– Самое прямое…
Скарлетт подсела к нему.
– Не пойму…
– Думаю, что этот зверек тоже доставит нам с тобой немало приятных минут…
Улыбнувшись, миссис Батлер спросила – почему то со скрытой издевкой:
– Точно также, как мистеру Коллинзу доставляют удовольствие его птички?..
– Зря ты так иронизируешь, – серьезно ответил Ретт. – Я ведь уже говорил тебе, что птицы и звери – не самое худшее увлечение, какое человек нашего возраста может подыскать…
Скарлетт задумчиво покачала головой и ничего не ответила.
Ретт, резко поднявшись, произнес:
– Знаешь, старость – очень странная вещь… Человек во цвете лет, ему кажется, что у него если и не все еще впереди то, во всяком случае – многое… Когда то, очень давно, еще до той Гражданской войны, я знавал одного человека – некоего мистера Сысьера… Он торговал хлопком и весьма преуспел в этом занятии… У него был отличный, даже не отличный, а просто шикарный дом в Хьюстоне… Он был выдающимся торговцем хлопком – если таким можно было стать в то время у нас, на Юге… И вот, когда он скопил порядочный капитал, он вышел, что называется, на покой… К тому времени мистер Сысьер был уже достаточно пожилой человек – ему было что то около семидесяти… И что же ты думаешь?..
Скарлетт, которой в тот момент совершенно не была интересна судьба какого то там мистера Сысьера, тем не менее спросила:
– И что же?..
Ретт воодушевленно продолжал:
– Он очень быстро покатился, что называется, с горы… За какое то очень короткое время он просто напросто спился… Да, я как теперь помню: этот несчастный старик весь день проводил в салуне, весь день, с раннего утра до позднего вечера налегал на виски… И в очень короткое время он умудрился пропить все, что у него только было – дом, всех своих чернокожих слуг, хорошую табачную плантацию… Просто уму непостижимо, как это у него получилось!..
Скарлетт задумчиво спросила:
– К чему это ты мне рассказываешь?..
– А все к тому, – голос Ретта прозвучал неожиданно нравоучительно, – что этот человек неожиданно почувствовал себя стариком и не мог найти нужной отдушины… То есть, он нашел ее в другом – в виски…
– Ну, и что же?..
Ретт покачал головой.
– Мы ведь старики с тобой, Скарлетт, давай называть вещи своими именами…
Миссис Батлер вздохнула.
– Увы…
– И что же нам теперь остается?.. Сидеть у камина, перечитывать старые письма, которые мы, когда были молодыми и счастливыми, писали друг другу… И с улыбкой смотреть на этого зверька…
Скарлетт хотела было спросить: «А теперь что – мы уже немолоды… и потому несчастливы?..», но почему то промолчала…
– Ты уверен, что он будет приносить нам радость?.. – спросила Скарлетт.
Ретт, взяв клетку, направился в сторону дома – Скарлетт последовала за ним.
– Надеюсь, – после продолжительной паузы, уже у самых ворот дома ответил Ретт.
«Может быть, он и прав, – думала Скарлетт, глядя, как ее муж возится с ключами. – Действительно, как ни храбрись, а мы уже не так молоды… Да, может быть, он и прав… Скорее всего…»
Когда Ретт наконец то справился с дверным замком, он, обернувшись к жене, произнес:
– Кстати, о чисто практической стороне дела…
– О чем это ты?.. – спросила Скарлетт, заходя в прихожую и зажигая свет.
– А все о том же…
– То есть?..
– О горностае…
– Ты считаешь, что от него может быть какая то польза кроме той, какую он принесет нам своим присутствием?.. – спросила Скарлетт, снимая плащ.
– Несомненно… Ты ведь практик и рационалист, поэтому я должен сказать тебе, что горностаи могут с успехом охотиться на мелких грызунов… На крыс и мышей, например…
Скарлетт быстро возразила:
– Но у нас в доме, слава Богу, нет ни того, ни другого…
Ретт сдержанно улыбнулся и, поставив сетчатую клетку на пол, произнес:
– Это я так, на всякий случай… Если вдруг они заведутся…
Скарлетт, бросив косой взгляд на клетку со зверьком, с сомнением спросила:
– А ты уверен, что сумеешь как нибудь приручить этого зверька?..
– Не я, так ты…
Скарлетт совершенно искренне удивилась.
– Я?!
– Ну да…
– То есть… Почему ты думаешь, что у меня это получится лучше?..
– Я думаю, если это удалось сделать даме с картины великого Леонардо, то, наверняка, получится и у тебя… – Ответил Ретт. – Таким образом, мистер Коллинз оказался целиком и полностью прав: теперь у меня в доме действительно будет дама с горностаем…

* * *

Батлеры поели в гостях так плотно, что ужин в тот вечер был более чем легкий – гренки и какао…
Ужин прошел, как и обычно, в разговорах о прожитом дне – супруги детально обсуждали вечер в особняке мистера Коллинза, и сошлись во мнении, найдя его на редкость удачным…
После ужина они еще немного поговорили и разошлись – каждый по своей комнате.
На столе миссис Батлер лежало письмо от Уилда, из Тары – видимо, его передал кто то из слуг…
Скарлетт, взяв письмо и нож для разрезки бумаги, хотела было уже вскрыть его, но в последний момент отложила корреспонденцию из столь дорогого ее сердцу места…
Она была взволнована и немного обеспокоена непонятными рассуждениями Ретта, к тому же после танцев чувствовала себя немного уставшей…
Читать письмо в таком состоянии не хотелось…
Ретт, зайдя в комнату к Скарлетт, ласково произнес:
– Спокойной ночи…
Та, накрыв письмо газетой, пришедшей вместе с ним, улыбнулась.
– И тебе того же, мой дорогой…
И Скарлетт, утомленная впечатлениями минувшего дня, сразу же погрузилась в глубокий сон…

Ей снилось, что она опять та самая Скарлетт, та самая гордая и горячая южанка, которой когда то все так восхищались…
Уже не ночь, но еще не утро…
Она, восемнадцатилетняя девочка, в тоненьком платье из светло зеленого муслина, бредет по каким то иссушенным солнцем холмам…
Откуда то снизу, с извилистой, петляющей между холмами дороги до ее слуха внезапно доносится резкий скрип несмазанных колес, цоканье копыт и далекое ржание множества лошадей…
Скарлетт знает наверняка: там – Ретт… Капитан Батлер.
Она хочет спуститься туда, вниз, но колючие кусты терновника не дают ей этого прохода… Она пытается найти дорогу туда, вниз, к своему любимому, но удаляется все дальше и дальше…
Боже, что же делать?..
А ржание и цоканье копыт все дальше и дальше, и она вдруг понимает, что если не найдет дороги, то никогда больше не увидит своего любимого…
Боже, помоги мне!..
Скарлетт, зажмурившись, бросается в самую чащу, в самые заросли – колючки больно ранят ее тело…
Но все безрезультатно. Дороги туда, к подножью холма нигде нет. Но ведь она должна быть!.. Скарлетт узнает эти холмы – еще недавно она гуляла тут с Реттом… А там, внизу, они когда то прогуливались верхом на лошадях. Как красив и благороден был в тот момент ее любимый!.. Как она любовалась им!..
Но где он?..
Да, да, конечно же, он там, внизу… Надо только найти дорогу…
– Ретт!.. – пытается крикнуть она, но из горла выходит только какой то сдавленный стон. – Ретт!.. Любимый!..
Никакого ответа…
Холодная испарина покрывает лоб девушки…
– Ретт, любимый, помоги мне!.. Неужели я больше никогда не увижу тебя?..
Но цоканье копыт, скрип колес и лошадиное ржание все дальше и дальше…
– Ретт!..
Кто то больно царапает, кусает ее за ноги… Скарлетт опускается на корточки и видит, что какой то зверек впился ей в ногу своими острыми, как ножи, зубами…
Горностай!..
Да, тот самый, неожиданный подарок мистера Коллинза… Причем же тут сэр Джонатан – ведь она познакомилась с ним недавно, вчера… Или… Может быть, она давно была знакома с ним, с этим полковником армии генерала Шермана, но просто забыла?..
Нет, этого просто не может быть!
Но горностай…
В самом деле – откуда ему тут взяться?.. Ведь в ее родной Джорджии – а она теперь наверняка там, на своей родине, – горностаи никогда не водились…
Может быть, его просто подкинули, чтобы она не увиделась с Реттом?..
Может быть, это сделал полковник Коллинз из враждебной армии янки?..
Но для чего?..
Ясно, для чего – чтобы навсегда разлучить ее с Реттом… На этот раз – окончательно. О, Боже, как больно…
– Ретт, где же ты, ну сделай что нибудь… Он не пускает меня к тебе, мой любимый…
Но конское ржание все дальше и дальше, все дальше скрип колес и цоканье копыт…
– Ретт!..
Боже, как больно… Этот горностай… Откуда он тут взялся?.. Что же делать?.. Почему никто не приходит ко мне на помощь?..
– Ретт!..
Неожиданно Скарлетт слышит за своей спиной горячее дыхание… Она оборачивается… Хвала Всевышнему!
Это Ретт… Он услышал ее, он бросил свой конный отряд, чтобы спасти свою возлюбленную… Боже, как я тебе теперь благодарна!.. Но… Но что это?..
Ретт с непроницаемым лицом приближается к ней… О, как ей больно!.. Она пытается сбросить горностая со своей ноги, но тот вцепился в нее мертвой хваткой… А Батлер… Он все ближе и ближе…
– Ретт, любимый… Спаси меня от этого зверя!.. Мне не от кого больше ждать помощи!..
Вот он подходит к Скарлетт – та не в состоянии вымолвить ни слова… Наклоняется… Берет горностая… Ласкает его, словно кошку…
– Ретт!..
Капитан Батлер, будто не слышит ее… Он, ни слова не говоря, хочет уйти…
Скарлетт не верит своим глазам… Как?..
Неужели он оставит ее тут, одну, погибать в этих непроходимых зарослях терновника?..
– Ретт!..
Но тот словно не слышит и не видит ее… Да, он уходит… Боже, что же делать?.. Он бросает меня!.. Что же мне делать?!. Наверное, он просто не заметил, что я тут… Наверное…
– Ретт!..
Батлер, ни слова не говоря, удаляется все дальше и дальше…
Скарлетт, набрав в легкие как можно больше воздуха, кричит изо всех сил:
– Ретт!.. Не оставляй меня!.. Ты слышишь?.. Ретт!.. Ретт!!. Ретт!!!
Но капитан Батлер уже исчез… Вокруг непроходимые заросли… Скарлетт знает – она погибнет тут… Одной ей никогда не выбраться…
– Ретт!!!

Она пришла в себя только после того, как Ретт, приподняв ее голову, дает стакан холодной воды…
«Боже, – подумала Скарлетт, – как, все таки, хорошо, что это всего только сон… Ретт… Да, он тут, он рядом со мной… Он никогда не оставит меня в этих зарослях… Нет, он не такой, как в этом страшном сне – он любит меня, я вижу это…»
Дождавшись, пока Скарлетт успокоится, Ретт Батлер участливо спрашивает:
– Что то случилось?..
Скарлетт благодарно посмотрела на него и слабым движением отвела его руку со стаканом.
– Да, дорогой…
– Что?..
Скарлетт, окончательно придя в себя, ответила:
– Мне приснилось такое… такое…
Ретт, поставив стакан на тумбочку, с мягкой улыбкой спросил:
– Что же?..
Слезы потекли по щекам Скарлетт… Она не могла, не могла сказать ему этого…
Ретт встревоженно произнес:
– Дорогая… Дорогая, не надо волноваться… Все хорошо… успокойся.
Вытерев слезы рукавом ночной рубашки, Скарлетт всхлипнула.
– Ретт…
Батлер не на шутку обеспокоился.
– Что с тобой?..
Слезы буквально душили Скарлетт.
– Мне приснилось…
– Скажи – тебе плохо?.. Может быть, вызвать врача?.. Скарлетт, скажи мне…
Скарлетт попыталась улыбнуться, но улыбка получилась похожей скорее на мучительную гримасу.
– Нет… не надо врача… Ты мой врач, Ретт… Не надо…
– Скажи мне, что такое?..
Скарлетт уткнулась мокрым от слез лицом в его сильное плечо.
– Не надо врача…
– Ну что с тобой?.. Она вновь всхлипнула.
– Мне приснилось… Мне приснилось, что ты бросил меня…
– Оставь, Скарлетт… Какие глупости ты говоришь… Слушать стыдно, – попытался улыбнуться Ретт. – Как ты могла подумать…
– Ретт, скажи честно…
– Да…
– Ты… Ты ведь никогда не бросишь меня?.. Не бросишь, Ретт?..
Ретт нежно поцеловал ее в щеку.
– Ну что ты, что ты…
– Не бросишь?..
– Ну конечно же, нет… А почему ты об этом спрашиваешь?..
– Мне приснилось…
– Не надо снить такое, Скарлетт… Ты ведь знаешь, как я люблю тебя…
Скарлетт благодарно посмотрела на своего мужа и спросила:
– Правда?..
Ретт кивнул.
– Ну да… Ты ведь сама об этом знаешь…
– А ты никогда не оставил бы меня в темном лесу?.. – Спросила Скарлетт.
– Ну что ты…
– Мне приснилось…
– Я же говорю – тебе приснился кошмар… Отдыхай, дорогая..
Ретт уже поднялся с кровати, чтобы уйти, но Скарлетт задержала его.
– Не уходи… Побудь со мной…
Батлер охотно согласился.
– Хорошо… Как ты только захочешь, моя любимая… Как ты захочешь…
Скарлетт впервые улыбнулась.
– Как ты сказал?..
– Как ты захочешь…
– А до этого?..
– Я сказал – любимая…
– О, повтори еще раз… Повтори, очень прошу тебя, Ретт, повтори еще раз… это слово!..
– Могу повторить хоть сто раз: любимая, любимая, любимая…
– О, какое счастье… Ретт, если можешь – прости меня за все, что я сделала тебе нехорошего… В своей жизни ты видел от меня больше печалей, нежели радостей… Ретт, мне так стыдно…
Ретт нежно погладил ее седеющие волосы.
– Что ты… Не думай об этом. Все будет хорошо… Мы ведь вместе с тобой, мы счастливы вдвоем…
– Да… Я действительно счастлива с тобой – как поздно я осознала это!.. О, мой любимый!.. Ретт, ты даже не представляешь, что ты для меня значишь!..
Ретт осторожно вытер своим платком ее мокрые от слез щеки.
– Я тоже счастлив с тобой… Да, у нас все с тобой будет хорошо… У нас и так с тобой все хорошо…
– Да, да… Говори мне еще что нибудь…
Ретт с улыбкой продолжал:
– Да, конечно, конечно… У нас с тобой семья, дети… Мы понимаем друг друга с полуслова… Счастливая старость… Чего же еще можно желать?
– Ретт, я так благодарна тебе… У меня просто нет слов передать, как я тебя люблю!..
Батлер посмотрел на свою жену немного удивленно и спросил:
– Благодарна?..
Она счастливо улыбалась.
– Да…
– Я не ослышался?.. Ты благодарна мне?.. Скарлетт, за что?..
– За то, что ты теперь рядом со мной… Ретт, я так люблю тебя… Да, только теперь, с возрастом, я начинаю понимать, что такое настоящая любовь…
Ретт едва заметно улыбнулся.
– Скарлетт, ты не одинока в этом чувстве – и я люблю тебя…
Она незаметно смахнула со щеки слезинку – но на этот раз она плакала от радости…
Убедившись, что с женой все нормально, Ретт осторожно поднялся с ее кровати и неспешным шагом отправился к двери.
– Спокойной ночи… Думаю, что на этот раз ты крепко заснешь…
– Да, мой Ретт…
Неожиданно Скарлетт, вспомнив свой недавний кошмар, спросила:
– А где же горностай?..
Ретт уже взялся за дверную ручку, когда она задала этот странный, как показалось, вопрос. От неожиданности он остановился.
– Горностай?..
– Да…
Ретт удивленно поднял брови.
А почему ты об этом спрашиваешь?.. Причем тут какой то горностай?..
Скарлетт замялась – она поняла, что этот совершенно неожиданный для ее любимого вопрос прозвучал в ее устах явно не к месту и не ко времени…
Слабо улыбнувшись, она как то очень неуверенно произнесла:
– Ну, ничего, это я просто так…
Ретт недоуменно пожал плечами – он ожидал от Скарлетт какого угодно вопроса, но только не этого…
– Я думаю, он теперь спит… Я поместил его в своем кабинете, поставил в клетку тарелочку с молоком и накрошил немного мяса…
Скарлетт, ласково и благодарно посмотрев на Ретта, произнесла:
– Спокойной ночи…
На этот раз Батлер не удержался от того, чтобы еще раз не подойти к жене и все с той же нежностью не поцеловать ее перед сном.
– И тебе того же…
«Как хорошо, что он рядом со мной», – подумала Скарлетт, засыпая…

0

4

ГЛАВА 4

Иногда Скарлетт и Ретт начинали ссориться по самым незначительным пустякам – потом, поостыв, глядя на случившееся с высоты своего жизненного опыта, они сами задавали себе один и тот же вопрос: «Неужели мы, такие взрослые, почтенные люди, могли дать себе взорваться из за самых незначительных вещей?.. Ведь недомолвки, эти неосторожно сказанные фразы – не причина для ссор, это всего навсего повод…»
И Скарлетт, и Ретт все время корили себя за свою невыдержанность.
Но эти ссоры случались все чаще и чаще – иногда им казалось, что они находят в ругани, во всех этих нелепых обидах и взаимных упреках какую то непонятную потребность – скандалы входили в их плоть и кровь, в их повседневное существование, они становились такой же насущной, каждодневной необходимостью, как желание поесть, поспать, посидеть у камина…
Скандалы, бурные и драматичные, обычно заканчивались трогательными сценами примирения, они просили прощения друг у друга, каждый говорил, что виноват именно он…
Тем не менее примирения, как правило, были до обидного непродолжительными – в лучшем случае на какую то неделю: очередные взрывы эмоций происходили непредсказуемо, спонтанно, совершенно внезапно – ни Скарлетт, ни Ретт не могли предугадать, когда это произойдет…
Да, они по прежнему любили друг друга, также, как и много лет назад; да они прекрасно понимали, что не проживут без друг друга и дня…
Оба прекрасно понимали это, но ничего не могли с собой поделать…
И Скарлетт, и Ретт все время задавали себе один и тот же вопрос: «Сколько же все это будет продолжаться?..», и ответ был один: «Пока нас не разлучит смерть…»

* * *

Так случилось и в то памятное для Скарлетт утро, следующее после посещения гостеприимного дома мистера Джонатана Коллинза…
Вопреки своему обыкновению, Скарлетт проснулась довольно поздно – где то в половине десятого (обычно она поднималась очень рано, еще раньше прислуги, где то часов в семь…).
Однако Ретт не будил ее, щадил, помня, что ночью приснившийся кошмар вымотал Скарлетт, и теперь ей необходимо отдохнуть…
За завтраком ни Ретт, ни Скарлетт ни словом не обмолвились ни о том страшном сне, ни о его возможных причинах – хотя для Скарлетт причины того страшного видения были совершенно очевидны. Ее муж не акцентировал внимания на ее вчерашнем состоянии – он всегда отличался глубиной такта… Он прекрасно знал, что всякое, пусть даже невольное напоминание женщине о ее внезапной слабости чаще всего неприятно… Скарлетт чувствовала тактичность мужа, и глаза ее благодарно блестели…
Беседовали о разных пустяках, преимущественно – о впечатлениях вчерашнего вечера, проведенного в гостях у мистера Коллинза…
Скарлетт, сосредоточенно наливая себе и мужу из большого серебряного кофейника горячий кофе, почему то спросила:
– Дорогой, как ты думаешь – этот отставной полковник, мистер Коллинз, наш сосед – действительно порядочный человек?..
Ретт поправил белоснежную салфетку у себя на шее и ответил вопросом на вопрос:
– А почему ты меня об этом спрашиваешь?.. У тебя есть особые причины сомневаться в его порядочности и добросердечии?..
Скарлетт немного стушевалась, замялась – но только на минуту.
– Понимаешь, – начала она, – когда он вчера начал говорить о своих пернатых, я заметила у него какой то странный блеск в глазах… Не то, чтобы он не понравился мне… Даже не знаю, как тебе и сказать… Он так увлеченно рассказывал о своих птицах…
Однако Ретт только передернул плечами.
– Ну, и что с того?.. Тебе, дорогая, не понравилось это обстоятельство?.. Мне, например, эта увлеченность мистера Джонатана Коллинза, не скрою – весьма симпатична… Тем более, что в наш меркантильный век так мало людей, увлеченных не деньгами, векселями и какими то финансовыми проектами, а прекрасным… Певчие птицы, – воскликнул Ретт несколько патетично, – что может быть милее их?..
Скарлетт поставила кофейник и, медленно покачав головой, сказала:
Нет… Ты немного неправильно понял меня… Я имела в виду несколько иное…
Что же ты имела в виду?.. – спросил Ретт немного безразлично, сочно хрустя поджаристой гренкой. – Потрудись объясниться…
Скарлетт, поразмыслив некоторое время, ответила своему мужу:
Не то, чтобы не понравилось, просто он рассказывал обо всех этих своих птицах как то… – Она сделала небольшую паузу, подыскивая нужное, наиболее удачное выражение. – Как то фанатично…
– Фанатично?..
– Да…
Мистер Батлер пожал плечами.
– А что же тут плохого?..
Понимаешь, этот мистер Коллинз… Он какой то странный…
Ретт в ответ заметил:
– Что значит странный не такой, как все остальные?..
Скарлетт кивнула.
– Наверное… Впрочем, я не совсем уверена. Батлер едва заметно улыбнулся.
– Если тебе непонятны те или иные поступки человека – это вовсе не значит, что он ненормальный. Знаешь, в Атланте многие считали ненормальным меня – если помнишь…
Скарлетт склонила голову.
Да, конечно… Но тебя считали ненормальным совершенно по другой причине… Ты же не разводил птиц, как Джонатан…
– Нет, насчет Джонатана ты зря так… Мистер Коллинз, на мой взгляд – настоящий джентльмен и прекрасный человек… И у нас вчера была прекрасная возможность убедиться в этом – не так ли?..
Скарлетт, вспомнив, как ловко разрядил хозяин вечера напряженность, возникшую после ее совершенно ненужного спора с отставным бригадным генералом, подумав, согласилась с мужем:
– Да… Он действительно очень порядочный человек и джентльмен. Он напоминает мне старых плантаторов нашей Джорджии – тип людей, которых почти уже не осталось на свете…
– А что касается его птиц – то он просто очень сильно увлечен ими… Разве это плохо, дорогая?
Скарлетт поджала губы.
– Это уже не увлечение…
Ретт, заметив это, слегка, одними только уголками губ, улыбнулся.
– А что же тогда?..
Передернув плечами, она произнесла:
– Скорее – самый настоящий фанатизм…
– Ну, и что же?..
Скарлетт лишь вздохнула:
– Я всегда боялась фанатиков. Хотя… – Она, будто бы вспомнив что то, на секунду запнулась. – Когда мы с тобой были молоды, мы все время повторяли одно и то же: «Король Хлопок, благословленный Юг, будь прокляты янки, один конфедерат стоит дюжины солдат генерала Шермана…» Это тоже был своего рода фанатизм… За который мы так жестоко и поплатились в той никому ненужной войне, – резюмировала миссис Батлер.
– Вот именно.
– Если бы мы были менее самонадейны и рассуждали более здраво, мы бы, возможно, не проиграли ту войну…
Ретт небрежно махнул рукой.
– Боюсь, что и это бы не помогло… Мы бы все равно ее проиграли…
– Возможно, – согласилась Скарлетт, – но если бы и проиграли – то, во всяком случае, не так бездарно, не так позорно…
– Хотя, – согласно кивнул Ретт, – хотя, когда я говорил тебе то же самое, ты смеялась надо мной… Ты обвиняла меня во всех возможных грехах, даже в полнейшем отсутствии патриотизма… А я был прав… Вот видишь, дорогая…
– Да, фанатизм…
– Но с мистером Коллинзом, – Ретт вернулся к первоначальной теме разговора, – с Джонатаном совершенно иной случай…
– Нет, он все таки фанатик…
Однако Ретт с легкой улыбкой возразил:
– Дорогая, ты просто не различаешь фанатизм и здоровую увлеченность…
Скарлетт передернула плечами.
– А какая разница?..
– Ну, не говори, разница есть… и притом – довольно существенная.

* * *

Когда утренний чай был допит, Скарлетт с какой то странной, как, во всяком случае, показалось Ретту, улыбкой, произнесла:
– Надеюсь, дорогой, что ты никогда не станешь таким же, как ты только что выразился, увлеченным, как наш сосед Джонатан…
Ретт вопросительно посмотрел на Скарлетт и спросил ее:
– Это ты о чем?..
Он, поднявшись из за стола, согласно кивнул головой и произнес:
– Надеюсь, что мы оба не станем такими… Так ведь, дорогая?..
Скарлетт на минуту задумалась.
– Хотя…
Выжидательно посмотрев на свою жену, мистер Батлер поинтересовался:
– Что – «пока»?..
– Смотря в чем…
Вытерев тонкие волевые губы белоснежной свеженакрахмаленной салфеткой, которая при этом издала легкий, едва различимый хруст, Ретт очень серьезно поинтересовался:
– Ты хочешь сказать, что есть вещи, в которых фанатизм допустим?..
Скарлетт едва заметно для Ретта улыбнулась, вспомнив свою вчерашнюю перепалку с отставным генералом от инфантерии Дейлом Ганнибаллом Сойером.
– Думаю, что так… – произнесла она. – Мы бываем свидетелями подобного куда чаще, чем того хотелось бы… А иногда, – подумав, веско добавила она, – иногда случается и наоборот: не видим подобное там, где фанатизм попросту необходим…
После этой пространной фразы Скарлетт неожиданно замолчала.
– Например… – Ретт помедлил минутку, а затем, словно прочитав ее мысли, сказал: – Припадочный казенный патриотизм? Вроде такого, который мы вчера имели неудовольствие наблюдать у одного из гостей уважаемого мистера Коллинза?.. Этого несносного отставного генерала от инфантерии?..
«И все таки, – подумала Скарлетт, – и все таки, когда с человеком так долго живешь… Просто невозможно не научиться читать мысли друг друга… Интересно, а Ретт всегда такой?.. Если он действительно обладает таким даром, почему же он не всегда бывает со мной таким… как вчера вечером?..»
– Нет, что касается этого грязного янки, – Скарлетт, вспомнив жаргонное название северян времен противостояния Севера и Юга, почему то не совсем кстати ввернула его в беседу, – нет, я не об этом… Теперь я имела в виду совершенно другое…
Ретт, как и минуту назад, словно вновь опережая дальнейший ход мыслей своей собеседницы, несколько иронически усмехнулся.
– Что же тогда, дорогая… Нет, ты серьезно считаешь, что есть вещи, в которых фанатизм допустим?.. Скарлетт, ты ли это?.. Признаться честно, ты меня удивляешь… Притом – сильно удивляешь…
Скарлетт нахмурилась – и почему это он ухмыляется?.. И взгляд у него какой то не такой…
Нет, это не тот Ретт, это какой то совершенно иной человек…
– Что же ты хотела сказать, дорогая?.. – Повторил он свой предыдущий вопрос.
– Да, есть вещи, которые фанатизм только облагораживает, – задумчиво сказала Скарлетт. – Например – любовь…
– Какая любовь?.. К родине, к родительскому очагу, к своим старикам, к детям, наконец, – принялся перечислять Ретт.
Скарлетт отрицательно покачала головой.
– Я говорю о любви между мужчиной и женщиной, между женщиной и мужчиной… Ты понимаешь, что именно я имею в виду?.. – Спросила она и тут же подумала: «И зачем я ему обо всем этом говорю – он ведь и без того прекрасно понимает, что именно я теперь имею в виду… Он ведь почти читает мои мысли…».
Скарлетт немного помолчала, а потом вновь добавила: – Я говорю о любви между мужчиной и женщиной…
Произнеся это утверждение, она почему то так внезапно вспомнила вчерашние слова Ретта, когда они долго беседовали под ночным фонарем на полпути от особняка Коллинза к их дому…
«Каждый человек стремится получить от жизни удовольствия… Он живет для этого… Разве это непонятно?..»
Тогда слова мужа хотя и испугали ее, но она, уставшая от ярких впечатлений дня, не слишком то стремилась вникнуть в их сущность.
«Удовольствие… Удовольствие… Главное – удовольствие…»
Обычная утренняя беседа за семейным чаепитием начинала приобретать какой то нервозный, необычный оборот… И Ретт, и, тем более, Скарлетт, прекрасно поняли это.
«Еще не хватало, – раздраженно подумала миссис Батлер, – поругаться с ним сейчас… Ведь все у нас так хорошо… Может быть, я действительно очень сильно придираюсь к его словам?..»
Не так давно Ретт, во время одного из примирений, которому, как это в последнее время часто случалось, предшествовала бурная сцена с взаимными упреками, обидами и воспоминаниями сорокалетней давности, сказал ей: «Скарлетт, твоя беда в том, что ты слишком много внимания придаешь словам… Слова тебя просто дурачат…» Скарлетт тогда еще спросила: «А чему же я должна придавать внимание?..» Ретт ответил: «Поступкам и только поступкам. Надо быть проще, и не всегда стоит задумываться над тем, что значит то или иное слово… Иначе рискуешь превратиться в заплутавшую сороконожку из старой детской сказки, которую когда то в Таре рассказывала тебе Мамушка… Помнишь, Скарлетт, эта сороконожка долго размышляла, в каком направлении движется тридцать пятая нога, когда восьмая и двадцать первая ступают влево, вообще разучилась ходить… Так вот – иногда ты тоже бываешь такой вот сороконожкой».
«Я – заплутавшая сороконожка, – подумала Скарлетт, косясь на мужа, – что ж, Ретт, как всегда очень остроумен и образен в своих сравнениях… – И опять в ее сознании всплыл вчерашний разговор с Реттом под ночным фонарем: Удовольствие… удовольствие…»
И, чтобы разрядить эту несколько нервозную обстановку, Ретт посчитал необходимым перевести беседу в более нейтральное русло.
– Да, ты знаешь, сегодня я впервые выпустил горностая из клетки, – сказал он совершенно неожиданно для своей жены.
Та удивленно подняла брови при чем тут какой то горностай?..
Ретт продолжал:
– Знаешь, в «Иллюстрированной жизни животных» и в энциклопедии Ларюсс, которые я сегодня просматривал, написано, что эти зверьки очень быстро приручаются и привыкают к людям за самое короткое время… Кроме того, – Ретт поднял вверх указательный палец, словно хотел, чтобы Скарлетт обратила внимание на что то невидимое взору, но, тем не менее, очень важное, – кроме того, как выяснилось, горностая можно приучить ловить мышей и крыс…
Она пожала плечами.
– Но у нас нет мышей и крыс… Надеюсь, их никогда и не будет…
Ретт улыбнулся.
– Я тоже надеюсь…
– Тогда к чему же ты говоришь мне об этом… – вспомнив недавний разговор, она добавила, – и притом – во второй раз…
Улыбка не сходила с лица Ретта.
– Это я все к тому, что даже и от такого, на твой взгляд, бесполезного зверька, может быть какая то польза… В том смысле – чисто практическая… Ты ведь практичный человек…
Скарлетт, будто бы и не понимая, о чем это теперь говорит ее муж (она была слишком занята своими мыслями, чтобы следить за ходом беседы, а свои вопросы задавала не потому, что действительно хотела получить на них ответы, а то ли механически, то ли из за элементарного приличия), спросила своего мужа с совершенно искренним недоумением:
– О чем это ты?..
Ретт, в свою очередь, посмотрел на нее очень удивленно и спросил:
– Как это о чем… О горностае… О том самом зверьке, которого так любезно подарил нам вчера вечером мистер Коллинз…
Скарлетт при этих словах скривилась, как от тупой зубной боли.
– А а а…
И тут, совершенно вопреки воле Скарлетт, перед ее глазами вновь живо и ярко предстали картины ее ночного кошмара.
Она невольно содрогнулась…
Горностай!.. Это злое, гадкое животное!.. Она изо всех сил рвется к Ретту, она так хочет найти дорогу таду, к едва различимой сверху извилистой ленте пыльного проселка, петляющего между зелеными холмами, где звучит лошадиное ржание и цоканье копыт, но это злобное животное своими острыми, как лезвия, зубками, держит ее за ногу, оно кусает ее до мяса…
А Ретт… Вместо того, чтобы освободить свою любимую, он берет этого зверька на руки и, нежно поглаживая его, куда то удаляется…
О Боже!..
Что за наваждение?!.
И Скарлетт гнала от себя эту навязчивую картину, мысленно благодаря Бога за то, что это всего только страшный сон.
Ретт, дождавшись, покуда жена закончит свои размышления, спросил:
– Я никак не могу понять, дорогая – почему это ты так невзлюбила этого зверька?..
Та удивленно подняла брови.
– Я?..
– Ну не я же…
– С чего это ты взял?..
Вопрос этот прозвучал с явным вызовом – тем более, что она действительно чувствовала в себе к этому странному подарку мистера Коллинза явную неприязнь.
«Это, наверное, из за того сна, – подумала она. – Впрочем, как знать: еще когда то, давным давно, в Таре, Мамушка говорила, что сны очень часто бывают вещими… Впрочем, и у меня самой было множество возможностей убедиться в этом – хотя бы тогда, когда я получила от Бо весть, что Эшли скончался… Он упорно снился мне каждую ночь подряд, причем – не тем пожилым человеком, которого я запомнила в последние годы, а молодым, как тогда, когда он был мобилизован в армию генерала Ли… Да, но там – Эшли, это ведь серьезно… Это же не какой то мелкий грызун… Боже, наверное, я действительно совсем состарилась – но почему я все время думаю о совершенно ненужных мне теперь вещах?.. При чем тут Эшли?.. И причем тут какой то горностай?..»
Ретт, склонив голову на бок, с улыбкой повторил свой вопрос:
– Чем тебе не нравится этот милый зверек?.. Это же не какая то там противная белая лабораторная крыса и не глупая морская свинка… Когда то, давным давно, – продолжал он, – его мехом оторачивали мантии королей и наследных принцев… Мастера Реннесанса изображали его на своих картинах рядом с прекраснейшими дамами своего времени. На редкость благородное животное. Я ведь тебе, кажется, еще вчера вечером говорил об этом…
Скарлетт прищурилась и ничего не ответила. Она только подумала: «Кажется, Ретт впадает в детство… Он так увлеченно рассказывает об этом горностае, точно также, как мистер Коллинз о своих птичках… Кажется, Ретт не рассказывал мне с таким увлечением ни разу ни о чем – даже о своем антиквариате и о своих картинах… Да, стареем, стареем…»
Скарлетт попыталась успокоить себя мыслью, что такое, совершенно невинное увлечение ее мужа – не самое скверное (она вновь вспомнила вчерашний разговор под фонарем и рассказ Ретта о каком то его знакомом, вышедшем на покой плантаторе, который, не зная, что ему делать, принялся пить и в конце то концов промотал все свое состояние, которое копил всю жизнь).
«Пусть делает все, что хочет, – подумала она. – Я ведь прекрасно знаю Ретта: он действительно человек увлекающийся… Только пусть не превращается в такого одержимого фанатика, как мистер Коллинз…»
Однако настроение ее уже было испорчено – наверняка потому, что напоминание о горностае воскресило в ее сознании картины давешнего ночного видения, такого страшного и беспросветного…
А Ретт, будто бы и не замечая, что на лицо жены легла какая то тень, продолжал рассказывать, все увлеченней и увлеченней:
– Знаешь, оказывается – на редкость деликатное животное… Вчера вечером я поставил в его клетку блюдечко с молоком, так он при мне не стал его пить. Я сегодня утром проснулся, посмотрел – а там ничего нет… – Ретт улыбнулся. – За ночь выпил…
«Он рассказывает о нем, как о маленьком ребенке, – вновь подумала Скарлетт. – «Де ли кат но е…» – Она мысленно передразнила это выражение мужа. – Он даже не был так увлечен, когда рассказывал друзьям и родственникам о Кэт, когда та была маленькой…»
Ретт продолжал свой рассказ – глаза, его при этом блестели:
– У него такие острые зубки!.. Боюсь, чтобы он ничего не погрыз в моем кабинете… Ну ничего, ничего – думаю, что я сумею выдрессировать его…
Скарлетт, не слушая своего мужа, смотрела в окно, на старую смоковницу. Молодые июньские листья уже наливались соком, становились темно зелеными, но само дерево было дряхлым – по старой, полумертвой коре расползались большие трещины, царапины, незаживаемые раны, нанесенные временем и людьми…
«Дереву небольно, – почему то подумала Скарлетт, – не то, что нам, людям…»
Ретт, внезапно замолчав, внимательно посмотрел на свою жену.
– Да ведь ты совсем не слушаешь меня!.. – воскликнул он с чувством. – Тебе что – совсем неинтересно то, что я говорю тебе?.. Почему ты меня все время так упорно игнорируешь?.. Скарлетт, если тебе мои рассказы скучны, то так и скажи…
Скарлетт принужденно улыбнулась – улыбка эта получилась какой то неестественной, мучительной, странной, похожей, скорее, на мучительную гримасу долго болевшего человека.
– Нет, нет, продолжай… Я слушаю тебя очень внимательно…
Ретт улыбнулся и нарочито серьезно спросил:
– Разрешаешь?..
В этом вопросе миссис Батлер послышалась плохо скрываемая ирония. Впрочем, она могла не удивляться – в ситуациях, подобной этой, Ретт очень часто становился в позу человека, который намного выше своей собеседницы, и все, что бы та не сказала ему в ответ, может быть удостоено лишь ироническому остраказму.
Она вздохнула.
– Только не надо иронизировать… Я на какую то минутку задумалась о своем… – Скарлетт виновато посмотрела на мужа. – Извини…
Ретт после этого извинения сделал мягкий жест рукой – ну конечно же!..
– Ничего, ничего… Кстати, а ты знаешь, как я назвал нашего зверька?..
Скарлетт устремила взор своих выцвевших зеленоватых глаз на мужа.
– Как?..
– Флинт…
Пожав плечами, она произнесла:
– Странное имя…
– Неужели ты не понимаешь, почему я назвал нашего горностая, – Ретт сделал ударение на слове «нашего», – именно так?..
Скарлетт передернула плечами.
– Нет…
– Подумай.
– Не знаю… Мне кажется, это очень странное имя для животного.
Ретт улыбнулся.
– Ничего, самый раз. Я никогда не понимал людей, которые называли домашних животных громкими историческими именами… Ты, наверное, помнишь, что мистер Макинтош, ваш сосед, этот шотландско ирландский полукровок, которого так люто ненавидел твой отец за то, что он категорически отказывался продавать ему свою маленькую хлопковую плантацию?..
Скарлетт кивнула.
– Как же – конечно помню!.. Он был настолько беден, что всякий раз бегал по соседям и выклянчивал хлопковых семян для весенних посевов, при этом – никогда не отдавал их…
Ретт продолжал:
– Так вот: этот мистер Макинтош то ли в шутку, то ли всерьез назвал своего самого лучшего, самого жирного хряка именем генерала Гранта… Глупо, Скарлетт!.. Жизнь переменчива – никогда не знаешь, чем могут закончиться подобные шуточки.
Да, мистер Макинтош сильно поплатился за свой необдуманный поступок, когда на Джорджию хлынули войска янки…
– А Флинт – самое то… Во всяком случае, это слово должно напоминать тебе Тару…
До Скарлетт наконец то дошло, почему ее муж решил назвать этого мелкого грызуна таким вот необычным образом – «Флинт».
– Это, наверное, в честь той небольшой илистой речки, которая протекала неподалеку от Тары?.. – спросила она и пытливо посмотрела на Ретта. – Той речки, откуда все мы когда то брали воду?..
Тот согласно кивнул.
– Именно так.
«Боже, неужели я действительно могла забыть, как называлась та речка в имении моего отца?.. – ужаснулась Скарлетт. – Наверное, я действительно старею, коль так скоро забываю подобные вещи, близкие и родные… Да, Ретт наверняка прав».
Скарлетт, скорее от обиды на саму себя, чем по каким то иным причинам, иронично тонко, подстать Ретту, улыбнулась и заметила:
– Думаю, что географические названия, пусть даже такие родные и близкие моему сердцу – также не самые лучшие варианты кличек для зверьков, дорогой…
– Ничего, ничего…
Улыбнувшись на прощание еще раз, Ретт неторопливо вышел из кабинета…
– Ты куда?.. – окликнула его Скарлетт.
Ретт мягко улыбнулся.
– Посмотрю, чем занимается мой милый горностай…
«Он совсем сошел с ума, – решила Скарлетт, когда дверь за Реттом закрылась. – Нет, я просто не узнаю его… Какой горностай?.. Ведь сегодня с самого утра он должен был сидеть в конторе в Окленде… Он ведь сам мне говорил вчера об этом…»

* * *

После завтрака Скарлетт прошла в свою комнату и тут же вспомнила о письме из родной Джорджии, полученном вчера от сына.
Послание ее первого сына лежало там же, под вечерним номером вчерашней газеты. Скарлетт, немного поразмыслив, нехотя взяв газету, бросила взгляд на первую страницу и мельком прочитала несколько заголовков, набранных жирным шрифтом: «Фордовская автомобильная кампания готовит выпуск новой модели под названием «Форд т». Генри Форд утверждает, что автомобиль может быть любого цвета, но при условии, что этот цвет – черный», «Концерт несравненного Тосканини», «Детектив Гарри Уолчик по кличке «Удод» застрелил налетчика Томми Баггса по кличке «Маленький Том». «Гангстер Тимоти Ромеро по кличке «Ангел» застрелил сержанта полиции Джона Харпера».
Скарлетт поморщилась и развернула газету – эти ежедневные вести из жизни большого города никогда не привлекали ее внимания… Она всегда была слишком далека от этого…
На последней полосе этой вечерней газеты печатался какой то роман «с продолжением» – теперь на них была большая мода.
Это были классические любовные истории, в которых неизменно фигурировали богатые, красивые, счастливые и во всех отношениях преуспевающие люди, – во всяком случае, они обязательно становились таковыми к концу повествования, что было так непохоже на настоящую жизнь и, во всяком случае, отлично объясняло, почему некрасивые, бедные, одинокие и неудачливые люди платили за подобные издания свои последние гроши.
Так считали и Скарлетт, и, конечно же, Ретт, которые относились к подобного рода литературе с нескрываемым пренебрежением…
В подобных романах «с продолжением» бедные девушки, которые усердно изучали стенографию, машинопись и делопроизводство, поступали на работу в офис и действительно выходили замуж за хозяина или, на худой конец, за его сына, а не за владельца москательной лавки напротив их дома. Другие девушки, такие же бедные, но красивые и непременно с благородным сердцем, жившие в дешевых меблированных комнатах, венчались с владельцами золотых приисков где нибудь на Аляске или с мужчинами «с бриллиантовым сердцем», которые неизменно находили на своем участке жирные залежи нефти. Красивые юноши из благородных, но обедневших фамилий останавливали взбесившихся лошадей и таким образом знакомились с богатыми наследницами преуспевающих отцов или дядьев или с принцессами по крови, путешествующими инкогнито и, разумеется, на последней странице женились на них; на самый крайний случай такие молодые люди спасали жизнь какого нибудь фантастически богатого магната при землетрясении, нападении дорожных бандитов на почтовый диллижанс в Оклахоме или Монтане или ужасном кораблекрушении и таким образом приглашались к ним в дом…
Такие романы внушали мысли, что именно надо сделать, чтобы преуспеть в жизни, но большинство читателей или, скорее, читательниц, к несчастью, уже не были столь молоды и красивы, и потому, наверное, навсегда упустили свой единственный шанс преуспеть в жизни.
Оставалось лишь следить за тем, как это получилось у других и переживать за судьбы выдуманных героев, как за судьбы самых близких людей…
«Как мне все это надоело!..», – подумала Скарлетт, отложила ненужную ей газету и потянулась за письмом и ножом из слоновой кости для разрезки бумаг.
Из конверта выпал сложенный вчетверо листок ослепительно белой бристольской бумаги. Скарлетт быстро развернула его. На листке крупным почерком человека, руки которого привыкли не к изящной словесности, а к земледелию, было написано:

Дорогая мамочка!
Если я тебе и не писал так много времени, то только потому, чтобы ты к беспокойству о моих делах не прибавляла еще и тревогу о моем душевном состоянии. Ты ведь моя мать, ты слишком хорошо знаешь меня, чтобы я смог от тебя хоть что нибудь утаить.
У нас в Таре все хорошо. Белый дом на зеленом холме, который строил еще твой отец Джеральд, точно такой же, как и в те времена, когда ты его помнишь… Дело в том, что я давно уже решил строиться, взял в банке кредит, не слишком большой, однако, чтобы его хватило на все, что я задумал. А задумал я многое: я хочу, чтобы у меня был новый дом, хочу обзавестись современными хозяйственными постройками, хочу, чтобы моя ферма стала лучшей в нашем штате. Так, как денег у меня не слишком много, во всяком случае – не столько, чтобы я мог нанять несколько дюжин рабочих, то я вынужден очень многое делать своими собственными руками – носить кирпичи, белить, ставить двери и оконные рамы.
Но и за наш старый дом, дорогая мама, не волнуйся – новый я строю в другом месте, там, где когда то был выгон, а старый решил не разбирать, а сохранить, как память – зная, как он дорог твоему сердцу.
Иногда я спрашиваю – а ради чего, собственно, я все это затеял?.. Ведь моя ферма и без того приносит неплохой доход, и в нашем графстве, и, во всяком случае, в целом штате я не самый бедный человек… Честно говоря – и сам не знаю. Может быть, это потомственная, наследственная тяга к хозяйству, которая досталась мне от моего деда Джеральда?.. Наверняка, если бы он теперь был жив, он одобрил бы мои хозяйственные замыслы.
Как твои дела? Как ты себя чувствуешь? Знаешь, мама, я очень часто вспоминаю о тебе – делая то или иное на ферме, я все время задаю себе вопрос – а как бы отнеслась к этому моя мать, будь она здесь?..
Думаю, что ты одобрила бы все мои начинания.
Привет Ретту Батлеру.

С самыми наилучшими пожеланиями и сыновьей любовью, целую тебя крепко – твой сын.
26 мая 19.. года,
поместье Тара,
штат Джорджия

Она перечитала это письмо, беззвучно шевеля губами, наверное, раз десять – особенно те места, где ее сын писал о том, как отнеслась бы она, Скарлетт, к тому, чем он теперь занимается…
– Ну конечно же, замечательно, – прошептала она, – как я еще могу на это посмотреть?.. Какой все таки у меня хороший сын…
Настроение ее сразу же поднялось. Скарлетт с нежностью смотрела на письмо, лежащее перед ней…
Подумать только – ведь еще недавно, какую то неделю назад, этот листок бумаги находился в Таре… И ее старший сын наверняка писал его за тем самым старинным столом, за которым в свое время ее отец так любил играть в покер с соседями плантаторами.
Ее поместье…
Ведь у нее когда то было свое поместье!.. А теперь…
Да, Ретт, конечно же, как всегда прав – жизнь очень переменчива.
Скарлетт закрыла глаза – воспоминания об ушедшей молодости нахлынули на нее с новой силой…

Вот она едет в бричке в сопровождении близнецов – Стюарта и Брента. Они небрежно развалились сзади, вытянув скошенные в лодыжках, длинные, в сапогах до колена, мускулистые ноги первоклассных наездников – наверняка лучших во всем штате. Высокие, крепко сбитые, с узкими, подпоясанными широкими кожаными ремнями талиями, стройней тростников, что растут у илистой речки, в своих темно коричневых легких куртках, они совершенно неотличимы друг от друга, как две коробочки хлопка…
На светло зеленом фоне молодой еще листвы белоснежные кроны цветущих величественных деревьев мерцают в косых лучах заходящего солнца. Лошади ее спутников, очень крупные, каких немного тут, в Джорджии, золотисто гнедого цвета – точно такого же, как и шевелюры Стюарта и Брента.
Они приезжают в Тару – на пороге их, как и всегда, встречает Мамушка…
Ей вспоминается весна в Джорджии – с частыми, очень теплыми дождями и взрывами беловато розовой пены цветущих персиковых и кизиловых деревьев, которые через неделю осыплют болотистые поймы рек своими нежными лепестками. Багряные закаты окрашивают красные пахотные борозды глины еще более темным багрянцем. Влажные, вывороченные лемехом пласты земли, алая хлопковая зернь посевов…
Их свежевыбеленный дом – тот самый, в котором она родилась и в котором теперь доживает ее сын – наверное, последние месяцы или недели, пока не переселится в новый. Этот дом на холме кажется ей островком среди потревоженного океана вспаханной красноватой земли, волн пахоты, словно окаменевших в какой то момент… В момент прибоя…
О, эта девственно алая земля, кроваво красная после малейшего дождика, кирпично темная, пыльная в июльскую засуху… Край белых патриархальных особняков, красноватых пашен и неторопливых, мутно желтых рек, несущих свои воды в Атлантику…
Край резких контрастов – яркого, горячего солнца и глубоких темных теней…
Край красивых, благородных людей – как ее отец, как ее дядья…
Привольная жизнь плантатора Юга…
Где она теперь?..
Разве что в воспоминаниях каких нибудь беззубых стариков и старух. Да и тех уже, считай, почти не осталось…

* * *

Скарлетт вновь, точно так же, как и позавчера, не заметила, как задремала с письмом в руке. И вновь ее разбудило появление Ретта.
На этот раз мистер Батлер вошел, держа в руках горностая.
– Скарлетт, – улыбнулся Ретт, – у тебя в последнее время появилась очень скверная привычка…
Скарлетт очнулась и непонимающе посмотрела на вошедшего мужа.
– Ретт?..
Тот вновь заулыбался.
– Ну да…
Скарлетт была еще там – в родной Джорджии… Появление Ретта и его слова о каком то там горностае были ей неприятны…
А потом… Почему он тут, почему он не поехал в свою контору?..
– Ты не в конторе?..
Подсев на кушетку подле кресла, в котором разместилась Скарлетт, Ретт произнес:
– Знаешь что, мне это все уже надоело… Работать, работать… Сколько можно?..
Скарлетт удивленно посмотрела на своего мужа и спросила:
– Не узнаю тебя… Ты ведь и сам говорил мне, что работа для тебя только в радость…
Мистер Батлер поморщился.
– Ну да…
– А теперь ты вот утверждаешь, что она тебе надоела…
Вытянув ноги, Ретт нежно погладил горностая – тот боязливо съежился.
– Знаешь что, Скарлетт, – начал Ретт, – ведь и радость иногда надоедает…
Она недоуменно подняла глаза на мужа и поинтересовалась:
– Это ты о чем?..
– Я говорю, что иногда хочется просто так вот, тихо посидеть в своем доме, в кабинете, повозиться с этим маленьким зверьком…
– Значит, ты сегодня не был в Окленде?.. – уточнила Скарлетт.
Ретт покачал головой.
– Нет.
Скарлетт слегка удивилась.
– Чем же ты тогда занимался?.. Ведь уже почти полдень…
Указав взглядом на сидевшего у него на коленях уже присмиревшего пушистого зверька, Ретт с довольной улыбкой ответил:
– Им вот…
Скарлетт вновь с недоумением посмотрела на своего мужа.
– То есть…
– Я говорю – сегодняшний день я решил целиком и полностью посвятить нашему горностаю…
Передернув плечами, она произнесла:
– Не понимаю…
Ретт, продолжая все так же нежно поглаживать зверька, спросил:
– Чего же тут непонятного?..
Скарлетт откашлялась.
– Ты, взрослый и серьезный человек, вместо того, чтобы заниматься своими делами, свободное время посвящаешь какому то зверьку…
Но Ретт не дал договорить ей – он нетерпеливо перебил жену:
– Послушай… Ты иногда слишком многое себе позволяешь…
Скарлетт насторожилась.
– То есть?
– Не надо учить меня жить. Мы ведь, кажется, уже говорили как то с тобой на эту тему…
Прищурившись, Скарлетт бросила косой взгляд на горностая, который, поджав под себя хвост, сидел на коленях мужа.
– На какую?..
– Ну, о том, что человеку надо… Что надо мне, а что – не надо… Будь уверена: я прекрасно разберусь во всем этом и без твоей помощи…
«Ну вот: теперь он вновь начнет разговаривать со мной, как с маленькой девочкой, – раздраженно подумала Скарлетт. – И опять начнет мне втолковывать, что я неправа, что мне надо делать только то, что ему захочется… Что я должна знать свое место. Интересно, что он имеет в виду, когда говорит о каком то «моем месте»?..»
Было совершенно очевидно: назревал очередной скандал – томительный, изматывающий, неприятный…
Ничего другого не оставалось, как погасить этот назревший неприятный для обоих разговор в самом начале.
Пожав плечами, Скарлетт отложила письмо и, строго посмотрев на Ретта, произнесла:
– Мне кажется, если так пойдет дальше, то мы с тобой будем ругаться изо дня в день…
Тот нехорошо прищурился.
– Дальше – это как?..
Скарлетт промолчала – ей не хотелось ввязываться в очередной бессмысленный спор, а потому, отвернувшись к окну, произнесла:
– Мне так не хотелось бы этого… Мы и так тратим слишком много сил и здоровья на какие то пустяки…
– А что ты называешь пустяками?..
– Такие вот разговоры…
Ретт нахмурился.
– О, это далеко не пустяки… Ты хочешь навязать мне свое видение мира… Это не пустяки, дорогая далеко не пустяки!
– И тем не менее, такие разговоры ни к чему не приводят… Скажу честно: мне все это начинает слишком надоедать…
– Такие беседы?..
Скарлетт кивнула.
– Вот именно…
Ретт покачал головой.
– Мне тоже… Тогда скажи сразу – о чем с тобой можно говорить, а о чем – нет. А еще лучше, дорогая, – в его голосе послышалась ни чем не прикрытая ирония, – еще лучше, если бы ты написала мне такую маленькую маленькую бумажку, своего рода шпаргалку, которую бы вручала мне каждое утро за завтраком, где и регламентировала бы все темы для бесед… Только…
Резко обернувшись к собеседнику, миссис Батлер поинтересовалась:
– Что – только?..
Мистер Батлер изобразил на своем лице сочувствие к самому себе.
– Только, боюсь, что бумажка эта была бы не такая уже и маленькая…
Тон Ретта был очень резкий и раздраженный – настолько, что Скарлетт после этих обидных для себя слов начала медленно закипать.
– Послушай, Ретт, что ты от меня хочешь?.. Ответь же мне наконец?..
Ретт тяжело вздохнул.
– Я?..
– Да, ты.
– Я от тебя ничего не хочу… – начал было Ретт, но Скарлетт перебила его словами:
– Тогда оставь меня в покое…
На этот раз свою жену перебил мистер Батлер – почти грубо:
– Ты не дала мне закончить мысль. Так вот, Скарлетт, я от тебя больше ничего не хочу… Понимаешь – ни че го!.. – произнес он по слогам. – Кроме одного: чтобы ты не вмешивалась в мою жизнь, чтобы ты не регламентировала меня, чтобы ты, наконец, не говорила мне всякий раз, не напоминала, чего я должен делать, а чего – нет.
Скарлетт обиженно заметила:
– Я никогда не делаю этого… В отличие от тебя, дорогой…
В последнем слове миссис Батлер послышалась какая то скрытая горечь.
– Тогда почему же ты начинаешь доказывать мне, что сегодня я должен идти в свою контору вместо того, чтобы быть дома?..
Скарлетт вновь покосилась на зверька – тот, немного осмелев, обнюхивал газету, которая лежала на кушетке; видимо, обоняние горностая привлек запах свежей типографской краски.
Ретт продолжал – он тоже заводился; правда, в отличие от Скарлетт, реплики которой звучали как то прямолинейно агрессивно, тон мистера Батлера был язвительный, иногда даже – подчеркнуто вежливый, со скрытой издевкой человека, который прекрасно ощущает свое превосходство – настолько прекрасно, что даже не считает возможным объяснить его…
Эти интонации Ретта не всегда вязались со смыслом произносимого.
– Ты… Ты со своими привычками, с этим глупым зверьком… Ты просто маленький буржуа!.. – воскликнула Скарлетт. – Ты становишься мне смешон, Ретт!.. Вспомни – ты ведь сам всю жизнь смеялся над такими людьми, а теперь превращаешься… – Скарлетт запнулась; с ее уст уже было готово слететь обидное для собеседника слово, но в самый последний момент она сдержала себя и сказала: – В такого же…
Ретт скривился.
– Ну и пусть!.. Да, я знаю, ты хочешь сказать, что я становлюсь или же уже стал ограниченным обывателем, что мне ничего больше не надо, кроме моих картин, моих старинных часов, моего кожаного кресла перед камином, моих привычных домашних тапочек… Его вот, – добавил Ретт, бросив быстрый взгляд на горностая, – да, я не скрою: мне нравится такая жизнь!.. Ты можешь смеяться, можешь иронизировать, сколько тебе будет угодно, но я буду жить такой жизнью, которой хочу… И никто мне не указка!..
Скарлетт с трудом сдерживала себя, чтобы не взорваться окончательно и не наговорить Ретту вещей, от которых тот, вскочив, выбежит из комнаты, хлопнув дверью… Такое уже не раз случалось, и Скарлетт очень не хотелось накалять обстановку до предела.
– Я не собираюсь учить тебя, Ретт, – сказала она, стараясь не срываться в крик, – я только хочу сказать, что ты очень изменился… Тебя больше ничего не интересует… Даже я, – она обидчиво сложила губы. – И я все время задаю себе один и тот же вопрос: ты ли это?.. Неужели это – тот самый Ретт Батлер, которого я так любила?.. Неужели я… ошибалась в тебе?..
Ретт прищурился.
– Ну, и…
– Что – «ну, и», – передразнила его Скарлетт. – Что ты хочешь узнать?..
– Какой же ответ ты находишь на эти вопросы?..
Скарлетт вздохнула.
– Не знаю…
После этого и Скарлетт, и Ретт внезапно замолчали. Батлер как то автоматически продолжал поглаживать горностая, который все это время сидел у него на коленях, поджав под себя хвост.
Ретт первым нарушил молчание – его слова на этот раз прозвучали более спокойно:
– Я устал…
– Я тоже, – обрезала его Скарлетт.
– Я просто устал от жизни.
В этом утверждении Скарлетт послышалось: «Я устал от жизни с тобой», она уже хотела было уточнить у своего мужа, но в последний момент промолчала.
Она лишь тихо спросила:
– А что тогда говорить мне?..
Неожиданно Ретт вновь взорвался:
– Скарлетт, я старый человек, я и так всю жизнь или воевал, или работал, как вол, – уже не говорил, а почти кричал он, – и мне надоело… Мне все надоело!.. Я старый человек, Скарлетт, я очень устал… Я только теперь понял, насколько же я устал от жизни… – Ретт неожиданно поперхнулся, а потом, откашлявшись, произнес: – Да. Устал. Я заслужил покой и хорошее к себе отношение. Заслужил всей своей жизнью. И я не хочу на старости лет выслушивать ото всех, в том числе – и от своей жены одно и тоже – что я должен, а чего – не должен.
В ответ на эту пространную реплику собеседница неожиданно улыбнулась.
– А тем не менее, ты все равно поступаешь так, как находишь нужным, – резюмировала она. – Так что, Ретт, не надо неистовствовать, не надо доказывать мне то, что я и так хорошо знаю…
Несколько поостыв, Ретт язвительно, тем не менее, заметил:
– Знаешь, дорогая, ведь не я начал этот разговор… Не я…
– А кто же?..
Он передернул плечами – неужели такие очевидные вещи непонятны?..
– Ты мне с самого начала…
Скарлетт на какое то мгновение отключилась и с тоской подумала: «Сейчас он начнет выяснять, кто прав, а кто виноват… Нет, совсем, как ребенок… Эти бессмысленные, бездарные споры… Этот горностай, – неожиданно подумала она, покосившись на зверька, – эта манера говорить со мной…»
Да, сколько раз повторялось одно и то же: Ретт цеплялся за что угодно – за то, что Скарлетт сказала и за то, что не высказала, за то, что она якобы не так посмотрела на него, за случайно брошенную невпопад фразу, за то, что она когда то любила не его, красавца Батлера, а какого то слизняка Эшли…
Скарлетт в таких случаях обычно старалась держать себя в руках, у нее в большинстве случаев хватало на это выдержки – не заводиться же из за пустяков!..
Но иногда привычное, не врожденное, но выработанное десятилетиями самообладание изменяло ей… А в последнее время это случалось все чаще и чаще…
А Ретт уже разошелся вовсю:
– …ты с самого начала принялась корить меня тем, что я, вместо того, чтобы ехать в свою контору, сижу тут и занимаюсь этим горностаем… Как будто бы я недостаточно взрослый человек, будто бы я какой то мальчик… А я еще вынужден оправдываться перед тобой. Я, Ретт Батлер!.. Сколько это может продолжаться?!. Скарлетт, и это уже не в первый раз…
Скарлетт тяжело вздохнула – она и без того знала, что не в первый…
И, наверняка – не в последний.
«Сколько же это может продолжаться?..»
Наверное, ровно столько, сколько они будут вместе, не иначе…
Да, конечно же, все эти ссоры всякий раз начинались не потому, что они опротивели друг другу, а скорее потому, что по прежнему любили: он – ее, она – его… Но ведь и в такой мучительной любви может наступить какой то вакуум, когда все становится безразлично…
– …сколько же это может продолжаться?..
Скарлетт вздохнула.
– Не надо, Ретт…
Она хорошо поняла, что единственный выход избежать скандала из за этой мелочи – резко перевести беседу в другое русло.
Улыбнувшись, она неожиданно спросила:
– Послушай, Ретт…
Тот оборвался на полуслове и хмуро посмотрел на свою жену.
– Да…
– Послушай… Я ведь забыла сказать тебе – еще вчера почтальон принес письмо из Тары…
Ретт деланно изумился.
– Вот как?..
Скарлетт кивнула.
– Ну да…
– Из Тары?..
Наверняка, в этот момент Ретт был настолько далек от повседневности, даже от связанной с Тарой, что это сообщение не заинтересовало его совершенно.
– От нашего разлюбезного фермера?..
Так Ретт иногда то ли в шутку, то ли всерьез называл первого сына Скарлетт.
– Да…
– И что же он пишет?..
К Скарлетт окончательно вернулось ее самообладание. Она сказала:
– Он строит новый дом… Но наш старый он решил не разбирать, а оставить, как добрую память о предках, что работали на этой земле…
Передернув плечами, Ретт Батлер только сухо и холодно заметил:
– Что ж – это весьма благородно с его стороны… Очень благородный юноша…
Благородному «юноше» в этот момент шел уже пятый десяток.
Вздохнув, Ретт, поглаживая окончательно присмиревшего горностая, спросил:
– А что там еще?..
– Где?..
– Ну, в Таре…
Ретт задавал вопросы как то очень небрежно, только для того, чтобы поговорить хоть о чем то, что не относилось бы к их недавнему скандалу – словно ему было совершенно неинтересно то, что сообщила только что его жена.
Скарлетт, взяв со стола письмо, протянула его своему мужу.
– Хочешь почитать?.. Тот нехотя взял письмо.
– Да, пожалуй…
Однако, взяв послание из Джорджии, он, повертев его в руках, вновь положил на стол.
– Знаешь… Как то нет настроения… Может быть, в другой раз…
Скарлетт посмотрела на Ретта с каким то испугом – за всю их совместную жизнь это был первый случай, когда тот отказывался читать письмо кого нибудь из близких им обоим людей…
– Ретт…
Тот, все поглаживая зверька, даже не поднимая головы, спросил:
– Ну что еще?.. Ты получила еще какое нибудь письмо, которое хочешь предложить мне?..
Она пожала плечами.
– Нет, Ретт…
– Что же тогда?.. – спросил он, не поднимая головы на Скарлетт.
– Да так…
Скарлетт была обескуражена настолько, что просто не могла найти слов.
– Ретт…
– Что еще такое?..
– Ты действительно не хочешь почитать, что пишет наш сын?..
Ретт поморщился.
– Знаешь – не хочу…
Скарлетт округлила глаза от удивления.
– То есть…
– Я же сказал – нет настроения… А потом ты сама только что пересказала мне главное – ну, строит новый дом, ну, решил не разбирать старый… Боюсь, что в своей жизни мне больше никогда не придется побывать там, в Таре… Тогда для чего же мне обо всем этом знать?..
– Значит, не будешь читать?..
Ретт поморщился.
– Отложи… Может быть, как нибудь в другой раз… Не сегодня и не завтра… Я же говорю тебе – у меня нет настроения.
«Возиться с этим облезлым хомяком у него есть настроение, – подумала Скарлетт, с раздражением глядя на горностая, – а вот почитать письмо из Тары у него нет желания…»
В Скарлетт вновь начал медленно расти маленький пузырек раздражения.
Но почему, почему он порой бывает так груб, так невнимателен?..
Может быть, он просто не любит ее?..
Нет…
Скарлетт не то что знала, она чувствовала это – он по прежнему любит ее.
Да, это тот самый Ретт… Любящий и любимый…
Ведь вчера ночью, когда ей было так невыносимо плохо, когда ее мучал этот ужасный кошмар, он был с ней нежен и ласков…
Тогда почему же теперь он всем своим видом так старательно демонстрирует, что ему совершенно наплевать на все?..
Почему он все это время стремится омрачить их любовь – такую бесконечную, неотвязную и ненавистную, как солитер?..
«Да, – подумала Скарлетт, – наверняка такова грустная участь каждой любящей женщины – платить за мгновенное наслаждение огромными потерями и постоянным унижением… Увы.»
Да, он всячески стремится ей показать, что ему на все наплевать.
На все, кроме этого зверька.
Стараясь вложить в свои интонации как можно больше сдержанности, Скарлетт произнесла:
– Ты знаешь… Мне кажется, ты сильно изменился, Ретт…
Тот поднял голову.
– Я…
– Ну да…
– Это тебе только кажется, дорогая. Я нисколько не изменился.
– Кажется?..
Ретт утвердительно кивнул.
– Ну да…
– Ты… Ты иногда бываешь каким то…
С интересом посмотрев на жену, Ретт поинтересовался очень серьезно:
– Ну, каким же?.. Скарлетт не находила слов…
– Даже не знаю… Не могу сказать тебе…
– Каким же я бываю?..
Она произнесла медленно, почти нараспев, будто бы обращалась не к Ретту, не к самой себе, а к кому то третьему, невидимому:
– Каким то те таким, совсем не тем человеком, которого я когда то так сильно любила…
Ретт улыбнулся – видимо, он был готов к подобному высказыванию.
– А теперь?..
– Что теперь?..
– Теперь ты не любишь меня?..
– Люблю, – произнесла Скарлетт, но, как показалось, не слишком уверенно. – Нет, нет, конечно же, я люблю тебя… А ты?..
На протяжении всего этого разговора Ретт не переставал играться с горностаем.
Скарлетт повторила свой вопрос:
– А ты?..
– Тоже люблю…
– Так же, как и прежде?..
Ретт покачал головой и совершенно серьезно ответил Скарлетт:
– Так же, как и прежде… А почему ты об этом спрашиваешь – у тебя что, есть какие то сомнения на этот счет?..
Скарлетт на какое то мгновение замешкалась с ответом – этого было достаточно, чтобы Ретт подумал, что такие сомнения есть.
Внимательно, но в то же время как то строго посмотрев на нее, он спросил:
– Послушай… Мне тоже подчас начинает казаться, что в последнее время мы как то очень отдаляемся друг от друга… Тебе так никогда не казалось?..
Скарлетт скорбно кивнула – она не хотела смотреть на Ретта в этот момент, потому что на глаза ее невольно наворачивались слезы.
– Да…
Ретт все так же, очень внимательно, испытывающе посмотрел на нее и медленно спросил:
– Вот как?..
Тяжело вздохнув, та ответила:
– Боюсь, что да… – И, спохватившись, поспешно добавила: – Мне кажется это… но только иногда. Когда мы с тобой разговариваем… Вот так, как несколько минут назад…
Скарлетт сознательно сделала ударение на этом слове, – «иногда» – словно пытаясь таким образом дать понять, что если между ней и Реттом и бывают какие то размолвки, то это – дело временное…
Но Ретт задавал свои вопросы совершенно безжалостно, как на допросе, он был в этот момент совершенно невыносим…
– Вот и хорошо… Вот и договорились на старости лет…
Скарлетт встревоженно спросила:
– До чего договорились?..
– До того, что наконец то выяснили, что мы не нужны друг другу…
Скарлетт очень испугали даже не эти страшные слова Ретта, а его взгляд, тот самый, который страшил ее в последние месяцы – он был каким то чужим, незнакомым, непроницаемо каменным…
И, непонятно почему, именно в этот страшный момент она почувствовала в себе прилив какой то острой любви к этому человеку…
Она и сама не могла дать себе отчета – почему же, откуда взялись именно в этот момент любовь и нежность к Ретту.
– Ретт… Послушай, – Скарлетт, придвинувшись, подсела к мужу на кушетку и приобняла его за плечи. – Послушай… Для чего мы это делаем?.. Ответь мне…
Ответь мне пожалуйста… Зачем мы разрушаем нашу любовь друг к другу?..
– Что?.. – спросил Ретт и отвернулся к окну. – Что ты такое говоришь?..
Скарлетт продолжала – тихо, но, тем не менее, все более горячо и трепетно:
– Для чего мы все время терзаем друг друга… Мы ведь любим друг друга, мы ведь не проживем друг без друга ни единого дня… Боже, не надо слов!.. Для чего я тебе все это говорю – ты ведь и сам прекрасно знаешь это!.. Я – твоя опора, ты – моя… Неужели это непонятно?.. Мы ведь уже немолоды, Ретт!.. Да, мы старые, одинокие люди – наши дети живут отдельно, они взрослые люди, у них свои интересы, своя жизнь… Мы никому больше не нужны – только друг другу!.. Неужели два пожилых человека не могут понять, не могут уразуметь такие элементарные вещи?.. Почему мы должны портить друг другу нервы, почему мы не можем жить и радоваться жизни, как все нормальные люди?.. Ретт, я ведь люблю тебя, люблю также, как и прежде… Да и ты меня любишь… Я знаю это точно, чтобы ты ни говорил мне… Подумай, зачем нам надо измываться друг над другом – нам самым любимым…
Ретт слушал этот монолог молча и серьезно, склонив голову набок.
– Ретт, – продолжала Скарлетт все более и более страстно, – Ретт, давай… Давай не будем больше задавать друг другу вопросов, на которые сами давно уже знаем ответы… Давай не будем больше терзать друг друга своей ревностью… К кому нам ревновать друг друга?!. Кому она нужна теперь, эта ревность?..
Ретт, ни слова не говоря, наконец то отложил горностая – тот, почувствовав свободу, сразу же проворно шмыгнул под кушетку. Нежно погладив жену, Ретт обнял ее и положил уже седеющую голову Скарлетт себе на плечо…
Так молча они и просидели – может быть, полчаса, может быть, и больше.
Не было слов, не было взаимных признаний – к чему они теперь?..
Ведь все прекрасно понятно и без слов…
Ретт со всей нежностью, на которую только был способен, поглаживал жену по плечам, по голове… После этого пламенного монолога Скарлетт, каждый размышлял о своем, наверняка – об одном и том же, пока полуденная июньская жара не сморила Скарлетт и она не заснула на плече своего мужа…

* * *

Скарлетт проснулась и обнаружила, что лежит на кушетке, а Ретта уже нет.
«Наверное, это он осторожно уложил меня, когда я заснула, – подумала Скарлетт с благодарностью, – о, мой любимый…»
Она уже не обижалась на Ретта.
А действительно – к чему?..
Он ведь любит ее – да, любит, она чувствует это, чтобы он там ни говорил…
Да, Ретт был по своему прав, когда как то раз сказал Скарлетт, что она – «заплутавшая сороконожка»…
И зачем так много внимания уделять словам?..
Главное – поступки, а любовь и есть самый главный поступок.
И она улыбнулась своим нечаянным мыслям…
Быстро поднявшись, она подошла к окну и закрыла его – несмотря на июньскую жару, в ее комнате было довольно прохладно…
Скарлетт чувствовала себя легко и свободно – будто бы она семнадцатилетняя девочка, будто бы у нее никогда не было еще ни волнений, ни переживаний, ни тревог, будто бы вся жизнь ее только только начинается…
Ей нравилось ее теперешнее состояние.
Она не хотела даже в мыслях возвращаться к тому, что на миг оставила – к безмерной усталости, к мукам в тисках любви…
Нет, любовь была, но совершенно другая – тихая и радостная. Не было ни отчаяния, ни той безотчетной агрессии, которая стала для нее в последнее время какой то привычной. Не было ничего, кроме любви к Ретту.
О, волшебство!..
О, чудесная музыка сфер, открывающая доселе неведомые просторы!..
Сердце Скарлетт переполнялось неизъяснимой радостью. Не было ничего общего между жалкой радостью ее повседневной жизни, радостью, которая боится страданий и держится только тем, что каждый раз отвергает их, – и этой новой огромной радостью, которая, по сути, и была рождена этим страданием…
И тут из глубины измученного сердца Скарлетт вырвался крик этой радости – подобно острейшему алмазу, режущему стекло, он прочертил все ее существование последних лет светлой бороздой. О, Ретт!..
О, мой любимый!..
Как я благодарна тебе только лишь за то, что ты встретился на моем пути!..
Как я благодарна за все – и за твои упреки, и за твою любовь ко мне!..
Даже если бы ты не любил меня, я бы все равно оставалась с тобой…
Мне никто, никто больше не нужен – на целом белом свете!..
Боже, чтобы делала я без тебя?!.
Я не прожила бы и дня!..
О, Ретт!..
О, любовь моя!..
Безмолвный крик улетел, кружась, и исчез в бездне мыслей. Скарлетт лежала на своей кушетке счастливая, неподвижная и немая. Лежала довольно долго – может быть час, может, еще дольше… Наконец, она поднялась. Шея болела от твердого, неудобного изголовья, ломало все кости – впрочем, Скарлетт не обращала на это никакого внимания. Душа ее парила высоко высоко…
Какая то непреодолимая сила толкнула ее к письменному столу. Она тогда и сама еще не знала, что будет делать. Сердце ширилось в груди, всепоглощающая любовь к Ретту заслоняла собой целый мир. Но она не могла хранить в себе то, что переполняло ее – Скарлетт схватила перо и в неудержимом порыве стала изливать свои чувства в стихах:

Ретт, ты пришел, ты схватил меня – целую руку твою.
С любовью, с надеждой – целую руку твою.

Ты пришел уничтожить любовью меня – это я сознаю.
Я дрожу, я в огне? Приди же!.. Целую руку твою.

Ты надкусишь плод и бросишь его – я сердце тебе отдаю!
Благословленны язвы укусов твоих – целую руку твою.

Ты хотел меня всю, а взяв, разгромил, как в бою.
Ты оставил одни лишь обломки – целую руку твою.

В руке твоей, Ретт, ласкающей, я гибель свою познаю,
И целую в предсмертный миг смертоносную руку твою.

Так рази же меня и убей – я в страдание осанну пою,
Ты пришел и забрал меня всю – целую руку твою.

И взмахом руки своей ты рассекаешь старинных цепей змею,
Ты рвешь ее, Ретт – целую руку твою.

Целую руку твою…

В душе ее – буря…
Буря невысказанной нежности.
Волны морские разбиваются о скалы, душа, наполненная их золотыми брызгами, взлетает высоко к небу пенной пылью страстей и слез…

* * *

Но уже на следующее утро, едва проснувшись, Скарлетт увидела на столе тот листок бумаги и тут же разорвала его в мелкие клочки. Эти бессвязные слова были ей теперь нестерпимы – настоящее чувство никогда не требует подобного выражения…
«Мы с Реттом всегда будем счастливы, до самой могилы, – думала она, выбрасывая бумажные клочки в корзину для мусора, – мы, как Принц и Принцесса из старой сказки, будем счастливы, и умрем в один день… Тогда к чему же эти бессвязные мысли?..»
Она прошла в гостиную, и тут взгляд ее упал на горностая – зверек, сидя на письменном столе, принюхивался к каким то бумагам своей острой мордочкой…
Непонятно почему, но Скарлетт охватило какое то раздражение к этому зверьку – чувство, которого она не испытывала с того памятного для нее, последнего разговора с мужем…
И опять этот зверек!.. Но почему он тут – чтобы помешать ее любви к Ретту?..
– Кыш!.. – закричала она и, сняв с ноги тапочек, запустила в горностая – тот стремглав бросился под кушетку…
Скарлетт, опустившись на стул, подумала: «Действительно – и с чего это вдруг я так невзлюбила это несчастное животное?..»
Ей почему то стало очень стыдно за этот приступ беспричинной ярости…
«Почему я так не люблю его?.. – спрашивала сама себя Скарлетт и не находила ответа, – почему?.. Ведь эта бессловесная тварь ни в чем не виновата?.. Почему я гоню его от себя?..»
Как бы там ни было, но с того момента она постоянно чувствовала к этому горностаю какую то внутреннюю неприязнь – она и сама не могла дать себе отчета, откуда эта неприязнь появилась…
Скарлетт твердо знала только одно: неприязнь ее к этому ни в чем не повинному зверьку навсегда останется с ней…

0

5

ГЛАВА 5

С момента того разговора между Скарлетт и Реттом прошло три недели…

Казалось, ничего не изменилось в уютном доме супружеской четы Батлеров на Телеграфном холме. Однако это только казалось…
Во всяком случае внешних изменений не было никаких – жизнь здесь шла по давно проторенной колее: и Ретт, и Скарлетт поднимались рано утром, часов в семь, завтракали, чаще всего – в полном молчании, лишь изредка перебрасывались незначительными, ничего не значащими фразами о каких либо текущих делах, о погоде и о малосущественных домашних неприятностях – вроде дымящего камина или штукатурки, осыпавшейся в прихожей…
Вопросы, как правило, задавала Скарлетт; таким незамысловатым образом она пыталась хоть как то спровоцировать Ретта на разговор, однако Батлер с совершенно непроницаемым, каменным лицом отвечал лишь «да» или «нет», либо механически поглаживая при этом ставшего давно уже ненавистным для Скарлетт горностая, либо уткнувшись в утреннюю газету…
И Скарлетт ничего другого не оставалось, как замолчать – по крайней мере, человек, стремящийся вызвать на откровенную беседу другого и не находящий при этом никакого отклика, выглядит как минимум смешно…
А она была достаточно умным человеком, чтобы понять это…
Она размышляла: «Если он демонстративно не обращает на меня внимания, если он не хочет говорить со мной, несмотря на все мои усилия – почему же я должна заводить разговор первой?..»
Разве она, Скарлетт, всякий раз создает такую невыносимо нервозную обстановку в этом доме?..
Разве она целиком игнорирует своего мужа, давая всем своим видом понять, что он ей просто неинтересен и ненужен?..
Разве она смотрит на Ретта исподлобья, зло, как на самого главного врага?.
Нет, нет и еще раз нет!..
Совесть ее чиста – и перед Богом, и перед собой, и перед этим человеком, которого она до сих пор любит больше всего на свете…

* * *

Да, за эти две недели Ретт очень сильно переменился – Скарлетт чувствовала это, видела это, но никак не могла найти этому мало мальски правдоподобную причину…
Она знала, что он любит ее – чего стоила только та ночная сцена, когда Ретт успокаивал свою жену после пригрезившего ей ночного кошмара!..
Ей казалось, что после той их беседы отношения с мужем должны резко перемениться к лучшему – во всяком случае, Скарлетт в глубине души очень рассчитывала на это… Однако если они и изменились, то далеко не в лучшую – и прежде всего изменился сам Ретт.
Он стал более замкнутым, молчаливым. В свой офис в деловой части города. Ретт почти не наведывался, пустив текущие дела на самотек. Однажды за завтраком он как то вскользь сказал Скарлетт, что теперь, по его наблюдениям, намечается очень серьезный экономический спад, и потому все равно нет никакого смысла заниматься бизнесом…
– А чем же тогда ты намереваешься заниматься все это время?.. – неосторожно спросила Скарлетт и тут же получила резкий ответ:
– Чем сочту нужным.
В этой фразе прочитывался нехитрый подтекст: «Скарлетт, оставь меня в покое: у меня своя жизнь, а у тебя – своя…»
Ретт надолго, с самого раннего утра запирался в своем кабинете, выходя оттуда только на обед и ужин. Скарлетт, конечно же, интересовали причины такого странного, на ее взгляд, поведения – однажды, когда она зашла к Ретту (тот забыл закрыть дверь), то увидела, что Батлер, склонясь над горностаем, который к этому времени стал совсем ручным, нежно беседует с ним…
Скарлетт лишь слегка приоткрыла дверь – Ретт, занятый своим любимым грызуном, не догадывался, что за ним наблюдают. Он говорил:
– Флинт, дорогой мой, мы с тобой оба никому не нужны… Мы оба заброшенные и одичавшие… – Ретт нежно поглаживал зверька по спинке. – Мы нужны только друг другу: ты – мне, я – тебе… В жизни у меня не осталось больше никаких привязанностей… А она никак не может этого понять…
Скарлетт расширила глаза от удивления.
«Боже, он просто сошел с ума!.. – подумала она. – Что я слышу?.. Я не верю своим ушам… Он разговаривает с этим проклятым горностаем так, будто бы это – живой человек… У него в жизни не осталось больше никаких привязанностей?!. Неужели это Ретт?!.»
Она смотрела на своего мужа во все глаза, и лишь потом до нее дошло, кого он имеет в виду, говоря зверьку «она» – конечно же ее, Скарлетт!..
Она сделала неловкое движение – дверь скрипнула, и Ретт резко обернулся в ее сторону.
– Скарлетт?..
Прятаться не имело никакого смысла, а тем более – утверждать, что она ничего не слышала…
Ретт пружинисто выпрямился и, посадив горностая в угол кресла, подошел к Скарлетт.
– Скарлетт?.. – вновь повторил он. Та зашла в кабинет, прикрыв дверь.
– Да…
Лицо Ретта выражало самое очевидное неудовлетворение. Он смотрел на свою жену исподлобья, как то недоверчиво, будто бы перед ним был чужой человек…
– Что ты тут делаешь?.. Скарлетт на минуту растерялась… Действительно, зачем теперь она пришла в его кабинет?..
Она и сама не знала этого… Она хотела что нибудь сказать? Вряд ли. Все, что она когда то, за всю свою жизнь хотела сказать этому человеку, уже было сказано… Спросить?..
Нет… Что можно еще спрашивать в их возрасте – о здоровье? О детях? О том, тепло или холодно на улице и почему вновь дымит камин?..
Скарлетт всегда старалась избегать праздных и суетных вопросов…
Тогда, может быть, для того, чтобы просто увидеть его лицо, услышать его голос?..
«Да, – подумала Скарлетт, – наверное, для этого… Конечно же, конечно, только для этого – а то для чего же еще?.. Я ведь люблю его, я буду любить его до самой смерти – несмотря ни на что…»
Однако Ретт, судя по всему, был настроен совершенно по иному – он был зол и раздражен. Не меняя выражения лица, он повторил свой вопрос:
– Итак, Скарлетт, меня интересует: что ты тут делаешь?..
Она на мгновение как то замялась, а потом ответила:
– Ничего… Просто я пришла к тебе. Разве я не могу прийти к тебе, к своему мужу?..
Тот перестал гладить зверька и спросил:
– Хотела прийти ко мне?.. Тебе что то надо от меня, Скарлетт?..
– Да…
Ретт, отвернувшись, подошел к окну и быстро закрыл его – горностай уже попытался было вскарабкаться на подоконник…
Скарлетт повторила:
– Я просто сидела в одиночестве… Вспоминала те времена, когда мы с тобой были молоды и беспечны… Решила просто подойти к тебе, Ретт…
Недоверчиво саркастическая ухмылка скривила лицо Ретта.
– Хотела со мной поговорить, да?.. Тебе так плохо в одиночестве?..
Скарлетт, стараясь держаться как можно мягче, произнесла:
– Да… Конечно же, Ретт…
Однако Батлер был жесток и неумолим. Недоверчиво выслушав свою жену, он произнес:
– Ты просто подглядывала за мной… Да, Скарлетт, не надо ничего придумывать, все ясно, как Божий день… Ты подглядывала за мной…
– Нет, что ты…
Резко обернувшись, он повторил:
– Скарлетт, не спорь: ты подглядывала за мной… Я ведь прекрасно тебя понимаю… Я насквозь вижу тебя, Скарлетт… Зачем ты подглядываешь, что я тут делаю? Тебя это так интересует?..
Скарлетт принялась оправдываться – на нее это было совсем непохоже; просто она очень растерялась – растерялась перед неожиданной вспышкой гнева Ретта…
– Нет, нет… У меня и в мыслях такого не было, и быть не могло… Ретт, что ты, что ты…
– Тогда почему же ты стояла за дверью?.. – спросил Ретт.
– Просто… Просто ты был так занят, что я, я не решилась…
И все та же ухмылка исказила изборожденное морщинами старческое лицо Батлера.
– А, понимаю… Ты просто решила посмотреть, чем это я тут все время занимаюсь – не так ли?..
Скарлетт молчала. Она смотрела на его замкнувшееся лицо, внезапно ставшее похожим на какую то старую маску из забытой театральной пьесы, и старалась убедить себя в том, что все, происходящее теперь между ними – не более чем розыгрыш, что Ретт, еще немного похмурившись, улыбнется своей обезоруживающей улыбкой и скажет: «Ну, ладно, Скарлетт… Я пошутил.»
Но он и не думал шутить… Гневно сдвинув брови, Ретт резко сказал:
– Отвечай же!
Скарлетт, которая все еще была в своих мыслях, растерялась вконец.
– Нет, нет, я действительно хотела просто подойти к тебе, Ретт… Я хотела сказать тебе что нибудь хорошее, и возможно, услышать что нибудь приятное от тебя… Я совершенно не хотела подглядывать за тобой… Нет, не хотела… Клянусь тебе, Ретт, честное слово, клянусь всем, чем могу…
Ретт тяжело опустился в глубокое кресло и, взяв на руки своего горностая, изрек:
– Не хотела… – Он произнес эти слова так, будто бы хотел перекривлять свою жену. – Не хотела… Однако, вот, сделала…
Скарлетт непонимающе посмотрела на своего мужа и спросила:
– Что – сделала?.. Послушай, ты сейчас вот разговариваешь со мной таким тоном, будто бы я твой заклятый враг… Что ты делаешь!.. Опомнись, Ретт!.. Ты разрушаешь самое святое, что только у нас с тобой есть!..
Ретт покачал головой и произнес усталым голосом человека, который уличает какого то своего когда то близкого, но теперь уже бывшего друга в подлом и бесчестном поступке:
– Ты совершила подлую вещь, Скарлетт… Я никак этого от тебя не ожидал…
Скарлетт тяжело выдохнула из себя воздух.
– Я не понимаю тебя…
– Хотя, вроде бы, понять и не так сложно… Скарлетт, не надо изображать тут из себя оскорбленную невинность – ты и без того прекрасно понимаешь, что я теперь имею в виду…
– Ретт, ты о чем?..
Он ухмыльнулся.
– А все о том же… Ты совершила мерзкий, – да, мерзкий, не побоюсь этого слова, поступок!.. Ты подглядываешь за мной, и я понимаю, почему ты делаешь это… Ты хочешь, чтобы я принадлежал тебе целиком и полностью, чтобы я был твоей собственностью, точно также, как в свое время ты хотела, чтобы твоей собственностью стал этот слюнтяй Эшли!..
«Боже, – подумала Скарлетт, – и почему это он вдруг так некстати приплел сюда Эшли?.. Причем тут этот человек, кости которого давно уже стали прахом?.. Боже, это просто какое то настоящее помешательство… Боже, подскажи, что мне делать?..»
А Ретт продолжал:
– Ты хочешь, чтобы я, взрослый мужчина, на старости лет превратился в твоего послушного раба?..
Скарлетт, не в силах себя сдержать, резко посмотрела на своего мужа и произнесла:
– А когда то, лет пятьдесят назад, когда ты клялся мне в вечной любви, ты был готов и не на это… Ты сам говорил, что был бы счастлив всю жизнь выполнять любую мою прихоть, любой мой каприз…
Сказала – и тут же пожалела о сказанном. Ретт понял произнесенное совершенно не так, как хотелось бы того Скарлетт…
Многозначительно улыбнувшись, – мол, так я и знал, – он произнес:
– Ага, дорогая, – слово «дорогая» прозвучало в его устах совершенно издевательски, – ага, вот, ты, наконец то, и сама договорилась…
– То есть…
Ретт, нехорошо хмыкнув, ответил:
– Сказала, чего ты от меня добиваешься… Притом – не таясь, открытым текстом… Правильно, правильно, так я и знал – ты хочешь, чтобы я стал твоим рабом, твоей вещью… Ты этого хочешь. Скарлетт…
Да, теперь она ни на минуту не сомневалась – Ретт сознательно измывался над ней, находя какое то садистическое удовольствие в своих бессмысленно жестоких выражениях – он то прекрасно понимал, как болезненно реагирует на них Скарлетт…
Она сделала слабую попытку спасти положение, вызвав мужа на откровенную беседу:
– Ретт!.. Но почему ты так жесток со мной?.. Почему, почему?.. Скажи мне, почему мы с тобой не можем найти общего языка, хотя мы и любим друг друга… Ты ведь действительно любишь меня, Ретт, ты… Ретт, скажи мне… ты еще любишь меня?.. – спросила Скарлетт не без внутреннего трепета – подсознательно она очень боялась получить отрицательный ответ…
Да, Скарлетт теперь находилась в таком состоянии, что была готова совершенно ко всему, к любому ответу Ретта, к любому повороту событий.
Однако теперь Ретт промолчал – то ли он не расслышал этого вопроса, то ли сделал вид, что не расслышал…
После небольшой, но выразительной паузы он произнес, но уже более спокойно:
– Скарлетт, еще раз говорю тебе: я – достаточно взрослый человек… Во всяком случае – настолько, чтобы никто меня не контролировал… А тем более – моя жена. Просил бы тебя учесть это.
– Но я…
Ретт неожиданно повысил голос – в последнее время он очень часто срывался на простуженный, сипловатый стариковский фальцет:
– Ты хорошо поняла, что я тебе сказал?.. Или не поняла?..
На глаза ее навернулись слезы – она была готова расплакаться в каждую минуту…
Однако неимоверными усилиями воли Скарлетт сдержала себя.
«Еще этого не хватало, – подумала она, глотая слезы, – нет, я ни за что на свете не должна показывать ему, что я страдаю… Я не должна, не должна разреветься, как маленькая девочка!.. Я – сильный человек, и он не должен догадаться о моей слабости…»
Ретт, не мигая, смотрел на свою жену – казалось, он находит изощренное удовольствие в том, что заставил ее переживать.
– Так ты поняла, что я хочу?.. Я хочу, чтобы ты оставила нас, – он непроизвольно кивнул в сторону горностая, сидевшего на подоконнике, – чтобы ты оставила нас в покое!..
– Вас?..
– Какая разница?.. Меня!
Скарлетт промолчала.
– Поняла или нет?..
На Ретта было просто страшно смотреть – лицо его побелело, тонкие ноздри раздувались гневом, зрачки расширились… Казалось – еще минута, и он набросится на свою жену с кулаками.
– Скажи, что ты хочешь от меня!.. – чуть не плача, воскликнула Скарлетт. – Ретт, скажи мне, скажи… Почему ты все время меня так терзаешь?.. Почему ты изводишь меня по всяким пустякам?.. Почему мы с тобой на старости лет не можем наслаждаться жизнью, как все нормальные люди?.. Ретт, это просто невыносимо…
Ретт тяжело вздохнул – видимо, он и сам понял, что немного перегнул палку, хватил лишнего, и что ему, почтенному пожилому человеку и джентльмену не надо разговаривать с женщиной, с которой прожил столько времени, в таком тоне…
– Невыносимо?.. – переспросил он вновь, но уже куда более спокойно. – Тебе невыносимо?.. Что значит невыносимо?.. Что тогда прикажешь говорить мне?.. Так что же невыносимо?..
– Все, что теперь происходит между нами, – упавшим голосом ответила Скарлетт.
Она втайне надеялась, что и на этот раз все уляжется, утрясется: Ретт, как и обычно, поворчит, а потом воцарится мир…
Но Ретт не унимался – он был настроен очень агрессивно: Скарлетт давно уже, наверное – несколько лет не видела своего мужа таким…
– А что происходит?.. – закричал он. – Что происходит между нами?.. Я уединился в своем кабинете, я хочу побыть один – естественное, кстати, желание!.. Тем более – в моем возрасте… Я ведь и так за свою жизнь многое сделал, многое слышал и со многим сталкивался – в том числе и с тем, с чем совсем не хотел… Ты ведь и сама знаешь это.
Скарлетт слабо возразила:
– Но ведь ты тут не один…
Ретт отпрянул – он явно не понял, что именно имеет теперь в виду Скарлетт.
– То есть…
– В своем кабинете…
И вновь все та же нехорошая ухмылка скривила его старческое лицо.
– Не один?.. Кто же тут еще со мной? Легион любовниц? Ответь, с кем я тут уединился?..
Задав этот вопрос, он дерзко, в упор посмотрел на свою жену.
Скарлетт кивнула в сторону зверька, сидевшего на письменном столе.
– С ним…
Ретт, тяжело вздохнув, покачал головой.
– Ну да… Что же предрассудительного ты в этом находишь?..
Скарлетт пожала плечами.
– Ничего…
– Тогда почему ты все время киваешь на горностая?.. Она почувствовала в себе все нарастающую злобу – даже нет, не злобу, а какое то пронзительное одиночество, от которого хотелось куда то бежать, бежать, бежать, сметая на своем пути все и вся…
Ретт пристально, не мигая, смотрел на нее.
«И опять этот взгляд, – подумала Скарлетт и отвернулась. – Боже, ну почему же он так смотрит на меня? Что я сделала ему дурного?.. Нет, я не вынесу этого – он смотрит на меня так, будто бы я его заклятый враг… Ну почему, почему?.. Боже, сделай так, чтобы он не разлюбил меня, сделай, помоги мне!.. Я ведь все равно люблю этого человека, он тоже любит меня, но почему… Почему он бывает со мной таким жестоким?!.»
В этот момент Скарлетт испытывала неведомое ей доселе страшное ощущение, что на старости лет ты уже никому больше не нужна – даже этому человеку, с которым прожила столько времени…
«Боже, – в отчаянии думала Скарлетт. – За что же ты меня так караешь?.. Нет, я никогда, никогда не вынесу этого!..»
А Ретт продолжал смотреть на свою жену все также пристально, не мигая… Как будто бы перед ним действительно находился какой то враг, а не любимая женщина и не мать его детей…
С минуту помолчав, словно размышляя о чем то своем, он повторил свой вопрос:
– Так почему же ты все время киваешь на этого несчастного зверька?..
Скарлетт, ни слова не говоря, опустилась в кресло, стоявшее рядом с письменным столом.
– Почему?.. Ретт, ты уже задавал мне этот вопрос, – ответила она, – и я не хочу отвечать на него… Извини, дорогой, но с появлением в нашем доме этого облезлого грызуна ты стал каким то ненормальным…
Ретт прищурился.
– Ненормальным?.. Нет, ты действительно так считаешь?..
Скарлетт в ответ коротко кивнула и продолжила:
– Да… То есть…
Неожиданно он перебил ее:
– А почему ты считаешь, что я стал ненормальным?.. И вообще, каким должен быть, на твой взгляд, нормальный человек?.. Какова градация?..
Скарлетт на минуту задумалась, а потом ответила:
– Ну, во всяком случае, Ретт, нормальный человек никогда не станет запираться с самого утра в своем кабинете только для того, чтобы заниматься каким то мелким грызуном…
Ретт с улыбкой, которая свидетельствовала о неоспоримом чувстве собственного превосходства, перебил ее:
– Ага, понятно… Значит, по твоему, я ненормальный лишь потому, что хочу проводить свое время так, как считаю нужным?.. Лишь потому, что часто занимаюсь этим горностаем, а не тобой?..
Неожиданно Скарлетт подумала: «Боже, какой ужас!.. Мы, два взрослых, два пожилых человека сидим тут и вот уже битый час обсуждаем какой то совершенно ничтожный, какой то пустяковый вопрос… Горностай!.. Нет, это просто уму непостижимо!.. Неужели этот вонючий хомяк может быть камнем преткновения между мной и Реттом?.. Да если бы тогда, когда мы с ним женились, нам хоть кто то сказал, что такое возможно – я бы только расхохоталась!.. Это какое то безумие!..»
Скарлетт уже тысячу раз пожалела, что затеяла этот разговор, что вообще зашла в комнату… Однако отступать ей было уже некуда – тем более, что в этой ситуации она ни в коем разе не чувствовала себя виноватой…
Тем более, что и Ретт, взяв свой уже привычный в подобных беседах снисходительно язвительный тон, никак не способствовал ни то что примирению, но и хотя бы его видимости…
– Итак, – произнес он, как то очень неестественно, натянуто улыбаясь, – итак, Скарлетт, мы с тобой только что выяснили главное…
И вновь он метнул в Скарлетт тот самый странный взгляд, что всегда заставлял ее съеживаться, напрягаться и цепенеть…
– И что же мы выяснили?.. – спросила Скарлетт. – Объясни…
Каждое слово давалось Скарлетт с большим трудом, спазм удавкой перетягивал горло – она вновь была готова разреветься в любой момент…
А Ретт, будто бы и не замечая этого, продолжал все тем же тоном:
– Мы с тобой выяснили, что я – ненормальный человек…
Сказал – и вопросительно посмотрел на нее – мол, так ведь?.. Ты ведь это хотела мне сказать?..
Скарлетт, стараясь не смотреть ни на горностая, ни на Ретта, произнесла тихо:
– Извини, но я этого не говорила…
Он откинулся назад и внимательно посмотрел в ее лицо, будто рассматривал Скарлетт в перевернутый бинокль, – такая она была маленькая, далекая, чужая…
Так, во всяком случае, в этот момент показалось самой Скарлетт.
– То есть…
– Я не говорила, что ты – ненормальный человек, – ответила Скарлетт твердо, – мы с тобой не выясняли этого…
Ретт пожал плечами.
– Знаешь что, – сказал он, – мало того, что ты не находишь в себе мужества признаться, что подглядывала за мной, так ты еще и отказываешься от того, что сказала буквально несколько минут назад…
Да, действительно, Скарлетт в своей извечной запальчивости уже забыла о неосторожно вылетевшем слове: «Нормальный человек никогда не станет запираться в своем кабинете только для того, чтобы заниматься каким то мелким грызуном…»
Скарлетт сконфуженно замолчала – да, он поймал ее на слове. Он, как и всегда, прав – чего же еще…
А Ретт продолжал все также уверенно, твердо чеканя каждое слово:
– Да, действительно, мне очень нравится это милое животное… Когда я с ним, то нахожу в этом отдохновение…
Скарлетт, подняв глаза на мужа, робко спросила:
– Стало быть, когда ты вместе со мной, ты этого самого отдохновения… не находишь?..
Ретт пожал плечами.
– Стало быть, нет…
Скарлетт едва не расплакалась.
Она специально шла к нему в кабинет, чтобы сказать что любит и в лишний раз убедиться, что любима…
Она хотела быть понятой и услышанной…
А он, такой неоправданно жестокий, еще упрекает ее в том, что, будто бы, от нее, Скарлетт, нет ничего, кроме усталости?..
О Боже…
Скарлетт едва не расплакалась от этих мыслей… Она никогда не могла подумать, что Ретт сможет поступить с ней столь жестоко…
Ретт, с минуту помолчав, произнес:
– Да, Скарлетт, я пытался найти покой рядом с тобой… Но, извини, я никак не могу этого сделать…
Та, подняв на своего мужа полные слез глаза, спросила:
– Но почему же?..
– Ты все время изводишь меня своими придирками, ты изводишь меня тем, что всякий раз объясняешь, что я должен сделать, а чего – нет…
Неожиданно она подумала: «А ведь раньше он не был таким… Он был уравновешен, спокоен и ласков… Нет, это случилось только после того, как в нашем доме появилась эта облезлая крыса…»
Едва слышно всхлипнув, Скарлетт произнесла:
– Ты очень изменился, Ретт…
Тот пожал плечами.
– Люди, знаешь ли, меняются… Особенно – с возрастом.
– Но ты изменился просто до неузнаваемости… Знаешь, – продолжала она, – иногда я смотрю на тебя, слушаю тебя, и мне все время кажется, что передо мной – не тот самый Ретт Батлер, которого я так любила, а какой то совершенно другой человек, которого я никогда раньше не видела, которого я не знала… Совершенно незнакомый мне человек…
Ретт слушал ее с полуулыбкой.
– Раньше?..
Скарлетт едва заметно кивнула.
– Да…
– Когда это – раньше?..
Минуту помедлив, она ответила:
– Совсем недавно…
Ретт, однако, поспешил уточнить:
– Раньше – это когда: год, два, три… Сорок лет назад?..
И тут, совершенно неожиданно для себя, Скарлетт ответила:
– Наверное, с месяц…
Ретт удивился:
– С месяц?..
Скарлетт, кивнув, произнесла:
– Наверное… Может быть, больше, может быть, меньше… Ты же знаешь, я никогда не занималась скрупулезными подсчетами…
Немного помедлив, будто бы что то обдумывая, Ретт спросил:
– А почему месяц?..
Скарлетт немного замялась.
– С тех пор, как у нас в доме завелся этот зверек, – произнесла она, немного помедлив, – ты стал как будто бы сам не свой… Будто бы тебя кто то подменил… Да, Ретт, ты ничем больше не интересуешься – ты забросил даже свой любимый антиквариат…
Ретт прищурился.
– Знаешь что… – Он на минуту замолчал, а потом, поднявшись, начал взад вперед расхаживать по кабинету. – Да, в чем то ты и права… Я действительно изменился. Как, впрочем, и ты, – поспешно добавил он. – Но ты совершенно неправа, когда говоришь, что меня будто бы ничего не интересует…
Скарлетт заметила:
– Ничего, кроме этого дурацкого горностая…
– Возможно. Но для меня этот зверек теперь заменяет целый мир… Ведь это тоже своего рода искусство… – задумчиво ответил Ретт. – Да, Скарлетт, раньше, когда я был молод, то часто задавал себе один и тот же вопрос…
Голос Ретта зазвучал неожиданно мягко.
– Какой же?..
Он продолжал:
– Ну, например, не дай Бог, случись в нашем доме пожар… Что бы я бросился спасать в первую очередь?..
Скарлетт, не задумываясь, ответила:
– Свои картины…
Ретт медленно покачал головой.
– Нет, ты неправа… Хотя, – спохватился он, – хотя, может быть раньше, я действительно бы бросился спасать свои гравюры, свою живопись, свои эстампы… Но это – раньше. А теперь…
Скарлетт почему то насторожилась.
– Что – теперь?..
– Теперь мне кажется, что все это яйца выеденного не стоит… Я думаю, что, будь даже в моем доме знаменитая «Дама с горностаем» Леонардо, я бы наверняка бросился бы спасать этого зверька, – он бросил нежный взгляд в сторону грызуна, – а не картину…
Скарлетт просто не верила своим ушам…
Неужели это говорит Ретт – тот самый изощренный ценитель и знаток изящных искусств?..
Он, Ретт Батлер, бросился бы спасать из огня какого то облезлого хомяка?..
(Скарлетт почему то в последнее время мысленно постоянно обзывала горностая хомяком – так он был ей неприятен.)
Да, она не ошиблась – Ретт действительно изменился… Притом – далеко не в лучшую сторону.
Внимательно посмотрев на своего мужа, она спросила его:
– Почему?.. Ретт поморщился.
– А неужели тебе непонятно?..
Скарлетт ответила совершенно искренне:
– Нет… Если бы я понимала тебя, то наверняка бы не спрашивала…
Вздохнув, он произнес:
– Дело в том, что «Дама с горностаем» – по своей сути всего навсего прямоугольный кусок холста, покрытый в определенном порядке разноцветными масляными красками… Только и всего. Это – вещь неодушевленная. Понимаешь – всего навсего вещь. Не о ду шев лен на я, – повторил он по слогам, словно школьный учитель для непонятливого ученика. – А горностай… – Он вновь ласково посмотрел на животное, – а он – живой… Он может бегать, есть, он может быть неожиданным… Нет, Скарлетт, и говорить нечего – наверняка я выбрал бы его…
Скарлетт молча покачала головой. «Наверное, он просто сходит с ума, – подумала она, – или схожу с ума я… Одно из двух. Если бы я сама не услышала, то, наверняка, никогда бы не поверила тому, что такие вещи может утверждать Ретт…» Внезапно замолчал и Ретт.
Спустя несколько минут он, внезапно кротко улыбнувшись, спросил:
– Итак, Скарлетт, мне кажется, у нас больше не будет никаких недомолвок?..
Та подняла взгляд.
– Это ты о чем?..
Ретт продолжал все с той же улыбкой:
– Ну, я имею в виду то, что ты больше никогда не будешь спрашивать меня, почему я все свое свободное время провожу с этим зверьком?..
Скарлетт спросила как то механически – будто бы и не было столь тягостного и продолжительного разговора с Реттом:
– Почему?..
И он, улыбнувшись, ответил:
– Потому, что он приносит мне радость… Тебе, надеюсь, это понятно?..
И Скарлетт ничего больше не оставалось делать, как согласиться…
Как бы там ни было, но после того разговора Скарлетт окончательно утвердилась в мысли, что во всех ее последних бедах и несчастьях виноват именно этот зверек. Впрочем, она давно уже убедила себя в этом; последняя же беседа с Реттом окончательно утвердила ее желание избавиться от горностая любой ценой…
Но как?..
Несмотря на всю свою запальчивость и кажущуюся брутальность, Скарлетт никогда не смогла бы убить его – во всяком случае, тогда ей так казалось.
Да, она знала, что не сможет размозжить этому пушистому зверьку голову, взяв за хвост и ударив о дверной косяк; она понимала, что не сможет его ни утопить, ни отравить…
Да, Скарлетт была женщиной, но она, даже во времена своего девичества, никогда не рыдала над цветком, раздавленным конским копытом, и не бежала целовать новорожденных телят в их слюнявые мордочки – на подобные излияния чувств были способны разве что оранжерейные девушки из каких нибудь «аристократических» семей в Атланта – Скарлетт всегда высмеивала их…
Она ненавидела «этого хомяка» всей душой, но, тем не менее осознавала, что никогда не сможет поднять на него руку…
Тем не менее этого зверька надо было удалить из дома, и притом – чем скорее, тем лучше…
Безумие буквально засасывало Ретта, и его надо было неотложно спасать.
Однако эта проблема упиралась в один и тот же вопрос: как это сделать?..

* * *

На следующий день за завтраком Ретт неожиданно сказал ей:
– Знаешь, что я вчера подумал?..
Скарлетт с надеждой посмотрела на него (она решила, что Ретт сам вызывает ее на откровенный разговор) и поинтересовалась:
– Что же?..
– Я подумал… – голос Ретта стал каким то необычайно задумчивым, что в последнее время совершенно не было на него похоже, – я подумал, что ты, Скарлетт… Ты просто ревнуешь меня к этому горностаю… Да, ревнуешь.
«А ведь он по моему и прав, – пронеслось в голове Скарлетт, – ведь это ни что иное, как самая настоящая ревность… Никогда бы не подумала. Да, конечно же, можно приревновать мужчину, особенно – собственного мужа, – к какой нибудь женщине, но к зверьку…»
Да, Скарлетт понимала, что, при всей парадоксальности утверждения Ретта, он по своему прав.
Хитро посмотрев на нее, Ретт спросил:
– Я хотел бы узнать, что ты сама думаешь по этому поводу…
Скарлетт на какое то мгновение показалось, что перед ней – тот самый Ретт, к которому она так привыкла: заботливый, чуткий, отзывчивый, внимательный… Человек, которому интересно ее мнение, человек, который во всем советуется с ней, со Скарлетт…
А с кем же еще ему посоветоваться в жизни, как не с ней?..
Как, впрочем, и ей самой…
Пожав плечами, она произнесла:
– Не знаю…
– Вот как?..
Скарлетт сделала какой то неопределенный жест.
– Честно говоря, Ретт, я никогда не думала над этим…
Ретт покачал головой и, взяв со столика газету, положил ее перед собой.
– А зря… Понимаешь, Скарлетт, – голос Ретта внезапно приобрел какие то нравоучительные интонации, – понимаешь ли, в чем твоя ошибка?..
Задав этот вопрос, он вопросительно посмотрел на собеседницу – дескать, ты, конечно же, мне сейчас и не ответишь, но ничего – я все объясню…
Скарлетт и на самом деле не могла ответить на этот вопрос – тем более, что Ретт спросил ее об этом как то слишком загадочно.
Наклонившись в сторону мужа, она спросила:
– В чем?..
Ответ последовал незамедлительно – будто бы Батлер только и ждал этого вопроса:
– Ты очень часто берешься судить о вещах и явлениях, даже не вникая в их смысл…
Скарлетт передернула плечами.
– Не понимаю, о чем это ты…
– А все о том же… О горностае.
– Ты только что сказал, что я ревную тебя к этому зверьку?.. – спросила Скарлетт таким голосом, будто бы не понимала смысла этой очевидной нелепицы – впрочем, она и действительно не поняла этого утверждения.
Ретт кивнул.
– Да.
– Но почему?..
Тяжело вздохнув, Ретт произнес:
– Тут дело, в общем то, даже и не в горностае… Ну, как тебе это объяснить…
– Объясни как нибудь, а я уж постараюсь понять, – попросила Скарлетт.
Ретт с минуту помолчал, после чего произнес:
– Знаешь… Мне ведь иногда кажется, что когда то, очень давно, еще когда мы только только познакомились с тобой и я влюбился в тебя без памяти…
– Да, Ретт…
– Мне кажется, что я просто выдумал тогда Скарлетт О'Хару, тебя, то есть…
Скарлетт передернула плечами.
– Не понимаю… Ретт продолжал:
– Тогда я был молод… Нет, конечно же, в то время я казался тебе, да и самому себе зрелым мужчиной… еще бы – Ретт Батлер, – он глубоко вздохнул. – Но теперь, с высоты своего возраста и жизненного опыта я точно могу сказать, что был молод… Тогда в своих суждениях я руководствовался больше чувством, нежели разумом. Особенно того, что касалось двух вещей: богатства и женщин… Скарлетт, ты же сама помнишь ту эпоху, помнишь нравы и обычаи нашего Юга…
Скарлетт едва слышно, одними только губами прошептала в ответ:
– Да, Помню…
Ретт продолжал – казалось, теперь он говорит не со Скарлетт, а сам с собой, и то, что он произносит – просто мысли вслух…
– Да, только теперь я понимаю, что в те времена, стремясь достичь богатства, положения и влияния, я придавал значение красоте женщины, которая должна была быть рядом со мной… Да, я много слышал о самопожертвовании женщин, как, впрочем, и мужчин, – заметил он, – я слышал о женщинах труженицах, рабски преданных своим мужьям или детям, или семье в целом, я слышал о женщинах, которые в критические минуты жизни могли поступиться всем для любимого человека… Я искал такую женщину, я думал, что нашел ее в тебе… особенно после того, как ты помогла жене Эшли Уилкса выбраться из пылающего города, после всего, что ты сделала для Мелани…
– А теперь?.. – спросила Скарлетт.
– Что – теперь?..
– Теперь ты уже не думаешь так?..
Ретт вздохнул и, проигнорировав этот вопрос, продолжал:
– А теперь я все больше и больше понимаю, что женщина по своей природе – существо исключительно эгоистичное… На редкость.
После этой фразы за столом застыла тяжелая, гнетущая тишина…
Скарлетт размышляла: «Наверное, можно прожить с человеком всю жизнь, можно думать, что изучила его досконально… Но так и не понять, кто же он на самом деле…»
От этой догадки Скарлетт почему то сделалось очень печально…
– Да, когда я еще не знал тебя, в Атланте, я, будучи безусым юнцом, посещал известные тебе «веселые заведения»… – продолжал Ретт свой монолог, при этом голос его звучал абсолютно ровно, почти без эмоций. – Да, тебя, возможно, удивит такой неожиданный факт из моей биографии… Впрочем, что же тут удивительного – в подобных домах за свою жизнь каждый мужчина бывает хоть раз в жизни… А у нас, на Юге, в той же Атланте – далеко не раз… – Он усмехнулся чему то – наверняка, своим мыслям. – Как много тогда говорилось о высокой нравственности, как превозносились добродетели и порядочность, как часто наши южные аристократы воздевали руки к небу в праведном ужасе перед теми, кто нарушал седьмую заповедь или хотя бы был только заподозрен в подобном нарушении!.. Однако все наши южане, мнившие себя джентльменами, настоящими рыцарями, бесконечно нарушали все эти заповеди… То же самое делали и их дети – то есть, мы… Правда, – в голосе Ретта послышались нотки самооправдания, – женщины из тех «веселых домов» всегда вызывали у меня чувство отвращения… Как, впрочем, и сами дома: я терпеть не мог их мишурного, вульгарного размаха, безвкусных, зато оправленных в дорогие золоченые рамы картин, шикарных красных портьер… А больше всего я не мог терпеть женщин, которые там обитали: выносливость их тела и похотливость души, удивительная способность с показным радушием и приторными ласками принимать одного мужчину за другим – все это вызывало у меня чувство здорового отвращения…
Скарлетт молча кивнула – мол, не объясняй, я понимаю…
Ретт говорил тихо, но внятно и выразительно, иногда незаметно ускоряя ритм разговора, иногда – наоборот, замедляя…
– К тому же, все эти женщины были вульгарны и тупы. От них нельзя было услышать ни одного живого слова. Я мысленно рисовал себе их тоскливое пробуждение после ужасных ночей, отвратительный осадок в душе, который вряд ли могли рассеять и дух наживы, и сон… Мне становилось очень грустно… Мне так хотелось чего то светлого, утонченного… и душевно интимного… – Ретт немного помолчал, а потом добавил: – И тут появилась ты… Хотя, может быть, и не идеал, но что то очень и очень близкое… Ты, Скарлетт, очень облагородила меня, ты облагородила мои тогдашние представления о женщине… Да, ты пленила меня, ты просто завладела моим воображением… Да что там воображением – ты захватила меня всего, целиком, без остатка!.. Я просто не узнавал себя… Да, мои тогдашние представления о женщине совершенно изменились…
Она хотела спросить о теперешних представлениях Ретта на этот счет, но почему то вновь не решилась этого сделать…
Ретт, не глядя на собеседницу, говорил все тем же ровным голосом:
– Я думал – ты и есть тот самый идеал, к которому я так стремился… Но этот слизняк, мнящий себя аристократом духа… – Неожиданно Ретт махнул рукой и с чувством произнес: – А а а, дело прошлое… Что тут говорить?..
Скарлетт слушала этот рассказ молча, боясь пропустить хоть одно слово – нет, она не ревновала своего мужа к его прошлому, она и не думала ставить ему в упрек то, что он посещал в юности дома терпимости…
Ей просто были интересны мысли Ретта, его понимание себя тогдашнего…
– Я помню твои тигриные зеленые глаза… Такие беспокойные, яркие, полные скрытого пламени и своенравия… Помню нашу первую встречу…
Скарлетт впервые за эти недели улыбнулась. Обернувшись к Ретту, она спросила:
– Ты действительно помнишь это?..
Ретт кивнул.
– Разве такое можно забыть?..
И Скарлетт после этих слов посмотрела на него с нескрываемой благодарностью…
Ретт неожиданно замолчал – замолчала и Скарлетт. Она надеялась услышать от него еще что нибудь…
Но он, отвернувшись к стене, сосредоточенно смотрел в какую то одному ему известную пространственную точку и молчал…
Убедившись, что Ретт наконец то закончил говорить, она осторожно поинтересовалась:
– Ретт, а почему ты мне обо всем этом рассказываешь только теперь?..
Он передернул плечами.
– Сам не знаю…
После этого, немного поразмыслив, Скарлетт совершенно неожиданно для себя спросила:
– Я не понимаю только одного: какое это все имеет отношение к твоему горностаю?..
Она задала этот вопрос очень осторожно – зная Ретта, она ожидала от того чего угодно: что он неожиданно сорвется, закричит, начнет задавать тяжелые для нее вопросы…
Но ничего подобного не произошло. Ретт, скользнув взглядом по Скарлетт, только произнес:
– Не знаю… Если ты не ревнуешь меня к моему прошлому, чем, впрочем, никогда не отличался я… То почему же тогда ревнуешь к этому безобидному зверьку?.. А может быть – и не поэтому… Я сейчас очень много передумал о нас с тобой… Ты когда то выдумала для себя этого Эшли, а теперь мне иногда кажется, что я выдумал тебя… Хотя… Нет, я действительно любил тебя… Я не ошибся в тебе, Скарлетт… А сейчас, когда я уже дряхлый старик и, чего там скрывать – одной ногой в могиле, мне тоже хочется что нибудь для себя выдумать… Вот я и выдумал этого горностая…
И после этих слов он очень внимательно посмотрел на Скарлетт.
Та наклонила голову.
– Но почему горностая?.. Почему же ты тогда говоришь, что ты больше никому не нужен?.. Ретт, ты нужен, нужен мне… Ты ведь и так все знаешь – зачем я буду обо всем этом тебе рассказывать?.. И вообще – причем тут какой то горностай?..
– Признайся честно, – спросил он. – Ведь ревнуешь?.. Ведь я прав?..
С минуту помолчав, Скарлетт, взглянув ему в глаза, произнесла:
– Да…
И в этот момент ей самой вдруг стало страшно от одной только мысли, что она поняла правдивость утверждения Ретта…
«Боже, неужели он опять прав?..» – с невыразимой тоской подумала Скарлетт. – Но почему правда всегда бывает такой горькой и беспощадной?..»
Ретт, кротко улыбнувшись (как показалось в тот момент Скарлетт – очень виновато), покачал головой и тихо тихо произнес:
– Хотя… Хотя, Скарлетт, тут дело вовсе не в горностае, а в тебе и во мне… Надеюсь, это ты понимаешь?..
Скарлетт и рада бы была понять, что именно имеет в виду Ретт, но почему то постеснялась спросить его…
И она кивнула Ретту – скорее собственным невеселым мыслям, чем в ответ на его вопрос…

* * *

Как бы там ни было, но для нее стало совершенно очевидным одно: от горностая надо было избавиться любой ценой…
Скарлетт ломала над этим вопросом голову несколько дней…
Теперь это уже была другая Скарлетт – человек трезвого ума и твердой воли, практичный, рациональный и расчетливый…
Нет, убить этого горностая она никогда бы не смогла. Кроме того, ей пришлось бы выдержать более чем неприятное объяснение с Реттом – где он, куда он делся?..
Отнести куда нибудь подальше за город, чтобы бросить там?..
Нет, это тоже не годилось…
За какие то три недели этот зверек, как и обещал Ретт, стал совсем ручным – а Скарлетт еще будучи маленькой девочкой знала, что такие животные, выпущенные в условия дикой природы, никогда уже не приспособятся к ним – им остается только погибнуть…
Что же делать?..
С одной стороны, от этого горностая необходимо было избавиться, избавиться навсегда, притом – как можно скорее…
С другой – ей не хотелось бы становиться убийцей, пусть даже этого маленького зверька… Кроме того, этого горностая очень любил ее муж… Другое дело – он совсем обезумел за этим своим новым увлечением, Скарлетт была даже уверена, что птичьи страсти мистера Коллинза, который и стал невольным виновником ее семейной драмы, в сравнении со страстью Ретта – просто детский лепет…
Решение пришло внезапно: горностая надо отдать в такое место, где ему будет достаточно легкого корма, но где его никогда не обнаружит Ретт…
А наиболее подходящим местом для этого мог стать только какой нибудь продуктовый магазин.
Придя к такому во всех отношениях компромиссному решению, Скарлетт улыбнулась – ей вдруг стало как то очень хорошо и спокойно – будто бы она уже избавилась от этого «облезлого хомяка»…
И вот однажды днем, после обеда, убедившись, что Ретт наконец то уехал в свой офис, Скарлетт решилась…

0

6

ГЛАВА 6

Этот магазин мистера Чермака на углу Кавендиш стрит и Эппл авеню в самом конце района, где жили Батлеры, был одним из тех торговых предприятий стандартных товаров, которые в последнее время буквально заполонили не только Калифорнию, но и всю Америку.
В последние несколько лет небольшие лавки, в которых одна и та же вещь могла стоить или десять центов, или же целый никель, то есть – четверть доллара (в зависимости от конъюнктуры или просто прихоти продавца), катастрофически разорялись, не в силах конкурировать с подобными торговыми заведениями.
В этом чудовищно огромном, похожем скорее на ангар или необъятное зернохранилище магазине все было стандартным – и товары, и цены на них, и, как зачастую казалось Скарлетт, сами продавцы: почти все мужчины чем то неуловимо напоминали популярных голливудских кинозвезд, а молоденькие девочки продавщицы, как одна, были похожи или на тех же кинозвезд, или на модных эстрадных певичек, изображения которых на открытках можно было приобрести тут же, не отходя от кассы.
Огромное полутораэтажное здание занимало почти целый квартал: тут можно было купить практически все – начиная от бритвенных лезвий и шнурков для ботинок и заканчивая самодвижущейся керосиновой коляской без кучера, названной изысканным французским словом «автомобиль». Магазин мистера Чермака не зря назывался «универсальным». Впрочем, того, чего у мистера Чермака нельзя было купить сейчас же, сию минуту, всегда можно было заказать – за небольшую доплату мальчики посыльные любезно приносили покупку прямо к дверям дома…
Однако в данный момент Скарлетт не интересовали ни бритвенные лезвия, ни шнурки для ботинок, ни, тем более, эти самодвижущиеся коляски, эти уродливые чадящие «автомобили», и она отнюдь не собиралась делать какие нибудь заказы по каталогу.
Ее интересовал продуктовый отдел – место, наиболее пригодное, по ее мнению, для того, чтобы выпустить там горностая…
«Наверняка, это как раз то, что мне надо, – решила она. – Во первых, горностай должен освоиться там довольно быстро, ему там понравится – ведь еды – великое множество, кроме того, есть из чего выбирать… Во вторых – он вряд ли сможет найти дорогу домой… Конечно же, рано или поздно его заметят и изловят, но бессловесная тварь никогда не укажет на своего хозяина… А моя совесть, по крайней мере, будет чиста – я не буду упрекать себя в смерти этого животного…»
Впрочем, еще до того, как она пошла в этот универсальный магазин, Скарлетт как следует подготовилась…
Прежде всего, надо было подумать, каким образом она понесет туда горностая. За пазухой?..
Нет, не годится – этот зверек слишком быстрый и юркий – он обязательно удерет. В кармане?..
Тоже не то: у этого грызуна слишком острые зубки – Скарлетт не раз имела возможность убедиться в этом на собственном опыте. А потом, носить горностая в кармане… Такая мысль могла прийти в голову кому угодно, но только не такому рациональному и практичному человеку, как Скарлетт Батлер…
Оставалось одно – посадить горностая в сумку и, принеся таким образом в магазин, незаметно выпустить его там…
Скарлетт так и поступила…
Горностай сидел на платяном шкафу, когда Скарлетт, подойдя поближе, положила перед ним кусочек ветчины и почти ласково произнесла:
– Не убегай, не убегай…
Пока животное было занято едой, Скарлетт быстро нашла в шкафу старую сумку, застегивающуюся на ровный ряд мелких костяных пуговиц и, тщательно осмотрев ее, выяснила, что сумка крепкая и целая, без дыр. Подманить зверька еще одним куском мяса не составило большого труда – через пять минут горностай судорожно метался по сумке – она к тому времени уже была застегнута, и улизнуть оттуда не было никакой возможности.

Спустя десять минут Скарлетт, держа сумку в руке, вышла из дому и направилась в сторону перекрестка Кавендиш стрит и Эппл авеню…
До универсального магазина мистера Чермака было не более двадцати минут неспешной ходьбы, где то около полумили пути, и Скарлетт, прижимая к себе сумочку с безумно метавшимся там грызуном, всю дорогу обдумывала, какие же оправдания она скажет потом Ретту насчет исчезновения горностая.
«Наверное, придется сказать, что он куда то убежал, – размышляла Скарлетт, – тем более, что окно в гостиной открыто с самого раннего утра. Вполне естественно, что горностай может вскарабкаться на старую смоковницу, которая своими ветвями врывается почти в комнату… А почему бы, собственно говоря, и нет – ведь, что ни говори о приручении, это дикий зверь…
Как бы то ни было, какой бы скандал мне потом ни устроил Ретт, от горностая надо избавиться, и притом – как можно скорее, – решила Скарлетт, подходя к универсальному магазину. – Как можно скорее…»
Толкнув на себя массивную дверь со стертой от многократных прикосновений посетителей бронзовой ручкой в виде когтистой львиной лапы, Скарлетт неспешным шагом вошла в магазин.
Несмотря на послеобеденное время, покупателей было немного: люди, живущие в этом районе, как правило, делали покупки или утром, или после пяти вечера: район этот населялся по преимуществу пожилыми людьми, рантье или пенсионерами, которые в дневную июньскую жару предпочитали сидеть дома за закрытыми жалюзями – в такую погоду лишь они давали спасение от зноя.
Универсальный магазин действительно был велик – ровные ряды, заставленные всевозможными товарами, образовывали бесконечные правильные прямоугольники, в которых человек, впервые попавший сюда, мог заблудиться…
Это был настоящий лабиринт, какой то миниатюрный город, с главной площадью, на которой красовался своими блестящими отполированными поверхностями «Форд Т», новинка этого автомобильного сезона, – довольно безобразное сооружение: с поднятым верхом этот автомобиль походил на маленький черный ящик на колесах. Но, как утверждал создатель этой машины, мистер Генри Форд, что, впрочем, целиком соответствовало действительности, этот автомобиль был предназначен не для красоты, а для того, чтобы на нем можно было достичь любой точки земного шара, за исключением нескольких горных вершин: в машине было удобное сидение, крыша, под которой можно было укрыться от дождя, надежный мотор, который работал на совесть и колеса, которые вертелись без отказа. Многие находили, что этот автомобиль похож на современного среднего американца, который мало заботится о красоте, но больше – о пользе…
В универсальном магазине минигороде мистера Чермака были и авеню электрических товаров, и стриты канцелярских принадлежностей, обуви, головных уборов и одежды, и бульвары товаров для дома, и широкие проспекты кулинарных изделий – с многочисленными переулками колбасных и кондитерских товаров, тупиками и ответвлениями, заставленными бесчисленными огнеупорными кастрюлями, кухонными наборами и специальными приспособлениями, облегчающими нелегкую жизнь домашней хозяйки…
Скарлетт неоднократно наведывалась в этот магазин – быстро сориентировавшись, она прошла в отдел, торгующий фруктами.
«Самый раз, – решила она. – Вчера вечером Ретт кормил этого зверька бананом, и горностай с удовольствием его ел… Думаю, что если оставить его тут, он наверняка не умрет с голоду… А когда его отловят, я не думаю, что этого зверька убьют за съеденное… Несколько бананов для такого магазина – небольшая потеря».
Оставалось сделать немногое: поставить холщовую сумочку с присмиревшим уже зверьком на специальный столик, незаметно открыть ее, чтобы горностай не задохнулся и, как ни в чем не бывало, удалиться…
Скарлетт уже почти прошла к столику, уже собралась расстегнуть несколько костяных пуговиц…
Но внезапно нос к носу столкнулась с мистером Дейлом Ганнибаллом Сойером, с тем самым, как она сказала Ретту, «несносным» отставным генералом от инфантерии, с которым она столь неосторожно повздорила около месяца назад на вечере у мистера Коллинза.
Отставной генерал сразу же признал в этой пожилой леди своего давнего оппонента. Подойдя к Скарлетт, он совершенно неожиданно для нее очень приветливо улыбнулся и снял шляпу.
– Добрый день, мэм…
«Черт бы его побрал, – мысленно выругалась Скарлетт. – Как он тут появился?.. Этого мне еще не хватало… И почему всегда, когда я что нибудь задумываю, мне все время кто то мешает?..»
Однако ей не оставалось ничего другого, как поприветствовать в свою очередь мистера Сойера – Скарлетт, неоднократно проанализировав ту словесную перепалку, решила, что основная тяжесть вины за ту неприглядную сцену в гостях лежит на ней…
Она чувствовала себя виноватой, и загладить свою пусть невольную, но вину было просто необходимо.
Приветливо улыбнувшись, Скарлетт с полупоклоном произнесла:
– Здравствуйте… Как ваши дела, мистер Дейл Ганнибалл Сойер?..
Отставной генерал подошел поближе. Скарлетт по выражению его лица сразу поняла, что, обратившись к нему полным именем, она доставила Сойеру пусть маленькое, но удовольствие.
– Благодарю вас, неплохо… Давненько с вами не виделись…
Скарлетт кивнула.
– Да уж… Честно говоря, генерал, я и не думала, что вы подойдете ко мне первым…
В этой фразе нетрудно было расслышать: «Я ведь так обидела вас… Обидела в лучших чувствах. Простите, мистер Сойер, если я своей вспыльчивостью причинила вам несколько неприятных минут».
Мистер Сойер улыбнулся – но, как показалось Скарлетт, несколько застенчиво.
– Да, мне так неловко… Видимо, Дейл Ганнибал Сойер испытывал приблизительно те же чувства, что и Скарлетт… Кроме того, очевидно, он постоянно находился в одиночестве, и потому испытывал острейший дефицит общения, и потому был необыкновенно рад возможности побеседовать с этой леди.
– Мисс Батлер, если не ошибаюсь, – начал было он, но Скарлетт тут же довольно мягко перебила своего собеседника:
– Миссис Батлер, – произнесла она. – А мое полное имя, к вашему сведению – миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер.
Однако генерал ни на секунду не смутился от этого замечания.
– Да, да, конечно, конечно же, миссис Батлер, – произнес он в ответ. – Как я мог забыть… Конечно, конечно…
Скарлетт, убедившись, что собеседник не держит на нее зла, уже хотела было раскланяться и свернуть в какой нибудь ряд, но Сойер удержал ее:
– Миссис Батлер, я хотел было принести вам свои извинения…
После этих слов генерала Скарлетт совершенно искренне удивилась:
– Извинения?..
Сойер кивнул. По всему было заметно, что Дейл Ганнибалл очень смущен.
– Да, мэм…
Передернув плечами, она произнесла:
– Не понимаю – за что только… Генерал, вы сказали – извинения?.. По моему, извинения должна была приносить я…
В этот момент она, занятая исключительно мыслями, как же поскорее избавиться от горностая, даже и не вспомнила ту свою размолвку с этим неприятным для нее человеком.
– Да, извинения, – произнес генерал веско. – Приношу свои извинения… Миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер.
– Но за что?..
Генерал улыбнулся – как показалось Скарлетт, еще более сконфуженно.
– Дело в том, что тогда, месяц назад… На нашем полковом празднике, на который были приглашены вы с вашим мужем… э э э…
Скарлетт быстро подсказала:
– Мистером Реттом Батлером…
– Вот вот, с мистером Реттом Батлером, – продолжал отставной генерал, – я позволил себе… э э э… Некоторую несдержанность… И теперь я глубоко раскаиваюсь в содеянном.
Скарлетт улыбнулась. – И потому вы хотите принести мне свои извинения, генерал?..
Генерал наклонил седеющую голову.
– О да, мэм… Просто я боюсь, что после той нашей беседы у вас, миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер, – заученно повторил он ее полное имя, – у вас могло сложиться довольно привратное, неправильное мнение о людях, которые воевали в армии генерала Шермана… А для меня, как вы наверняка понимаете, главное – чтобы люди, пусть даже и из враждебного стана, считали янки джентльменами…
Скарлетт, не выпуская из рук сумочки, с легкой иронией поинтересовалась:
– Мистер Сойер, скажите… Неужели вы до сих пор считаете, что я – ваш враг?.. Неужели вы и теперь всерьез думаете, что сегодня это все так уж и важно – янки, Конфедерация, война Севера и Юга…
Отставной генерал на минуту задумался, после чего ответил:
– Нет, конечно же, миссис Батлер, теперь, спустя столько лет… Нет, что вы, что вы, я не считаю так, далеко не считаю… Но я никогда не забуду, что мы с вами в свое время, так сказать, находились по разные стороны фронта… – Он вновь мягко улыбнулся. – Простите, я понимаю, возможно то, что я говорю, вам и неприятно, но те далекие теперь уже для многих события… Это ведь все, что у меня, по сути, осталось… Я и теперь живу одними только воспоминаниями о тех днях… А Авраам Линкольн… Нет, что бы там ни говорили, а это был действительно великий человек… Он часто снится мне по ночам…
Скарлетт понимала, что теперь она должна сказать этому человеку хоть что нибудь приятное – понимала, как никто другой…
«Как точно он выразился, – подумала она невольно, – «я живу только воспоминаниями»… Точно также, как и я… Одними только воспоминаниями…»
Изобразив на лице живейший интерес, Скарлетт поинтересовалась:
– А вы действительно присутствовали при том, как этот президент произносил свою знаменитую речь – ну ту, в Геттесберге?..
По тому, как сразу же оживился отставной генерал, Скарлетт поняла, что не ошиблась с вопросом.
– О, да, конечно же… Я присутствовал при этом, миссис Батлер…
И генерал вновь процитировал Скарлетт отрывок столь понравившегося ему образчика ораторского искусства.
При всей серьезности ситуации Скарлетт не могла удержаться от улыбки.
«Никак не могу понять, – подумала она, – для чего это ему надо?.. Хотя… Да, он, наверное, совершенно одинокий человек, старый и одинокий… Точно, как мы с Реттом. Правда, у меня есть Ретт, у Ретта есть его горностай… Надеюсь, больше не будет, – тут же поправила она себя мысленно, – а у этого несчастного отставного генерала, по сути, ничего не осталось… Да, он правильно сказал… Только его воспоминания о безвозвратно ушедшей молодости и сознание того, что он положил лучшие годы своей жизни на алтарь правого дела – разгрома армии Конфедерации… Наверняка, у него нет детей, и доживает он где то в одиночестве…»
Покачав головой, Скарлетт с посерьезневшим лицом спросила:
Мистер Сойер, позвольте один несколько личный вопрос?..
Сойер с нескрываемым удивлением посмотрел на свою собеседницу. Личный?..
«Наверняка, за последние несколько лет никто не задавал ему таких вопросов, подумала Скарлетт, – да, этот мистер Сойер, по своей сути, глубоко несчастный человек… Зря я с ним тогда поспорила…»
Отставной генерал вновь спросил:
– Личный?..
Скарлетт мягко улыбнулась в ответ – она понимала, что теперь одним только нечаянным жестом, косым взглядом, неловкостью в голосе может до глубины души оскорбить этого человека…
– Да… Если можно.
– Можно, мэм…
Стараясь придать своим интонациям максимум почтительности и доброжелательности, Скарлетт очень осторожно поинтересовалась:
– Мистер Сойер… Скажите, пожалуйста, у вас есть дети?..
Лицо отставного генерала от инфантерии внезапно погрустнело.
– Есть… То есть нет.
– Так да или нет?., – спросила Скарлетт все тем же тоном.
Тяжело вздохнув, мистер Сойер изрек:
– Понимаете ли, у меня было два сына. Старший сын, Фрэнк, морской пехотинец, отличный парень и подающий надежды офицер, погиб во время войны с Испанией в 1896 году. Он был вторым лейтенантом на канонерской лодке «Массачусетс», и его корабль, получив несколько пробоин ниже ватерлинии, по пути из Гаваны попал в шторм… А младший… мистер Сойер вновь вздохнул. – Мой младший, мой Денис связался со скверной компанией, с какими то жуликами, аферистами, наподписывал кучу подложных векселей, и теперь вот пустился в бега… Он душевный человек, но очень, очень доверчивый… А те негодяи и воспользовались его добротой… Я не видел его более трех лет – правда, периодически он высылает мне открытки из разных штатов, успокаивает, что жив здоров… – Сделав небольшую паузу, отставной генерал добавил – Буквально несколько недель назад он прислал мне письмо с Аляски… Работает там лесорубом – это после технологического то колледжа. Пишет, что когда скопит нужные деньги, чтобы рассчитаться с кредиторами, то обязательно вернется…
Скарлетт слушала, согласно кивая Сойеру время от времени.
«Да, так я и знала, – думала она, – этого человека можно только пожалеть… По сути – это очень несчастный, всеми брошенный, одинокий старик… У него тоже ничего не осталось, кроме воспоминаний… Наверняка, у него нету и жены – пуговица на пиджаке болтается, вот вот оборвется… Да, наверное, что он давно уже не видел заботливых женских рук…»
А мистер Сойер, словно угадав направление мыслей своей собеседницы, после непродолжительной паузы очень печально добавил:
– Моя супруга Бекки скончалась от сердечного приступа, когда получила известие о гибели Фрэнка… Это был ее любимец… Сам я тогда за несколько дней поседел… – Дейл Ганнибалл тряхнул лысеющей уже серебряной шевелюрой, – так что теперь вот доживаю один…
Скарлетт почему то захотелось сделать этому человеку что то приятное – сказать несколько добрых слов в утешение, как нибудь обнадежить…
Старик изрек:
– Да, конечно же… Тогда я совершил большую глупость, что ввязался с вами в этот спор… Простите меня великодушно…
Но в этот момент горностай, сидевший в сумке, внезапно зашевелился, и она, судорожным движением прижав сумку к груди, произнесла:
– Мистер Сойер, я думаю, в нашем возрасте не стоит обращать внимание на такие пустяки, как некстати вылетевшее слово, – Скарлетт улыбнулась. – Конечно же, со времен той войны прошло столько лет, и теперь, мистер Сойер, нам с вами совершенно ни к чему… – Она хотела было уже сказать: «разбирать снова и снова, кто был виноват, а кто – прав», но, поняв, что с ее стороны это будет нетактичным, что этот пожилой человек никогда не сочтет дело, за которое воевал, неправым, тут же поспешно изменила начатую уже фразу: – Совершенно не к чему бередить старые раны… Спустя так много времени. Да, каждый сражался за то, во что верил…
Сойер понимающе улыбнулся.
– Да, конечно же… Я и сам много думал об этом… Спасибо вам, миссис Батлер…
Та с интересом посмотрела на него.
– Это я должна вас благодарить.
Скромно улыбнувшись, отставной генерал с мягкой улыбкой произнес:
– За вашу доброту, за ваше понимание… Миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер…
Поговорив с мистером Сойером еще несколько минут, но на этот раз – уже не возвращаясь к первоначальной теме, а так, о разных пустяках, они расстались, как давние добрые друзья.
«Все таки – как иногда мы бываем несправедливы к людям, – подумала Скарлетт, – и потому лишь только, что их убеждения не совпадают с нашими…»

* * *

Когда мистер Сойер, вежливо попрощавшись, ушел, Скарлетт, оглядевшись по сторонам, подошла к столику и, убедившись, что поблизости никого нет, осторожно расстегнула несколько пуговичек сумки…
– Ну, давай же, давай, – прошептала она таким тоном, будто бы зверек мог ее понимать, – давай, выходи из сумки…
Однако горностай упорно не выходил – то ли ему действительно так понравилось в этом темном холщовом убежище, то ли зверек попросту был напуган новой обстановкой.
Скарлетт легонько постучала по стенке сумки. Наконец, через несколько секунд, из щели высунулась острая мордочка с маленькими полупрозрачными усиками и принюхалась…
– Выходи, выходи…
Зверек высунул из образовавшегося отверстия мордочку и быстро осмотрелся.
– Ну, наконец то, – прошептала Скарлетт и, еще раз посмотрев по сторонам, отошла от столика, оставив на нем полураскрытую сумку…
Через минуту горностай вынырнул из сумочки и стремглав бросился под прилавок…
И Скарлетт, облегченно вздохнув, пошла в сторону выхода…

Идя домой, она чувствовала в себе необычайное облегчение – будто бы сбросила с себя такой тяжкий груз!.. А ведь она действительно его сбросила…
Скарлетт прибавила шаг. Руки ее были свободны, их уже ничего не отягощало; сумочку Скарлетт оставила в магазине – действительно, к чему ей теперь какая то сумочка?..
Ей захотелось куда нибудь зайти, посидеть в одиночестве – может быть даже, чего нибудь выпить… Действительно, а почему бы и не выпить по случаю праздника?.. Ведь теперь на душе ее был самый настоящий праздник, она наконец то избавила дом от этого чудовищного горностая, из за которого Ретт сходит с ума…
Неподалеку от ее дома была аптека – заведение, в котором можно было не только купить какие то лекарства, но и поесть, выпить чай, или кофе или даже чего нибудь более крепкого…
С некоторых пор – наверное, лет пять назад, – почти все аптеки в Калифорнии, как, впрочем, и во всей Америке, превратились в некое подобие закусочных… Дело в том, что фирмы, занимающиеся лекарственными препаратами, поставили производство медикаментов на промышленную основу. Действительно – чем это там занимаются за своими перегородками провизоры?.. Что они там растирают в своих глубоких фаянсовых чашечках?.. Лекарства?.. Но ведь все эти десять, пятнадцать, двадцать, пусть даже сто или триста разновидностей жаропонижающего, болеутоляющего и тонизирующего можно готовить на предприятиях, а не кустарным способом.
И лекарства стали изготавливаться на фабриках. Разумеется, провизоры потеряли свой заработок, и, чтобы не разориться, были вынуждены продавать мороженое, прохладительные напитки, табачные изделия, игрушки, папиросы кухонную посуду, бижутерию, открытки и даже автомобильные проспекты.
Спустя несколько лет после этого фармацевтического переворота американская аптека уже представляла собой большой бар с высокой стойкой и вертящейся рояльной табуреткой перед ней. За стойкой, как правило, стояли крепкие парни в белых пилотках, немного сдвинутых набок, или миловидные девушки. Улыбаясь посетителям профессиональной улыбкой, они жарили в грилях кур, подавали мороженое, цедили из толстых никелированных кранов шипящую сельтерскую…
В такой аптеке можно было позавтракать, пообедать, поужинать, выпить кофе или даже вина и виски – в зависимости от вкусов и пристрастий посетителя.
Именно в такую аптеку и зашла Скарлетт. Заказав стакан красного сладкого вина, она уселась за крайний от выхода столик и, пригубив его, задумалась…
«Да, теперь то, наконец, с этим горностаем покончено, – подумала она. – Ничего, пусть Ретт возмущается, пусть даже кричит – теперь он, наконец то, останется один… То есть, не один, а со мной… Теперь он не будет говорить, что ему одиноко… Что этот облезлый зверек заменяет ему всех и вся – и семью, и дом… и меня… А Ретту я скажу… Скажу, что он убежал. А а а, придумаю что нибудь, а когда он успокоится, расскажу, как все произошло».
Скарлетт сделала еще один глоток вина и отставила стакан. Вино было на редкость хорошим, а тем более – для такого заведения. Скарлетт давно, вот уже несколько лет не пила такого…
Она размышляла…

* * *

Но почему все таки Ретт Батлер так неожиданно, так внезапно изменился?..
Он ведь изменился не просто по отношению к ней – он вообще изменился…
Она могла ожидать от своего мужа чего угодно – но только не этого…
Променять ее, Скарлетт О'Хару, женщину, которую он всем своим сердцем любил, женщину, которую он когда то назвал своим наркотиком… променять на это глупое бессловесное существо?..
Но почему?..
Разве оно способно дать ему, Ретту, то, что дает она, Скарлетт?..
Разве оно способно понимать его с полуслова, так же, как и она?..
Разве оно может действительно любить его, это животное?..
Нет, нет и еще раз нет…
Да, он изменился… Раньше ей это только казалось, раньше она все время мучилась вопросом – а не ошибается ли она? Не наговаривает ли на своего любимого?.. Но теперь она сама видит…
Кто же виноват в этом – он сам?.. А может… Может быть, она, Скарлетт?..
Нет, Скарлетт твердо знала – она осталась прежней – той самой Скарлетт О'Харой…
Она всегда казалась себе очень сильной, а особенно теперь: сильной своим жизненным опытом, твердостью и умом, рациональностью в поступках и в мыслях и трезвой практичностью. Она давно уже была уверена в том, что живет именно так, как хотела; правда, все эти неприятности, связанные с Реттом…
Но что за семейная жизнь без неприятностей?..

Она сделала еще один глоток и отставила стакан – на этот раз вино почему то показалось ей приторным, липким и противным.
Скарлетт поморщилась: «И почему это я занимаю свои мысли такими глупыми рассуждениями?..»
Поднявшись, она, кивнув на прощание хозяину аптеки, неспешно пошла в сторону своего дома…
Скарлетт шла домой, твердо зная, что больше не будет терзать себя подобными размышлениями…
Все, с нее довольно!..
Стена, которая стояла между ней и Реттом, наконец то сломана.
«Все, наконец то с этим «облезлым хомяком» покончено, – подумала она, снимая плащ, – теперь ничто и никто не будет отвлекать Ретта от меня…»

Часы пробили пять вечера…
В комнате с прикрытыми жалюзями царил полумрак. Скарлетт в белом пеньюаре сидела на кровати в спальне, ее только что вымытые волосы были распущены по плечам. Она знала, что сейчас должен появиться Ретт, и потому хотела казаться в его глазах все такой же привлекательной и желанной, как и сорок лет назад.
В незакрытое жалюзями окно соседней комнаты вливалось вечернее тепло золотого июньского дня. Здесь словно чувствовалось сонное оцепенение Телеграфного холма, дремавшего за окнами. И Скарлетт испытывала теперь точно такое же состояние – легкое и спокойное. Теперь, когда больше ничто и никто не стоял между ней и Реттом, она была способна просто тихо, без движений, лежать, не чувствуя потребности размышлять о чем нибудь серьезном. Ей было достаточно одного лишь сознания, что теперь она не одна, что теперь они вновь вместе, и что это препятствие, столь неожиданно ставшее между ней и Реттом, наконец то преодолено…
Да, она прекрасно знала, что Ретт, обнаружив пропажу своего любимца, наверняка будет переживать, будет волноваться…
«Но ведь я сделала это исключительно для его же пользы!.. – все время выдвигала себе самооправдание Скарлетт. – Надо было раньше так поступить… Когда волна безумия, охватившего его, наконец то отступит, Ретт сам будет благодарен мне за это…»

Заходящее солнце окрашивало калифорнийское небо в неяркие багряные тона – Скарлетт, сидя у окна, любовалась этим закатом…
Эти багряные тона чем то напоминали ей родную Джорджию…
Сколько еще закатов ей предстоит проводить в своей жизни?..
Одному Богу известно…
Но ведь она не одна, не одна…
С ней – Ретт Батлер, ее любовь…
Было уже около семи, когда в комнату к Скарлетт зашел Ретт. Смерив ее недобрым взглядом, он тихо, но очень выразительно спросил:
– Где горностай?..
Скарлетт, конечно же, была готова к этому вопросу. Не поворачивая головы, она почти ласково, таким тоном, каким врачи обычно разговаривают с больными, поинтересовалась:
– Ретт!..
– Что?..
– Почему ты не здороваешься со мной?..
Ретт как то механически, безо всякого выражения произнес:
– Добрый вечер.
Инициатива предстоящего разговора, как показалось миссис Батлер, была перехвачена. Но Скарлетт это только показалось…
Улыбнувшись, она ласково, с чувством произнесла:
– И я тоже очень рада видеть тебя, Ретт… Подсев на кровать, он вновь спросил – голос его зазвучал еще более напряженно:
– Где горностай?..
Скарлетт очень удачно изобразила на своем лице удивление.
– Горностай?..
– Ну да…
Пожав плечами, она произнесла:
– Не знаю… Ведь с ним все время занимаешься только ты… Я не страж твоему зверю, – произнесла она, некстати перефразировав Священное Писание, – не знаю…
Скарлетт улыбнулась, попыталась перевести разговор на другую тему.
Но Ретт в этот июньский вечер был настроен серьезно, как никогда.
– Скарлетт, у меня нет времени для шуток… Ответь мне, где этот зверек?..
Отведя взгляд к окну, чтобы Ретт не догадался обо всем по ее лицу, Скарлетт произнесла:
– Не знаю… А ты смотрел в кабинете?..
Ретт едва заметно кивнул в ответ.
– Да…
– Ну, и…
Пристально посмотрев на свою жену, Ретт все так же напряженно произнес:
– Это я должен тебя спросить – «ну, и…»
В этот момент Скарлетт поняла, что Ретту все прекрасно известно… Да, конечно же, он не знал, что она посещала магазин на углу Кавендиш стрит и Эппл авеню, не знал, что она несла туда, крадучись, этого зверька, вставшего непреодолимой преградой между ней и любимым… Он ничего этого не знал – да и как ему было догадаться?..
Но Ретт понимал, что исчезновение Флинта – дело ее, Скарлетт, рук. И Скарлетт поняла, что видит, чувствует это… Более того – она поняла, что он сам знает, догадывается о ее знании…
Отвернувшись к окну, глядя на старую смоковницу, старческую кору которой изборождали глубокие рубцы, она подумала: «И к чему весь этот ненужный разговор? Ведь мы и без слов прекрасно понимаем друг друга…» Ретт продолжал настаивать:
– Или ты, Скарлетт, скажешь мне, где мой горностай, или…
«Он говорит так, как капризный маленький мальчик, который потерял своего любимого плюшевого мишку, и теперь обвиняет в этом всех подряд, – устало подумала Скарлетт, – Боже, как это все мне надоело…»
Ретт все наступал и наступал, а Скарлетт как то вяло отбивалась…
Неожиданно ее почти болезненная возбудимость сменилась каким то обморочным равнодушием ко всему… Так человек, собравшийся на вокзал, обнаружив, что часы его давно уже стоят, устало садится на чемоданы и ни на что не обращает внимание…
«А может быть… Может быть, действительно во всем ему признаться, – подумала Скарлетт как то обреченно… Ну, не будет он потом со мной разговаривать неделю другую… Но ведь потом, через какое то время, он поймет меня… Поймет и простит!.. Не будем же мы ссориться из за такой мелочи… Это просто смешно».
Ретт уже не говорил, а кричал, срываясь в простуженный фальцет:
– Отвечай же немедленно, куда ты его дела!.. Скарлетт, я ведь по глазам твоим вижу, что ты его спрятала… Ответь же мне!..
Она, устало посмотрев на мужа, ответила тихо тихо:
– Не знаю…
– Да ты мне…
В этот момент послушался звук колокольчика у входной двери.
– Кто это может быть?.. – Спросил Ретт, запнувшись на полуслове.
Она равнодушно пожала плечами.
– Не знаю…
– Ты никого не ждешь?..
– Нет… Кого я еще могу ждать?..
Скарлетт хотела добавить: «кроме тебя», но решила не говорить столь сакраментальной фразы – общий тон беседы явно не способствовал доверительности…
– Странно, кто это может быть…
Заметив, что Ретт хочет подняться и пройти к двери, Скарлетт произнесла:
– Посиди, я пойду и открою…
Мистер Батлер, опережая жену, первым выскользнул в коридор и пошел в сторону лестницы, ведущей на первый этаж, к входу.
– Нет, тогда вместе спустимся… – произнес он Скарлетт, не оборачиваясь, – мне кажется, что это что то такое…
Он, не договорив, быстро спустился к двери и повернул ключ, торчавший в замке. Скарлетт поспешно проследовала за ним.
На пороге стоял какой то румяный мужчина – во всяком случае, ни Скарлетт, ни Ретт раньше с ним никогда не встречались.
Неожиданный гость представлял собой чрезвычайно распространенный в Калифорнии тип румяного и седовласого делового человека. Такой тип, как правило, вырабатывается из преуспевающих американцев к сорока или пятидесяти годам на основе приличных доходов, хорошего аппетита и неисчерпаемого запаса оптимизма. Сделавшись к сорока или к пятидесяти румяным и седовласым джентльменом, он остается таким до конца своих дней, и уже нет никакой возможности определить, сколько же ему лет: сорок три или шестьдесят один.
Но Скарлетт и не пыталась определить истинный возраст этого человека – в руках у посетителя она сразу же заметила холщовую хозяйственную сумочку – ту самую, с которой она сегодня ходила в универсальный магазин на углу Кавендиш стрит и Эппл Авеню…
Улыбнувшись, незнакомый посетитель вынул из нагрудного кармана своего твидового пиджака карточку и, протянув ее Ретту, произнес:
– Моя фамилия – Чермак. Уильям Т. Чермак… К вашим услугам.
Ретт, бросив беглый взгляд на карточку посетителя, словно желая тем самым удостовериться, что он действительно тот человек, за которого себя выдает, протянул ее обратно и, едва заметно улыбнувшись в ответ, поинтересовался:
– Чем могу служить?..
Чермак, слегка вздохнув, произнес:
– Простите, тут произошло небольшое недоразумение… Вы, если не ошибаюсь – мистер Ретт Батлер?..
Ретт кивнул.
– Да, действительно… А откуда вам это известно?..
Вы, наверное, из налогового отделения?.. Какие то сложности, мистер Чермак?..
Покачав головой, посетитель с мягкой улыбкой профессионального торговца произнес:
– Нет, нет, что вы… Посмотрите на меня, мистер Батлер… Да разве я похож на человека, который может заниматься фискальной деятельностью?.. Я боюсь их точно также, как и вы…
Ретт передернул плечами.
– В чем же тогда дело?..
Ни слова не отвечая, мистер Чермак ловко вынул из того же нагрудного кармана еще одну карточку и протянул ее Ретту.
– Ретт Батлер… Адрес… Дом…
Недоуменно посмотрев на визитера, Ретт спросил: – Простите, я не совсем понимаю, каким образом она попала к вам – имею в виду карточку… Насколько я помню, мы с вами никогда не были представлены…
Откашлявшись, Чермак сказал:
– Дело в том, что я хозяин универсального магазина неподалеку отсюда… В конце этого района, на углу Кавендиш стрит и Эппл авеню…
Ретт пожал плечами.
– Безусловно, быть владельцем магазина – весьма почтенное занятие, но никак не могу понять, какое оно имеет отношение ко мне… Я ведь не оптовый торговец и не коммивояжер…
Чермак улыбнулся.
– Отношение самое что ни на есть непосредственное… Дело в том, что сегодня мои продавцы случайно обнаружили в отделе фруктов вот это, – он кивнул на холщовую сумку, которую держал в руках.
Скарлетт, стоявшая рядом, в этот момент подумала: «Ну, слава Богу… Наверное, этот мистер Чермак принес только сумку…»
Владелец универсального магазина продолжал все так же любезно:
– Да, мои ребята посчитали, что ее забыл кто то из наших посетителей, и потому решили осмотреть ее, надеясь найти что нибудь такое, что могло бы натолкнуть на след ее владельца или владелицы. Нам повезло: вот в этом отделении, – владелец универсального магазина стандартных товаров указал на небольшой карманчик, – мы обнаружили визитную карточку… И, как только что выяснили – принадлежащую вам, мистер Батлер.
Ретт удивленно произнес:
– Но я давно не был в вашем магазине… Может быть, это ты, Скарлетт?..
Конечно же, той ничего другого не оставалось, как сознаться в том, что она действительно была сегодня днем в универсаме.
– Да, я…
Чермак, протянув сумочку Ретту, улыбнулся.
– Но и это еще не все… Дело в том, что сумка была не пустая; сегодня же днем мы случайно обнаружили в отделе фруктов горностая…
У Скарлетт потемнело в глазах…
А Чермак все с той же профессионально любезной улыбкой продолжал:
– Да, представьте себе – живого горностая!.. Когда мне его принесли, я просто глазам своим не поверил!.. Разумеется, я попытался определить, каким же образом он попал в наш магазин… И, осмотрев сумочку, пришел к неоспоримому выводу, что он был принесен к нам в ней… Значит, это ваш зверек?..
Ретт, метнув в Скарлетт презрительный взгляд, более чем любезно, однако, улыбнулся Чермаку.
– О, да, конечно же… Вы и сами не можете представить, какое одолжение для меня сделали!.. Значит, он был в сумке?..
Чермак наклонил голову:
– Да…
– А где же он теперь?.. Указав взглядом на холщовую сумочку, владелец магазина произнес:
– Там же…
И действительно, в сумке после этих слов что то зашевелилось…
Ретт, ни слова не говоря, вынул из кармана чековую книжку.
– Простите, сэр, я хотел бы…
Чермак изобразил на своем лице легкую досаду.
– Нет, нет, что вы, мистер Батлер… Ведь это – мой долг…
Однако Батлер, выписав Чермаку чек на сто долларов, протянул его со словами:
– Мистер Чермак!.. Этот горностай для меня больше, чем просто зверек. Большое вам спасибо…
Чермак еще несколько раз попытался отказаться от денег, но, наконец, не устояв под напором Ретта, положил чек себе в карман.
– Большое вам спасибо, мистер Чермак, – напутствовал его Ретт.
– Это вам спасибо…
– Заходите в наш магазин. А вы, миссис Батлер, – он кивнул Скарлетт, – не забывайте больше свои вещи где попало…
И мистер Чермак удалился, весьма удивленный тем, что еще находятся какие то безумцы, которые способны за какого то негодного облезлого грызуна выложить такие баснословные деньги…
Ретт, вынув зверька из сумки, нежно погладил его и поцеловал в мордочку.
– Хороший ты мой…
Скарлетт бросила на своего мужа косой взгляд – глаза его блестели, как у помешанного.
«О, Боже, – едва не вырвалось из груди Скарлетт, – и вновь этот зверек…»
Да, теперь она прекрасно знала, о чем будет говорить с ней Ретт.
– Ретт, – произнесла она. – Да, я сделала это… Я сделала…
Ретт, нежно глядя на горностая, только тихо приговаривал:
– Хороший… Хороший… Я то думал, что никогда больше тебя не увижу… Флинт… Хороший…
Скарлетт обратилась к своему мужу более громко – как человек, который хочет, чтобы на него обратили внимание:
– Да, я сделала это… Но сделала для твоей же пользы!..
Однако Ретт никак не прореагировал на это обращение – с Флинтом на руках поднялся по деревянной лестнице и пошел в сторону своего кабинета…
И Скарлетт, с трудом найдя в себе силы подняться в свою комнату, тяжело опустилась на кушетку…

0

7

ГЛАВА 7

После того, как мистер Чермак так некстати принес в дом горностая, «этого облезлого хомяка», как упорно называла его Скарлетт, обрадованный Ретт, взяв зверька, надолго заперся с ним в своем кабинете. Скарлетт несколько раз под самыми разными предлогами пыталась пройти туда, чтобы хоть как то объясниться с мужем, однако тот никак не реагировал на ее попытки.
И ей ничего другого не оставалось, как оставить Батлера в покое…
С того дня в доме переменилась не только атмосфера (она стала тягостной уже давно), но и весь внутренний уклад: Ретт стал игнорировать Скарлетт совершенно откровенно, даже не скрывая этого. Если раньше, за завтраком или обедом он еще иногда разговаривал с ней, пусть даже о ничего не значащих пустяках, то теперь или же, в лучшем случае, угрюмо молчал, уткнувшись в утренний выпуск «Санди таймс», или вообще не выходил к завтраку, словно выжидая, покуда Скарлетт поест в одиночестве…
В свой оклендский офис Ретт почти не наведывался – во всяком случае, как абсолютно точно было известно Скарлетт, с того памятного для них обоих посещения дома владельцем универсама, мистером Чермаком он был там только один или два раза.
Однако на этот раз Батлер даже не счел нужным объясниться на этот счет – Скарлетт же справедливо подумала, что хотя бы в эту сферу она может не вмешиваться…
Все попытки Скарлетт вызвать своего мужа на откровенный разговор словно наталкивались на какую то невидимую, непреодолимую стену…
Нет, она не могла сказать, что Ретт не видит ее попыток к примирению, не замечает ее многозначительных взглядов; просто тот настолько демонстративно избегал ее, что она спустя некоторое время оставила надежду помириться со своим мужем не только в ближайшее время, но и вообще когда нибудь помириться… Бывали дни, когда она совсем не видела Ретта, и лишь по каким нибудь косвенным признакам – по его плащу, висевшему на вешалке, по лаковым штиблетам, стоявшим в прихожей, по неторопливым шагам в кабинете и приглушенному голосу, доносившемуся из за двери (он по прежнему беседовал со своим грызуном, как с живым человеком), могла догадываться, что не одна в этом доме, ставшим для нее неожиданно чужим, холодным, зимним – несмотря на то, что июль был в самом разгаре…
Она, слушая этот голос, который раньше был таким близким и любимым, а теперь казался совершенно чужим и далеким, мрачнела и замыкалась в себе окончательно, как черепаха замыкается в свой панцирь…
Скарлетт почти все свободное время проводила в своей комнате, глядя на старую полумертвую смоковницу… У нее уже не было больше желания ни размышлять о причинах столь резкой перемены к ней, ни даже пытаться что нибудь изменить в этой ситуации…
Ведь все мысли на этот счет – бесплодны…
Скарлетт давно уже убедилась в этом…
Да и к чему размышлять?..
К чему пытаться сделать хоть что нибудь для примирения, если это все равно бесполезно?..
Она окончательно утвердилась в мысли, что всему виной не Ретт, а это мерзкое животное, которое, наверное, просто укусило ее мужа – иначе с какой стати он бы стал таким ненормальным?..
«Да, – меланхолично думала она, вспоминая свой давний ночной кошмар, – да, правду мне тогда говорила Мамушка: сны очень часто бывают вещими… Не зря ведь я невзлюбила этого облезлого хомяка с самого начала – как чувствовала… Но Ретт… Нет, я могла ожидать от него чего угодно – но только не подобного…»
Скарлетт часто вспоминалась та последняя ее беседа с Реттом и его слова, прозвучавшие столь загадочно: «Надеюсь, ты понимаешь, что тут дело не в горностае, а в нас с тобой?..»
Она пыталась провести аналогии, сопоставить, казалось, несопоставимое, силилась понять их скрытый смысл, но этого у нее никак не получалось…
Дело не в горностае…
А в чем же тогда?..
В ней и в нем?..
А может быть, Ретт действительно прав – он ведь всегда прав…
Не было случая, чтобы он ошибался.
Может быть, это не он изменился, а она?..
Может быть, она требует от него чего то такого… невозможного?..
Нет, она ничего не понимает… Она отказывается что нибудь понимать…
«Ведь я люблю Ретта, Ретт по прежнему любит меня – чтобы он там не говорил… – успокаивала себя Скарлетт. – Даже если он вдруг заявит, что не любит меня, я все равно ни за что не поверю ему… Да, теперь он наверняка переживает, ему очень больно сознавать, что из за меня он едва не лишился своей любимой игрушки…»
Но сколько же можно изображать из себя оскорбленного и униженного?.. Он ведь считает себя настоящим мужчиной, да что там считает – он и есть настоящий мужчина…
В чем чем, а в этом Скарлетт была убеждена.
Но постепенно все существо ее охватывала острая злоба к этому огромному холодному дому, и к своему теперешнему существованию – если его только можно было назвать существованием, и – особенно, – к «этому облезлому хомяку…»
Скарлетт каким то непонятным чувством, интуитивно утвердилась в мысли, что в ее жизни должно произойти что то страшное, что то такое, что целиком перевернет все ее представления и о Ретте, и о самой жизни…
Но что же именно и когда?..
Этого она не знала…

* * *

После истории со столь неудачным посещением универсального магазина Скарлетт оставила всякие надежды как нибудь избавиться от грызуна – более того, если бы она и захотела это сделать, то вряд ли бы смогла: Ретт ни за что на свете не оставил бы своего любимца наедине со своей женой…
Иногда на Скарлетт накатывали самые настоящие приступы ярости – она была готова вскочить и все сметать на своем пути, словно в отместку за свое теперешнее чудовищное прозябание…
Иногда она внезапно ощущала, что такое озлобление направляется на самое дорогое, самое близкое и родное, что у нее только есть – на Ретта…
Ей становилось страшно только от того, что она может подумать о Ретте…
И Скарлетт подсознательно направляла свою агрессию на «облезлого хомяка»…
В такие минуты она шептала:
– О, если бы только в моих силах было задушить тебя!..
Если бы в тот момент кто нибудь спросил Скарлетт, кого именно она имеет в виду, Ретта Батлера или же горностая, то она наверняка бы назвала последнего…

Однажды (это была уже вторая неделя июля), Ретт, зайдя в комнату к Скарлетт, официально и сухо произнес:
– Я ухожу на несколько часов – мне необходимо быть в банке, оставляю тебя одну.
Скарлетт, не поднимая головы, ответила:
– Хорошо…
«Интересно, почему это Ретт вдруг решил мне сообщить о том, что уходит, – подумала она. – Ведь он никогда раньше так не поступал… Странно, однако, очень даже странно…»
Ретт прищурился.
– Если с моим горностаем… С моим Флинтом что нибудь случится…
Он не закончил высказывания, многозначительно посмотрел на Скарлетт и вышел.
Впрочем, Ретт мог и не продолжать…
«Интересно, что бы он сделал со мной на этот раз?.. – невесело подумала Скарлетт. – Может быть, просто бы убил?..»
Скарлетт задумчиво проводила его взглядом и подумала: «Наверное, он никогда не боялся так за меня, как теперь дрожит за этого зверька… Ни за меня, ни за наших детей…»
Посидев еще несколько минут, она поднялась и почему то пошла в сторону кабинета своего мужа – наверное, чисто машинально…
Так же машинально дернув на себя латунную дверную ручку, она с удивлением обнаружила, что дверь не заперта…
«Интересно, – подумала Скарлетт, – он действительно забыл закрыть ее?.. Или же мне так доверяет?.. Нет, что то не похоже…»
Горностай сидел в углу кресла – заметив Скарлетт, он бросился под шкаф.
– Боишься, – пробормотала Скарлетт, – боишься… Понимаю… Я бы тоже на твоем месте боялась… Правильно делаешь…
Она уселась на диван и осмотрелась по сторонам, словно желая убедиться, что в кабинете ее мужа действительно никого нет.
Да, за это время кабинет Ретта пришел в самое настоящее запустение. По углам висели клочья паутины, на столе и книжном шкафу ровным толстым слоем лежала пыль… В углу, между кушеткой и шкафом, стояла небольшая мисочка с остатками какой то еды – наверняка, недоеденной горностаем…
«Мерзость запустения, – раздраженно подумала Скарлетт, – и этот человек все еще считает себя настоящим джентльменом… Как же можно так опускаться?.. А все из за этого грызуна…»
Она взяла с подоконника ветошь, чтобы прибрать. Смела пыль со шкафа, подошла к столу…
Неожиданно взгляд ее упал на большую старинную гравюру формата in folio, изображающую простодушно веселящихся крестьян Южной Тюрингии – эту гравюру Ретт приобрел на каком то аукционе несколько месяцев назад и очень гордился ею; он был уверен, что она принадлежит авторству самого Дюрера…
Листок серовато желтой плотной бумаги лежал, прикрытый от солнца и мух, затемненным стеклом… Отодвинув стекло, Скарлетт взяла гравюру в руки.
– Ничего его больше не интересует, – пробормотала она, – ничего… Даже это… Да, Ретт окончательно сошел с ума, он нашел себе новую, живую игрушку…
И неожиданно на Скарлетт накатил тот самый приступ злобы, который раньше так пугал ее…
Да, этому человеку на старости лет надо все, что угодно – картины, гравюры, какие то живые игрушки, вроде этого горностая…
Все, кроме нее…
Значит, она ему больше не нужна?.. Выходит, так…
Она не вынуждала его на это – Ретт самостоятельно сделал свой выбор.
Ты выбрал не ее, Скарлетт О'Хару, а этого облезлого грызуна?..
Ты даже не хочешь разговаривать с ней, предпочитая ее обществу – вот это?.. Что ж – хорошо. Прекрасно.
Просто замечательно…
Взяв из выдвижного ящика стола острый ланцет, Скарлетт сделала на серовато желтом гравюрном листке осторожный надрез – старинная плотная бумага не поддалась, на изображении осталась лишь едва для глаза различимая царапина… Ах, так?..
Ну, что ж – тем хуже для вас. Вы еще узнаете, что значит оскорбить Скарлетт О'Хару Гамильтон Кеннеди Батлер… И все таки – Батлер…
А, не все ли равно?.. Разве эта фамилия что нибудь меняет?..
Лицо Скарлетт скривилось от какой то странной улыбки… Осмотрев ланцет и попробовав его остроту на ноготь (так когда то делала ее мать), она с удовольствием сделала большой надрез на гравюре…
Потом еще один… еще один… Еще…
Она яростно кромсала этот желтый лист бумаги, будто бы на нем было изображение какого то ее злейшего врага…
Спустя минут пять гравюрный лист превратился в какие то лохмотья – Скарлетт, осторожно положив ланцет на прежнее место, села на корточки и посмотрела на сидевшего в углу горностая.
– Нельзя так делать, – произнесла она со странной улыбкой, – нельзя… Придет твой папа и будет сердиться… Нельзя…
Горностай слегка приподнялся на задние лапы и зашипел – это была поза угрозы…
Скарлетт вновь улыбнулась – эта реакция грызуна почему то рассмешила ее…
– Вот об этом ты должен рассказать не мне, Флинт, а своему папочке… А я тебе скажу только одно: нельзя так делать… Зачем ты своими когтями порвал такую замечательную гравюру?.. Ты ведь знаешь, что твой папочка коллекционирует произведения искусства?.. Они ведь приносят ему радость, приносят удовольствия – точно также, как и ты сам… Что он теперь будет говорить?..
Бросив искромсанную гравюру на пол, Скарлетт вышла из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь…
Настроение ее сразу же улучшилось – осанка распрямилась, движения стали более ровными и уверенными…
«Интересно, как все таки он среагирует, – подумала Скарлетт, – когда узнает?.. Неужели откажется от хомяка?.. Наверное… Ведь надо же из чего то выбирать…
И если он еще не окончательно сошел с ума, то наверняка сделает правильный выбор…»

* * *

Ретт вернулся немного позже, чем ожидала его Скарлетт. Она услышала неспешные шаги по лестнице, услышала, как он снимает с себя пиджак, как разувается…
Она не боялась встречи с Реттом. Она знала, что скажет этому человеку, знала, какие слова смогут поставить его в тупик…
Ретт, даже не зайдя к Скарлетт, быстрыми шагами направился в свой кабинет.
«Ну, сейчас начнется, – подумала Скарлетт, – сейчас, сейчас…»
Спустя минуту он вышел оттуда бледный, с трясущимися руками.
– Скарлетт…
Она даже не обернулась.
Да, теперь она будет хозяйкой положения, теперь она хотя бы словом отомстит за все обиды и издевательства, которые вытерпела за последнее время от этого человека. Нет, нет, конечно же, нет – не отомстит, а просто даст понять… Если он еще и сам не понял.
Теперь инициатива на ее стороне…
Ничего, ничего, пусть помучается… Ей, Скарлетт, приходилось вынести еще и не то…
Ретт подошел к Скарлетт, держа в руке изодранную гравюру.
– Скарлетт…
Она обернулась и, едва сдерживая в себе улыбку, произнесла:
– Что то случилось?..
Весь ее вид говорил: «Ну, что ты теперь на это скажешь?..»
Ретт выглядел совершенно убитым – Скарлетт почему то пришло на ум не столь уж неожиданное сравнение: точно так, как теперь выглядит мистер Батлер, выглядели те жители Атланты, получившие известие, что их родные и близкие погибли при Геттесберге…
– Мой Дюрер…
Скарлетт выразила на своем лице совершенно искреннее удивление.
– Что?..
Ретт повторил упавшим голосом:
– Мой Дюрер…
– Что – твой Дюрер?..
Он уселся напротив своей жены и бессильно опустил голову.
– Вот… – С этими словами Батлер протянул своей жене то, что осталось от гравюры.
Скарлетт, молча взяв из рук мужа искромсанный ею же листок бумаги, повертела его в руках и протянула обратно Ретту.
– Ну, и что…
Он с трудом выдавил из себя:
– У кого поднялась рука…
Скарлетт с трудом подавила в себе жестокую, мстительную улыбку.
– Думаю, что тут надо говорить не о руке… Во всяком случае – не о человеческой…
Ретт будто бы не расслышал этой реплики своей жены – он выглядел совершенно убитым.
– Ведь за эту гравюру я отдал триста долларов, – пробормотал он. – Да что там триста долларов: помню, когда я принес ее домой и положил на стол… Я радовался, как ребенок. Я смотрел на этих танцующих крестьян, и думал: вот, теперь всех этих людей давно уже нет в живых… Их кости давно уже рассыпались в прах, также, как и кости великого Дюрера… А я, сидя за своим письменным столом, могу смотреть на них, представлять, что они живы… Я так любил эту гравюру… И не только потому, что отдал за нее такие большие деньги, а просто… как красивую вещь, которая дает радость.
Скарлетт в этот момент подумала: «А ты и есть самый настоящий ребенок… Тоже мне, седовласый старик, почтенный джентльмен, отец и дедушка… Сейчас вот действительно расплачешься – порвали новую игрушку, которой еще не успел вдоволь натешиться… Боже, видели бы его теперь Кэт или Бо…»
Ретт отрешенно смотрел на остатки своей любимой гравюры.
– Как я радовался…
Скарлетт перебила его:
– Ретт, ты ведь сам как то рассказывал мне о том, что для тебя куда ценнее живой зверек, этот самый горностай, чем какая то картинка… Не о ду шев лен на я, – произнесла она по слогам, точно также, как несколько недель назад это сделал Ретт. – Что картинка?.. Всего то навсего прямоугольный кусок не очень хорошей бумаги, на котором изображены какие то давно умершие, неизвестные нам люди… – голос Скарлетт звучал как то вызывающе, что не было на нее похоже. – А вот горностай… Это же живое, одушевленное существо, за которым так интересно наблюдать… Ретт поднял на нее глаза:
– Ты действительно так думаешь?.. Скарлетт вновь улыбнулась.
– Нет…
Недоверчиво посмотрев на свою супругу, он поинтересовался:
– Откуда же у тебя такие мысли?.. Неужели…
Наверное, он, забыв свой недавний разговор со Скарлетт, хотел спросить: «Неужели ты сама способна дойти до подобного?..», но в последний момент почему то промолчал…
– Но разве не ты сам мне об этом говорил?.. Помнишь, ты еще сказал, что будь, мол, в нашем доме твоя любимая картина, знаменитая «Дама с горностаем» Леонардо, и, мол, случись в нашем доме пожар…
Ретт тихо произнес:
– Да, говорил…
А Скарлетт продолжала, воодушевляясь все больше и больше:
– Да, помнится мне, ты еще сказал, что ты бы бросился спасать не этот бесполезный во всех отношениях прямоугольный лоскут холста, не «Даму с горнастаем», а горностая… Ты даже не вспомнил о даме…
Говоря о «даме», Скарлетт, конечно же, имела в виду саму себя.
– Да, говорил…
– Тогда чего же ты возмущаешься?.. Ты, как избалованный, капризный мальчик, хочешь так много игрушек – и свой антиквариат, и свои картины… И этого облезлого хомяка… Надо выбирать, Ретт, – произнесла Скарлетт. – Что то одно…
Ответ Ретта заставил ее вздрогнуть.
– Скарлетт… Скажи мне, только честно: почему ты это сделала?..
Скарлетт обескураженно замолчала… Боже, откуда ему об этом известно?.. Как только он мог догадаться?.. И что же делать – упрямо все отрицать?.. А стоит ли?..
Ретт повторил свой вопрос:
– Для чего ты сделала это, Скарлетт… Только не отпирайся – я ведь знаю, что это ты…
И тут она совершила крупную ошибку… Да, ей наверняка стоило во всем признаться, сказать, что она совершила этот бессмысленный поступок не по злому умыслу, а, скорее, от отчаяния и безнадежности… Но Скарлетт, наученная опытом общения последних месяцев, сразу же принялась все отрицать…
Делала она это как то слишком горячо, даже ожесточенно…
– Ретт, я не отвечаю ни за твоих грызунов, – сказала она таким тоном, будто бы у Ретта был не один горностай, а целое полчище крыс, – ни за твоих грызунов, ни за твои картинки…
Ретт отпрянул.
– Скарлетт!..
Но та уже почувствовала в себе ту самую ярость мысли и действий, перед которыми ее воля была совершенно бессильна…
– Если ты имел желание содержать в своей комнате этого облезлого хомяка, – продолжала разгневанная Скарлетт, – то должен был, по крайней мере, следить за ним… Это ведь не мое дело…
Он попробовал было возразить:
– Но я…
Однако Скарлетт и на этот раз не дала своему мужу договорить:
– Ретт, меня совершенно не интересуют ни твои домашние крысы, ни твои картины… Ты увлечен и тем, и другим, так будь же любезен, выбирай…
– Скарлетт!.. Она отвернулась.
– Да, Ретт, выбирай: или свои картинки, в которые ты вкладываешь деньги, или этот грызун… – Скарлетт сделала небольшую паузу и, совершенно неожиданно для Ретта произнесла: – Или я…
Выслушав жену, Ретт молча уставился на бумажные лохмотья, которые держал в руках.
Молчала и Скарлетт – она впервые за это время высказала то, что хотела, и теперь слово было за Реттом…
Наконец, спустя несколько минут, он произнес:
– Значит… Значит, ты решила поставить меня перед выбором?..
Скарлетт кивнула.
– Ты сам вынудил меня. Он покачал головой.
– Ага… Да, теперь мне все понятно. Да, для того, чтобы окончательно разобраться в ситуации недоставало только одного…
Скарлетт невольно обернулась к нему и осторожно спросила:
– Чего же?..
Ретт пожевал губами.
– Да, только одного штриха…
Казалось, он разговаривает не со Скарлетт, а только сам с собой – впрочем, именно так оно и было.
Однако Скарлетт, понимая, что если она и теперь не спросит о том, что понятно ему, Ретту, и непонятно ей, то никогда не поймет многого в теперешней своей семейной жизни.
Пристально посмотрев на Ретта, она спросила:
– О чем это ты…
Он все еще сидел, глядя в одну точку, занятый своими мыслями…
Скарлетт повторила вопрос:
– О чем это ты?..
Медленно переведя взор на свою жену, Ретт выразительно произнес:
– Знаешь, только теперь, спустя столько лет, я наконец то понял, кто ты…
Фраза была произнесена негромко, но настолько серьезным тоном, что Скарлетт почему то стало не по себе… Таким голосом люди как правило произносят что то очень важное, такое, о чем очень долго размышляли и к чему, наконец, пришли…
– Я понял, кто ты… Впрочем – почему понял?.. – задал Ретт вопрос и тут же сам на него и ответил: – Я и раньше догадывался об этом… Просто никак не мог собраться с мыслями… А может, может… – он понизил голос. – Может быть, у меня просто не хватало мужества честно признаться в этом самому себе…
После этой фразы Скарлетт поняла, что наступил кульминационный момент их отношений – во всяком случае, отношений последних месяцев…
Стараясь держаться как можно более спокойно и невозмутимо, она произнесла:
– Ну, тогда скажи…
Фраза эта была сказана очень медленно, почти по слогам…
Ретт медленно перевел свой тяжелый, немигающий взгляд на жену.
– Ты действительно этого хочешь?..
Она кивнула.
– Да, Ретт… Мне кажется, что давно уже настала потребность объясниться…
Тяжело вздохнув, он изрек:
– Объясниться?.. Что ж, очень хорошо… Тогда слушай…
В этот момент Скарлетт вновь поймала себя на мысли, что все, что происходит между ними в последнее время – какое то недоразумение или же затянувшийся печальный розыгрыш… Что теперь Ретт, улыбнувшись так, как это умеет только он, скажет ей что нибудь хорошее, и после этого у них начнется совершенно иная жизнь – жизнь, в которой не будет ни мелочных ссор, ни нелепых обид, где все будет хорошо и солнечно… Где не будет ничего, что их разделяет – и этого горностая в том числе…
Да, Скарлетт пыталась самоуспокоиться такими рассуждениями, но только пыталась… В глубине души она прекрасно понимала, что теперь из уст Ретта должно прозвучать что то страшное, что то такое, что, вполне возможно, подведет какую то незримую черту под их совместной жизнью, то, после чего вся их жизнь уже до конца ее дней будет представляться ей в совершенно ином свете…
Ретт тихо произнес:
– Хорошо… Хорошо, Скарлетт, ты сама этого хотела… Ты сама спровоцировала меня на этот разговор…
Скарлетт слегка кивнула в знак того, что она внимательно выслушает все, чтобы ни сказал ей ее муж. Ретт продолжал:
– Понимаешь, после того, как ты занесла моего зверька куда то в магазин и бросила его там так, словно это старая тряпка, уже никому не нужная, бросила его в этой холщевой сумке… Тогда я почему то подумал, что ты просто делаешь мне все наперекор, назло… Я даже был склонен простить тебя, Скарлетт… Но теперь, когда ты искромсала эту гравюру… – Заметив, что Скарлетт вновь хочет сказать, что она, мол, к этому не имеет никакого отношения, Ретт немного повысил голос: – Только не надо утверждать, что ее разодрал когтями мой горностай… Пыль на столе и на книжном шкафу, наверное, тоже вытирал Флинт?.. – Он сделал небольшую паузу, после чего продолжил: – так вот… Дело, даже не в гравюре и не в горностае – я тебе об этом уже много раз повторял… Хотя – и в гравюре тоже… Сегодня, зайдя в свой кабинет, я увидел это варварство… И я понял то, что должен был понять еще давным давно: ты, Скарлетт, просто очень старая, очень злая, очень малокультурная женщина… Ты никого не любишь, и тебя никто не любит… Да, ты могла бы стать для меня той женщиной, которую я смог бы назвать своим идеалом, у тебя был этот огонек… Но ты сама сознательно загасила его грошевыми истинами и желанием во что бы то ни стало заполучить меня в полную собственность… Ты и сама теперь это прекрасно понимаешь… Скарлетт попробовала было перебить его:
– Ретт!.. Ну что ты такое говоришь?!..
Однако тот сделал вид, что не расслышал этой реплики…
Ретт продолжал:
– И потому начинаешь мстить мне, человеку, который тебя когда то так любил – именно поэтому ты так хотела избавиться от моего горностая, именно поэтому ты порезала моего Дюрера, именно поэтому ты каждый день мстишь мне той мелочной, гадкой местью, на которую только и способна… У меня все, Скарлетт… Очень хорошо, что у нас с тобой произошел этот разговор.
Ретт говорил негромко, но слова его звучали как то очень гулко и пронзительно – наверное, так звучат удары молотка, которым заколачивают гвозди в крышку гроба. Скарлетт слушала, не мигая…
– Да, Скарлетт, мне очень горько сознавать на старости лет, но жизни у нас с тобой не получилось… И не моя в этом вина…
Наконец, когда он закончил говорить, Скарлетт, облизав пересохшие от волнения губы, спросила:
– Значит… Значит, ты больше не любишь меня, Ретт?.. Значит, я тебе не нужна?..
Ретт равнодушно пожал плечами.
– Нет…
У нее потемнело в глазах… Сердце сразу же бешено заколотилось, как пойманный в клетку зверь, как тогда горностай в холщовом мешке по дороге в универсальный магазин мистера Чермака…
Она просто не верила своим ушам:
– Ты не любишь меня?..
Ретт повторил все тем же равнодушным, эмоциональным голосом:
– Нет, Скарлетт… Теперь я могу сказать это совершенно точно – я не люблю тебя…
Скарлетт неимоверным усилием воли взяла себя в руки – однако голос ее предательски срывался, а руки дрожали…
«Боже, ну почему я дожила до того дня, когда услышала от Ретта такие вещи?.. Почему, почему, почему?.. Почему я не погибла тогда, в Атланте, когда мне было восемнадцать, почему меня не пристрелили янки, когда пришли в Тару… Почему?!..»
Уже смеркалось.
За окном полыхал все тот же кровавый закат, похожий на отблеск далекого пожара. В домах напротив зажигалось ярко желтое электричество…
Они сидели молча вот уже, наверное, с полчаса, если не больше…
Скарлетт отрешенно смотрела куда то перед собой – она не плакала, на ее лице не было слез.
Ретт был спокоен и немного задумчив… Теперь он выглядел человеком, который долго не мог высказать тайны, тяготившей его, и теперь, рассказав ее, почувствовал облегчение…
Наконец, едва слышно всхлипнув, Скарлетт негромко спросила:
– Тогда почему мы до сих пор живем вместе?.. Почему ты не уходишь отсюда?.. Или… Может быть мне уйти?..
Фраза эта после долгого молчания прозвучала очень странно – как будто из глубокого подземелья… Ретт пожал плечами.
– Уйти?..
Она придвинулась ближе.
– Ну да…
Он вопросительно поднял глаза.
– Ты действительно хочешь этого?..
Скарлетт на какую то минуту задумалась, после чего произнесла:
– Мне кажется, этого хочешь ты…
– Я – не хочу…
Скарлетт недоуменно пожала плечами.
– Но ведь ты…
Ретт резко перебил ее:
– Я никуда не уйду… Если хочешь – я могу переселиться на третий этаж или во флигеля – они все равно пустуют…
После чего замолчал, сделавшись совершенно непроницаемым…
Скарлетт спустя несколько минут спокойным голосом поинтересовалась – она сама не понимала, откуда берутся у нее эти спокойствие и рассудительность:
– Но ведь если ты уже не любишь меня… Как ты можешь жить со мной в одном доме?..
Ретт обернулся к ней – Скарлетт вздрогнула… О, опять этот страшный, тяжелый, ничего не говорящий взгляд…
И лицо – будто бы посмертная гипсовая маска, будто бы восковое изображение из музея фигур мадам Тюссо…
Он смотрит не на нее, а куда то вглубь, в сторону, вправо, влево…
Она не может понять, что выражает теперь его взгляд, пытается, но не может…
И опять эти жестокие слова:
– Да, теперь я не люблю тебя, Скарлетт… Извини, если это причиняет тебе боль… Да, я понимаю, понимаю, как тебе теперь тяжело, но с моей стороны было бы бесчестным скрывать это от тебя.
– Ретт!..
Он склонил голову на бок.
– Что, Скарлетт…
– Ретт!.. Но ведь мы с тобой столько прожили вместе… У нас с тобой семья, дети…
Голос Ретта по прежнему звучал отрешенно, как будто бы он был не живым человеком, а какой то механической игрушкой:
– Да, Скарлетт… Я знаю, что ты теперь хочешь мне сказать: семья, дети… Да, я люблю наших детей… Да ты и сама это прекрасно знаешь… Хотя бы ту же Кэт… Но с тобой… Извини, но я долго пытался найти в себе хоть какой то остаток чувства, хоть что нибудь, похожее на элементарную человеческую привязанность, я долго пытался найти в себе это, разбудить эти давно угасшие чувства… Но у меня это никак не получилось… Скарлетт, ты ведь достаточно взрослый человек, ты и сама прекрасно должна понимать, что я не могу насиловать себя… Любовь, Скарлетт – очень тонкая субстанция… Я и теперь никак не могу понять, за что полюбил тебя тогда, после нашей встречи в Двенадцати Дубах, я и теперь не могу понять, почему это чувство не угасало во мне все это время… Никто на целом свете никогда не скажет, за что один человек любит другого, за что так быстро привязывается к другому… Никто, наверное только – Господь Бог… Да, я не могу объяснить, почему тогда полюбил тебя, Скарлетт… Также, как и того, почему же оно так внезапно угасло теперь… Хотя… Она быстро спросила:
– Что – хотя?..
– Хотя, Скарлетт, – продолжал он, – ты и сама в немалой степени приложила к этому руку. – Ты, Скарлетт, своими мелочными придирками, своим эгоизмом…
Скарлетт покачала головой.
– Да… Когда решила избавить наш дом от этого гадкого грызуна?..
Ретт неожиданно улыбнулся.
– Почему гадкого?.. Он очень милый, этот зверек… Очень даже милый…
Скарлетт прищурилась, будто бы от яркого света – несмотря на то, что в комнате царил вечерний полумрак. Они не включали свет – им было все равно, светло вокруг них или темно…
Ретт продолжал – теперь интонации его стали неожиданно теплыми:
– А этот горностай – очень даже милый зверек…
Скарлетт нахмурилась.
– Милый?..
Он едва заметно кивнул.
– Конечно…
– Но ведь после появления в доме этого горностая все пошло прахом!.. – неожиданно громко воскликнула она. – Ничего себе – «милый»… Знаешь, я почему то вспомнила свою детскую считалочку…
Ретт посмотрел на свою жену несколько удивленно и спросил:
– Считалочку?..
– Ну да… Ты, наверное, ее знаешь…

Овечки – маленькая раса,
Но очень любят волчье мясо.
Волк – волчья сила, волчья стать.
Овечки – Божья благодать.

Овечки блеют, волки – млеют,
И мысль об ужине лелеют.
Мясцом поужинав, овца
Всегда благодарит Творца…

Ретт передернул плечами с деланным недоумением и спросил:
– А к чему ты это?..
– А все к тому же… Ведь все наши неприятности начались только после того, как ты принес в дом этого грызуна… такой милый и безобидный, как овечка… Только питается человечиной.
Ретт, пружинисто поднявшись, включил электрическое освещение. Скарлетт на мгновение зажмурилась – так сильно резанул ее зрение этот желтый яркий свет…
– Знаешь что, Скарлетт, – произнес он, усаживаясь на прежнее место, – твоя главная ошибка в том, что ты никогда не умела мыслить абстрактно… Ты ведь по своей натуре практик и циник… А практический склад ума не располагает к обобщениям…
Скарлетт напряженно посмотрела на него.
– То есть…
Ретт продолжал:
– Понимаешь, этот горностай, которого ты так возненавидела – это ведь не причина…
– Что же тогда?..
Улыбнувшись, Ретт произнес:
– Следствие… Да, я думал, что ты и без меня сможешь понять такие очевидные вещи… Я бы даже сказал, Скарлетт – слишком очевидные… Да, я не старый маразматик, каким, может быть, кажусь тебе иногда… Эти привычки к изысканному комфорту, эта страсть к благородным старинным вещам, страсть коллекционера…
Она осторожно перебила Ретта:
– И горностай?..
– Да, и этот горностай… Да, Скарлетт, я ведь неоднократно говорил тебе об этом – я старый человек… Слишком старый… А люди в моем возрасте очень часто выдумывают себе какую нибудь игрушку… Когда чувствуют, что нити, которые связывали их с жизнью раньше, или перетерлись, или уже давно оборвались… Так вот я придумал сперва для себя всех этих старых итальянских мастеров, все эти коллекционные часы, все эти милые вещицы безвозвратно ушедшей эпохи… А потом, неожиданно для самого себя – и этого горностая. Да, Скарлетт, я не так глуп, каким, наверное, иногда кажусь тебе. Я ведь все прекрасно понимаю… все эти мои игрушки, Скарлетт, не прихоть, а нормальная отдушина человека, который, идя всю жизнь в каком то одном направлении, под конец понял, что избрал неправильный путь… То, что я сошелся с тобой тогда, после твоей измены – моя роковая ошибка. О, как я тогда мучался, как переживал, как страдал!.. За ту памятную ночь я, наверное, выкурил десять сигарет. Как теперь помню – часы бьют три часа ночи. Я зажигаю настольную лампу, потому что никак не могу заснуть… Тянусь за очередной сигаретой… За окном – темно и холодно, этот самый недобрый предрассветный час, когда все вокруг кажется каким то обманчивым и неверным. Над городом висит какая то сырая, ватная тишина… А я, не в силах уйти от своих воспоминаний, представляю, что ты теперь, в этот самый момент, когда я так страдаю, крепко спишь в своей кровати, представляю твои рассыпавшиеся по подушке волосы, представляю твое гибкое и все еще стройное тело и чуть пульсирующую голубую жилку у левого виска… Я помню тот день, будто бы он произошел вчера…
Когда Ретт закончил, Скарлетт спросила:
– А теперь?..
– Что – теперь?.. – удивился Ретт. – Тогда я был совершенно другим человеком…
– Теперь ты уже не скучаешь по мне, ты не представляешь меня… как тогда?..
Ретт поморщился – до того неприятным показался ему этот вопрос.
– Теперь… Скарлетт, я же сказал тебе честно: я не люблю тебя.
Скарлетт после этих слов выпрямилась и негромко спросила:
– Тогда почему же ты жил со мной все это время?.. Почему не ушел?..
То, что она услышала, заставило ее на какой то момент обезуметь от горя и невыносимого, пронзительно острого отчаяния:
– Почему я до сих пор не ушел от тебя, Скарлетт?..
– Да, почему?
Он нахмурил брови.
– Знаешь, я ведь и сам часто задавал себе этот вопрос… Притом – очень часто… Я все время искал на него ответа и не находил…
– А теперь нашел?..
Передернув плечами, он ответил:
– Наверное… Во всяком случае, мне самому кажется, что нашел…
– Ну, и почему же?.. – спросила Скарлетт, стараясь выглядеть как можно более невозмутимой, равнодушной и независимой.
«Что бы он теперь мне не сказал, – подумала она, – я должна встретить сдержанно и спокойно… Даже с улыбкой… Сдержанно и спокойно…»
Она повторила свой вопрос:
– Почему ты не бросил меня раньше?
– Да потому, что все это время только и делал, что жалел тебя…
Не в силах более себя сдерживать, Скарлетт воскликнула:
– Жалел?..
Он наклонил голову в знак согласия.
– Да, жалел… Не удивляйся этому… И несколько месяцев назад, во время твоей болезни, когда ты была такой жалкой и беспомощной…
Скарлетт почему то показалось, что Батлеру доставляет удовольствие называть ее так.
– … и потом, когда пригласил тебя на этот странный вечер к нашему соседу, мистеру Джонатану Коллинзу… Но теперь, когда я вижу, что ты плюешь на меня, на мои привычки и привязанности совершенно откровенно, когда за все ты платишь черной неблагодарностью, я, Скарлетт, могу сказать только одно: я не буду больше с тобой жить… Да, не буду!..
Скарлетт побледнела… То, что она теперь слышала, казалось ей страшным сном – еще похуже того, что приснился несколько месяцев. Ее все еще прекрасные глаза цвета темного изумруда увлажнились…
– Ретт…
Но он словно и не слышал ее:
– Да, Скарлетт, теперь я хочу от жизни только одного: полного одиночества и уединения. Теперь я не хочу ничего: ни тебя, ни твоей любви… Ни всех этих бестолковых, бесполезных разговоров…
– Ретт, одумайся, что ты говоришь?!.. – в отчаянии воскликнула Скарлетт.
Ретт даже не вздрогнул – он казался самой невозмутимостью.
– Я и без тебя прекрасно понимаю, что говорю, Скарлетт… – Он сделал небольшую паузу, после чего продолжил: – Да, даже слишком хорошо… На мое несчастье… Конечно, развод в нашем возрасте по крайней мере смешон… Ты ведь и сама это прекрасно понимаешь. Да. Кроме того, мне совсем не хочется травмировать Кэт. Представляю, как она будет переживать. Потому я хотел бы… Хотел бы, чтобы мы с тобой теперь раз и навсегда договорились: ты не вникаешь в мои проблемы, я – в твои… Скарлетт, мы с тобой немолодые уже люди, и нам не так уж и много осталось… Думаю, мы сможем дотерпеть друг друга до смерти… Скарлетт, ты принимаешь мое предложение?..
Она почему то совершенно некстати вспомнила, что точно таким же голосом он когда то спрашивал ее: «Ты хочешь быть моей женой?.. Ты принимаешь мое предложение?..»
Ретт испытывающе смотрел на Скарлетт.
– Ну, и что ты скажешь?..
Скарлетт молчала…
Ее вдруг вновь охватил приступ того сумасшедшего истерического гнева, который случился в последние дни все чаще и чаще – стало трудно дышать, захотелось его, Ретта, удавить, унизить, заставить кричать…
Кровь шибанула в виски, потемнело в глазах, и Скарлетт медленно, с усилиями стала преодолевать эту ярость, как обморок…
А он будто бы ничего и не замечал…
– Что ты скажешь – принимаешь ли ты мое предложение не вмешиваться в жизнь друг друга или же нет?.. – повторил свой вопрос Ретт.
Нет, слушать это было просто невыносимо!.. «О, Боже!..»
Скарлетт, резко поднявшись со своего места, бросилась к двери и, закрыв лицо руками, направилась в свою комнату…
Ретт не стал удерживать Скарлетт – он только проводил ее тяжелым долгим взглядом своих глубоко посаженных глаз…

0

8

ГЛАВА 8

Прошла еще неделя.

Скарлетт за это время как то сникла, сгорбилась и внешне состарилась лет на двадцать..
Теперь вряд ли кто нибудь узнал бы в этой сгорбленной старухе ту красивую гордую южанку, ту гордячку, от которой в свое время все юноши и мужчины Атланты просто сходили с ума…
Иногда она подходила к зеркалу…
Из полупрозрачного, слегка затуманенного квадрата, обрамленного золотисто темным багетом, на Скарлетт смотрело не лицо, а какая то посмертная маска – назойливо подробная копия черт, из которых почти уже ушла жизнь…
Она и узнавала, и не узнавала себя… Нет, это было не ее лицо…
Ретт, как ни странно, переменился к, ней – он стал не то, чтобы добрее, а как то деликатнее – во всяком случае теперь, каждый раз за завтраком, он желал ей «доброго утра».
Скарлетт автоматически кивала в ответ, а Ретт, посчитав, что таким образом выполнил свой долг, углублялся в чтение утренней газеты…
Ретт скорее всего просто считал, что в создавшейся ситуации лучше всего имитировать если и не хорошие отношения друг к другу то, хотя бы, их видимость…
Впрочем, Скарлетт все это было уже совершенно безразлично; конечно же, в глубине души она не переставала любить Ретта, не переставала верить, что наступит день, когда они опять смогут посмотреть друг другу в глаза, но никогда не задумывалась, в отличие от последнего, что ей необходимо делать видимость чего то там – пусть даже хороших отношений…

Так катился день за днем, неделя за неделей – вяло, без событий, без мыслей и чувств…
Иногда, правда, Скарлетт задавала себе один и тот же вопрос:
– Каждый мой день похож на предыдущий, как две капли воды… У меня не осталось никаких желаний: все оплевано, разрушено, разломано… Для чего же нужна такая ненормальная жизнь?..
Нет, мысли о самоубийстве никогда не приходили к ней в голову – для этого Скарлетт была слишком жизнелюбивой натурой…
Кроме того, ей было непреодолимо стыдно за тот свой поступок, когда она за один прием выпила целый флакон снотворного, едва не уйдя из жизни… Но и жить так, как теперь, ей совершенно не хотелось.
Но жить так, как теперь – без чувств и страстей, – Скарлетт не могла…
Впрочем, у нее таки осталась одна страсть, которая в последнее время заслоняла собой все – дикая ненависть к этому горностаю, который, поселившись в доме, навсегда, как казалось Скарлетт, забрал из ее жизни самого близкого и любимого человека.
– Я убью тебя, – шептала она, ложась в кровать по вечерам и поднимаясь по утрам, – я убью тебя… Я отомщу тебе за своего Ретта!..
И иногда она с ужасом думала, что в этот момент, момент ее угроз и проклятий перед ней встает каким то наплывом, точно, как в синематографе, лицо ее любимого – Ретта Батлера…

* * *

Скарлетт, часто проходя мимо запертого кабинета Ретта, иногда слышала доносившийся из за двери монотонный бубнящий голос – Батлер беседовал со своим горностаем… Это ее уже не удивляло…
Скарлетт понимала, что Ретту надо хоть с кем нибудь общаться. Ей тоже необходимо было перед кем нибудь выговориться, поделиться всеми своими невзгодами, всем наболевшим, и однажды она решила написать письмо в Нью Йорк, Кэт…
Кэт – ее дочь. Кто, как не она должна понять теперешнее состояние матери?..
Скарлетт уже сходила на почту, уже купила конверт и красивую бристольскую бумагу – точно такую, какую любил ее первенец, Уэдл… Но, собравшись с мыслями, она решила не беспокоить дочь…
Действительно – с какой стати?..
У нее, Кэт – своя жизнь, свои проблемы – почему же она должна примешивать к ним еще и беспокойство за судьбу матери?..
Правильно говорил когда то Ретт: «Каждый живет той жизнью, которая ему нравится…»
Все дети – и Кэт, и «наш фермер Уэдл», и Бо были уверены, что Скарлетт доживает свой век в спокойствии и доброжелательности…
И она раздумала писать в Нью Йорк…

* * *

Быстро миновал июль – самый жаркий за последние десять лет в Калифорнии, и наступил август…
Скарлетт почти не выходила из дому – лишь по вечерам она любовалась яркими закатами из своего настежь раскрытого окна – золото багряное небо просвечивалось сквозь густые ветви старой смоковницы…
Да, за эти несколько месяцев она приобрела привычки, над которыми раньше всегда подтрунивала, называя их стариковскими: склонность к домоседству, привязанность к каким нибудь домашним вещам, вроде любимых тапочек или читанной сотню раз книге, любовь к уединению…
Скарлетт даже в чем то начинала понимать Ретта, его постоянное, неотступное желание никого не видеть и ничего не слышать…
По вечерам она, включив электрическую лампу, садилась под абажуром в кресле качалке со сборником любимой, читанной перечитанной поэзии…
Скарлетт затеяла сама с собой игру, своего рода гадание на книге – она, не глядя, открывала томик посредине и смотрела, куда же попала…
В томике было множество прекрасных стихов – преимущественно о любви, однако, всякий раз, раскрыв книгу на середине, попадала на одно и то же стихотворение с тягостным названием: «Дух смерти»…

Среди раздумья стылых плит
Твоя душа себя узрит,–
Никто не внидет в сумрак ложа,
Твой сокровенный час тревожа.

Молчи наедине с собой,
Один ты будешь здесь едва ли,
Ведь духи мертвых, что толпой,
Тебя при жизни окружали,
И в смерти вновь тебя найдут:
Их воля явственнее тут.

Погасит мрак сиянье ночи
И звезды, затворяя очи,
Не обронят с. престольных круч
С надеждой нашей схожий луч.

Но звезд померкших отсвет алый
Покажется душе усталой
Ожогом, мукой, дрожью век,–
И он прильнет к тебе навек.

Не сгонишь этих мыслей с круга,
Круг образов замкнется туго,–
Они, в душе найдя приют,
Как росы с луга, не уйдут.

Затих Зефир – дыханье Бога,–
И дымка над холмом полого,
Прозрачно, призрачно дрожит,
Как знаменье, она лежит
На деревах под небесами,–
Таинственней, чем тайны сами…

И Скарлетт растерянно повторяла: «Ведь духи мертвых, что толпой, тебя при жизни окружали, и в смерти вновь тебя найдут…»
Да, жизнь кончается, наверняка это лето для нее – последнее…
Теперь она, как ничто другое, чувствовала это. А дальше…
Ей не хотелось об этом даже думать…
Нет, она никогда не боялась смерти – она подошла уже к той возрастной черте, когда боязнь сменяется равнодушием…
Она лишь иногда спрашивала себя: «Интересно, встречусь ли я там с Мамушкой?.. С мамой, с отцом, с его братьями?.. С Эшли?..»
Скарлетт никогда не боялась смерти – она боялась только короткого момента умирания; он всегда представлялся ей каким то омерзительным падением в компостную яму. И если она о чем нибудь и жалела, то только об одном – что в этот момент Ретта наверняка не будет рядом с ней…
Восприятие Скарлетт в эти жаркие августовские дни обострилось до последнего предела – по ночам ее неотступно преследовали тяжелые видения…
Но почти в каждом из них присутствовал Ретт – не тот, замкнутый, чужой и далекий, которого она видела каждый день, а тот, к которому она так привыкла, которого до сих пор любила всей душой…
Иногда ей грезился тот самый кошмар, который она видела за день до того, как примирилась с Реттом, – тогда ей казалось, что окончательно, на всю жизнь…
Она медленно идет по какому то темному лесу, но теперь это уже не лес, а болото…
Скарлетт увязает в нем, медленно и неотвратимо – она знает, что сделав еще несколько шагов, погибнет, но тем не менее идет, идет и идет, все дальше и дальше… Вокруг нее нет ничего твердого, ничего устойчивого, на что можно было бы опереться. Будто бы кто то невидимый тянет ее вниз за ноги…
О, как страшно, когда ты медленно погружаешься в эту густую жижу…
Наверняка, умирающий человек испытывает что то такое же…
Боже, она сейчас погибнет!..
Тогда, в Атланте, ей приснилось, что ее спасает Ретт… Но теперь, сколько бы не искала Скарлетт глазами своего любимого, она нигде не находила его…
Иногда ей грезилось, что из ночной темноты на нее смотрят два блестящих бусинки глаза, точно таких же, как у этого горностая…
Скарлетт просыпалась, судорожно вскакивала с постели и думала, что вновь осталась одна…
Одна, одна, одна…
Опять одна…
Одна вчера, одна сегодня… И завтра она наверняка будет одна…
Какое страшное слово!..
Наверное, это действительно ее судьба – всю жизнь быть одной.
Бесконечная череда одиноких вечеров и кошмарных ночей, проведенных среди смятых простыней, череда тягостных раздумий и разочарований…
Перед глазами проносятся какие то образы, ослепительно яркие, безумные; они меркли оттого, что были ярки, и свинцовый мрак заволакивал память…
Да, скоро все это кончится..

* * *

Однажды, после обеда, проведенного вместе, когда Ретт, вопреки обыкновению последних недель, показался Скарлетт резковатым и даже грубым, на нее внезапно нахлынула волна гнева – настолько сильная, что Скарлетт просто не могла сдержать себя…
Ее рациональный ум внезапно восстал против тех мечтаний и пустых переживаний, которым она бесконтрольно предавалась вот уже несколько месяцев и опасность которую когда то определила для себя – да, Скарлетт превосходно знала, что в ситуациях, подобной этой, ей ни в коем случае нельзя расслабляться…
Да и потом – для чего все это надо?..
Все эти бесполезные воспоминания, все эти мечтания, все эти слезы в ночную подушку…
Скарлетт знала, что приступы острой черной тоски находят на нее с наступлением темноты…
Долой ночь!..
И она бежала от взгляда огня, пылавшего в камине, от коварного нападения ночи, спускавшейся на Телеграфный холм…
Все, хватит!..
Надо, наконец, показать всем, и Ретту – прежде всего! – что она, Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер – не какая то размазня, а настоящая женщина, такая, какой все ее привыкли знать!..
Да, надо показать, что у нее, наконец, есть гордость!..
Она подняла голову и посмотрела на часы, висевшие над дверью – половина восьмого вечера.
«Что ж, – подумала она, – самый раз… В такое время он обычно сидит в своем кабинете, дрессирует в своем горностае те качества, которые не смог выдрессировать во мне… Наверняка он не ожидает, что я приду сейчас к нему… Что ж, это и к лучшему…»
Скарлетт, подойдя к зеркалу, быстро причесалась, привела себя в порядок (она всегда была убеждена, что женщина должна оставаться женщиной в любых ситуациях) и пружинистым, решительным шагом направилась в сторону кабинета своего мужа…

Ретт, сидя за письменным столом, просматривал какие то бумаги. Вид у него был озабоченный…
Дверь отворилась – Скарлетт буквально влетела в его кабинет. Ретт изумленно обернулся – его поразило даже не то, что она вошла без стука (Скарлетт стучалась даже тогда, когда их отношения с Реттом еще не дошли до такого критического положения), а то, что она вошла вообще…
Отложив бумаги, Ретт изумленно произнес:
– Скарлетт?..
Она безо всяких церемоний (а какие, собственно, могут быть церемонии с мужем, с человеком, с которым столько было пережито?!..), уселась напротив него, на кушетке… Горностай – с торчащими полупрозрачными усиками, сытый, откормленный за это время, – метнулся под шкаф, возмущенно махнув хвостом… Скарлетт не обратила на зверька никакого внимания…
Ретт немного пришел в себя.
– Скарлетт?..
Она улыбнулась.
– Да… На твоем месте я не стала бы задавать подобных вопросов – они звучат по крайней мере глупо… Ты что, уже забыл, как меня зовут?..
Ретт явно не ожидал такого поворота событий… Он с нескрываемым удивлением смотрел на свою жену.
Наконец, понемногу успокоившись, он небрежно улыбнулся и произнес:
– Я действительно удивлен, но…
Скарлетт не дала ему договорить – направляясь в этот кабинет, в это логово отшельника, она твердо решила сразу же взять инициативу в свои руки и не выпускать ее до самого конца разговора.
– Удивлен?..
Голос ее звучал непривычно резко.
– Да…
– Хотя, – продолжила Скарлетт, – хотя, если хорошо разобраться, удивляться должна я…
Ретт, сидевший до того вполоборота, обернулся к своей жене всем корпусом.
– Удивляться?..
Скарлетт с преувеличенно любезной усмешкой кивнула в ответ.
– Да…
Пожав плечами, Ретт, который все еще никак не мог понять, с какой это стати она появилась в такое время тут, в его кабинете, спросил:
– Я не совсем тебя понимаю…
– И чего же тут непонятного?.. – спросила Скарлетт почти таким же тоном, каким в последнее время так любил задавать этот вопрос Ретт. – Чего же тут непонятного, скажи мне?..
Ретт был оскорблен, обескуражен и, – что с ним случалось довольно редко, – растерян в одно и то же время…
Скарлетт, стараясь вызвать в своей душе гнев, повторила вопрос:
– Чего же тут непонятного?..
Ретт растерянно произнес:
– Ну, знаешь… Я сижу тут, занят своими делами, а ты врываешься… – Он на какую то секунду запнулся, словно подумывая, что бы еще сказать Скарлетт, но не нашел ничего лучшего, чем произнести: – Ты даже не поздоровалась со мной…
Скарлетт это замечание только позабавило.
– Не поздоровалась?..
– Ну да…
– Это вполне объяснимо… Когда один человек говорит другому «добрый вечер», он, как правило, действительно желает, чтобы этот вечер был для другого добрым…
Ретт насторожился.
– Значит, ты не желаешь мне этого, Скарлетт… Я правильно тебя понял?..
Хмыкнув Ретту прямо в лицо, Скарлетт как бы между прочим произнесла:
– Нет, Ретт… То есть я боюсь, что этот вечер вряд ли будет добрым для тебя…
Батлер удивлялся все больше и больше он давно уже не видел ее в таком вот состоянии… Что с ней такое стряслось?..
Почему она, Скарлетт, которая, как казалось Батлеру, окончательно притихла, присмирела, которая (он просто был в этом уверен) сломила свою гордыню, вдруг превратилась в настоящую фурию?..
Может быть…
Скарлетт прервала его размышления фразой:
– Нам необходимо поговорить..
Ретт слабо улыбнулся.
– Для чего же?
– Я хотела бы кое что выяснить для себя, Ретт… Для себя…
Она сознательно дважды повторила эти слова «для себя», давая таким образом понять что этот разговор нужен только ей одной…
– Выяснить?..
Она кивнула в этом жесте Ретт уловил непреклонную решимость человека, готового на все, даже на самые крайние меры…
Изобразив на своем лице нарочитое равнодушие, он произнес голосом, в который постарался вложить максимум отрешенности:
– Ну, пожалуйста… Выясняй… И что же ты хотела у меня выяснить?..
Скарлетт продолжала наступать.
– Я бы хотела окончательно выяснить с тобой наши отношения…
Он улыбнулся.
– Отношения?. Знаешь, когда то очень давно в Чарлстоне, где я родился и вырос, один умный человек говорил: «Хорошие отношения не выясняют, а плохие не стоит…» И сейчас, с возрастом, я все более и более поражаюсь правильности такого решения.
Это был скрытый контрвыпад Ретт таким образом намекал своей жене, что их отношений не стоит выяснять коль они плохие.
Однако на Скарлетт этот афоризм неизвестного земляка Ретта не произвел ровным счетом никакого впечатления. Стараясь держаться все также независимо и подчеркнуто вежливо, она сказала:
– И все таки… Ретт, ты ведь всегда считал себя настоящим джентльменом…
Он едва заметно улыбнулся.
– Допустим… Более того, я всегда старался не только казаться таковым, но и быть им на самом деле…
– Вот и отлично. Надеюсь, не в твоих правилах отказывать даме, если она просит тебя о чем то?..
Поразмыслив с минуту, Ретт ответил:
– Ну, допустим… Хотя, с другой стороны – просьба должна быть в разумных пределах…
Скарлетт не дала ему договорить и на этот раз:
– Даже если эта дама – твоя жена и мать твоих детей?..
Ретт передернул плечами и ничего не ответил – ему нечего было отвечать.
– Так вот, – продолжала Скарлетт, – я хотела бы кое что выяснить…
– Да, да, ты только что сказала – тебя не устраивают наши отношения…
Она коротко кивнула.
– Вот именно… Надеюсь, ты и сам прекрасно понимаешь, что так дальше продолжаться не может…
Ретт неожиданно замахал руками:
– Ну, все, все, хватит, хватит… Я прекрасно знаю все, что ты дальше скажешь мне, знаю наперед слов за сто: сейчас ты начнешь говорить, что мы взрослые люди, что нас связывает много общего – биография, судьба, семья, дети и так далее… Ты будешь наседать на меня, не дашь вставить мне ни слова, будешь постоянно апеллировать к тому, что я считаю себя настоящим джентльменом, а настоящий джентльмен, как известно… Ну, и так далее… – он улыбнулся. – Ну, ты ведь это имела в виду?..
Скарлетт, которая на какое то мгновение захлебнулась в своем наступательном порыве, осеклась и вопросительно посмотрела на Ретта.
– Ну, допустим… Надеюсь, ты не станешь этого отрицать?..
Он только передернул плечами.
– Чего именно?..
– Ну, того, что нас очень многое связывает в жизни, – Скарлетт невольно начала копировать интонации своего мужа, – что у нас общая судьба, семья, дети… Что ты – джентльмен, наконец…
Ретт на какое то мгновение стал очень серьезным и произнес:
– Нет…
– Вот и хорошо… В таком случае, – продолжила она, – в таком случае, Ретт, тебе ничего не остается, как молча – понимаешь ли, молча, выслушать все, что я теперь тебе скажу…
Ретт изобразил на своем лице глубочайшее внимание. Он даже слегка нагнулся вперед – точно отличный ученик в воскресной школе.
– Ну, говори… Скарлетт начала так:
– Недавно, где то с месяц назад, у нас с тобой произошел очень важный разговор… Не думаю, что ты его забыл…
Ретт кивнул.
– Отчего же?.. Я все прекрасно помню…
Она продолжала:
– Вот и отлично. Ты сказал, что мы с тобой очень изменились, изменились ли оба, ты один или только я – неважно; главное, что изменились…
– Ну да…
– Более того, – голос Скарлетт зазвучал напряженней, – более того, ты открытым, что называется, текстом, сказал, что больше… больше не любишь меня…
А теперь ее голос предательски дрогнул – что, кстати, не укрылось от внимания Ретта.
– Может быть, Скарлетт, – произнес он, немного помолчав, – может быть, я был с тобой несколько категоричен… Не то, что не люблю тебя… Нет, конечно, остались старые привязанности, остались какие то чувства… Но не любви, а чего то другого…
Скарлетт с надеждой посмотрела на своего мужа.
– Чувства?.. Ко мне?..
Улыбнувшись, он произнес:
– Ну да… Я ведь не бездушный истукан и не окончательно выживший из ума старик, каким ты иногда считаешь меня – не притворяйся, не отрицай этого – я ведь знаю…
– Ну, чувства…
Ретт, который уже перехватил инициативу разговора (ему для этого достаточно было упомянуть о «чувствах»), произнес:
– Ну да… Но не любви, нет, я не хочу ни обманывать, ни обнадеживать тебя…
Взгляд Скарлетт сразу померк.
– Какие чувства?..
Пожав плечами, он медленно, будто бы обращаясь к самому себе, произнес:
– Ну, даже не знаю, как тебе и сказать об этом… Даже и не представляю…
– Скажи, как есть… Не тяни, Ретт, – произнесла Скарлетт, – я все пойму…
С минуту помолчав, будто бы пытаясь сформулировать свою мысль, одеть ее в словесную оболочку, Ретт тихо, но выразительно произнес:
– Чувства… Наверное, прежде всего – чувство благодарности… За совместно прожитые годы… За детей… За Кэт…
«Вот и прекрасно, – подумала Скарлетт, – оказывается, он не окончательно окостенел в этой берлоге со своим облезлым хомяком… Да, чувство благодарности за совместно прожитые годы небольшая плата за то, что я ему сделала… Но, во всяком случае, я смогу из этого извлечь какую то выгоду…»
Конечно же, Скарлетт в этой беседе рассчитывала на что то совершенно иное едва только Ретт заговорил о своих «чувствах»…
Невесело усмехнувшись тому, что вновь так дешево купилась, она произнесла.
– Ну, спасибо хоть за это… «Чувство благодарности за совместно прожитые годы», – невольно процитировала она Ретта. Звучит то как – благородно и высокопарно… Словно какая то военная медаль… Ну, хорошо, разговор о чувствах пока оставим… Я хотела бы поговорить с тобой о другом…
Ретт напомнил:
– Выяснить отношения?..
– Ну да…
Передернув плечами, он произнес: – Что ж выясняй…
Фраза прозвучала как то очень буднично, обыденно будто бы Скарлетт только что сказала «я хочу попить сельтерской», а Ретт коротким кивком головы дал понять, что это ее полное право… Мол – как хочешь, можешь пить, можешь не пить… Мне, мол, безразличны подобные мелочи, дорогая…
– Так вот, – сказала Скарлетт, – если ты действительно испытываешь ко мне, как ты только что выразился, «чувство привязанности, чувство благодарности за совместно прожитые годы», – она вновь невольно изобразила интонации своего собеседника, – если ты, Ретт, действительно остался тем самым Реттом Батлером, настоящим джентльменом, каким я тебя помнила еще по Атланте… Я хотела бы сказать тебе следующее…
Сказала – и выжидательно посмотрела на Ретта, стараясь предугадать его реакцию… Тот был совершенно спокоен; лицо его казалось непроницаемым.
– Я слушаю тебя внимательно, – произнес он совершенно голосом, начисто лишенным каких либо эмоций.
– Так вот…
Скарлетт набрала в грудь побольше воздуха, понимая, что теперь приближается кульминационный момент этого разговора – она краем глаза посмотрела на Ретта и вновь заметила на его лице тупую непроницаемость маски из забытой театральной постановки.
«Боже, – мысленно прошептала она, – Боже, сделай так, чтобы он понял меня… Сделай так, чтобы вернулся ко мне снова… Сделай так, чтобы он вновь полюбил меня… Да он и так любит меня – я не верю ни одному его слову, что бы он там мне ни говорил…»
Ретт сидел молча, положив руки на колени – все с той же пугающей непроницаемостью во взоре…
– Так вот…
И вновь эта фраза зависла в воздухе…
Сколько раз за последние дни Скарлетт готовилась к этому разговору!..
Сколько раз мысленно репетировала его!..
Но почему она так устроена – почему не может теперь преодолеть какое то волнение, собраться с мыслями и высказать все, что у нее наболело?!..
Ведь ей уже далеко за шестьдесят – она не маленькая девочка…
Откашлявшись, она произнесла в третий раз:
– Так вот… Я ставлю вопрос ребром… Я пришла к выводу, что живу какой то непонятной, какой то фантастической жизнью, и я понимаю, что такая жизнь не может больше так продолжаться…
Ретт, безучастно переведя взор со старинных часов, стоявших на шкафу, на Скарлетт, поинтересовался:
– Какая еще такая жизнь?..
Скарлетт вновь попыталась вызвать в себе ту злость, ту ярость, которые обычно в подобных ситуациях придавали ей уверенность в собственных силах, но у нее так ничего и не получалось…
Ретт, не меняя интонации, повторил:
– Какая еще такая жизнь?..
Склонив голову, Скарлетт произнесла:
– Моя жизнь, Ретт…
Он понимающе покачал головой.
– Да, так я и знал…
– Ты ведь обещал не перебивать меня, – напомнила Скарлетт.
– А я и не перебиваю… То, что я теперь говорю – не более, чем мысли вслух… Это я обращаюсь не к тебе, дорогая, – слово «дорогая» прозвучало в его устах даже без привычного в последнее время для Скарлетт сарказма, а, что самое страшное – совершенно равнодушно, как и все остальное, – да, дорогая, я ведь обращаюсь не к тебе, а к самому себе… Я не перебиваю тебя – если хочешь, можешь продолжать, я внимательно выслушаю все, чтобы ты мне только не сказала…
Скарлетт, с минуту подумав, произнесла:
– Ну, тогда говори ты… И что же ты знал?.. И она внимательно посмотрела на своего мужа.
– Я так и знал, что ты вновь начнешь мне диктовать свои условия – будто бы я нахожусь в осажденном городе, и ты, как генерал Шерман, выдвигаешь мне ультиматум… Ты ведь, кажется, только что сказала, что хочешь поставить какой то там вопрос ребром?..
К Скарлетт при этом упоминании почему то внезапно вернулась прежняя уверенность.
– Да…
Пожав плечами еще более равнодушно, чем до того, Ретт произнес:
– Хорошо… Ставь свой вопрос ребром…
Прищурившись, она произнесла:
– В общем, так, Ретт… Или я, или твой горностай… Выбирай сам.
Ретт мягко улыбнулся.
– Ну почему все вы, женщины, совершенно одинаковы?.. Почему ни от кого из вас нельзя ждать ну никаких неожиданностей?.. Конечно же, ну конечно же – ничего более интересного ты выдумать не могла… Да, только и всего: «или я, или горностай»…
– И все таки… Он хмыкнул.
– Что – все таки?..
– Я задала тебе вопрос, и теперь хотела бы получить на него ответ…
Неожиданно став очень серьезным, Ретт, в свою очередь, спросил:
– А если я скажу нет?..
Скарлетт в глубине души была готова ко всему, но только не к этому…
«Как, неужели он действительно выберет не меня, а это глупое животное?!.. – с ужасом подумала она. – Неужели я ошибалась в нем?.. Неужели… Нет, этого просто не может быть!.. Ретт, наверное, просто шутит!.. Боже, Боже, подскажи, что мне делать?!..»
Скарлетт смотрела на своего мужа, не мигая, как приговоренный к смерти смотрит на судью, в глубине души надеясь получить помилование…
Да, она никогда не думала, что на старости лет вопрос жизни и смерти будет зависеть от какого то глупого зверька…
Немного поразмыслив, Ретт не нашел ничего лучшего, как сказать:
– Знаешь, Скарлетт, я не хотел бы оказываться перед этим выбором…
– И все таки…
Он резко обернулся. В глазах его зажглись какие то злобные огоньки.
– Ты настаиваешь?..
Медленно отведя глаза (она больше не в силах была выносить непроницаемый взгляд Ретта), Скарлетт твердо произнесла:
– Да. Настаиваю.
Тяжело вздохнув, словно человек, которому предстоит выполнить очень неприятную, но, тем не менее, какую то обязательную процедуру, Ретт сказал:
– Что ж… Хорошо. Ты сама этого хотела, Скарлетт… Ты сама это выбрала. Да, я не начинал этого разговора… – он сделал небольшую, но весьма выразительную паузу и добавил: – Ты сама, слышишь?! – сама вынудила на это…
Скарлетт заметно побледнела и пересохшими от волнения губами спросила:
– И что?..
Ответ был тверд и категоричен:
– Он.
И Ретт кивнул в сторону зверька, который, взобравшись на шкаф, с интересом наблюдал за разыгравшейся драматической сценой…
И вновь Скарлетт охватил приступ бешенства… Ей захотелось вскочить, вцепиться этому ненавистному и любимому для нее человеку в горло, захотелось все рвать, сметать на своем пути…
Глаза ее налились кровью, лицо побледнело, а из груди вырвался какой то сдавленный крик, более похожий на стон:
– О, Ретт…
Но тот по прежнему был очень спокойным – во всяком случае, чисто внешне.
Посмотрев на Скарлетт, он молча поднялся и, выдвинув нижний ящик письменного стола, вытащил оттуда свой револьвер…
Заметив это, Скарлетт подумала со страхом «Боже, что же он собирается делать?..»
Это был старый, но надежный «Смит Вессон» образца 1861 года – с таким оружием ковбои где нибудь в Аризоне или в Нью Мехико не расставались в свое время ни днем, ни ночью; такими вот тяжелыми револьверами в свое время были вооружены и янки генералов Шермана или Гранта и офицеры Конфедерации…
Скарлетт знала, что Ретт хранит пистолет у себя в столе – не для самообороны, а, скорее, как своеобразный сувенир, как напоминание о своей молодости…
Вынув барабан, Ретт внимательно осмотрел его – Скарлетт краем глаза успела заметить, что в барабане находится шесть патронов – как и положено. Вставив барабан на прежнее место, Ретт коротким жестом протянул оружие своей жене.
Та, вопросительно взглянув на него, несмело поинтересовалась:
– Что это?..
Ретт выглядел в этот момент очень серьезным. Не глядя на жену, он холодно произнес:
– Неужели ты не знаешь предназначение этого предмета?..
Скарлетт вновь спросила:
– А зачем мне этот револьвер?.. Я… Я не понимаю… Ты что – хочешь застрелить меня?.. Я буду тебе за это только благодарна…
Ретт улыбнулся.
– Боюсь, Скарлетт, что ты вряд ли смогла бы отблагодарить меня, если я действительно сделал бы это…
Взяв из рук Ретта оружие (Скарлетт сделала это чисто автоматически), она боязливо положила его себе на колени…
– Что я теперь должна делать?..
Батлер, осторожно усевшись на край письменного стола, очень серьезно сказал:
– Я хочу доказать тебе, пусть даже и не очень привычным способом, что я остаюсь тем самым джентльменом, которого ты привыкла видеть…
Скарлетт вопросительно посмотрела на него.
– Не понимаю…
Непринужденно улыбнувшись, Ретт ответил:
– Я хочу, чтобы ты убила меня… Из этого вот револьвера… Сейчас же…
Скарлетт смотрела на своего мужа во все глаза ей показалось, что она просто ослышалась… Что?..
Он, Ретт, ее Ретт, хочет, чтобы она, Скарлетт, убила его?..
Он сошел с ума – нет, он наверняка сошел с ума… Или же его просто подменили…
Боже – надо было пережить стольких близких людей, надо было дожить до седых волос, чтобы услышать подобное…
Уж не сошла ли с ума она?..
Может быть, это ей просто снится да, наверняка это сон, какой нибудь очередной кошмар, которые все время, с такой неотступной навязчивостью посещают ее!..
А может быть…
Может быть, весь мир сошел с ума?.. Да, наверняка так и есть…
Скарлетт упрямо мотнула головой, будто бы хотела боднуть какого то невидимого врага – так делают люди, которым кажется, что их все время преследуют какие то наваждения… Она перевела взгляд своих глаз цвета темного изумруда на мужа – тот по прежнему стоял в какой то нелепой, как ей показалось, вызывающей позе, слегка опершись на письменный стол… Что, что ты сказал?..
Ретт, едва уловимо, одним только краешком рта, улыбнувшись, повторил:
– Да, ты не ослышалась… Я даю тебе этот револьвер с одной только просьбой – чтобы ты убила меня… И притом – немедленно…
Скарлетт откинулась на спинку кресла.
– Убила?!..
Он коротко кивнул.
– Да. Убила.
– Но за что?..
Ретт вновь улыбнулся – на этот раз более явственно.
– Да, да, Скарлетт, не удивляйся… Если ты боишься последствий, боишься суда и тюрьмы, мы все можем оформить… Сейчас я сяду за стол и напишу посмертную записку – так, мол, и так, в моей смерти прошу никого не винить… Я стал старый и никому ненужный… Из жизни ухожу добровольно… Ты выстрелишь мне в лоб или в висок – право выбора оставляю за тобой. После этого вложишь револьвер в мою руку и немедленно по телефону вызовешь полицейских… Не думаю, что кто нибудь сильно опечалится моей смертью… Не считая, конечно, моего любимого горностая Флинта, – добавил Батлер, немного погрустнев.
«Боже, а я?.. А почему он сейчас так быстро сбрасывает со счетов детей?.. Кэт, свою любимицу?», – со страхом спросила сама у себя Скарлетт.
Скарлетт отвела револьвер дулом вниз – она боялась оружия и не любила его, ей всегда казалось, что револьвер может выстрелить непроизвольно, сам по себе…
– Но за что?..
– Неужели меня не за что убивать?.. – спросил Ретт. – Меня, человека, который сделал тебе столько неприятностей… Столько гадостей сделал – нет, Скарлетт, ты сама об этом подумай!.. И под конец, как заключительный аккорд – променял тебя, женщину, которую когда то так горячо и беззаветно любил – на какого то облезлого хомяка, с которым запираюсь в этом кабинете, с которым разговариваю даже больше, чем с тобой…
Скарлетт посмотрела на своего мужа с каким то ужасом – так смотрят здоровые люди на больных какой нибудь проказой, зная, что дни их сочтены…
– Ретт…
Но тот, казалось, не расслышал реплики своей жены – он продолжал:
– Не бойся, не бойся, Скарлетт… Застрели меня…
Ты не причинишь мне боли, если будешь целиться в лоб или в висок… В подобных случаях смерть, насколько мне известно, наступает мгновенно, я отойду в мир иной за какие то доли секунды… Не бойся, Скарлетт, не бойся…
Скарлетт смотрела на Ретта с каким то паническим страхом.
А тот продолжал все уверенней и уверенней:
– Скарлетт, ты не думай, что я шучу… Нет, я говорю совершенно серьезно… Да, я понимаю, я самый настоящий подлец… Я совершил бесчестный поступок перед женщиной, а бесчестье, как известно с давних пор, смывается только кровью…
Наконец Скарлетт нашла в себе силы заговорить:
– Ретт, не надо так… Не надо… Не говори мне таких странных вещей…
Ретт покачал головой.
– Какие же вещи ты находишь странными?.. Скажи мне, Скарлетт…
Та пожала плечами.
– Ну, все эти твои слова… Этот револьвер, – она боязливо кивнула на оружие, которое продолжала держать у себя на коленях. – Все твое поведение… Ретт, вспомни, ведь я начала разговор совершенно с другого… Я только сказала тебе, что надо как то определиться, кого нибудь выбрать: меня или своего горностая… А ты…
Ретт поспешил перебить ее возражением:
– Что я?.. Я определился, Скарлетт, я давно уже определился…
– Значит – горностай?..
Тяжело вздохнув с непонятливости Скарлетт, Ретт произнес:
– Да, горностай… Если хочешь, можешь называть это так… Да, Скарлетт, – добавил он после небольшой паузы, – мне нечего больше сказать… – Неожиданно он усмехнулся и, как показалось Скарлетт – немного добродушно: – Такой вот классический любовный треугольник… Ты любишь меня, а я люблю этого зверька… Выхода нет, кроме одного, – и он кивнул на тяжелый револьвер…
Скарлетт положила «Смит Вессон» на стол – она сразу же почувствовала себя как то легче.
– Ретт, я очень сожалею, что начала этот разговор, – произнесла она, – я не думала…
Неожиданно Ретт крикнул, да так громко, что Скарлетт вздрогнула:
– Не думала?.. Разумеется, ты не думала!.. Ты никогда ни о чем не думала – ни тогда, когда предпочла мне того сопляка, который показался тебе утонченным аристократом, этого Эшли, ни тогда, когда изменила мне с тем актеришкой… Ты никогда и ни о чем не думала… Не думала ты и теперь, когда ворвалась ко мне в кабинет со своими дурацкими вопросами… Нет, подумать только, «вопрос ребром» – я или горностай…
Скарлетт удрученно покачала головой.
– Ретт, я никогда не считала, что ты можешь быть таким… – Она сделала паузу, подыскивая нужное слово и, наконец, нашла: – Таким жестоким…
Ретт, даже не глядя на свою жену, молча взял с письменного стола револьвер и чуть ли не силой вложил его в руку Скарлетт.
– Делай, что я тебе говорю…
– Ретт, но я…
– Делай!.. Стреляй, Скарлетт!.. Я не хочу больше жить, мне все надоело!.. – страшным исступленным голосом выкрикнул Ретт.
Нет, это было просто невыносимо!..
В этот момент ей самой не хотелось жить…
И Скарлетт, не выдержав перенесенных потрясений, разрыдалась…
Ретт, окинув ее молчаливым взором, вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь…

* * *

Скарлетт не заметила, как ушел Ретт…
Понемногу придя в себя, она, поминутно всхлипывая, утерла красные от слез глаза большим клетчатым платком, который с недавнего времени всегда лежал у нее в кармане…
Ретта не было…
Скарлетт, поднявшись, прошлась по кабинету, разминая отекшие за это время ноги…
Неожиданно взгляд ее упал на револьвер… Она взяла его. Оружие неприятно тяжелило руку, Скарлетт держала этот «Смит Вессон», так же, как держит оружие большинство женщин – неуклюже, перед собой…
И тут…
Наверху, на самом шкафу послышался какой то шорох… Она подняла голову.
– Ах, вот ты где!.. – прошептала она с нескрываемой злобой, – вот ты где… Ну, все, теперь ты от меня не уйдешь…
Да, конечно же, теперь Флинт получит за все – и за то, что она, Скарлетт, потеряла своего любимого, и за выплаканные и невыплаканные слезы, и за бессонные ночи, и за мигрени…
За все…
Она подняла руку и неуклюже прицелилась… Спусковой механизм был очень тугим – ей понадобилось приложить большие усилия, чтобы совладать с ним…
Выстрел!..
Он буквально оглушил Скарлетт – уши на какое то мгновение заложило, будто бы ватой…
Руку со «Смит Вессоном» с силой отбросило назад, но Скарлетт с удовольствием отметила, что попала – горностай свалился на пол… Но он еще не был убит, к сожалению, он был только ранен – оставляя за собой ярко красную кровавую дорожку, зверек пополз в свое привычное убежище – под шкаф…
Ничего, там он тоже не спасется!..
Теперь ему не будет пощады – его никто не спасет, даже Ретт, появись он тут…
Теперь она, Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер хозяйка положения…
Она не смогла убить его сразу, одним выстрелом?.. Вот и прекрасно!..
Пусть теперь он помучается, этот любимчик Ретта Батлера…
О, сладостное чувство мести…
Скарлетт присела на корточки и заглянула под шкаф… Он сидел там, притаившись, свернувшись в клубочек… Заметив своего мучителя, он попытался подняться на перебитые задние лапы и зашипеть… Черные глаза бусинки смотрели на Скарлетт с неприкрытой ненавистью – во всяком случае, так показалось ей самой…
Скарлетт вытянула руку с револьвером в сторону горностая и, отвернувшись, сделала несколько выстрелов… До зверька, притаившегося под шкафом, было совсем близко, не более трех футов, однако Скарлетт так волновалась, что вряд ли все пули достигли цели… Она нажимала на курок столько раз, сколько в барабане оставалось патронов, руку ее бросало из стороны в сторону, но когда патроны кончились, она, положив пистолет на пол, все таки отважилась заглянуть под шкаф…
Там, где еще недавно сидел пушистый горностай с блестящей лоснящейся шерсткой, багровело какое то жуткое кровавое месиво…
Она быстро отвернулась – ее едва не стошнило от этого ужасного зрелища…
И Скарлетт, едва найдя в себе силы добраться до кушетки, в изнеможении легла на нее и забылась тяжелым, мучительным сном…

* * *

После этой беседы со своей женой Ретт не нашел ничего более подходящего, как просто прогуляться по кварталу, может быть – зайти к кому нибудь в гости…
На душе у него было очень тоскливо, и он не хотел оставаться в этом доме… Кроме того, Ретта начинали терзать какие то смутные, забытые чувства, похожие на угрызения совести… Он гнал их от себя, но они только усиливались…
Надо было как то сменить обстановку – прогуляться по вечерним улицам, куда нибудь сходить – хотя бы на какой нибудь дешевенький дрянной фильм в синематограф, или же в гости, на вечернюю рюмку аперитива к тому же сэру Джонатану…
Да, он действительно чувствовал в себе запоздалые угрызения совести… Но что нибудь менять уже было поздно – он прекрасно понимал это…
Он уже выходил из дому, когда услышал резкий выстрел, тут же отозвавшийся эхом в глубине дома…
Выстрел этот прозвучал очень неожиданно – Ретт споткнулся и замер на месте…
Через несколько минут он услышал еще пять выстрелов, которые прозвучали очень гулко, резко и кучно – один за другим…
Ретт все понял… Не разворачиваясь, он закрыл калитку и направился в сторону дома отставного полковника Джонатана Коллинза…

0

9

ГЛАВА 9

А Скарлетт осталась одна…
Она проснулась от невыносимого холода во всем теле и поежилась.
Подняла голову, посмотрела в окно – там было темно, лишь в домах напротив желтыми электрическими пятнами горели окна… Она вдруг почувствовала, что ее знобит…
«Да, – подумала она, – и как это я не заметила, как заснула в этом кабинете?.. Ретт наверняка не одобрил бы такого».
Скарлетт поднялась с кушетки и, слегка пошатываясь, подошла к столу, включила настольную лампу с зеленым абажуром – ее подарок любимому Ретту на позапрошлое Рождество…
Свет был неяркий, но он, тем не менее, резанул глаза – Скарлетт на минуту зажмурилась… Она отвернулась от лампы и уже собралась было выйти из кабинета, как услышала где то совсем рядом жалобный писк… Или, может быть, ей показалось, что она услышала его?.. И тут же ее взгляд упал на тяжелый черный «Смит Вессон», валявшийся рядом с кушеткой, на ковре…
Боже, неужели она это сделала?..
Неужели она застрелила его?..
Скарлетт, подняв револьвер и бесцельно повертев его в руках, словно пытаясь таким образом убедиться, что совсем недавно это оружие было в ее руках, положила его на стол и тяжело опустилась в кресло…
Да, это не сон, это не кошмар – все, что случилось с ней несколько часов назад, вновь и вновь предстало перед глазами…
Маленький зверек с острой усатой мордочкой, стоящий на задних лапках в позе угрозы…
Злобное шипение…
А, вот и пистолет… Скарлетт стреляет, стреляет, она знает, что теперь, когда Ретт выбрал этого горностая, ей больше ничего другого не осталось…
Запах горелого мяса, пороховая гарь, ее руку отбрасывает назад…
Почему то вкус крови на губах, во рту…
И – какое то страшное кровавое месиво под шкафом…
Она убила его?..
Ведь действительно убила?..
Тогда откуда же этот странный писк?..
О, Боже…
Скарлетт прекрасно понимала, что должна подойти к шкафу, не спеша, подавляя в себе безотчетное волнение, и, наклонясь, убедиться, что горностай мертв…
Она сейчас так и сделает… Но что это?..
Боже! – руки и ноги не слушаются ее, будто бы они принадлежат не ей, а кому то другому… Она двигается, точно во сне, как в каком то подводном мире… Нет, этого просто не может быть…
Хотя…
Чего бояться – мертвого зверька?.. Разве она никогда не видела на улице кошку или собаку, задавленную автомобилем?.. Разве она в своей жизни, такой долгой, никогда не видела смерть?..
Страшным усилием воли Скарлетт заставила себя подойти к шкафу, взять со стола лампу и поставить ее на пол. Она посмотрела туда, в угол…
Да, Флинт был мертв.
Кровь зверька уже потемнела и запеклась, из ярко алой она превратилась в какую то, темно коричневую… Так, во всяком случае, казалось ей при свете этой настольной лампы…
Скарлетт поставила лампу на место и, не оборачиваясь, несмело пошла к двери…
«Он мертв, он мертв, – все время убеждала Скарлетт саму себя, – я разрядила в этого грызуна весь барабан с патронами, я не могла промахнуться, я видела его кровь, запекшуюся на темной шкурке… Да, он мертв, я знаю это наверняка…»
Тогда откуда же этот странный писк?..
О, Боже, наверное это просто какая то галлюцинация, наверное, она просто сошла с ума…
И, не находя в себе сил еще раз обернуться, Скарлетт тихо вышла из кабинета и, не закрывая за собой дверь, из последних сил дошла до спальни и в полнейшем изнеможении повалилась на кровать…
Ей казалось, что перед глазами плывут какие то радужные пятна, она хотела остановить их, зацепиться за что нибудь, она хотела вызвать из сознания какой нибудь милый ее сердцу образ…
Но этого ей никак не удавалось – всякий раз, когда она пыталась это сделать, перед ее глазами появлялось или лицо Ретта Батлера, или перепачканная запекшейся темно коричневой кровью шерстка горностая…
И Скарлетт впала в полное забытье…

Дойдя до ворот дома, где жил Джонатан Коллинз, Ретт остановился…
В нем боролись два противоположных чувства – с одной стороны он понимал, что все это время поступал со Скарлетт неоправданно жестоко, бесцельно унижая ее, он разбивал сердце этой беззаветно любившей его женщины, утверждая, что та ему больше не нужна…
А с другой стороны – явная обида; Ретт, поняв, что она застрелила таки горностая, не хотел идти домой, он не хотел не то, чтобы беседовать со Скарлетт, но и даже смотреть на нее…
Надо было куда нибудь пойти, разрядиться за душевной беседой…
И Ретт, стараясь подавить запоздалые угрызения совести, решил, что будет лучше, если этот вечер он проведет в обществе отставного полковника… Тем более, что он был уверен – сэр Джонатан примет его с распростертыми объятьями…
«Это – как раз тот человек, который мне теперь нужен, – подумал Ретт, – спокойная беседа, приятные воспоминания…»
Ретт позвонил в колокольчик, висевший у входной двери… Да, мистер Коллинз действительно был крепким орешком в отношении всего, что касалось «технического прогресса»; наверное, такой вот старомодный колокольчик был единственным не только на Телеграфном холме, но и во всем Сан Франциско…
Дверь открыл чернокожий камердинер отставного полковника, Симон…
– Добрый вечер, сэр, – поприветствовал он гостя. – Вы, наверное, к полковнику?..
Симон был бывшим денщиком Коллинза, они провоевали вместе и Гражданскую войну, и Мексиканскую кампанию, и войну с Испанией 1896 года…
Джонатан когда то с легкой улыбкой рассказал Батлеру, что Симон, который никак не мог смириться с тем, что его хозяин вышел на покой, до сих пор называет его «господин полковник», до сих пор надеется, что в случае какой нибудь войны неблагодарное американское правительство обязательно вспомнит о мистере Коллинзе и призовет его под военные знамена…
Джонатан тогда еще сказал: «Такими беззаветно преданными могут быть или черные слуги с Юга, или любящие белые женщины…»
Тогда Ретт как то не обратил внимания на эти парадоксальные аналогии мистера Коллинза, но теперь, увидев Симона и услышав «Господин полковник», он сразу же вспомнил слова своего соседа…
А с лестницы уже спускался и сам мистер Коллинз – подагрические тонкие ножки его при каждом шаге как то странно подгибались…
Заметив вечернего гостя, он улыбнулся.
– Добрый вечер…
Ретт с полуулыбкой кивнул.
– Здравствуйте, полковник… Давно не видел вас… Извините, что не мог найти возможности нанести вам визит раньше и в более удобное время…
Полковник заулыбался.
– Ничего, ничего… Мы ведь все таки соседи, а потому можем заходить друг к другу запросто, без каких либо церемоний… Вы ведь не обиделись бы, если бы я зашел к вам в точно такое же время?..
Ретт склонил голову.
– Нет, что вы…
– Вот видите…
Подойдя к вошедшему, мистер Коллинз с чувством пожал ему руку.
– Знаете, – произнес он, несколько фамильярно приобняв Ретта за талию и увлекая в гостиную, – если бы кто нибудь когда нибудь сказал бы мне, что я, полковник армии генерала Шермана Джонатан Коллинз на старости буду так радоваться визиту в свой дом офицера армии генерала Ли… Простите, какое ваше воинское звание?..
Ретт улыбнулся.
– Капитан. Капитан войск Конфедерации Ретт Батлер, – произнес он.
Коллинз продолжал:
– …что на старости лет я буду так радоваться визиту в свой дом капитана армии противника… Армии Конфедерации… Нет, леди и джентльмены, – воскликнул Коллинз, – нет, я ни за что не поверил бы в это… Ни за что!..
Ретт ничуть не смутился тому обстоятельству, что полковник назвал его во множественном числе – «леди и джентльмены»…
Ведь у всякого могут быть свои странности, свои причуды…
Почему бы и нет?..
Улыбнувшись, Ретт произнес:
– Знаете, я бы тоже никогда ни за что не поверил в это… Впрочем, – добавил он после непродолжительного раздумья, – впрочем, когда еще лет сорок назад я жил в Атланте, многие не любили меня… Я говорю о тех людях, которые считали себя истинными патриотами Юга, и презирали все, что относилось к Северу, к янки… О, я никогда не забуду, как однажды летом, кажется, в году эдак шестьдесят втором, я сказал, что янки вольнее нас, южан… У меня были на это все основания – я родился в Чарлстоне, но несколько лет прожил на севере… Помнится, я еще тогда сказал: «Джентльмены, вы так мало путешествуете, вы так ограничены в своих взглядах!.. Да, джентльмены, живя на Севере, я видел многое такое, кто никто никогда из вас не видел… Я видел тысячи эмигрантов, готовых за кусок хлеба и несколько долларов сражаться на стороне янки, я видел заводы, фабрики, верфи, рудники и угольные копи – все, чего нет на юге…» Помнится, я тогда еще сказал: «У нас нету ничего, кроме Короля Хлопка, рабов и спеси… И эти чертовы янки разобьют нас в один месяц…» Джонатан согласно покачал головой.
– Да, да, тогда вас погубила ваша самоуверенность…
Ретт продолжал – вспоминая тот давнишний разговор на барбекю, он все более и более воодушевлялся:
– Да, мистер Коллинз, вы совершенно правы… Именно так – нас погубила наша гордыня… Это уже потом родился миф, будто бы нашлись предатели, из за которых правое дело было погублено… Так вот… – Он остановился и внимательно посмотрел в глаза собеседнику. – Так вот, мистер Коллинз, после тех моих слов многие из моих приятелей, и не только приятелей, но и просто людей, которые мне симпатизировали, отвернулись от меня… Они сочли меня предателем, ни больше, ни меньше…
Джонатан улыбнулся.
– Вот как?.. Мне кажется, они должны были быть вам только благодарны… Ведь правда иногда бывает и жестокой…
Тяжело вздохнув при этих словах, Ретт подумал, что генерал теперь попал в самую точку: да, правда действительно иногда бывает очень жестокой…
Правда, Ретт имел в виду не свой более чем сорокалетней давности импровизированный анализ возможностей Юга и Севера, а совсем другое…
Мистер Коллинз, едва заметно улыбнувшись, задумчиво произнес:
– Да, Ретт… И теперь вот… Когда я вижу вас тут, в своем доме, мое сердце переполняется самой что ни на есть искренней радостью… Боже, Боже, кто бы мог подумать об этом лет сорок назад?..
Они прошли в кабинет. Ретт обратил внимание, что откуда то из соседней комнаты доносится негромкая музыка – он сразу же узнал старый, популярный когда то мотив «Девушки из Алабамы»…
Обернувшись к полковнику, Ретт приличия ради поинтересовался:
– У вас там что – вновь домашнее музицирование?..
Полковник скривился, будто бы выпил залпом стакан уксуса.
Какое там!.. Мой племянник купил новый проигрыватель…
Ретт был целиком и полностью солидарен с полковником – ему тоже не всегда приходились по душе эти новомодные веяния эпохи, но особенно он не любил, как сам выражался, «электрической музыки»…
Вздохнув, Батлер произнес:
Да, понимаю… Лицо Коллинза выразило очевидную сконфуженность – словно этот аппарат для прослушивания музыки был куплен не его племянником, а им самим…
– Понимаете, – произнес он голосом, в котором сложно было без труда уловить неловкость и извинительные интонации, – понимаете… У меня никогда не было детей, я ведь так одинок… Нас только двое: я да Элизабет… Я просто души не чаю в своих племянниках бедные мальчики, они так рано лишились отца. Приходится иногда идти на уступки… Ретт понимающе произнес:
Конечно, конечно… Полковник продолжал, при этом он старался не встречаться взглядом с Реттом:
– А мой племянник просто помешан на всем, что связано с техникой… Он в этом году закончил технологический колледж, и теперь страшно гордится тем, что устроился в местное отделение «Дженерал Электрик»… Какая то фирма, торгующая электричеством или какими то электрическими приборами, вы ведь понимаете, я человек старый и не очень разбираюсь в подобных вещах…
Усевшись на стул, Ретт произнес:
– Ничего, ничего… Понимаете, полковник, – Батлер достал из кармана позолоченный массивный портсигар с какой то полустершейся монограммой, – понимаете ли, мистер Коллинз, я тоже осуждаю все эти новшества… То есть, хотел сказать – осуждал раньше… Но недавно я понял, что это не моего ума дело: я старый человек, я многого не понимаю в теперешней жизни… Пусть молодые живут так, как им самим заблагорассудится, я не хочу ни вмешиваться в их жизнь, ни осуждать ее…
Коллинз, внимательно выслушав своего вечернего гостя, произнес:
– Да… Возможно, вы, мистер Батлер, по своему и правы… Но только…
– Что – только?..
Коллинз произнес с тяжелым вздохом:
– Когда я слышу музыку не в живом исполнении, а на этой… – Он запнулся, подыскивая нужное слово, и не найдя его, сказал: – на этой адской машине… Мне почему то становится очень печально… Да, конечно, я понимаю вас: к конке и к экипажу не будет возврата, также, как не будет возврата к газовым фонарям… Но почему, почему, когда я вспоминаю те времена, мне становится так тоскливо?..
Ретт очень серьезно посмотрел на мистера Коллинза и сказал:
– Я понимаю вас… Я понимаю вас, мистер Коллинз, как никто другой…
Полковник продолжал:
– Да, я все время невольно сравниваю: наше с вами время и теперешнее…
Ретт улыбнулся.
– Я тоже… И знаете, что я скажу вам?..
– Что?..
– Вы, конечно же, можете и не согласиться со мной, но мне почему то кажется, что каждое время по своему хорошо… Наверняка ваши племянники, беседуя между собой эдак лет через пятьдесят, тоже будут ругать современность и вспоминать «старую добрую Америку» – Америку сегодняшнюю…
Полковник как то вяло согласился:
– Да, вполне возможно, вы правы, мистер Батлер… Но я…
Недоговорив, он горько махнул рукой – мол, чего нам с вами об этом судить?.. Мы ведь уже прожили свое, не так ли?..
С минуту помолчав, Коллинз совершенно неожиданно для Ретта спросил:
– А почему вы пришли ко мне без вашей очаровательной супруги?..
Тяжелая тень легла на лицо Ретта.
Он тут, сидит с этим человеком, беседует о разных ничего не значащих пустяках, соглашается, кивает, хотя по большому счету ни Коллинзу, ни ему, Ретту этот разговор не нужен, он ничего не дает… Они разговаривают тихо и спокойно, а его жена, его Скарлетт…
Что она теперь делает?..
Наверняка ей теперь плохо…
Она страдает – страдает из за него, Ретта…
Боже, надо скорее идти домой!..
Но какая то сила будто бы пригвоздила Ретта к стулу…
Полковник повторил свой вопрос немного громче – ему показалось, что Ретт просто не расслышал его:
– Извините, мистер Батлер… Я спросил у вас – почему вы пришли ко мне без вашей очаровательной Скарлетт?..
Ретт вздохнул.
– Она…
И – запнулся, не зная, что ответить.
– Она, – сказал он после небольшой паузы, – она… – И совершенно неожиданно для самого себя произнес: – Она только что застрелила моего горностая…
Полковник отпрянул.
– Какого горностая?..
– То есть как какого, – сказал Ретт таким голосом, будто бы все в Сан Франциско знали его зверька, – как это какого… Моего горностая… Флинта.
Полковник пожал плечами.
– А у вас что – дома был горностай?..
Ретт посмотрел на него в полнейшем недоумении и произнес:
– Ну да…
– А позвольте полюбопытствовать – откуда?..
– То есть как это откуда?.. Вы ведь несколько месяцев назад сами мне его подарили… Вы еще, помнится, рассказывали, что этот грызун, который неизвестно как появился в вашем доме, принялся разорять птичьи гнезда… Мистер Коллинз, вспомните!..
– А а а!.. – воскликнул Джонатан. – Ну да, конечно же, я действительно вам его подарил… И как это я мог забыть?..
И он покачал головой – мол, ничего не поделаешь, возраст…
С минуту помолчав, он вопросительно посмотрел на своего собеседника.
– Значит, вы говорите, что она застрелила его?.. – сказал и словно не поверил сказанному. – То есть как это… Я не ослышался?..
Ретт отрицательно мотнул головой.
– Увы, это действительно так. Застрелила сегодня, из моего старого «Смит Вессона»…
Джонатан почмокал губами.
– Не понимаю… Наверное, это произошло случайно, она была неосторожна с оружием… Я всегда говорил, – произнес он наставительным голосом, – всегда говорил, что женщина и оружие – вещи совершенно несовместимые… Хорошо еще, что она не попала в кого нибудь из людей…
Ретт, обращаясь словно к самому себе, тихо тихо прошептал:
– Попала…
Полковник как то очень странно посмотрел на Батлера и спросил:
– Попала?.. Надеюсь, не в вас?.. Ретт отрицательно покачал головой.
– Нет, нет, мистер Коллинз, не обращайте на меня внимания… – он виновато улыбнулся. – Это я просто так, своим мыслям…
Поднявшись с кресла, Ретт как то очень нервозно зашагал по комнате…
– Простите, – сказал он, – простите… Можно ли мне закурить?..
Полковник улыбнулся.
– Разумеется…
Ретт, вынув из портсигара папироску, закурил и, выпустив из легких сизую плотную струйку табачного дыма, произнес:
– Извините меня, иногда я бываю очень невнимателен… Приходится по несколько раз переспрашивать…
Коллинз понимающе закивал в ответ.
– Да, да, конечно… Честно говоря, у меня самого иногда бывает что то подобное… У вас, мистер Батлер – невнимательность, рассеянность, а у меня – самые что ни на есть настоящие провалы в памяти… И как это я мог забыть, что подарил вам этого горностая?.. – С минуту помолчав, он спросил: – неужели ваша жена застрелила его при неосторожном обращении с револьвером?..
Ретт молча кивнул – распространяться о своих взаимоотношениях со Скарлетт ему по вполне объяснимым причинам не хотелось…
Причмокнув губами, полковник с сокрушением сказал Ретту:
– Да, понимаю… Наверное, вы очень привязались к этому зверьку, и теперь смерть… э э э… Простите, а как вы его назвали?..
Ретт, замешкавшись, ответил:
– Флинт… В честь небольшой речушки в Джорджии, которая протекала в поместье моей жены, в Таре… Я назвал его Флинт.
– … и теперь смерть Флинта выбила вас из колеи… Да, мы уже в таком возрасте, когда все нежные привязанности становятся опасными… – На секунду замолчав, Джонатан продолжил: – Знаете, почему я в последнее время не держу никаких домашних животных – о птицах говорить не буду, это особая тема?..
Ретт вопросительно посмотрел на него.
– Почему?..
Тяжело вздохнув, полковник изрек:
– Знаете, давно уже, лет десять назад у меня был пес… Отличный сенбернар, мне его еще щенком подарил один приятель в полку… Я к нему очень, очень привязался… И что вы думаете – он издох на моих глазах…
Ретт едва заметно кивнул.
– Да, понимаю… Полковник продолжал:
– После этого я, погоревав, завел себе другого пса, он прожил у меня лет шесть, после чего подавился костью и издох… И я вновь сильно переживал… А когда мне предложили в подарок еще одну собаку – кстати, предложил генерал Дейл Ганнибалл Сойер, вы ведь его прекрасно знаете, так вот, я отказался…
Ретт непонимающе посмотрел на своего собеседника и спросил:
– Почему?.. Вам не понравился щенок, которого вам предложили в подарок?..
Коллинз едва заметно покачал головой.
– Нет, совсем не то… Просто я не захотел привязываться к нему… А зачем – все равно я твердо знаю, что пережил бы и этого пса… – с минуту помолчав, он добавил, но на этот раз не очень уверенно: – Хотя…
Кто знает… Так вот, – голос отставного полковника внезапно окреп, – так вот, мистер Батлер… С той поры я понял одну простую истину…
– Какую же?..
– Никогда и ни к кому нельзя привязываться… Никогда и ни к кому…
Ретт хотел было поинтересоваться, имеет ли это утверждение смысл лишь по отношению к домашним животным, или же еще и к людям, но почему то не сделал этого; однако отставной полковник, словно угадав направление мыслей Батлера, добавил:
– А теперь… Теперь я так сильно привязан к своим племянникам, а они – ко мне!.. Боже, что я… что они будут делать, когда меня не станет?!..
После этой фразы в гостиной зависла тяжелая томительная пауза. Ретт, выкурив папиросу, положил тлеющий окурок в малахитовую пепельницу и слегка притушил его.
Полковник вновь тяжело вздохнул.
– Такие вот дела, мистер Батлер… И вновь замолчал…
Ретту никак не давали покоя его мысли о Скарлетт – да, теперь он все больше и больше понимал, что поступил с ней просто омерзительно…
Он, Ретт Батлер, который всегда считал себя джентльменом…
Но почему так все время происходит между людьми, которые любят друг друга?..
Почему они должны терзать и терзаться, вместо того, чтобы любить?..
Ведь времени для взаимных чувств все меньше и меньше…
Скарлетт любит его, это очевидно, но Ретт…
Он ведь тоже не может без нее… Вот и теперь – сидит тут, перед мистером Коллинзом, беседует неизвестно о чем, и беседа эта, никому не интересная, тянется, как какая то нитка из бесконечного клубка…
Но почему он так жестоко поступил с ней?..
К чему этот горностай?..
К чему все эти его старческие капризы – неужели он, старый человек и сам не может понять, что все эти картины, весь этот антиквариат ему не нужен, что это не более, чем игрушки?..
Да, он ведь и сам говорил об этом не раз, притом не только себе, мысленно, но и Скарлетт…
К чему тратить время на какие то пустяки вместо того, чтобы посвятить его любимой – да, да, Ретт ни на минуту не сомневался в том, что теперь он любит Скарлетт еще сильнее прежнего, что эта стареющая женщина – то единственное, что, по сути, осталось у него в жизни…
Неожиданно его размышления перебил отставной полковник:
– Да, совсем забыл вам сказать, очень печальное известие…
Ретт насторожился.
– Что то случилось?..
Тяжело вздохнув, Джонатан изрек:
– Я вот только что вспомнил отставного генерала, мистера Сойера…
– Что с ним?..
– Третьего дня он скончался… – Коллинз скорбно покачал головой. – Уснул и не проснулся. Многие находят, что это счастливая смерть, хотя сам Дейл Ганнибалл неоднократно говорил мне, что куда лучше умереть в тридцать лет на поле битвы, чем в восемьдесят – на чистых простынях своей постели…
Тяжело вздохнул и Ретт.
Боже, как у него мало времени!.. Как мало времени, чтобы любить друг друга!..
Ретт резко поднялся из за стола.
– Полковник, – произнес он, – прошу извинить за мое нечаянное вторжение… Но я вынужден удалиться… Уже поздно, и Скарлетт ждет меня…
Полковник, поднявшись со своего места, проводил гостя до входной двери.
– Спокойной вам ночи, капитан Батлер, – произнес он. – Передайте привет вашей очаровательной жене Скарлетт… В ближайшие выходные обязательно приходите ко мне в гости… Думаю, нам будет что повспоминать. И, – Коллинз неожиданно улыбнулся, – и, мистер Батлер, запомните одну старую истину: никогда и ни к кому не привязывайтесь и не позволяйте делать этого другим… Даже по отношению к самому себе… Хорошо?.. Ну, не стану вас больше задерживать… Спокойной ночи.
Поблагодарив Колинза за теплый прием и еще раз извинившись за неожиданность своего визита, Ретт вышел на теплую, нагревшуюся за долгий августовский день булыжную мостовую…
Он шел, все время ускоряя шаг…
Ага, вот и тот самый фонарь, где несколько месяцев назад они беседовали со Скарлетт…
Боже, какие глупости тогда говорил ей Ретт!.. Он уже и сам точно не помнил – помнил только, что в его устах постоянно звучало слово «удовольствия»…
Батлер шел к своему дому, постоянно ускоряя шаг, будто бы боялся опоздать куда то…
Ага, вот и их окна…
Сейчас он придет, обнимет жену, скажет ей, что по прежнему любит ее и будет просить прощения за все муки, которые причинил ей за последнее время…
Она ведь тоже любит его, конечно же, любит – Ретт знает это наверняка…
И она простит его, пусть не сразу, пусть через некоторое время, но простит обязательно…
Только бы успеть, только бы…
Ретт и сам не мог отдать себе отчета, почему он так торопит время и что означает гвоздем засевшая в мозгу фраза: «Только бы… Только бы успеть…»
Может быть, он действительно так сильно хотел видеть Скарлетт?..
Окно в ее спальне не горело – также, как и в кабинете самого Ретта.
Это было довольно странно – в такое время она еще никогда не ложилась спать.
Он нащупал в кармане своего плаща связку ключей и привычным движением открыл дверь… В нос сразу же ударил запах пороховой гари, давно уже позабытый Батлером – еще со времен той войны.
Не раздеваясь, он направился в сторону спальни Скарлетт…
Он спешил…

* * *

Скарлетт лежала в полнейшей темноте, если не считать желтого электрического света, падавшего на подоконник и на пол из соседнего дома.
Ее знобило.
И вновь на нее нахлынули эти ужасные, невыносимые видения…
Ее родная Джорджия…
Безбрежные, недавно вспаханные поля.
Да, она узнает эти места, она прекрасно все помнит – это сразу же за речкой, неподалеку от наделов несговорчивых Макинтошей, которые никак не хотят продавать свой мизерный участок ее отцу…
На горизонте полыхает закат – такой же алый, как свежая кровь…
Свежая кровь?..
Но почему эти воспоминания преследуют ее так неотступно?..
Да, она знает, что имеет в виду – кровь этого мерзкого животного, на которое променял ее Ретт…
Но ведь тогда, в Таре, не было ни этого горностая, ни даже Ретта…
Тогда еще не было…
Огненно красное солнце опускается за высокий холмистый берег реки Флинт, багряный закат окрашивает свежие борозды красной глины еще более густым багрянцем…
Она в полном одиночестве бредет по дороге, но почему то не в Тару, а в обратном направлении… Почему она идет туда?..
Непонятно.
Рядом с дорогой растет большое дерево – в его тени свежо и прохладно…
Ей так хочется остановиться тут, присесть, но она знает, что надо дойти еще до захода солнца?..
Куда дойти?..
Для чего, с какой целью?..
Она и сама не знает ответа на эти вопросы… Она – одинокий путник, она в полном одиночестве идет в западном направлении, на заходящее солнце…
Одинокий…
О, какое страшное слово…
Но вдруг… Внезапно кто то окликает ее – она резко оборачивается. Перед ней стоит Ретт, да, ее Ретт, не тот, с которым она теперь живет в этом пустом и холодном доме, а тот, которого она любила когда то всем сердцем…
Впрочем, почему любила?.. Она ведь и теперь любит его – чтобы он ни сказал ей, она знает, что он обманывает ее или обманывается сам. Да, он прав: чувства, а особенно такие – действительно очень тонкая субстанция, они необъяснимы… Понятно только одно: она будет любить его до самого скончания дней…
«Скарлетт!..»
Это Ретт зовет ее…
О, мой любимый…
Скарлетт открыла глаза и увидела своего мужа… Нет, на этот раз это была не мечта, не видение – перед ней действительно стоял Ретт Батлер…
– Скарлетт, я, наверное, разбудил тебя?.. – спросил он.
Она попыталась поднять голову с подушки, но силы оставили ее. Ретт?..
О, Боже, неужели это действительно он?.. И он сам зашел в комнату, он хочет ей что то сказать… Неужели это не сон?!
Ретт, не снимая плаща, подсел на кровать и, отвернувшись, произнес – голос его прозвучал как то глухо:
– Скарлетт, я хочу поговорить с тобой… Я должен поговорить с тобой очень серьезно…
Она облизала пересохшие от волнения губы.
– Да… Ретт, не сердись на меня – я сделала это… Я сделала…
Он участливо наклонился к ней корпусом.
– Что, дорогая?.. За что я должен сердиться на тебя?..
Она закрыла глаза и произнесла:
– Я убила его…
Батлер мягко улыбнулся…
Какой то там горностай?.. Она убила его?.. Правильно сделала!.. Какое, впрочем, все это теперь могло иметь значение?!…
Он продолжал:
– Ладно, ладно… Ты поступила так, как и следовало… – Он хотел добавить, что и сам заслуживает смерти, но вспомнив свой спектакль с пистолетом в кабинете, проникся к себе таким отвращением, что сразу же замолчал…
После небольшой паузы Скарлетт спросила:
– Ты не сердишься на меня?..
– Нет, нет, что ты!.. Это ты должна на меня сердиться!.. – Он тяжело вздохнул, после чего произнес: – Я хотел поговорить с тобой совершенно по иному поводу… Ты выслушаешь меня?..
Она едва заметно кивнула.
– Да, конечно же… Я выслушаю все, что ты только мне скажешь, мой любимый…
Ретт вновь вздохнул и, посмотрев на страдальческое лицо своей жены, сказал:
– Я сегодня почему то подумал… Скарлетт, я ведь так виноват перед тобой… Ты даже представить себе не можешь!. О, я готов казнить себя ежечасно, ежесекундно, я не знаю, что это на меня такое нашло в последние месяцы… Я был груб с тобой, я вел себя, как настоящий мерзавец!.. О, Скарлетт, я теперь противен сам себе!..
Скарлетт слушала этот на редкость взволнованный монолог не зная что и думать..
Неужели этот человек тот самый Ретт Батлер, который все эти месяцы только и делал, что так утонченно измывался над ней?
Неужели… Неужели он осознал это сам?
Нет, в это просто невозможно поверить!.
А Ретт, стараясь не встречаться со Скарлетт глазами, продолжал:
– Да, я вел себя, как последний мерзавец, как последний негодяй… Я, Ретт Батлер, совершил такую низость, которую никогда себе не прошу!. Никогда!. Скарлетт слабо улыбнулась.
– Не надо так, Ретт… Не убивайся, не казни себя… Я ведь все понимаю, я понимаю твое теперешнее состояние… Не надо так..
Каждое слово давалось ей с неимоверными усилиями у нее начался сильный жар.
– Нет нет, – воскликнул Батлер, я не прошу тебя о прощении!.. Я никогда не заслужу этого… Скарлетт, любимая моя, я прошу тебя лишь только об одном чтобы ты… – тут на его глаза навернулись слезы. – Я только прошу, чтобы ты постаралась преодолеть в себе отвращение ко мне, чтобы ты не гнала меня отсюда..
Она сделала слабый жест мол, не надо больше слов, и гак все понятно..
– Я прощаю тебя, Ретт..
Только теперь Батлер заметил, что Скарлетт плохо… Он, измерив ей ладонью температуру, произнес: – Да у тебя жар..
Скарлетт действительно знобило. Она очень ослабла. Подвинувшись на кровати, Скарлетт уткнулась мокрым от слез лицом в ладонь Ретта и заснула тяжелым сном, на этот раз без видений и кошмаров, наверное, впервые за последние несколько месяцев…
Она уже и не слышала, как Ретт, осторожно поправив одеяло, вышел из комнаты, стараясь не будить ее скрипом двери.
Среди ночи она внезапно проснулась от щемящей боли в сердце… Боль была страшная, невыносимая, она заслоняла собой все и вся.
С трудом оторвав голову от подушки, Скарлетт попыталась позвать мужа..
Она хрипло прошептала. – Ретт!..
Но зов этот скорее напоминал стон… Болит сердце..
Боже, какая боль!. О, это просто невыносимо… Еще несколько секунд и какая то тонкая ниточка, связывающая ее с этим миром, ниточка, которая удерживает ее над пропастью, перетрется, порвется, и она, Скарлетт, со всего размаху полетит в какую то темную, такую страшную пропасть, откуда уже нет возврата..
Она знала, что ниточка эта давно уже перетерлась, знала, что ей осталось несколько минут, может быть, даже, несколько секунд..
Собрав в себе последние силы, она прохрипела. – Ретт!. Я люблю тебя!..
После чего с головокружительной скоростью полетела куда то вниз..
Внезапно она увидела Эшли… Одетый в безукоризненный темно синий смокинг, он подошел к ней, учтиво поклонился и, взяв за руку, увлек за собой..

* * *

Скарлетт О'Хара Кеннеди Батлер не оставила после себя завещания, но Ретт знал твердо, что она мечтала быть похороненной не тут, в Сан Франциско, а на скромном сельском кладбище неподалеку от Тары или, на худой конец, на Оклендском кладбище в Атланте там, где столько уже десятилетий покоились останки ее родных и близких..
Перевезти прах Скарлетт было довольно сложно, но Ретт, приложив максимум усилий, добился таки, чтобы пусть и невысказанное желание Скарлетт было исполнено…

Она лежала в гробу какая то помолодевшая, несмотря на то, что ее несколько суток везли в морозильном вагоне, и все равно красивая…
На лице Скарлетт застыла какая то трогательно беззащитная улыбка.
В уже осыпающихся кронах кладбищенских вязов ожесточенно кричали какие то птицы, дрались между собой, галдели…
Старенький католический священник быстро прочитал молитву:
– Да покоится прах твой… Да пребудет он в мире до Страшного суда… Прах к праху, земля к земле…
Когда он закончил чтение, могильщики, подойдя к Ретту, вопросительно посмотрели на него.
– Все?..
Он коротко кивнул.
– Да…
Ретт буквально одеревенел от горя, он никак не мог найти в себе силы смотреть на свежевырытую могилу, на этот ящик с останками той, которую он любил, опускаемый в землю…
Но Ретт постоянно заставлял себя делать это: «Ты ведь сам во всем виноват… Ее смерть – на твоей совести… Так смотри же!..»
Почему то явственно врезалась в память деталь – небольшие квадратные вмятинки, отметины молотков, которыми только что заколачивали крышку гроба над столько раз целованным им личиком Скарлетт…
«Боже, неужели сейчас ее закопают в землю… и все?.. А жизнь будет продолжаться, все также ожесточенно будут драться в ветвях вязов эти глупые птицы, все также будут ходить люди, разговаривать, смеяться… Нет, я не могу смотреть на все это, я не могу, – говорил в Ретте какой то внутренний голос, – я не вынесу этого всего!.. Нет, я ни за что не поверю, что она ушла от нас, она и по прежнему где то тут, рядом, она незримо присутствует, она… она по прежнему любит меня!..»
Но другой голос, более жестокий, говорил Ретту: «Смотри, смотри, не вздумай отворачиваться!.. Ты ведь сам этого добивался, ты ведь сам этого хотел!.. Да, ты и никто другой виновник ее смерти!..»
Ретт поднял воротник от холодного ветра, продувавшего все кладбище, и крепко сжал зубы, стучавшие то ли от холода, то ли от озноба…
«Нет, я никогда не поверю в это!.. Она не умерла, это не ее хоронят… Это хоронят какую то совершенно другую женщину, лишь внешне похожую на Скарлетт… Я никогда не поверю, что она умерла!..»
Замелькали в глазах лица: набрякшее, тяжелое от слез лицо Уэдла, кукольный, восково прозрачный лик Кэт, какое то полустертое лицо Бо, проплыл невесомо гроб, опустилась тяжелая крышка, исчезло такое далекое теперь уже лицо Скарлетт…
Гулко застучал молоток, резанул слух последний крик Кэтрин, послышалось тяжелое сопение могильщика, неприятный скрип и стук опускаемого в яму гроба, дробный, как будто бы от града, стук глины…
Спустя пять минут яма сравнялась с землей, и на этом месте вырос ровный холмик…
Могильщики водрузили деревянный католический крест, а на холмик положили табличку: «Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер»…
Через несколько минут присутствовавшие на похоронах начали потихоньку расходиться…
Ретт, высоко подняв голову, пошел в сторону кладбищенских ворот, подставляя лицо порывам ветра… В его голове все время вертелась одна и та же мысль: «Это я убил ее… Я убил, я, и никто другой… Боже, но почему все так получилось?!..»
Уже у самого выхода его нагнал Уэдл.
Батлер, увидав своего пасынка, посмотрел не на него, а как будто бы сквозь этого человека…
Ретт не хотел разговаривать с ним; теперь Батлеру хотелось одного – полного одиночества…
Поравнявшись с Реттом, первый сын Скарлетт остановился и, вынув из кармана портсигар, вынул две папиросы: одну прикурил сам, другую дал Ретту тот как то механически взял ее…
Они прикурили и, спрятавшись от ветра под арку ворот, несколько минут помолчали…
– Ретт, – наконец спросил его Уэдл, стряхивая пепел прямо себе на плащ, – Ретт… Я так и не понял, отчего умерла моя мать?..
Ретт, сделав несколько глубоких затяжек, выбросил папиросу и, стараясь не смотреть на Уэдла, очень тихо произнес:
– От одиночества…
Уэдл вопросительно посмотрел на своего отчима и тихо спросил:
– А разве все это время она была одна?..
Ничего не отвечая, Ретт наставил воротник плаща и пошел прочь.

0

10

ЧАСТЬ II

ГЛАВА 1

– Значит, как вы утверждаете, это подлинник?
Вопрос повис в воздухе. Два довольно молодых человека – продавцы антиквариата, пришедшие к Ретту Батлеру продать картину, промолчали. Ретт поднял голову и выразительно посмотрел на гостей. Те кивнули почти синхронно, однако, Ретту их кивания показались неуверенными.
– Могу вас обрадовать, господа! – сказал Батлер. – И мне кажется, это не подделка! Однако, сейчас посмотрим внимательнее!
Ретт Батлер выдвинул ящик стола, достал оттуда очки в золотой оправе, нацепил их на нос, а затем, вооружившись лупой, стал пристально разглядывать покрытую энергичными мазками поверхность холста.
– Так, так, – сквозь зубы проговорил он. – И даже подпись на месте…
Продавцы переминались с ноги на ногу, но ничего не отвечали, ожидая окончательного заключения состоятельного покупателя.
Ретт Батлер по прежнему жил в Сан Франциско, в своем большом трехэтажном доме в районе под названием Телеграфный Холм. После смерти Скарлетт он не завел новой жены: годы уже были не те, да и сам Ретт почувствовал, что ему никто не сможет заменить ушедшей миссис Батлер.
Правда, не раз симпатичные вдовушки, а также девушки из различных состоятельных семей просто прикладывали все свои силы, крутясь возле Ретта в надежде, что вдовец обратит на них хоть какое то внимание. Однако, как бы там ни было, Батлер оставался один и не собирался менять привычный способ существования.
Одиночество не тяготило его. Что касается детей, то Кэт с мужем Джейсоном Келменом и сыном Филиппом давно перебрались в Нью Йорк, где они осели прочно и основательно. Остальные молодые члены семьи Батлеров разъехались кто куда. Не сиделось на месте молодому поколению! Ретт их не осуждал, потому что сам когда то любил бродяжничать и путешествовать и считал себя и жену гражданами Вселенной.
С течением времени дети все реже стали навещать престарелого Ретта. Все чаще они ограничивались открытками на праздники. Однако Батлер стойко переносил и это.
В последние годы одинокой жизни у Ретта, который всегда обладал изысканным вкусом и разбирался в искусстве, появилось желание заполнить опустевшее место в душе всем тем прекрасным, что создал человек за тысячелетия жизни на Земле. Он стал окружать себя лучшими картинами и другими предметами искусства. В результате его городской дом стал походить на музей. Картины занимали почти целиком все четыре стены кабинета Ретта Батлера. Несмотря на то, что Батлер хорошо разбирался в разных стилях живописи, он не отдавал предпочтения какому нибудь из них, а покупал то, что ему особенно нравилось, вызывало приятные, волнующие воспоминания и ассоциации.
– Но она не такая старая! – Картина написана в первой половине девятнадцатого века! – наконец объявил Батлер. – Слышите, мистер Тректон?
– Да? – отозвался старший из продавцов.
– Я думаю, ей лет шестьдесят, от силы – семьдесят, – продолжал Ретт. – Она ничуть не старше меня самого, – добавил он с легкой и грустной улыбкой. – Однако, вы же продавцы антикварных вещей! Почему же предложение купить эту вещь приходит ко мне именно от вас?
При словах Батлера антиквары смущенно переглянулись и зашептались.
– Видите ли, мистер Батлер, – сказал молодой продавец, – в нашей практике случается всякое. Теперь у нас появилась эта картина. Но, я думаю, вещь не становится ценной только от того, что она старая. И, если вещь не такая древняя, но сделана искусно, разве она не достойна, чтобы к ней относились подобающим образом?
– И это мне говорит продавец антиквариата! – насмешливо воскликнул Батлер. – Но вы не будете отрицать, что эта картина – моя ровесница, дорогой мистер Генри Моринд?
Молодой человек утвердительно покачал головой.
Ретт Батлер снова уткнулся в картину.
– Как он точно определил дату! – тихо сказал Моринду его старший спутник. Тот согласно кивнул и произнес пару слов, после чего Тректон усмехнулся.
– А что думаете вы по этому поводу? – спросил Генри Моринд у высокой элегантно одетой дамы, которая примостилась на самом краешке дивана и смотрела в окно отрешенным взглядом.
От вопроса дама встрепенулась.
– Это вы мне? – с улыбкой промолвила она и посмотрела на молодого человека.
– Да, миссис, кому же еще? – ответил юноша.
– Я ничего не думаю, – спокойно сказала дама и снова уставилась в окно.
Молодой человек пожал плечами. Батлер взглянул на даму из под очков. «А она недурна, – пронеслось у него в мозгу. – И чем то похожа на мою Скарлетт…»
При мысли о покойной жене Батлер сдержанно вздохнул. Нет, вряд ли стоит сравнивать кого бы то ни было с ней. Что значит внешность? Она была неповторима душой, характером – всем тем, из чего складывается индивидуальность. И ни одну женщину Ретт так не любил и так долго не добивался взаимной любви. Как же давно это было, а память про счастье и муки так свежа… «Господи, ну почему я был к ней так несправедлив?! – В который раз мучил себя одним и тем же вопросом Батлер.
– Простите, – галантно произнес он и шаркнул ногой. – Я не заметил, что госпожа скучает… Если хотите, вы можете пока пройти на балкон.
– Благодарю вас, – отозвалась дама. – Уверяю, мне нисколько не скучно. Хотя… Я, пожалуй, пойду, взгляну на веранду…
– Пожалуйста, – учтиво произнес Батлер. – Только не обращайте внимания не беспорядок…
– Ха, беспорядок! – рассмеялась дама. – Что вы называете беспорядком? Это?
Дама подняла один из галстуков Батлера, который валялся на диване. Ретт про себя выругался. Вчера Саманта битых два часа разыскивала именно этот галстук буквально по всему дому, но никак не могла найти, поскольку он слишком гармонировал по цвету с обивкой дивана.
– Для одинокого человека это еще не беспорядок! – уверенно произнесла женщина. – Ведь вы не женаты?
– Я был женат, – ответил Батлер. – Но теперь я вдовец…
– Извините. Но куда же смотрит в таком случае ваша прислуга? – сказала дама.
Она грациозно встала, достала длинную тонкую сигарету, прикурила и, пуская колечки дыма, удалилась из комнаты, плавно покачивая бедрами. Батлер насмешливо посмотрел ей вслед. Неужели она не понимает, как опошляет женщину сигарета? Дурацкая мода!
Ретт с натяжкой мог назвать даму молодой, хотя ей было явно за сорок. Она выглядела значительно моложе, была стройной, с гладкой кожей, умелая косметика делала почти незаметными ее морщины. Как следствие, дама издали выглядела очень даже привлекательно, а относительно Ретта даже молодо.
– Погодите, я провожу вас! – крикнул Батлер женщине вдогонку.
– Не стоит, – бросила она через плечо и даже не стала останавливаться.
Батлер замер, потом протяжно вздохнул и снова глянул на картину.
– Ну как, мистер Батлер? – осторожно спросил молодой антиквар.
– Неплохо! – оценил картину Батлер. – Вы знаете, действительно неплохо. Но купить картину я не могу!
– Почему? – вскричал изумленный Генри Моринд. – Вы только что оценили картину, неужели при этом не хотите иметь ее у себя…
– Вы не понимаете, – мягко остановил его Батлер. – Я не могу купить эту прекрасную картину в силу целого ряда причин. Например, цена…
– Только не говорите, что цена высока! – антиквар поднял руки. – Уважаемый мистер Батлер, это неправда! Я просто не могу в это поверить! И знаете, почему? В прошлом году я присутствовал на одной распродаже, точнее, на аукционе… Да да, я вас там и увидел в первый раз, и сразу запомнил… Так вот, вы тогда выложили за… кстати, вот за эту картину…
Молодой человек указал на одно из висевших на стене полотен. Батлер согласно и удовлетворенно кивнул.
– Вы выложили за нее примерно вдвое больше, чем мы сейчас просим…
– Втрое! – уточнил Батлер, довольный собой. – Втрое, молодой человек!
Ретт поднял вверх указательный палец. Тут открыл рот старший напарник мистера Моринда.
– Да что вы говорите, мистер Батлер? – протянул Тректон. – Никогда не поверю. Вы выложили за нее такие деньги?
Он выхватил из кармана очки и подскочил к картине.
– Именно такие, дорогой Клайв, – склонил голову Батлер. – Вы, кажется, не верите? Неужели вам нужны доказательства?..
– Не надо! – поспешно постарался успокоить Ретта Клайв Тректон.
– Вот видите!
Молодой антиквар стал прохаживаться по комнате. Полы его сюртука мотались из стороны в сторону. Наконец, он остановился и заговорил:
– Вам же сейчас здорово везет… такая дешевая картина!
– Дешевая то дешевая, – вздохнул Батлер. – Да только я вам ясно сказал – у меня сейчас нет денег. Все мои средства в обороте!
– Даже наличные? – хитро прищурился Моринд.
– Наличные – в первую очередь! – отрезал Ретт.
– Ну, хорошо, – заговорил Клайв Тректон. – Я вот что предлагаю… Я предлагаю вам подумать, для чего мы сейчас оставим эту картину у вас…
– Я уже подумал! – твердо сказал Батлер. – Купить не могу. О цене спорить не берусь, хотя она и кажется мне завышенной… Нет, я не могу купить картину, мне сейчас просто не до нее. Налоги… Предстоящий ремонт дома… Нет! Забирайте ее, господа!
Старший антиквар прищурился. Нет, из упрямого старика не выжмешь ни цента! Он едва слышно скрипнул зубами, но тут же взял себя в руки.
– И все таки мы вам ее оставим, – размеренно проговорил антиквар. – Вам нельзя упускать такой случай… Позвольте откланяться…
Все эти слова продавец произнес скороговоркой и поспешно поклонился, чтобы старик не успел передумать.
Молодой антиквар также нагнул голову, потом выпрямился и стал искать глазами свои перчатки и трость.
Однако Батлер не хотел, чтобы последнее слово оставалось за такими напористыми посетителями. Еще чего! Станет он уступать каким то зеленым юнцам!
– Унесите ее! – показал Ретт на картину. – Я настоятельно прошу вас!
Его повелительный зычный бас загремел, как в былые годы.
– Зачем мне такая обуза? – продолжал Ретт. – Я не собираюсь покупать ее, она мне не нужна. К тому же, я часто покидаю дом. Вы хотите, чтобы картину украли, и мне пришлось заплатить за нее? Я – не хочу!
Повернувшиеся было к выходу антиквары остановились.
– Да вы не волнуйтесь так! – сказал молодой. – Мы сегодня же пришлем за этой картиной. Просто вы нам сделаете услугу. Дело в том, что мы должны еще зайти посмотреть несколько вещей на Мэллой стрит. Мы же не можем оставить картину в автомобиле. Сами знаете, какие сейчас настали времена…
Батлер кивнул. Он регулярно читал газеты. Кражи предметов искусства участились. Видимо, в последнее время поубавилось проблем с продажей картин.
И все таки Батлер решительно добавил:
– Если вы за ней не пришлете, господа, – Батлер показал на картину, – я сам отправлю вам ее. Все равно я ее не возьму, это решено!
Молодой антиквар улыбнулся широкой белозубой усмешкой:
– Надеемся, вы еще передумаете. Не провожайте нас, мистер Батлер, дорогу мы знаем…
– Я просто уверен, что вы передумаете! – добавил второй антиквар.
– Нет! – сказал Батлер и помотал головой. – Своих решений я никогда не меняю.
Посетители удалились. Но Ретт еще некоторое время ходил взад вперед по комнате, возбужденный нахальством антикваров. «Каковы наглецы! – повторял себе Батлер. – Они, видимо, считают, что такой настырностью можно заработать большие деньги! Да, кажется, я действительно становлюсь стар, подумать только, капитан Батлер не смог справиться с какими то антикварами!»
На лбу Ретта пролегла глубокая морщина, брови его сдвинулись на переносице. Однако, Ретт нет нет, да и поглядывал на картину, стоящую у стены.
Хлопнула парадная дверь. Это антиквары вышли из дома. Батлер вздохнул с облегчением: наконец он опять один!
Но тут раздались легкие шаги. Ретт поднял голову. Из коридора показалась дама, которая, как ему казалось, должна была уйти вместе с антикварами.
– Как, вы еще тут? – вскричал Батлер. – Ваши продавцы ушли!
– С чего вы взяли, что это мои продавцы? – спокойно парировала дама.
– Но ведь вы же владелица картины? – сбитый с толку, уточнил Батлер.
Дама подняла брови.
– Я? Нет, нет… По совести говоря, она мне не очень и нравится…
Теперь поднял брови Батлер. Он удивился, как дама не рассмотрела, что перед ней настоящее произведение искусства, но потом вспомнил свою жену, которая вообще не разбиралась в искусстве, но это не мешало ей быть для него самой притягательной из всех женщин.
– Однако… – протянул он.
– А вы уверены, что эта картина столько стоит? – спросила дама. – А кто эти двое прощелыг? По виду они настоящие жулики, а не джентльмены. Скупщики краденого! Угадала?
Тут удивление Батлера сменилось плохо скрытой насмешкой.
– Скупщики краденого? Да это же знаменитые Клайв Тректон и Генри Моринд, владельцы художественного салона «Блу Арс», одного из самых престижных в Сан Франциско. Простите, а разве вы не с ними пришли?
Дама помотала головой.
– Впервые в жизни их видела! – проговорила она. – Мы встретились на лестнице.
Ретт Батлер был слегка озадачен, но не подавал виду, что удивлен.
– В таком случае…
Он вскочил настолько галантно, насколько ему позволял возраст.
– Чему обязан честью?..
Дама снова достала сигарету, прикурила и выпустила в сторону тонкую струйку дыма.
– Ваша служанка только что подтвердила информацию, полученную мной от привратника, которого я спрашивала немного раньше. Но теперь я хочу спросить вас, как хозяина этого дома. Ведь у вас пустует мансарда?
– Мансарда? – удивился Батлер. – Да да, мансарда, – кивнула дама. – Та, что наверху. Пока вы тут с господами обсуждали достоинства этого полотна, я прогулялась по вашему дому… Прекрасное здание, хотя и слегка запущенное, должна я вам сказать…
Батлеру внезапно захотелось рассказать этой незнакомке, как пуста стала его жизнь без яркой, непредсказуемой Скарлетт, как он пытался заполнить эту пустоту вином, как дети из за этого стали навещать его все реже, как тяжело ему было вновь вернуться к реальной жизни и работе. Конечно, богатство Ретта не нуждалось в постоянном пополнении – ему осталось недолго жить, а наследства с лихвой хватило бы на беспечную жизнь детей. Но именно работа, постоянные визиты управляющего, который обязан был советоваться с хозяином, помогли Ретту не утонуть окончательно в омуте, в который его повергло одиночество. В настоящий же момент Ретту все больше хотелось уйти от дел, посвятив остаток жизни тому, на что нечасто находилось время в бурной молодости – книгам и искусству.
Был в последние годы в жизни Ретта и такой период, когда он весь отдавался музыке, и тогда в его доме, в длинной зале с решетчатыми окнами, где потолок был расписан золотом и киноварью, а стены покрыты оливково зеленым лаком, устраивались необыкновенные концерты: величавые тунисцы в желтых шалях перебирали туго натянутые струны огромных лютней, негры, скаля зубы, монотонно ударяли в медные барабаны, стройные, худощавые индийцы в чалмах сидели, поджав под себя ноги, на красных циновках и, наигрывая на длинных дудках, камышовых и медных, зачаровывали (или делали вид, что зачаровывают) больших ядовитых кобр и отвратительных рогатых ехидн. Резкие переходы и пронзительные диссонансы этой варварской музыки волновали Ретта в эти моменты не менее, чем прелесть музыки Шуберта, дивные элегии Шопена и даже могучие симфонии Бетховена.
Он собирал музыкальные инструменты всех стран света, даже самые редкие и старинные, какие можно найти только в гробницах вымерших народов или у немногих еще существующих племен, уцелевших при столкновении с западной цивилизацией. Он любил пробовать все эти инструменты. В его коллекции был таинственный «джурупарис» индейцев Рио Негро, на который женщинам смотреть запрещено, и даже юношам это дозволяется лишь после поста и бичевания плоти: были перуанские глиняные кувшины, издающие звуки, похожие на пронзительные крики птиц, и поющая зеленая яшма, находимая близ Куцко и звенящая удивительно приятно. Были в коллекции Батлера и раскрашенные тыквы, наполненные камешками, которые гремят при встряхивании, и длинный мексиканский кларнет, – в него музыкант не дует, а во время игры втягивает в себя воздух; и резко звучащий «туре» амазонских племен, – им подают сигналы часовые, сидящие весь день на высоких деревьях, и звук этого инструмента слышен за три мили; и «тепонацли» с двумя вибрирующими деревянными языками, по которому ударяют палочками, смазанными камедью из млечного сока растений; и колокольчики ацтеков, «иотли», подвешенные гроздьями наподобие винограда; и громадный барабан цилиндрической формы, обтянутый змеиной кожей, какой видел некогда в мексиканском храме спутник Кортеса, Бернал Диац, так живо описавший жалобные звуки этого барабана.
Ретта эти инструменты интересовали своей оригинальностью, и он испытывал своеобразное удовлетворение при мысли, что Искусство, как и Природа, создает иногда несуразных уродов, оскорбляющих глаз и слух человеческий своими формами и голосами.
Однако они скоро ему надоели, и вновь началось увлечение классической музыкой. Ретт объездил всю Европу, бывал во всех лучших операх, слышал лучшие голоса своего времени. И по вечерам, сидя в ложе, он снова с восторгом слушал «Тангейзера», и ему казалось, что в увертюре к этому великому произведению звучит трагедия его собственной души.
Но годы брали свое, Ретт все реже покидал свой опустевший дом, и последнее время, поскольку он серьезно увлекся живописью, покидал пределы города в основном только из за знаменитых аукционов картин. Становясь поневоле домоседом, Ретт обратил внимание на запущенность своего дома, и как раз собирался заняться его ремонтом и новой обстановкой. Это было нужно и для того, чтобы не вспоминать года пьянства от тоски и не тосковать вновь. Чтобы такое не повторилось, он даже старался избегать держать в своем доме спиртное. Но одиночество оставалось одиночеством, и общество чернокожей служанки не нарушало его. И вот когда незнакомка сделала слегка неуважительное замечание о его доме, Батлера это неожиданно задело.
Только усилием воли Ретт сдержал себя и не проронил ни слова.
– Так вот, в коридоре я увидела лестницу, ведущую наверх. Там же убирала служанка. И она мне сказала, что мансарда пустует. Я хотела бы снять ее!
Батлер вдохнул и выдохнул воздух. Предложение показалось ему нахальным и неуместным. Очень нужны были ему соседи!
– Мансарда не сдается! – твердо проговорил он. – Она нужна мне самому!
– Можно узнать, зачем?
«Какое ей дело, для чего мне нужна собственная мансарда?» – подумал раздраженно Ретт, но вслух постарался быть вежливым:
– Извольте! Я собираюсь перенести туда часть моей библиотеки…
– Но где же ваша библиотека? – спросила дама.
– Как где? – удивился Батлер и развел руками. – Она везде! В каждой комнате. Вот, например, здесь, в кабинете! Разве вы не видите книжных шкафов? По моему, их нельзя назвать незаметными!
– Но тут их немного! – сказала женщина. Батлер сжал губы, чтобы набраться терпения, потом сухо сказал:
– Шкафы с моими книгами разбросаны по всем комнатам. Я их хочу собрать на мансарде, чтобы наконец получилась библиотека!
Не станет же он рассказывать этой незнакомке, что собрать библиотеку было давним заветным желанием Ретта Батлера, одним из тех желаний, которые вдруг ни с того ни с сего одолевают старых людей и заставляют их выглядеть в глазах других настоящими чудаками! Желание это было продиктовано и личной потребностью Ретта читать лучшие из лучших произведений, которые только были созданы в мировой литературе. Он, получивший в молодости прекрасное образование, хотел наверстать упущенное за годы «неджентльменской» жизни, когда складывался его основной капитал. Теперь же Ретт хотел накопить капитал духовный, чтобы оставить его своим детям и внукам.
Немногие оставшиеся в живых родственники старика Батлера поговаривали, что первым чудачеством Ретта была страсть к коллекционированию денег. Надо заметить, их замечания имели под собой основания: к своим почтенным годам Ретт Батлер собрал просто уникальную на побережье Тихого океана коллекцию долларов! Она, эта коллекция, хранилась в нескольких банках, а также была вложена во многочисленные предприятия как в самом Сан Франциско, так и окрестных городах.
Однако в последнее время, как уже говорилось, сам Батлер несколько удалился от дел, перепоручив их ведение молодому и толковому управляющему Джедду Николсону.
Джедд по нескольку раз на дню появлялся в доме своего шефа, ожидая от него распоряжений. Затем, когда в продаже появились первые телефонные аппараты, юноша настоял на приобретении этого новейшего устройства. Николсон утверждал, что теперь не будет так часто беспокоить Батлера по разным производственным пустякам. И действительно, Джедд стал реже бывать у Ретта. Однако вместо молодого управляющего появился тяжелый аппарат, который частенько сотрясал своим звоном весь дом от первого до третьего этажа, а также мансарду, чердачное помещение и подвал.
Этот ящик, как его называла Саманта, служанка Батлера, прекрасно заменил собой расторопного Джедда и со временем стал почти таким же надоедливым, как и сам управляющий Джедд.
Саманта была старой негритянкой, она недавно служила у Батлера, одновременно исполняя роль кухарки в доме. Женщина просто боялась подходить к аппарату.
Это ее, моющую пол в коридоре, заметила дама, пришедшая в дом вместе с антикварами.
Посетительница внимательно посмотрела на Ретта.
– Вы хотите добавить новые книжные шкафы? Ведь я сама видела, что в коридоре и во всех остальных комнатах полно свободного места!
Батлер бессильно помотал головой. Он не позволял себе прервать безостановочно тараторившую посетительницу только потому, что она была женщиной.
– И к тому же, – продолжала дама, – я бы посоветовала вам просто поменять книжные шкафы у вас в кабинете. Если вы замените их на глубокие шкафы последнего образца, то в них войдет вдвое – да да, не удивляйтесь! – вдвое больше книг!
– Благодарю за совет! – раздраженно отозвался Батлер. Наконец то дама остановилась, чтобы набрать новую порцию воздуха. – Но позвольте уж как нибудь мне самому решать, что делать в собственном доме… Женщина, казалось, его не слушала.
– У моего мужа, – вдохнув всеми легкими, снова затараторила она, – не прочитавшего, как я думаю, за свою жизнь ни одной книги, всегда была настоящая страсть уставлять ими все стены, что, по моему, просто негигиенично. Так вот, он назаказывал не этих ужасных металлических стеллажей, тут я с ним согласна, а много полок красного дерева. Вот что вам нужно! Вы и представить себе не можете, сколько книг туда влезает!
Батлер оглянулся по сторонам, словно ища у кого то поддержки, защиты от этой странной женщины. «Да она просто сумасшедшая!» – подумал Ретт.
Помощь ниоткуда не пришла, он был один на один с посетительницей.
– Меня устраивают мои книжные шкафы, – со сдерживаемой яростью сказал Батлер, – и мансарду я сдавать вовсе не собираюсь. А теперь, прошу прощения, я вынужден вас просить…
Дама затушила недокуренную сигарету и решительно поднялась с кресла.
– Оставить вас в покое? – угадала она продолжение фразы.
И тут она неожиданно улыбнулась. «Действительно, сумасшедшая!» – пронеслось в голове Батлера. Дама подошла к Ретту и положила руку ему на плечо. – Я согласна покинуть ваш дом. Но одно удовольствие вы мне все таки доставьте. Покажите вашу мансарду, хорошо? Я вас очень прошу!
Дама приподнялась на цыпочки и заглянула Батлеру в глаза. Медленно, но решительно Ретт снял ее руку с плеча и отстранился.
– Показать? – спросил он. – Зачем, если я не собираюсь вам ее сдавать?
– Неужели вам это так трудно? – взмолилась женщина. – Ведь это такой пустяк! Что вам стоит показать мне мансарду? Если она мне не понравится, так и разговаривать будет не о чем…
Батлер внутренне содрогнулся. Он подумал, что, если квартира под крышей даме понравится, тогда разговаривать найдется о чем… Но, поскольку он, будучи богатым и галантным мужчиной, привык исполнять женские капризы, приходилось стерпеть и это.
Однако была спасительная надежда, что мансарда действительно женщине не понравится.
А дама говорила и говорила:
– Меня туда может проводить ваша прислуга. Ее ведь Самантой зовут, верно? Вам даже незачем подниматься, если вы хотите, оставайтесь здесь. Я потом спущусь и расскажу о своих впечатлениях, идет?
В мыслях Батлер застонал. Нет, надо было кончать этот приемный день.
– Саманта! – крикнул он в коридор. Появилась служанка с мокрой тряпкой в руке.
– Принеси, пожалуйста, ключ от мансарды! – сказал Батлер. – Ты помнишь, где он лежит?
Саманта помнила. Она растянула свои толстые губы в приветливую улыбку и пошла по коридору.
– Не хочу показаться невежливым, – обернулся Батлер к посетительнице, – и только потому я сам провожу вас наверх. Но, повторяю, вы лишь теряете время. Я не сдам вам верхнюю квартиру…
– Я на все согласна! – перебила его женщина. А теперь все таки посмотрим, хорошо?
Она наивно посмотрела Ретту в глаза. Чем то она опять напомнила Батлеру его покойную Скарлетт. Ретт сразу и не сформулировал, чем. Но потом в его мозгу как будто вспыхнула молния: Скарлетт точно так же могла вить веревки из мужчин, прикидываясь наивной дурочкой, хотя на самом деле всегда знала, чего хотела…
Ретт внимательно присмотрелся к посетительнице. Хотя она была недурна, но внешне ничем Скарлетт не напоминала, разве что отсутствием обезображивающей полноты, этого недостатка, серьезно портившего фигуры многим женщинам во время их «последней» молодости, которым жена, несмотря на прекрасный аппетит, никогда не обладала.
Тонкая талия, высокая грудь. Неуловимая хитринка в глазах. И все таки это не Скарлетт…

Он вспомнил, как после долгой разлуки, потеряв следы «миссис Батлер» на несколько лет, он встретил в Ирландии на рынке зеленоглазую «миссис О'Хара», одетую в яркую крестьянскую одежду без привычного корсета и полосатые гольфы. Как забилось радостью в груди его истосковавшееся сердце, как он сдерживал себя, стараясь не выдавать этой радости. Ах, Скарлетт была хороша в любом наряде, даже когда выбирала его сама, не посоветовавшись с Реттом. Правда, вкус ей частенько изменял, и благородное общество осуждало ее вызывающие платья, но на чувства Ретта это мало влияло, разве что забавляло.

Вернувшаяся в этот момент Саманта прервала поток размышлений Батлера. Она повертела в руках большую связку ключей.
– Одну минуту мистер, попросила служанка, я сейчас вам его найду…
– Не стоит! прервал ее Батлер. Давай все ключи сюда, я сам..
Он забрал ключи у Саманты и, не оборачиваясь, пошел вперед. Дама спешила за ним. Ретт слышал семенящий перестук ее каблучков по полу в коридоре.
– Если бы вы только знали, как долго уже я смотрю на окна вашей мансарды, тараторила дама, пока они поднимались по лестнице. Я часто оставляю автомобиль на той стороне улицы, когда выезжаю за покупками. Мой шофер Макс уже запомнил это место и сам говорил мне: «Ну что, мадам, остановимся здесь?» Представляете, мистер Батлер, какой он предупредительный?
Ретт замер и проговорил:
– Так… Откуда, скажите на милость, вы знаете, как меня зовут?
Дама мило улыбнулась.
– Да все оттуда же.. – кротко призналась она. – Саманта сказала.
Ретт Батлер снова двинулся вверх по крутым скрипучим ступенькам.
– Понимаете, каждый раз выезжать в город очень неудобно говорила незнакомка. На это уходит страшно много времени. Вот я и решила подыскать себе местечко поближе… дело в том, что мы живем на двадцатой миле… Автомобиль идет долго, а еще он часто ломается. Я подумываю продавать его… А конным экипажем вообще не доберешься!
Батлер вздохнул с облегчением. Только что он преодолел последнюю ступеньку. Но не от того он вздохнул, что закончил тяжелый подъем. Нет! Просто дверь в мансарду была перед ним, и теперь надоедливая дама закончит свой затянувшийся монолог!
– Эй, подождите! – раздался вдруг снизу звонкий девичий голос.
Барабанной дробью по старой лестнице простучали каблучки, и к Батлеру и его посетительнице, поддерживая обеими руками подол нежно голубого платья, поднялась очаровательная белокурая девушка лет восемнадцати. У нее была прекрасная кожа и большие лучистые глаза, которые с любопытством остановились на Ретте.
Девушка, казалось, даже не успела запыхаться от пробежки по лестнице.
– Ну, как? – спросила она у дамы.
Женщина посмотрела на Батлера и произнесла извиняющимся тоном:
– Это моя дочь, Джессика. Да, кстати! – дама рассмеялась. – Ведь давно пора представиться и мне самой!
Батлер свирепо улыбнулся.
– Луиза Строуберфилд, – присела в реверансе дама.
– Как? – весело воскликнула девушка. – Мамочка, а чем ты занималась с этим почтенным мистером до сих пор, если вы даже не успели познакомиться?
– Это мистер Батлер, Джессика, – сверкнула глазами в сторону дочери дама. – И когда ты уже перестанешь заставлять меня краснеть?
В самом деле, манеры девушки оставляли желать много лучшего.
Батлер решил покончить с затянувшимся обществом этих двух женщин, неизвестно по чьей воле свалившихся на его голову.
Он повернулся к двери на мансарду и, вставляя ключ в замочную скважину, произнес:
– Хочу предупредить, там холодно. Это помещение не обогревается!
Ретт с чувством какого то торжества распахнул дверь.
– Прошу! – пригласил он.
Мать и дочь прошли вглубь предполагаемой квартиры.
– Да… – протянула Джессика. – Ситуация в высшей степени затруднительна…
Батлер довольно потер руки: вокруг была пыль, грязь и полное запустение. На полу кучами лежал разнообразный мусор. В углах шевелилась паутина.
Ретт так надеялся, что мансарда с первого взгляда не понравится дамам, и он сможет от них быстро избавиться! Слова Джессики еще более обнадежили его.
Однако, как оказалось, девушка просто пошутила. Ретт посмотрел ей в глаза и понял, что сама квартира ей нравится. Он бессильно опустил руки.
Луиза Строуберфилд вдруг произнесла, обращаясь к дочери:
– Спроси у Роберта, не знает ли он владельцев художественного салона «Блу Арс»?
– Зачем? – удивилась девушка.
– Мне они показались жуликами… – начала объяснять Луиза.
При этом она быстро взглянула на Ретта, чтобы проверить, как тот воспринимает такую заботу. Лицо Батлера было непроницаемым.
– Окон я открывать не буду, – произнес Ретт. – Я держу жалюзи на засове, – пояснил он. – К тому же, как вам известно, я очень спешу…
Он остался стоять в дверях. Мать и дочь ходили от стены к стене, потом девушка подошла к окну и внезапно вынула железный засов из жалюзи одного из окон.
Батлер с возмущением крикнул:
– Ну, что это такое! Я, кажется, вас просил! Какая бесцеремонность!
Но девушка уже вынула засов и, распахнув створки, выглянула в окно.
Луиза подошла к Батлеру и попыталась его успокоить:
– Мистер Батлер, я потом его закрою, не волнуйтесь. Нам же надо только взглянуть… да и воздух здесь такой затхлый…
Но в этот момент в таинственный полумрак комнаты ворвался яркий свет: солнце вышло из за тучи и ярко осветило все вокруг.
Джессика высунулась в окно и кому то помахала. Сразу же в ответ раздался басовитый мужской голос:
– Прекрасно! Милая Джессика, это просто гениальное решение!
– Поднимайся скорее сюда! – воскликнула девушка. В следующую секунду она обернулась и виновато посмотрела на Батлера.
– Это Роберт… мой жених, – произнесла она, запинаясь. – Ничего, если он быстренько поднимется к нам? Только одним глазком пусть глянет…
– Ничего! – с горечью проговорил до глубины души обиженный Ретт Батлер. – Даже если я против, это ничего не изменит, ведь он уже бежит сюда!
И точно, на лестнице раздался громкий топот и на пороге появился молодой человек неожиданно хрупкого телосложения. Ослепительно белый крахмальный воротничок подпирал по детски пухлый подбородок вошедшего. Этот подбородок, который еще не знал бритвы, а также гладкая кожа на щеках ясно говорили, что юноше не больше двадцати лет.
– Господин Батлер! – произнесла, обращаясь к Ретту, Луиза. – Позвольте представить вам моего будущего зятя Роберта Хайнхилла.
Молодой человек коротко кивнул. Ретт ответил таким же вежливым кивком, хотя про себя подумал, что ему совершенно незачем знакомиться с каким то молодым человеком, которого он никогда не видел ранее и вряд ли, по его разумению, увидит когда либо еще.
– Прекрасная квартира! – воскликнул молодой человек, обведя по сторонам взглядом.
– Нечего восторгаться, – охладила его пыл Луиза. – Хозяин дома нам ее все равно не сдаст!
– Как это? – удивился Роберт.
– Не хочет, и все! – тряхнула кудрями Джессика. Она подошла к юноше и взяла его за руку. Потом продолжила, ехидно блестя глазами в сторону Ретта:
– Мистер Батлер говорит, пусть здесь разводятся крысы и летучие мыши.
Юноша недоверчиво помотал головой и улыбнулся.
– Что я могу поделать? – сказала Джессика. – Это правда! Спроси у него сам, если не веришь!
Роберт хлопнул перчатками, зажатыми в правой руке, по ладони левой.
– Чепуха! – громко сказал он. – Он просто отказывается, чтобы набить цену!
– Однако, молодой человек… – возмутился Ретт Батлер. – Я вас не звал сюда и не желаю выслушивать в своем доме подобные вещи от незваных гостей!
– Эй, мистер Как Вас Там! – воскликнул Роберт Хайнхилл. – Не думайте, что у нас мало денег! Мы можем купить у вас эту комнату!
Ретт Батлер сжал кулаки.
– Давайте, попробуйте поторговаться, – еле сдерживая ярость, процедил он.
Тут Джессика, которая подошла к другому окну, с треском распахнула его.
– Мама, иди сюда, посмотри…
Луиза направилась к дочери. Но, по дороге заметив, как побледнел от гнева Батлер, Луиза подошла к окну с явным намерением его закрыть.
– Роберт! – приказала женщина. – Закрой, пожалуйста, второе окно, мы уходим!
– Но, мама! – запротестовала Джессика. – Ты сначала посмотри…
Девушка куда то показывала рукой из окна.
– Я все же не понимаю, – опять повторил Роберт. – Почему мы не можем снять эту квартиру. Ведь она явно сдается внаем!
Он не сделал ни малейшего движения, чтобы закрыть окно.
Батлер сделал шаг вперед.
– Я с первой же минуты предупредил, что квартира не сдается! – начал он. – Она нужна мне самому! Но ваша мать не захотела меня слушать! Ей во что бы то ни стало надо было посмотреть эту мансарду…
Луиза закрыла окно и обернулась к Ретту:
– Вы знаете, мистер Батлер, он мне не сын! Во всяком случае, пока что. Пока что он сын своих родителей! А в скором будущем, надеюсь, станет мне зятем!
Ретт Батлер подошел к злополучному окну, так никем и не закрытому, и высунулся на улицу, пытаясь ухватиться руками за обе створки. Внезапно у него закружилась голова. «Боже! – подумал Ретт. – Неужели я уже так стар?». Как человек, долго обладавший недюжинной силой и здоровьем, он никак не мог привыкнуть к малейшим проявлениям беспомощности и слабости. Окружающие считали его на удивление крепким стариком, но весьма преклонный возраст Ретта и излишества бурной юности все же давали о себе время от времени знать.
Превозмогая себя, он все таки закрыл окно, но затем опустился без сил на пол.
– Что с вами? – обеспокоенно воскликнула Луиза и подскочила к Ретту. Она опустилась возле него на корточки и внимательно заглянула Батлеру в лицо.
– Ничего, – прошептал тот. – Прошу меня извинить… Через несколько секунд мне станет лучше…
Обеспокоенная Луиза напряглась и снова распахнула створки. Свежий воздух широкой струей стал вливаться в помещение, проветривая его и принося с собой запахи большого города.
Женщина с тревогой и одновременно с любопытством всматривалась в лицо Батлера, пока его глаза были плотно закрыты. В мужественном лице старика было что то ястребиное. Несмотря на глубокие морщины, седые волосы и усы, он был еще внушителен и даже красив, хотя многие и не понимают, как может быть красив старый человек.
Через мгновение ему действительно стало лучше. Ресницы вздрогнули, на впалых щеках снова появился румянец.
Батлер глубоко вздохнул и открыл глаза.
– Как? – обреченно удивился он. – Вы еще здесь? Страшно болела голова. Отяжелевшие веки сами собой опускались. Батлер снова прикрыл глаза. Но потом напряг мускулы рук и сел.
– Я настоятельно прошу вас покинуть мой дом, – произнес Ретт Батлер неожиданно твердым голосом.
– Сейчас, сейчас! – заторопились молодые люди.
– Мама, посмотри, – сказала девушка. – Сюда торопится Ален. Что ему нужно?
– Ален? – растерянно произнесла Луиза.
Она вышла в коридор, и тут же Батлер услышал рассерженный мужской голос:
– Это черт знает что! К нашей машине подошел какой то полицейский! Он уверяет, что наш автомобиль сбил курицу какого то полоумного старика!
– Успокойся, Ален! – произнесла Луиза. – Ты же прекрасно знаешь, мы вчера никуда не выезжали.
– Вот и я о том же! – вторил голос. – Но этой тупой роже ничего не втолкуешь! Он требует от нас штраф! Что за город, черт возьми! Куры расхаживают по улицам, будто в деревне! Можно подумать, что улицы выстроены для них…
Луиза зашла назад в комнату, следом за ней появился еще один молодой человек. Батлер с большим интересом уставился на него.
Молодой человек был рассержен, у него мелко вздрагивала левая бровь. Луиза держала его за рукав и пыталась успокоить.
– Ладно, перестань! – неожиданно сказал молодой человек и принял невозмутимый вид.
Ретт решил, что вошедший может быть сыном Луизы, он был примерно одного возраста с Робертом Хайнхиллом.
– Ну как, покажешь ты мне мое гнездышко, о котором столько говорила? – спросил у Луизы Строуберфилд молодой человек.
Луиза усмехнулась:
– Нет, радость моя! Потерпи еще немного! Извини, Ален, мы как раз собирались выходить. Если бы ты немного подождал, мы встретились бы на улице!
Ален замешкался, но потом кивнул.
– Хорошо! Пойдемте все поговорим с этим полисменом! Он наверняка еще крутится возле автомобиля, если только Макс его не отогнал!
С этими словами он исчез. Луиза быстро посмотрела в сторону Ретта.
– Это Ален Перкинсон, мистер Батлер, – торопливо пояснила она. – Я надеюсь, вы еще познакомитесь с ним поближе…
– Не думаю, чтобы мне это доставило большое удовольствие, – пробормотал Ретт, но миссис Строуберфилд не расслышала.
– Что вы сказали? – подняла она изящные брови. – А, впрочем, не важно! Ну ладно, нам пора! Извините за причиненное беспокойство! Выходите, дети!
Джессика и Роберт покинула квартиру. Ретт слушал, как по лестнице удалялись их шаги.
Луиза Строуберфилд не сдвинулась с места. Она стояла и смотрела на понемногу приходившего в себя Ретта Батлера.
– Мистер Батлер, я только закрою окно! – воскликнула она, когда старик поднял на нее полный муки взгляд. – Я, видите ли, его снова открыла! Единственно для того, чтобы помочь вам…
– Не надо, не оправдывайтесь! – поднял руку Ретт. – Я знаю, я следил за вами…
Женщина с благодарностью посмотрела на старика.
– Знаете что? – вдруг произнесла она. – Не давайте себя одурачить этим всяким жуликам…
Сказав эти слова, женщина быстро вышла в коридор и закрыла за собой дверь.

0

11

ГЛАВА 2

Наступил вечер. Ретт Батлер не любил таких вечеров. Они ему казались долгими и томительными. Ему, оставшемуся одному в большом доме, было невыразимо мучительно пребывать в вынужденном одиночестве. Как тут было не запить! Но постепенно жизнь брала свое, Ретт научился жить один, нашел занятия, благодаря которым боль от смерти Скарлетт притупилась и былых страданий уже не приносила.
В комнате, увешенной картинами, стало гораздо темнее. Ретт Батлер подумал о том, чтобы зажечь свечи, он потянулся было за спичками, однако его рука замерла на полпути.
Он снова вспомнил Скарлетт. Сумрак вечера нагонял на него грустные мысли. Прошлого не вернешь, не изменишь… Сколько раз они со Скарлетт ссорились, сколько раз их разлучала жизнь, а сколько раз они расставались по своей собственной вине… Если бы тогда он знал, как будет жалеть теперь о таких необдуманных поступках! Неповторимая, женственная и мужественная, сильная и слабая одновременно, неугомонная, очаровательная Скарлетт! Сколько времени потеряно впустую, как непоправима расплата за давно минувшие ошибки…
Нет, надо было просто разогнать эту темноту, а вместе с ней и свое мрачное настроение.
Батлер быстро зажег три свечи на подсвечнике и поставил его перед собой на стол. И правда, стало не так грустно. Хоть свечи давали не очень яркий свет, однако его хватало для того, чтобы немного раздвинуть наступающий со всех сторон мрак.
Зря ли он отказался от картины, которую ему предлагали приобрести сегодня утром? Ретт еще засветло послал привратника в художественный салон, чтобы тот вернул произведение искусства владельцам.
Батлер покосился на то место у стены, где еще недавно стояла картина. Обыкновенный темный угол. Ретт перевел взгляд на стенку. То место прекрасно подошло бы для полотна, подумал он. Сейчас это просто участок мертвой стены, покрытый зеленоватыми обоями. Но если бы там висела картина, это место на стене превратилось бы в настоящее окно в жизнь, она заиграла бы на нем своими разноцветными красками, привнесла бы в дом кусочек чего то сладкого, веселого, того, чего давненько не знал Батлер в этих тихих стенах. Настоящих человеческих страстей.
Ретт окинул взглядом картины, развешенные по стенам кабинета. Почти десяток различного размера окон в мир, больших и малых, каждое будто выходит в свою эпоху, за каждым свои люди, свои чувства, свои истории.
Батлер поморщился. У него появилось чувство, будто он ходит под чужими окнами и подглядывает, что делается в домах незнакомых людей. Он перевел взгляд на стол. Там стояла коробка дорогих сигар. Ретт достал одну, серебряными ножничками откусил кончик и вставил сигару в рот. Потом он потянулся за подсвечником, но его взгляд упал на часы, стоявшие тут же на столе чуть поодаль. В следующую минуту Батлер тяжело вздохнул и вынул сигару изо рта.
Дело в том, что у Ретта стало пошаливать сердце. Он почти полностью отказался от спиртного, перестал много курить. Батлер лишь позволял себе теперь выкурить не более одной сигары каждые два часа, да и то только во второй половине дня.
Теперь время для очередной сигары еще не пришло. Ретт невесело улыбнулся. Его самого порой смешили эти приступы педантичности, эти привычки старого одинокого человека, развившиеся в нем в последнее время. Что поделаешь? Это как будто выход энергии, которую некуда девать.
Энергия женатого человека выходит на супругу. Именно в общении с ней он отдыхает, даже когда ссорится. Жизнь же со Скарлетт была сплошной борьбой. С ней никогда не было скучно. Чтобы высчитать мотивы ее поступков, Ретту частенько приходилось напрягать свою интуицию и знания женской психологии до предела. Она постоянно держала Батлера в приятном напряжении. Хотя, надо отдать ему честь, он очень часто разгадывал ее действия раньше ее самой. Она была для Батлера и женой, и ребенком, и даже кошкой. Зеленоглазой пушистой кошкой, с которой Ретт так любил играть в «кошки мышки». Правда, порой эта игра становилась слишком жестокой… Зачем он так мучал ее?! Неужели он действительно тогда считал, что какой то горностай может заменить ему жену?! Ему казалось, что сердце опустело навсегда, что в этом драгоценном сосуде пробита такая незаживаемая брешь, что там уже никогда не возникнет ни капли терпкого, восхитительного вина, которое называют любовью. Ему казалось, что все кончено. Он не дал своему сердцу труда возродить любовь к жене, которая, как ему казалось тогда, кинулась к нему только потому, что разочаровалась в Эшли. Если бы он дал волю доброте, оставшейся в его душе к Скарлетт, то счастье могло быть достигнуто на столько лет раньше!.. Какой же он был дурак! Столько лет ждал, чтобы душа Скарлетт проснулась, а когда это случилось – не разглядел, оттолкнул самую дорогую, самую любимую женщину. Оставил ее блуждать в холодном тумане недостижимости счастья…
Как он мог думать, что человек – это какой то неподвижный, застывший объект, который не меняется со временем? Сколько раз после Скарлетт своей жизнью доказала ему, как он был неправ! Кто бы мог подумать, что кокетливая своевольная девчушка станет главой семьи в родительском доме после смерти матери и отца, превратится в сильную, мужественную, временами грубую и бесцеремонную женщину. И как такая Скарлетт с манерами, временами напоминающими манеры гулящей, могла превратиться в крестьянку, а потом чуть не стала графиней и покорила Дублин, став наконец то настоящей леди? Она всю жизнь озадачивала Ретта, и, может быть, поэтому он любил ее больше всего на свете.

* * *

Батлер вздохнул и придвинул к себе толстую книгу, раскрытую на первой странице. Некоторое время он пытался сосредоточиться. Но потом с досадой отодвинул книгу в сторону: чтение не шло.
Мысли Батлера вернулись к злополучной картине. Полотно было написано еще до гражданской войны между Севером и Югом, во времена его детства. Скарлетт тогда, скорее всего, на свете еще не было – ведь Ретт был старше ее на семнадцать лет. Как можно было пройти мимо такой картины?
Батлер схватился руками за голову. Нет, это еще можно исправить!
Вспомнив, что в художественном салоне «Блу Арс» также есть телефонный аппарат, Батлер лихорадочно снял трубку.
Телефонистка моментально сказала на ухо Ретту свое вежливое: «Алло!» Ретту нравился ее молодой голос. Он начал уже запоминать голос этой телефонистки, незнакомая девушка в его представлении почему то должна была быть похожа на его родную дочь Кэт.
Батлер сдержанно попросил девушку соединить его с кем нибудь из владельцев «Блу Арс».
– Минутку! – попросила телефонистка.
Скоро в трубке что то щелкнуло и уверенный мужской голос произнес:
– Художественный салон «Блу Арс»! Чем могу быть полезен?
Батлер попытался угадать, вспомнить по голосу, с кем он разговаривает: с молодым антикваром или с его старшим компаньоном? Так ничего толком и не вспомнив, Ретт произнес в трубку:
– Уважаемый мистер, вас беспокоит Ретт Батлер! Да да, Ретт Батлер, у которого вы сегодня были. Мой привратник еще у вас?
Ретт почувствовал неловкость и даже стыд из за того, что ему сейчас придется взять свои слова назад. Ведь утром он так рьяно отказывался от картины.
Однако он тут же решил, что будет говорить, не обращая внимания на свои чувства, о которых собеседник мог и не знать.
– Это Моринд, сэр! – ответил голос в трубке. – О каком привратнике вы говорите?
Но вообще то, мало ли что взбредет в голову старому самодуру! Подумав так о себе, Батлер немного повеселел.
– Вы спрашиваете, какой привратник? Тот, который принес вам картину! Да, ту самую, которую я отказался приобрести у вас сегодня утром. Что вы говорите? Он уже ушел?
Ретт потер лоб.
– Жаль! – произнес он. – Очень жаль! Не хотелось бы вас затруднять и говорить, чтобы вы послали ее снова мне… Что? Да, да! Я решился ее приобрести! Вы рады?
Собеседник Батлера на другом конце провода стал говорить очень быстро и громко. Ретт даже немного отнял трубку от уха.
– Что вы говорите? – повторил Ретт. – Вы продали ее? Когда?
У него опустились плечи.
– Невероятно! – сказал сам себе Батлер. Они уже продали картину!
Забыв от изумления даже попрощаться с хозяином салона, он опустил трубку на рычаг.

* * *

Назавтра, как только Ретт Батлер зашел в свой кабинет, раздался телефонный звонок. Батлер подумал, что это звонит Николсон. Ретт недавно позволил уговорить себя вложить кругленькую сумму в одно предприятие, обещающее солидный барыш. Теперь молодой управляющий названивал ему по утрам, извещая, как идут дела.
Однако это оказался Лино Аури, новый адвокат Ретта Батлера. Аури извинился за ранний звонок.
– Что случилось, уважаемый Лино? – обеспокоенно спросил Ретт.
– Это нетелефонный разговор, – извиняющимся тоном произнес Лино. – Знаете, если вы не против, я сейчас приеду…
– Хорошо! – ответил Батлер. – Жду вас!
Ретт положил трубку и прошелся по кабинету. На полотнах, развешенных по стенам, Батлер видел все те же сюжеты, но утром они выглядели гораздо привлекательнее, чем вечером. «Как и живые люди, – уныло подумал Ретт. – Члены семьи… Все зависит от настроения человека! Можно по разному видеть картину, и это зависит только от твоего настроения, а когда смотришь на живого человека – тогда и от его настроения также…»
Ретт подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался свежий ветер. Батлер подставил ему лицо и улыбнулся. Так он делал каждое утро, несмотря на погоду.
К дому подъехал экипаж, из которого выбрался низкий полноватый человек в черном блестящем цилиндре. Это и был адвокат Лино Аури. Следом за адвокатом из экипажа вылезли женщина и мужчина. В руках у незнакомца был широкий сверток. Лино Аури и другой мужчина пропустили даму вперед, открыв перед ней парадную дверь. Она незамедлительно вошла внутрь дома. Мужчина последовал за ней.
Мистер Аури расплатился с извозчиком и вошел в дом за своими спутниками.
Ретт Батлер нахмурился и отошел от окна. «Что, в самом деле, могло привести ко мне этого дельца? – подумал Батлер, закрывая окно. – Я ему не назначал, к тому же он не один…»
Раздался стук в дверь.
– Войдите! – крикнул Ретт.
Дверь отворилась, и в кабинет вошел мистер Аури. Его объемная кучерявая шевелюра была несколько примята цилиндром, который он уже снял и отдал Саманте в прихожей. Черные жесткие усы топорщились над верхней губой.
Они были достаточно длинные и стояли торчком. Ретту Батлеру все время казалось, что такие усы должны постоянно щекотать адвокату нос, отчего тот непрерывно должен был бы чихать.
Но, видимо, мистер Лино Аури давно привык к своим усам. По крайней мере, ни одного чиха Ретт Батлер не слышал от этого человека за все время своего знакомства с ним.
– Проходите, проходите, Лино! – воскликнул Батлер. – Что случилось?
Лино Аури оглянулся назад, давая понять, что за его спиной кто то есть.
– Разрешите? – неуверенно произнес он.
– Конечно! – повторил Батлер. – Прошу вас пройти!
Однако адвокат Аури остался у порога. Он, запинаясь, произнес:
– Вчера мне позвонила графиня Строуберфилд… Вы ее знаете…
– Ретт поднял брови.
– Ах, так она графиня… Я видел вчера эту женщину. Однако мы не знакомы. Надеюсь, уважаемый Лино, вы пришли сюда не по ее поручению?
– Осторожнее, мистер Батлер, не скажите чего нибудь лишнего! – вдруг раздался знакомый голос из за плеча адвоката. – Нам тут все слышно!
Ретт вздохнул. Теперь он понял, что женщина, которую он видел из окна, была ни кто иная как Джессика Строуберфилд, а сопровождавший ее мужчина – Роберт Хайнхилл, ее жених. «Не надолго же они оставили меня в покое! – с досадой подумал Ретт.
Адвокат посторонился, и Батлер увидел в дверном проеме нечто странное. Перед ним была только длинная и узкая юбка мисс Строуберфилд. Торс и половина лица девушки были закрыты давешней картиной.
Джессика хитро усмехалась из за холста.
– Скажите сейчас же, что рады, иначе меня просто удар хватит! – воскликнула девушка. – Дело сделано, мы ее купили!
Ретт Батлер пожал плечами.
– Что ж, поздравляю…
– Куда ее поставить? – спросила девушка.
Из за ее плеча выглянул довольный Роберт Хайнхилл. Не дожидаясь приглашения, молодые люди вошли в кабинет и поставили картину у стены – туда, где она стояла вчера.
Появление картины не оставило Батлера равнодушным. Он с интересом посмотрел на полотно, но сразу же взял себя в руки и холодно осведомился:
– Но зачем вы привезли ее сюда? – он обернулся к адвокату. – Лино, дорогой, что вы скажете?
Мистер Аури смущенно промолчал.
– Мы купили ее! – с торжеством в голосе повторила Джессика.
– Как я уже сказал, – запинаясь, начал Лино Аури, – мне вчера позвонили и сделали выгодное предложение…
Батлер возмущенно посмотрел на него:
– Вы имеете в виду, что предложение сделали через вас мне? Но в таком случае делать заключение о его выгодности я должен сам!
Адвокат обиженно засопел.
– Как ваш поверенный, я счел возможным выслушать столь заманчивое предложение, – сказал мистер Аури, – и даже дать вам совет…
Ретт резко оборвал его:
– Благодарю вас, мистер Аури! Свой долг вы выполнили, вопрос исчерпан!
Джессика переводила взгляд с одного мужчины на другого.
– Уважаемый мистер Батлер, не сердитесь, пожалуйста! – умоляюще произнесла девушка. – Это ведь мы его заставили поехать к вам и взять нас. Знаете, я вас прекрасно понимаю. Я знаю, какой несносный может показаться мама незнакомому человеку! Но, право, нельзя же из за этого…
Девушка подошла вплотную к Ретту, он почувствовал запах ее духов.
– Прошу вас, выслушайте же меня! Если бы вы только знали, как важно нам снять у вас на год верхнюю квартиру, клянусь, вы бы отдали ее нам сразу, и, может быть, вообще даже даром…
– По видимому, – Лино Аури перебил Джессику, – графиня Строуберфилд не уточнила, что квартира нужна ей только на один год. Поскольку вы мне говорили, что не собираетесь заниматься оборудованием библиотеки до наступления весны… Я позволил себе…
– Да и не в этом дело! – воскликнула Джессика, в свою очередь перебивая адвоката, – дело не в том, что на один только год. Мы там вообще почти не будем жить! Так уж почему то всегда получается. Нам не сидится на одном месте, наше семейство все какое то неприкаянное. Вот почему мне необходимо пожить самостоятельно! Теперь и мама это поняла. Мы с Робертом сможем не только проверить здесь свои чувства, но и приглядывать за Аленом. Но если мы с вами не договоримся, мама, чего доброго, еще передумает, и тогда вся затея лопнет! Вы меня понимаете? Батлер помотал головой:
– Нет! В Сан Франциско полно прекрасных домов, которые могут вам подойти…
– Но мама отыщет тысячу предлогов, чтобы не ходить и не смотреть их! – с жаром воскликнула девушка.
– Насколько я понял графиню, – заговорил адвокат, – присутствующая здесь мисс помолвлена с…
Джессика посмотрела на Лино и продолжила:
– Да, мы с Робертом помолвлены, мы испытываем себя! Мама согласна, чтобы я ушла из дому и пожила с Робби здесь, у Алена!
– А кто такой Ален? – спросил Ретт.
– Ну что вы, мистер Батлер! – воскликнула Джессика. – Вы же познакомились с ним вчера. Мансарда эта его. Вернее – для него.
Ретт Батлер невольно залюбовался необычайно красивыми глазами девушки. Он поймал себя на том, что смотрит на Джессику с таким же восхищением, как смотрел когда то на юную Скарлетт, а в последние годы разве что на произведения искусства.
Ретт спохватился, затряс головой и провел рукой по лицу, чтобы прогнать наваждение.
– Ну что же, признание за признание, – спокойно проговорил Батлер. – С устройством библиотеки на мансарде действительно никакой спешки нет. Главная причина моего отказа заключается в том, что я уже старый самодур или, более мягко говоря, старый невротик… – Ретт улыбнулся, обнажив все еще белые ровные зубы. – Я не выношу никакого шума, никаких незнакомцев у дверей своего дома и необходимости вступать в ненужные мне контакты, в чем то себя ограничивать или стеснять!
– Вы не старый и не невротик! – горячо возразила Джессика. – Вы… очаровательны! Правда?
Она оглянулась на жениха. Юноша удивленно хмыкнул и отвернулся.
– Не обращайте внимания, – девушка махнула рукой. – Вы мне нравитесь. Ну, немножко самодур… Допускаю… Но мы все немного самодуры! Ваши причуды по крайней мере прекрасны, как вот эти картины, девушка показала рукой на стену. – И только не говорите, что это полотно вам уже не нравится!
Теперь она показала на картину, которую только что принесла.
Тут подал голос Роберт:
– Он сам звонил в художественный салон мистеру Моринду, произнес юноша, обращаясь к Джессике, когда мы еще были там..
– А, ну да, а я и запамятовала, сказала девушка, успокаиваясь. Моринд и этот второй… Тректон, они были в отчаянии… Понимаете, мистер Батлер… Мама, оказывается была права, когда говорила, что эти антиквары – жулики. Ведь они нам отдали картину вдвое дешевле, чем запрашивали с вас.
– Вот этого как раз тебе и не стоило говорить, – желчно произнес Роберт.
– Нет, пусть знает! – воскликнула девушка.
Владельцы салона хотели сыграть на том, что мистер Батлер богат и достаточно расточителен! Представляете, каково им будет узнать, что картина оказалась здесь, у мистера Батлера! Да они просто лопнут от злости!
Она весело рассмеялась. Смех ее был так заразителен, что Ретт сам невольно улыбнулся.
Джессика поймала улыбку Батлера и принялась ковать железо, пока горячо.
– Итак, мистер Батлер, можно считать, мы в расчете! Примите эту картину в виде аванса за три месяца как полагается!
Взгляд Батлера снова остановился на полотне. Искушение было велико, адвокат почувствовал, что это самый подходящий момент для вмешательства.
– Так что же, мистер Батлер? спросил Лино Аури. Удовлетворим просьбу этих молодых людей? Вы сдадите квартиру сроком на один этот год, разумеется, без возобновления контракта.
Ретт с досадой обернулся к нему.
– Не смешите, меня, Аури. Квартиру, требующую ремонта, не снимают на один год. Я же к ремонту приступать пока не собираюсь и брать на себя обузу…
Джессика сделала шаг вперед и нетерпеливо притопнула ножкой.
– Какой ремонт? – воскликнула она. – Нам квартира подходит и так? Правда, Роберт?
Молодой человек кивнул.
– В этой квартире достаточно просто побелить стены, уверенно продолжала девушка. – А это могут сделать маляры, которые в прошлом году производили аналогичные работы в нашем загородном доме. Мама их снова наймет… Ну, еще надо будет привести в порядок ванную комнату…
Джессика смотрела в глаза Батлеру и говорила:
– Вот и все действительно необходимые работы! Разве это много? Мы все их берем на себя! Больше ничего не надо, право же, ничего! В противном случае, как вы правильно заметили, мистер Батлер, не стоило бы и возиться…
Она бросила взгляд на жениха.
– Что же касается шума… Мы позаботимся о том, чтобы покрыть пол коврами… Так, Робби, милый?
Молодой человек вздохнул и похлопал себя по карману, где, видимо, лежал его бумажник.
– Что же, придется потратиться… – печально подтвердил он.
– Нет, – покрутил головой Ретт, все таки, это не такой уж и маленький ремонт…
– Нет, мистер Батлер! – закричала Джессика. Не надо упрямиться! Вам подворачивается ужасно выгодная сделка! Знаете, сколько мы будем платить вам в месяц?
Адвокат Аури осторожно кашлянул:
– Действительно, Ретт…
– Хочу вам заметить, что я не стеснен в средствах! – поднял протестующе руки Батлер. – И меня не интересуют подобные сделки!
– Зато вас интересует картина! – сказал Роберт Хайнхилл.
– Знаете, мистер Батлер, – произнесла девушка. Мама даже не в курсе этой истории. Она нам просто выделила определенную сумму денег, и мы должны в нее уложиться: заплатить за наем, обстановку, ремонт…
Она вновь подняла на Батлера свои огромные глаза, которые так понравились Ретту, и заговорила горячо, доверительно, с дрожью в голосе.
– Одно только вы должны мне обещать, сказала Джессика, понижая голос. – Правда, это условие в контракт о найме жилья мы внести не сможем… Если мама попросит вас продать ей эту квартиру, вы отказываетесь и сразу же сообщаете мне. Девушка вздохнула.
– Надо остерегаться некоторых маминых выходок. Никогда не знаешь наперед, что же ей взбредет в голову… А потом она же сама и раскаивается. Бывает, это даже до болезни ее доводит…
Батлер криво усмехнулся.
– Я говорю, что вообще не собираюсь сдавать квартиру, а вы уже обсуждаете вопрос о продаже…
Джессика порывисто подскочила к Ретту и неожиданно чмокнула его в щеку.
– Нет нет! Ни слова больше! – воскликнула она. Потом, словно испугавшись собственной смелости, отступила на шаг назад и произнесла, показывая на картину:
– Что же нам делать с этой вот штуковиной, если мы ее все равно купили? Нас просто засмеют! Она, конечно, красивая, но…
На картине была изображена дама с двумя детьми – мальчиком и девочкой, рядом с ней стояли двое мужчин.
– Как по вашему, мистер Батлер, кто эта дама? И кто ее муж? Тот или этот? Который постарше, правда? А второй мужчина – ее друг. Вы обратили внимание? Старшая дочь похожа на мужа, а маленький мальчик – на друга…
Ретт Батлер внимательно посмотрел на девушку. Что такое она говорит, та, кто годится ему во внучки! До чего бесцеремонна современная молодежь…
Саманта гладила постиранное и только что высушенное белье в одном из подсобных помещений на втором этаже, как вдруг раздался страшный, словно взрыв, грохот. Саманта втянула голову в плечи и инстинктивно глянула на потолок. Его поверхность покрылась сетью мелких трещин.
– Господи, Боже мой! – перекрестилась служанка. Раздался второй удар, еще более сильный. Стены дома задрожали. Саманта отошла от гладильного стола, прижалась к стене и с ужасом посмотрела вверх.
От потолка отлетел здоровенный кусок штукатурки и упал на темные брюки хозяина дома, которые служанка только что гладила. В нескольких местах потолка стала просачиваться и капать вода.
Саманта подбежала к окну, распахнула его и, высунув голову, крикнула вверх:
– Эй! Что там такое? Вы с ума сошли? Здесь же все рушится!
Она перевела взгляд во двор и решила позвать на помощь привратника:
– Том! Иди сейчас же сюда! Эти чертовы мастера разломают все… Кто только позволил это им делать?
– Не волнуйся! – прокричал ей снизу Томсон Клейн, пожилой привратник. – Это работают каменщики, они производят ремонт на мансарде в соответствии с контрактом, который заключил хозяин!
– Каким контрактом? – покрутила головой Саманта. – По моему, он не заключал никакого контракта!
– Тогда поговори с рабочими, – лениво произнес привратник, – они тебе сами все объяснят!
Сказав это, он пошел по своим делам.
Саманта вздохнула и отошла от окна. Она, переваливаясь с ноги на ногу как большая утка, пересекла гардероб, переднюю и коридор, поднялась по лестнице на третий этаж и дальше под самую крышу.
Дверь на мансарду была заперта.
– Эй, вы, там! – Саманта подергала дверь и, не добившись результата, закричала в замочную скважину:
– Сейчас же отвечайте, что это вы себе позволяете? Ответом ей был третий взрыв, который превзошел по силе оба предыдущих.
– Сейчас же откройте! – заорала взбешенная Саманта.
– Мы производим ремонтные работы! – раздался голос из за запертой двери. – А на все вопросы мы будем отвечать только хозяину дома!
– Мистер Батлер сейчас в конторе! – сердито сказала Саманта. – Я его служанка, он мне полностью доверяет! И поэтому я считаю, что имею полное право знать, чем вы там занимаетесь!
– А мы так не считаем! – весело ответил голос из за двери.
Саманта изо всех сил стала трясти запертую дверь обеими руками.
– Открывайте, иначе я сейчас вызову полицию! – закричала она.
Раздалось недовольное ворчание и медленные шаги в сторону двери. Наконец, дверь открылась, и перед служанкой предстал усатый рабочий каменщик, весь запыленный и измазанный в известке.
– Вы заперлись, как самый настоящий мошенник! – разъяренно прошипела Саманта. – Что вы тут делаете? Испытываете новое оружие, которое будете использовать при сегодняшнем ночном ограблении?
– Да что случилось? – вскричал рабочий. – Не могу понять вашего гнева. Ну, громыхнуло пару раз… Ну и что с того?
– Громыхнуло! – передразнила каменщика Саманта. – Давайте спустимся вниз на один этаж, я вам покажу дело ваших рук!
Последние слова она произнесла с явной угрозой. Каменщик, наполовину испуганный, наполовину заинтригованный этим предложением, отряхнул руки, потом вытер их о штаны и произнес:
– Ну, что ж, миссис, пройдемте!
Они спустились и зашли в подсобное помещение, где Саманта услышала взрывы.
– Вот – показала служанка рукой на потолок. – Смотрите! Сейчас он провалится на голову! И, к тому же, стала протекать вода! Такого вообще никогда не было!
Каменщик вздохнул с облегчением.
– Вода – это не мы! Мы работаем совершенно в другой стороне!
Он показал пальцем.
– Вот там мы работаем!
Саманта посмотрела туда, куда указывал грязный палец работника, и ее губы перекосила злобная усмешка.
– Ладно, оставим воду, любезный мистер! – сказала служанка и уперла руки в бока. – Но там, куда вы указали, я вижу основные трещины! Еще несколько мгновений назад их не было!
– Подумаешь, трещины! – пожал плечами каменщик. – Этот дом, говорят, выдержал Гражданскую войну? Так ведь он еще три таких войны выдержит!
– Это вы будете объяснять мистеру Батлеру, когда он вернется! – сказала Саманта.
– Да какое нам до него дело! – закричал каменщик, – мы работаем…
– Вы вообще не имеете права работать! – жестко произнесла служанка. – Ни там, ни здесь!
Ее рука обвела весь потолок.
– Знаете что? – сказал рабочий. – Наше дело – выполнять указания архитектора! Мы честные каменщики. Мы подрядились выполнять определенную работу – и мы ее выполняем! А если вам что то не нравится, обращайтесь к нему!
– К кому? – переспросила Саманта.
– Да к архитектору! – воскликнул усатый каменщик и вышел в коридор.
Слушая, как затихает стук его тяжелых башмаков, Саманта крутила головой и бормотала про себя колоритные негритянские проклятия.

* * *

Ретт Батлер вернулся домой под вечер. Зайдя в квартиру, он был неприятно поражен тем беспорядком, который в его отсутствие устроила Саманта.
Вся мебель была кое как сдвинута на середину комнаты и укрыта различными тряпками. Возле составленных одно на одно кресел суетилась Саманта, пытаясь укрыть их от пыли.
Увидев Батлера, старая служанка всхлипнула, из ее глаз потекли слезы.
– Что такое, Саманта? – спросил изумленный Ретт. – Что здесь происходит?
Он заметил слезы на глазах служанки.
– И почему вы плачете?
Саманта обрадовалась возможности рассказать о своих бедах хозяину.
– Вы не представляете, мистер Батлер, что тут было! – запричитала служанка. – Я пыталась с ними сражаться одна, но у меня ничего не получилось. На все мои требования они отвечали, что желают разговаривать только с вами…
– Да кто – они? – воскликнул Батлер. – Что, наш дом подвергся нападению индейцев?
– Нет, – помотала головой Саманта и улыбнулась сквозь слезы. – Это рабочие на мансарде. Нет, вы только посмотрите, мистер Батлер! Не знаю, как только я не рехнулась! Вы только загляните туда, в гардеробную и кухню! Сами убедитесь. Хорошо еще, что вы не ужинали дома. Я бы не смогла даже яичницу поджарить…
Ретт Батлер был настолько поражен, что даже забыл спросить Саманту о подробностях. Он молча вышел из гостиной в кухню.
Саманта, закончив свою возню с мебелью, направилась за ним, ожидая взрыва хозяйского гнева.
Однако его не последовало. Ретт был так утомлен событиями дня, что теперь только лениво и отрешенно подумал: «Ну вот, теперь еще и дома…»
Он автоматически снял цилиндр, бросил туда перчатки, протянул это все Саманте и произнес:
– А что это за грязь на полу? Почему вы не убрали ее, Саманта?
Старая служанка ошеломленно посмотрела на пол.
– Да я убирала, мистер Батлер, я сто раз уже все убирала! А то, что вы называете грязью – опилки, их приходится насыпать, чтобы не намок пол! Ведь, посмотрите, с потолка все время капает!
Ретт достал из нагромождения мебели стул и присел на его краешек.
– Капает? – удивленно протянул он и посмотрел на потолок. – По моему, сейчас все нормально…
Саманта в первую минуту удивилась не меньше Батлера, но потом спокойно ответила:
– Значит, перестало. Я ведь просила Тома Клейна перекрыть трубы…
– Хорошо, Саманта! – хлопнул себя по коленке Батлер. – Будем считать, что предыстория закончена. А теперь быстро рассказывайте – что тут произошло?
Служанка встала перед Реттом, как перед окружным судьей. Она всплеснула руками.
– Если бы вы видели, мистер Батлер, что тут творилось днем! А грохот какой! Как будто палят из пушек! Я прямо войну вспомнила. Ведь и вы ее до сих пор, поди, помните хорошо. Так вот, сегодня была маленькая война. И где бы вы думали? У нас, наверху, на мансарде!
Ретт Батлер автоматически поднял глаза на потолок и прислушался, но, естественно, ничего не услышал.
– Я еще днем звонила вам в контору, но вас там не оказалось…
– Правильно, я выезжал с Джеддом на завод, – подтвердил Ретт.
– А рабочие меня даже не впустили на мансарду! Я хотела вызвать полицию, потом подумала, что сперва вам все расскажу и покажу…
Батлер поднялся со стула и прошелся по комнате. Тут его взгляд упал на большое темное пятно на стене.
– Саманта! – удивленно воскликнул Ретт. – Что это? Этого пятна утром не было!
– Не было! – кивнула служанка.
Батлер прошел в кабинет и отнял от стены одну из картин. Он ужаснулся. Стена под картиной была влажная даже на ощупь.
– Саманта, черт возьми! Да здесь же все мокрое! – завопил Батлер.
– А я что говорю? – сказала Саманта, моментально появившись в дверях кабинета. – Не может быть, чтобы из за одной трубы… Здесь дело в другом…
Ретт Батлер резко повернулся к служанке. Он принял решение.
– Дайте мне ключи от верхней квартиры! – потребовал он.
Саманта несколько раз моргнула, потом встрепенулась и заспешила к выходу.
– Сейчас, сейчас! – сказала она. – Правда, не знаю, может, они уже и замок поменяли, если у них уж такие тайны… Меня даже в комнату не пустили, сказали, что без архитектора нельзя…
Ретт Батлер вышел из квартиры вслед за Самантой, но потом решил вернуться за свечой – наверху было темно. Пока он возился с подсвечником, вернулась служанка, позвякивая ключами.
– Ключи то я быстро нашла, – возбужденно проговорила негритянка, – теперь дело осталось за малым – попытаться открыть дверь…
– Мы хорошо попытаемся, – сказал ей Батлер. Они поднялись по темной лестнице и остановились напротив двери. Батлер прислушался. За дверью стояла тишина.
– Посветите мне, Саманта!
Ретт отдал служанке подсвечник, сам взял у нее внушительного вида связку, легко нашел нужный ключ и вставил его в замочную скважину.
– Ну как, замок остался прежним? – Саманта невольно перешла на шепот.
– Угу, – буркнул Ретт.
Замок щелкнул. Батлер рывком распахнул дверь. В лицо ему пахнул запах стройки: пыль, мел, известка… Впереди была непроглядная темень.
– Посветите ка сюда, Саманта, – попросил Батлер. – Или нет, дайте сюда свечу!
Он забрал у служанки подсвечник и переступил через порог. Ретт сразу споткнулся и чуть не упал: у самой двери лежала куча строительного мусора.
Батлер выставил подсвечник перед собой и на этот раз чуть не упал от изумления. Он был до того возмущен, что на несколько секунд потерял дар речи.
– Что же это… Что же это такое? – бессвязно пробормотал Ретт, когда, наконец, возможность говорить вернулась к нему.
Стены прихожей были разрушены. Повсюду валялись доски и бревна, еще недавно бывшие стенами квартиры, груды битого кирпича и куски штукатурки.
Вся обстановка действительно сильно напоминала руины после артиллерийского обстрела.
– Господи, – растерянно прошептала Саманта за спиной у Батлера, – вот уж точно, как на войне…
Очнувшись от голоса служанки, Батлер дал волю своей ярости:
– Я им покажу! – Ретт потряс в темноту кулаком, потом обернулся к Саманте:
– Спуститесь и позвоните адвокату Аури!
– Как, сейчас? – удивилась служанка.
– Вот именно!
– Но если он спит?
– Разбудите! Я не намерен ждать ни минуты. Велите его разбудить и скажите, чтобы он тотчас же приехал сюда. Побыстрее, Саманта!
Толстуха торопливо кивнула и стала спускаться по полутемной лестнице.
Батлер перевел дух и, прикрывая ладонью пламя свечи, двинулся вперед по мансарде. Он осторожно переступал кучи битого кирпича и штукатурки.
Но тут вдруг из внутренних комнат послышался скрип кровати, зевок и чей то встревоженный и хриплый спросонья голос произнес:
– Черт возьми, кого это принесло среди ночи? Следом за тем Ретт услышал, как чиркнула спичка и в одной из комнат зажгли свечу. Батлер решительно направился туда. Он узнал этот голос, который мог принадлежать только Алену.
– Кто это? – крикнул Ален. – Это ты, Роберт? Батлер ступил в светлый прямоугольник, возникший на полу от пламени свечи.
Освещенная комната была совсем не тронута ремонтом. Ален сидел на кровати, укутанный роскошным меховым покрывалом и инстинктивно прикрывал глаза рукой.
– Мистер Ален… Как вас? – Батлер замешкался на минуту. А а а, мистер Ален Перкинсон!
– Мистер Батлер? Это вы? – юноша глубоко вздохнул. – Что вы здесь делаете?
Ретт покрутил рукой ус.
– Я не знал, что здесь кто нибудь есть, иначе бы я постучал, – сказал он.
– Но что вам здесь надо, мистер Батлер, в такой поздний час? – спросил раздраженно Ален.
– Там, внизу, в моих комнатах, все залито водой, молодой человек, – желчно проговорил Ретт. – Там сыплется штукатурка, причем такими кусками, что один из них запросто может кого нибудь убить!
– А мне то что до этого! – сказал Ален. – Это ваши проблемы! Стоило ради этого врываться к спящему человеку среди ночи…
Ретт в глубине души возмутился, но решил взять себя в руки и не подать виду.
– Стоило, молодой человек, стоило! Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, что вы здесь натворили! Теперь я точно знаю, что вы являетесь причиной моих, мягко говоря, неудобств! Я удивляюсь, как это еще дом не рухнул!
Ален Перкинсон поморщился.
– Послушайте, Батлер, – сказал юноша, – давайте перенесем этот разговор на завтра, сейчас я устал и зверски хочу спать…
– У Ретта от такой наглости даже захватило дух.
– Молодой человек, для вас я хотя бы «мистер»! Вы не годитесь мне даже в сыновья! К тому же, дело грозит вам серьезными неприятностями…
Ретт раздраженно посмотрел на собеседника. Он ожидал увидеть смятение или хотя бы что то похожее на обеспокоенность.
Однако ни того, ни другого Батлер не заметил. Юноша спокойно произнес:
– А я думаю, что неприятности будут у вас, мистер Батлер! И знаете, почему? Вы вошли как самый настоящий вор, воспользовавшись ключом, на который уже не имеете права! Ведь квартира уже не ваша! Я бы мог в вас выстрелить!
С этими словами Ален вынул из под подушки и показал Батлеру револьвер.
Мускулы Ретта сработали сами собой. Одним движением ладони, еще ничего не сообразив, Батлер ловко выбил револьвер из рук Перкинсона. Оружие со стуком упало на пол.
Батлер быстро нагнулся и поднял револьвер. Затем спокойно, но с подозрением посмотрел на Алена.
Юноша от неожиданности онемел. Он совершенно не ожидал такой прыти от престарелого седовласого любителя живописи.
Ретт внутренне усмехнулся. Он был доволен своей знаменитой когда то реакцией.
– Я безмерно счастлив, что остался пока в живых! – едко произнес Ретт. – А теперь бы хотел у вас узнать, на каком основании были произведены все эти переделки, не оговоренные контрактом?
Молодой человек набрал полную грудь воздуха и возмущенно заговорил:
– Как? Ведь это теперь мой дом, и я могу делать в нем все, что мне заблагорассудится! Да да! – повторил он, видя недоуменный взгляд Батлера. – Хотя контракт пока еще не подписан, мне сказали, что вы не возражаете против начала работ, так как получили солидный аванс…
Ретт вспомнил о картине и выругался сам про себя.
– Да, молодой человек, я еще ничего не подписывал! – злорадно произнес Ретт. – А теперь то я и не подумаю подписывать контракт о сдаче внаем! Кстати, речь шла о временной сдаче, обращаю ваше внимание! Теперь я вместо контракта с радостью подпишу протокол о причиненном мне ущербе! Ведь в контракте указано, что в этой квартире будет переоборудована только одна ванная комната.
Ален Перкинсон захлопал глазами. Батлеру на мгновение даже стало жалко юношу, но, вспомнив о мокрых стенах в своем кабинете, он решил продолжать:
– Будьте любезны потерпеть! Скоро сюда прибудет мой адвокат и все вам объяснит!
Произнеся эти слова, Батлер подумал, что этому желторотому надо дать возможность передохнуть. И он направился к выходу.
– Как? – донесся до Ретта удивленный голос юноши. – Адвокат приедет сейчас? Вы решились побеспокоить его среди ночи?
– А что в этом особенного? – остановился Батлер. – Я ему плачу немалые деньги и могу его беспокоить, когда посчитаю нужным…
– Простите, пожалуйста, мистер Батлер! – снова заговорил Ален Перкинсон. – Ведь мне сказали, что контракт о найме – просто фикция. Бумажка, не имеющая никакой ценности! Просто при необходимости ее можно будет показать кому следует.
Юноша смотрел на Ретта большими глазами и говорил все уверенней и уверенней.
– О том, что квартира куплена, свидетельствует размер полученного вами аванса, мистер Батлер! А право на владение будет переведено на мое имя позже.
Батлер повернулся к молодому человеку.
– Да вы что? Кто вам такое сказал? Речь идет об обыкновенном найме квартиры на один год без возобновления контракта.
– Не могу поверить, – помотал головой Ален. – Мистер Батлер, вы готовы заявить об этом госпоже Луизе в моем присутствии?
– Естественно, мистер Перкинсон! – весело воскликнул Ретт. – И, к тому же, совершенно исключено, что в моем присутствии графиня Строуберфилд осмелится утверждать противное!
Из открытого окна долетел звон подков.
– А вот и мистер Аури! – удовлетворенно проговорил Ретт.
– Вы уверены, что это он? – спросил юноша. – Когда вы его попросили приехать?
– Я позвонил мистеру Аури перед тем как зайти в вашу, так сказать, квартиру.
– В таком случае, не может быть, чтобы Лино Аури уже собрался и приехал… Прошло совсем немного времени.
Батлеру показалось, что молодой человек проговорил это с некоторой надеждой. Во всяком случае, голос Алена приобрел определенную окраску, в которой очень трудно было ошибиться тому, кого за долгую жизнь не раз о чем то просили.
Батлер тайком улыбнулся. Он начинал одерживать победу над молодым поколением! В самом начале своего неожиданного знакомства с семейством Строуберфилд Ретт было подумал, что безнадежно отстал от жизни и годится в свои годы разве что для тихого старческого брюзжания, на которое никто не обращает внимания.
– Молодой человек, потерпите еще секунду! – сказал Ретт. – Сейчас пролетка остановится, хлопнет дверь, и перед вами предстанет мистер Лино Аури собственной персоной! Вот у него вы все и спросите!
Но торжествующее выражение лица Ретта скоро сменилось на недоумение. Лошадь не остановилась, звон подков затих вдали.
– Что вы теперь скажете, мистер Батлер? – весело спросил молодой человек. – Все таки я оказался прав. Пожилого человека вовсе нелегко вытянуть из постели в такой час…
– Ничего не понимаю, – протянул Батлер и провел рукой по лицу. – Молодой человек, я попрошу вас пройти ко мне в кабинет!
– Зачем?
– Там мы сможем дождаться адвоката.
– Хорошо! – согласился Ален. – Вы все равно меня разбудили. Теперь я долго не смогу заснуть…
– Так пройдемте!
– Минуту, я только возьму мое одеяло… Знаете ли, как то зябко…
На лестнице их встретила встревоженная Саманта.
– Мистер Батлер! – возволнованно произнесла женщина. – Вас так долго не было! Разве можно старую служанку заставлять волноваться?
– Прошу прощения, уважаемая Саманта! – церемонно ответил Ретт. – Однако, чего же можно было бояться? Разве что этого?
Он покрутил револьвером перед носом изумленной Саманты.
Та отступила на шаг и удержалась на ногах, только схватившись за перила.
– Мистер Батлер! – укоризненно покачала головой негритянка. – Опять вы за свое! Никак не привыкнете, что вы уже не молоды?
– Оставь это, Саманта! – прервал служанку Ретт. В другое время он с удовольствием пошутил бы на эту тему с женщиной, которая искренне считала, что имеет право заботиться о своем старом хозяине и зачастую проявляла эту трогательную заботу совершенно не к месту.
Батлер покосился на шедшего сзади Перкинсона и, заметив у юноши на губах ехидную улыбку, резко произнес:
– Улыбаться будете, молодой человек, в том случае, если вам удастся выйти сухим из воды! Я вижу по вашему уверенному виду, что ранее это у вас не один раз получалось, только вот не знаю, как произойдет на этот раз…
– Полно, уважаемый мистер Батлер, – остановил его Ален. – Давайте пройдем из темного коридора в светлый и уютный кабинет и там продолжим наш разговор!
– Он стал не таким уж и уютным, – проворчал Ретт Батлер, – и все по вашей вине!
Они зашли в кабинет. Батлер кивнул Саманте, чтобы та оставила их с Перкинсоном наедине.
– Позвоните еще раз адвокату, – посоветовал Ален Ретту, когда за служанкой закрылась дверь. – Держу пари, что он еще и не выезжал.
Ретт вздохнул, но решил промолчать. Он снял трубку с рычага, задумчиво покрутил ручку и произнес:
– Пожалуйста, квартиру адвоката Аури… Спасибо.
И через секунду:
– Пожалуйста, мистера Аури! Что? Еще не приезжал? Кто говорит? Джина, дорогая, это Ретт Батлер…
Ретт говорил и говорил в трубку, а молодой человек прохаживался по кабинету и рассматривал картины. Наконец, Батлер положил трубку и сказал:
– Адвоката Аури нет дома, но его жена обещала передать, чтобы он позвонил сразу, как вернется, в любое время.
– Вот видите, я был прав! – воскликнул Ален.
С этими словами Ален Перкинсон подошел к телефону, убедился, что линия свободна, и проговорил довольно капризным голосом:
– Мисс, будьте так любезны, виллу графини Строуберфилд… Да, побыстрее!
В дверь вошла Саманта.
– Почему вы не спите? Вам что нибудь нужно?
Молодой человек обернулся к служанке:
– Могу я попросить вас стаканчик виски? Будьте так добры! Только чистого, пожалуйста.
Саманта вопросительно посмотрела на Батлера.
– Я не пью и спиртного дома не держу, – с достоинством ответил Ретт.
– Даже не пьете? – удивился Ален, но тут он услышал в трубке голос и воскликнул:
– Алло! Роберт? Пригласи твою момочку! Как, какую? Естественно, будущую. Кто говорит? Как – кто говорит? Твой будущий папа!
Ален Перкинсон весело подмигнул Ретту, как будто старому другу.
«Какая несуразная шутка», – подумал Батлер.
Перкинсон внимательно посмотрел на Батлера и добавил не без иронии:
– Так что, у вас действительно нет виски, или вы просто не желаете угостить меня? Уж признайтесь, обещаю, что не обижусь.
Ретт холодно ответил:
– Виски нет. Но есть вино.
– Человеку непьющему не пристало держать в доме даже вино, – заметил Ален.
Саманта нерешительно топталась на пороге. Ален это заметил и торопливо, поскольку ему уже ответили по телефону, добавил:
– Если у вас есть красное, можно сварить глинтвейн: только надо добавить немного сахару и лимонной цедры… А, это ты, старая потаскуха?
От резкого, грубого тона молодого человека Ретт и Саманта даже вздрогнули. В следующую секунду до Батлера дошло, что Перкинсон говорит это в трубку.
Ретт присел в кресло и даже с каким то интересом уставился на Алена.
– Объясни ка мне, что это за свинство ты устроила! – продолжал молодой человек. – Что? Только не вздумай врать, а то я еще и не так взбешусь!
Возникла короткая пауза, после чего Перкинсон изумленно воскликнул:
– Как какое свинство? Да с этой идиотской квартирой, радость моя…
Батлер поднялся с кресла, желая покинуть кабинет, но Ален крикнул в трубку:
– Подожди ка!
После этого молодой человек прервал разговор и, положив трубку на стол, догнал Ретта:
– Минутку, мистер Батлер! – сказал он, схватив Ретта за руку. – Вы мне понадобитесь.
Юноша быстро вернулся к телефонному аппарату.
– Алло! Ты еще слушаешь? Чего, не хочешь ничего объяснять?.. Отлично, тогда я объясню тебе сам… Или нет, пусть за меня объяснят другие…
Перкинсон сунул трубку Батлеру, который неохотно взял ее и, поднеся к уху, услышал:
– Ах ты, дерьмо такое!
Ледяным тоном Ретт произнес:
– Алло, говорит Ретт Батлер. Минуточку… Да дайте же мне сказать… Алло… Прошу вас, дорогая Луиза!
– Мистер Батлер, что такое мне сказал Ален! Подтвердите ему, что я сняла у вас эту квартиру для него! Ох, он просто несносен, звонит посреди ночи и еще говорит такие слова…
Ретт нетерпеливо повысил голос:
– Я никогда не подтверждаю того, что не соответствует действительности, вам ясно, миссис Строуберфилд? На меня можете не рассчитывать.
– Как? – чуть не заплакала на другом конце провода Луиза. – Но мы же с вами обо всем договаривались… Моя дочь мне говорила…
– Я же сказал, на меня не рассчитывайте, – холодно повторил Ретт. – Что касается всего остального, будете разговаривать с моим адвокатом.
Батлер отдал трубку Перкинсону, который едва успел услышать последние фразы Луизы, с мольбой обращенные к Ретту:
– Ради всего святого, мистер Батлер! Ну, сделайте такую милость, прошу вас! Если хотите, я сейчас же приеду к вам и все объясню…
– Хотел бы я послушать, как ты ему все это объяснишь, – иронично проговорил в трубку Ален, глядя на рассерженного Ретта.
– Я сейчас приеду! – повторила Луиза.
– Не приезжай, так будет лучше, – сказал молодой человек. – Очевидно, ты рассчитываешь, что я вытерплю тебя еще год. Просчиталась, милочка. Я не стану терпеть и дня. Между нами все кончено, графиня вонючая!
– Ален! Ален! – доносилось из трубки. – Как ты со мной разговариваешь?
– Никак я с тобой не разговариваю! Ты как была, так и остаешься большой идиоткой, вот что я давно хотел тебе сказать!
Перкинсон положил трубку. В этот момент в комнату вошла Саманта с подносом, на котором стоял большой бокал глинтвейна. Услышав последние слова молодого человека, она растерянно остановилась, но тот сделал ей знак подойти.
– Это вас устроит? – неуверенно спросила служанка.
Ален уселся, отпил глоток.
– Какая гадость. Спасибо.
– Первый раз в жизни я сварила эту адскую смесь, – пожаловалась служанка Батлеру, – неудивительно, если у меня ничего не получилось…
– Не расстраивайся, Саманта, – сказал Батлер и благодарно кивнул служанке. – Можешь отправляться спать. Спокойной ночи!
Ален был очень расстроен. Он пил глинтвейн, не глядя на Ретта, и тяжело дышал.
Саманта очень неохотно вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
Ален криво усмехнулся:
– Так, еще одно дело сделано…
– Я не люблю вмешиваться в дела, которые меня не касаются, – осторожно сказал Батлер. – К тому же я совсем не понял…
Перкинсон поднял глаза на Ретта:
– Вы прекрасно все поняли.
Теперь глаза опустил Батлер. Ален допил вино и поставил стакан на поднос.
– Ясно одно! – вдруг произнес юноша. – Чем люди богаче, тем они гнуснее. Какая пошлость! Врожденная пошлость! Вы понимаете, что я хочу сказать?
Батлер не без иронии поглядел на молодого Перкинсона. В его ушах еще звучали слова, произнесенные Аленом по телефону. Как мог у него язык повернуться сказать такое просто женщине, не говоря уже о графине!
Перкинсон не замечал чувств хозяина дома. Молодой человек нервно расхаживал по кабинету. Дойдя до двери гостиной, Ален увидел там сдвинутую мебель.
– Черт побери! Что здесь случилось? – удивленно воскликнул он.
Батлер очнулся от мыслей и осознал, что разговор, наконец, коснулся нужной темы. Это несказанно обрадовало Ретта. Он подошел к Алену и с желчью в голосе произнес:
– Это еще ничего. Вы бы посмотрели, что делается в кухне, в гардеробной.
– Да? Что же?
– Идите сюда… – кивнул Ретт. – Хочу, чтобы вы сами убедились.
Батлер подошел к стене, с которой были сняты картины, показал Перкинсону пятна сырости на обоях, потом направился к двери в коридор.
– Пусть вам за все заплатят. Тут пахнет не одной тысячей долларов, можете мне поверить, – проговорил юноша, как бы сочувствуя Батлеру.
– Идите сюда, идите… Я вам еще не все продемонстрировал!
– Нет, – отмахнулся Ален. – Меня это уже больше не касается.
Ален подошел к книжному шкафу, взял наугад какую то книгу и уже другим тоном заметил:
– Очень старая книга. И какая тяжелая! Сколько ей?
Батлер недоуменно посмотрел на молодого человека.
– А а, эта… – До него дошло, о чем спрашивал его Ален. – Эта книга привезена из Европы…
– Какого года издание?
– Этой книге не то двести лет, не то все четыреста… Посмотрите на обложку, это готическая вязь. Древне германский язык..
– Неплохо! – оценил Перкинсон. – Я бы не отказался такую приобрести. Так, знаете, для солидности…
– Вряд ли вы найдете их в продаже. Мне дал ее мой друг, он – ужасный библиофил…
Перкинсон вдруг хлопнул себя рукой по лбу.
– Да а, я же хотел позвонить… Простите. Ко мне туда, наверх, должен был прийти один приятель… и…
– Сейчас? – Батлер посмотрел на часы. Было уже далеко за полночь.
– Вы знаете, именно сейчас! – кивнул Ален. – Так я воспользуюсь услугами вашего аппарата, вы не станете возражать?
– Звоните! – махнул рукой Батлер. – Только, по моему на телефонной станции уже все спят…
– Мистер Батлер, вы же только что сами звонили, помните? Не волнуйтесь, мне приходится частенько вести ночной образ жизни. Я распорядок работы телефонисток изучил досконально…
С этими словами Ален прошел в кабинет и принялся крутить ручку телефона, прижав трубку к уху плечом. Батлер отошел от двери, присел на кончик кресла и переплел пальцы у себя на колене.
– Черт, вы правы, мистер Батлер! – заметил молодой человек. – Эти девицы заснули… Ничего, придется их разбудить…
Он снова и снова крутил ручку, пока на его требовательные звонки кто то не отозвался.
– Алло! – обрадованно закричал Ален и победно посмотрел на Батлера, – дайте квартиру мистера Джона Смолла. Да, именно сейчас, среди ночи! Да!!! Алло? Джонни, это ты? Как там, Френк не заглядывал? Нет? А есть Люси? Позови ка ее сюда!
Ален отставил трубку от уха. Батлеру было слышно, как на другом конце провода играет музыка.
– Привет, – произнес Ален. – Кто у тебя там? Монди заглядывал? Да? Скажи, чтобы ко мне не приходил. В случае чего я сам зайду.
Батлер поднялся, походил вокруг, потом опустился в кресло рядом с окном и стал ждать, когда Ален либо вернется, либо простится и уйдет. Но Перкинсон все еще стоял у телефона. Он снова крутил ручку вызова телефонистки. Батлер увидел, что юноша задержал взгляд на картине, висящей рядом на стене.
У молодого человека вздрогнули плечи. Потом Ален посмотрел на Ретта и встретился с ним взглядом.
– Сейчас уйду, – кивнул Ален Батлеру.
– Я надеюсь… – чуть слышно процедил Ретт.
– Мадемуазель, я вас попрошу еще об одной услуге! – уже говорил Перкинсон…
Батлер отвлекся. Он с тоской вспомнил давнюю крестьянскую пословицу о том, что нельзя свинью пускать за стол, иначе она заберется туда с ногами.
– Алло? Моника? – сказал Перкинсон в трубку. – Привет, это Ален! А кто же еще? Ты не раздумала ехать завтра в Сент Моррис? А когда решишь? Я перезвоню! Если поедешь ты, я тоже поеду. Ну ладно, – вздохнул Ален. – Да, один, один, дурочка! Что, не хочешь? Я думаю, зря! В общем, надеюсь, что мы еще увидимся!
Юноша немного помолчал.
– Это все безумно интересно, но нам надо заканчивать разговор, моя милая… Да да, заканчивать… Если хочешь, мы сможем его продолжить в Сент Моррис! Нет. Ну ладно, ты сама себе враг… Ну пока…
Ален отнял трубку от уха с явным намерением положить ее, однако, его рука застыла на полпути.
– Эй, ты еще слушаешь? – снова закричал в трубку Перкинсон. – Ну что, может быть, решила? Долго думаешь! Как, недолго? Прошло уже, – он посмотрел на настенные часы, – целых четыре минуты! Что? Хочешь мне перезвонить? Нет! Сюда звонить нельзя.
Ален снова посмотрел на картину.
– Артур Маккоен! – вдруг сказал он. – Нет, это я не тебе!
Последние слова юноша произнес в телефонную трубку.
– Ладно, милая, теперь действительно пора прощаться… Все, целую…
Он положил руку на рычаг.
– Уф ф! Просто каторга какая то… – Ален вытер пот со лба. – А ведь это Артур Маккоен! – Он показал на картину телефонной трубкой. Батлер поднял глаза на картину.
– Артур Маккоен? Не знаю…
Он пожевал губами.
– Во всяком случае, молодой человек, это английский живописец восемнадцатого века…
Ален крутнул ручку телефонного аппарата и после этого поднял руки в протестующем жесте.
– Сейчас, мистер Батлер, я вам все объясню. В доме у одних моих друзей есть картина художника Артура Маккоена: чей то портрет на фоне пейзажа. Я хорошо к ней присмотрелся.
– Вот как? – поднял брови Ретт.
– Да, представьте себе! Там сбоку, – не в центре, как здесь, – тоже нарисована эта вот самая беседка…
Батлер перевел взгляд на картину и внимательно всмотрелся в нее.
– Странно, – протянул он, увидев беседку. – Картина написана, безусловно, в первой половине века…
Глаза юноши блеснули.
– Знаете что? Я сделаю для вас копию…
– Вы что, рисуете? – спросил Батлер.
От такого эксцентричного молодого человека он был готов ожидать чего угодно.
– Нет, что вы, – засмеялся Ален. – Но я могу нанять человека, который скопирует для вас эту картину и недорого возьмет…
– Премного благодарю, – с улыбкой промолвил Батлер. – Это так мило с вашей стороны.
– Вы не рисуете, – сказал Ретт, закуривая сигару, – но вы, пожалуй, увлекаетесь живописью?
Он задал этот вопрос с легким волнением. Ретту было интересно узнать, есть ли в городе еще люди, которые так же, как и он сам, вдруг почувствовали тягу к изобразительному искусству. А если люди имели ее всегда, так это было еще таинственнее, еще привлекательнее.
Но молодой человек, не оправдав надежд Батлера, помотал отрицательно головой.
– Я просто часто видел эту картину, – ответил он, – потому что она как и ваша, висит недалеко от телефонного аппарата…
Юноша встал и вздохнув, огляделся вокруг.
– Какой то странный у вас дом, мистер Батлер! – сказал он. – Вы знаете, я не буду скрывать… Он мне не нравится, но чем то все же притягивает. Я вижу, что ваш адвокат уже не осчастливит нас своим приездом…
Батлер открыл рот, чтобы возразить, но внезапно передумал. Он почувствовал, что вся злость на этого юношу у него прошла.
Теперь Ретт чувствовал только сильную усталость, накопившуюся за целый день.
– Не провожайте меня, – сказал Ален Перкинсон. – Я сам найду дорогу, не стоит беспокоиться… Жаль, что так неудачно закончилась история моего вселения в ваш дом.
Батлер иронично улыбнулся, то ли с сожалением, то ли с торжеством. Он и сам еще не понял, какое из двух чувств в нем сейчас одерживает верх.
– А я бы с удовольствием забегал бы к вам поболтать, мистер Батлер, – закончил молодой человек.
– Что ж, спокойной ночи, – привстал с кресла Ретт.
– Спокойной ночи, мистер Батлер!
Ален вышел в коридор. Ретт все же встал с кресла, чтобы размять затекшие ноги.
Вдруг спереди послышались шаги, и в кабинет снова влетел Ален.
– Мистер Батлер! – сказал он. – Я вас попрошу! Я не хочу подниматься наверх, я оставлю у вас эту штуку!
Молодой человек показал на одеяло, которое держал в руке.
– Хорошо, хорошо! – ответил Ретт. – Меня это нисколько не затруднит.
Перкинсон бросил одеяло в кресло.
– Вот и спасибо! – сказал он. – За этим одеялом придут ваши квартиросъемщики!
Юноша произнес слово «квартиросъемщики» с оттенком крайнего презрения.
– А если хотите, чтобы вас Луиза не беспокоила, просто отключите телефон. Да да! – воскликнул Ален, заметив, что Ретт посмотрел на него с недоумением. – Мы с друзьями так и делали. Знаете ли, очень действенный метод! Нужно только отсоединить провод…
– Он не поломается? – спросил Батлер.
– Ни в коем случае! – уверил его Ален. – Действуйте смело!
– Но зачем? – спросил Ретт. – Сейчас ночь, все спят. Кто может позвонить?
– Миссис Строуберфилд пока молчит, – со знанием дела произнес юноша, – потому что ей необходимо удостоверится, что я ушел от вас. Но она позвонит обязательно.
– Вы так уверены? – улыбнулся Ретт.
– Именно! Уверен – не то слово. Я прекрасно знаю Луизу. Со своим адвокатом вы сможете прекрасно поговорить завтра утром, правда?
Батлер машинально кивнул.
– Так я отключаю? – молодой человек взялся рукой за провод.
– Постойте, – вскочил Батлер. – Что вы намерены делать?
– Как что? – спокойно возразил юноша. – Просто осторожно потяну за этот провод. И ваш аппарат перестанет работать…
– Отлично! Он перестанет работать навсегда!
– Отнюдь, мистер Батлер! Завтра вы вставите провод на место, и все будет, как и раньше!
Не дожидаясь новых возражений, Ален с силой потянул за провод. Батлер не успел даже глазом моргнуть, как провод был оборван.
– Да не волнуйтесь же! – снова уверил его молодой человек. – Если будут какие то затруднения, пошлите за мной… Я эту технику уже освоил! Ну, не буду прощаться, ибо я уже это делал!
С этими словами Перкинсон вышел из кабинета. Батлер не двигался с места, пока не услышал, как дважды хлопнула входная дверь.
Ален Перкинсон ушел, и снова Ретт Батлер остался один. Вот она, такая желанная свобода одиночества! Почему же Ретт не чувствовал мгновенного облегчения, как это представлял себе, когда шел ругаться из за агрессии по поводу верхней комнаты?
На кресле лежало теплое меховое одеяло. Ретт взял его и попытался аккуратно сложить. Мех был так красив и мягок, что ему невольно захотелось его погладить.
Батлер посмотрел в окно и замер, так и не сложив одеяла. Над городом занималась заря. Какой красивый вид был из окна!
Ретт вздохнул и присел в кресло. Ноги он укрыл меховым одеялом.

0

12

ГЛАВА 4

Батлер был готов зажать руками уши, пренебрегая всеми правилами приличия. Сколько же можно было слушать визгливые реплики рассерженной Луизы Строуберфилд!
Однако престарелый хозяин дома, как истинный джентльмен, держался из последних сил, и даже выдавливал из себя вымученную улыбку.
– Да, да, миссис Строуберфилд… Действительно, миссис Строуберфилд…
– Я не переживу всего этого! – заломила в отчаянии руки графиня.
– Вы совершенно правы, миссис Строуберфилд, – тут же нашелся Ретт и с удовлетворением подумал, что сейчас за все отыграется. – Вы не переживете всего этого, если не сделаете все то, о чем я вам говорю!
Первый раунд он уже выиграл, так как графиня взбешенно взглянула на него.
– Да не хочу я разговаривать с вашим поверенным! – воскликнула Луиза. – Это меня совершенно не интересует, можете меня понять?
Разговор происходил в квартире верхнего этажа. Вокруг безостановочно сновали каменщики и водопроводчики, подымая пыль. Ремонт шел полным ходом.
– Не волнуйтесь, мистер Батлер! Все будет сделано по высшему классу! – с наигранной уверенностью произнесла женщина. – У ф ф!
Она устало присела на кучу битого кирпича.
– Как вы не можете понять, – сказала Луиза. – Да, вы правы! Видите, я это признала!
Батлер внимательно смотрел на нее. На лице графини не было и тени раскаяния, просто какая то усталость и безразличие. Складывалось впечатление, что признание собственной неправоты для этой женщины действительно ничего не значит, что причина ее несчастий заключается в чем то другом, что гораздо серьезнее…
Луиза вздохнула.
– Вы правы, мистер Батлер, а я не права! Ну и что с того? Вопрос исчерпан этой простой констатацией факта!
Солнце, заливавшее ярким светом всю мансарду, заставляло женщину щуриться.
– Но не думаете ли вы, мистер Батлер, что я готова была примчаться сюда среди ночи только из за того, что рабочие разрушили не ту стенку? Батлер пожал плечами.
– Да да, я готова была приехать среди ночи, и меня остановило только то, что у вас почему то не отвечал телефонный аппарат!
Ретт при этих словах усмехнулся в усы. Совет Перкинсона оказался правильным.
– Стенку? – воскликнул Батлер с возмущением, – вы называете это стенкой?
Луиза издала звук, похожий на тихий стон.
– Дайте мне сказать, мистер Батлер! – сказала она. – Вы вели себя безобразно! Почему вы вторглись к Алену Перкинсону! И как вы разговаривали с ним?
– Считаю, что нормально, – спокойно возразил Ретт Батлер.
– Это вы называете нормальным? – Луиза фыркнула. – У Алена выдержанный характер! И если он так кричал на меня, значит его кто то вывел из себя! И потом…
Женщина быстро перевела дух и продолжала уже более спокойно:
– Если я из каких то своих личных соображений сочла целесообразным не разглашать подробностей нашего с вами контракта, то и вы этого не должны были делать! Разве не так, мистер Батлер? А коль вы это сделали, то я имею полное право думать, что у вас была какая то корыстная цель.
Ретт помотал головой, но Луиза, казалось, этого не замечала.
– У вас могла быть цель… Ну хотя бы защитить мистера Дюпона в ущерб моим интересам!
Из горла Батлера вырвался изумленный крик.
– Как? – вскричал Ретт. – Какой еще мистер Дюпон? Я не знаю никакого мистера Дюпона! К тому же мне нет дела до чьих бы там ни было интересов! Если хотите знать, я достаточно прочно стою на ногах для того, чтобы ни от кого не зависеть!
– Так! – сказала Луиза Строуберфилд. – Вы не знаете, кто такой Дюпон! Тогда я вам скажу, кто это! Это мой кредитор! И я ему задолжала огромную сумму денег!
– Меня ваши проблемы не волнуют, уважаемая миссис Строуберфилд, – ответил Батлер. – Извините, пожалуйста, за прямоту.
– Ничего, махнула рукой Луиза. – А что вы скажете насчет Перкинсона?
– Насчет Алена Перкинсона? – удивился Ретт. – А кстати, кто он вам?
Женщина насмешливо посмотрела на Ретта Батлера.
– Вы еще не догадались? Нет? Странно! – она покачала головой. – А вам это и в самом деле интересно знать?
Ретт неопределенно кивнул головой.
– Хорошо! – неожиданно зло сказала Луиза. – Я скажу, кто он мне, если вас это так интересует! Так вот, он находится у меня на содержании!
Луиза остановилась, чтобы полюбоваться произведенным эффектом. Ее слова попали в цель, Батлер от неожиданности даже открыл рот.
– Он мой любовник! – продолжала женщина, в упор разглядывая глаза Ретта Батлера под густыми седоватыми бровями.
– Хотите знать также, во сколько он мне обходится в месяц?
Все это графиня выпалила вызывающим тоном, но потом, через секунду, закусила губу и разразилась слезами, бормоча про себя:
– Боже мой, Боже мой… Какой ужас! Как низко я пала!
Ретт Батлер не знал, как себя вести. Он был буквально поражен, а главное, смущен.
Наконец, Ретт решил подойти к плачущей женщине, однако в это мгновение в дверном проеме появились Джессика и Роберт.
Джессика сразу бросилась к плачущей матери:
– Мама! Что случилось, что произошло? Скажи, он тебя обидел?
Девушка гневно посмотрела в сторону Батлера. Тот с досадой отвернулся.
Графиня Строуберфилд запрокинула голову вверх, чтобы скрыть слезы. Она не отвечала на вопросы дочери и только продолжала судорожно всхлипывать.
Но тут Луиза заметила, что Джессика пришла не одна, а со своим женихом. Графиня сразу набросилась на него:
– Так вот он, миленький мой! Тут я из за него с ума схожу, выслушала кучу неприятностей! А он все где то шляется!
– Прошу вас, Луиза! – сказал молодой человек – Успокойтесь… Что вы хотите?
– Сейчас же вели рабочим сделать все, как и было! – железным тоном произнесла миссис Строуберфилд. – Не то будет много неприятностей.
– Послушайте, я ведь сделал только то, что вы сами велели, – растерянно проговорил молодой человек.
Луиза сверкнула в его сторону глазами.
– Ладно, пусть все восстановят, и дело с концом! – быстро сказала она. – И вообще, хватит об этом!
Графиня поднялась с кирпичей и отряхнула подол длинного платья.
– Мама, ну разве можно было позволять себе садиться? – затараторила Джессика. – Во первых, я подумала, что тебе плохо, раз ты сидишь на куче строительного мусора, во вторых – посмотри, как ты измазалась!
Девушка принялась хлопотать вокруг матери, вооружившись носовым платком, которым она пыталась стереть пыль с платья графини.
– Спасибо, доченька! – сказала Луиза. Она взяла Джессику под руку.
– Ну хорошо, хорошо, – сказал Роберт, подойдя к Батлеру. – Только поверьте…
– Где Ален? – в это время спросила Луиза у своей дочери.
Девушка пожала плечами.
– Я его не видела. Вчера вечером мы заходили в один трактир, было уже поздно. Один из друзей Алена, его зовут, по моему, Монди, сказал, что Перкинсон собирается куда то уехать…
При этих словах Джессика легонько провела рукой по щеке матери, стирая следы слез.
Тут до разговаривающих женщин донесся голос взбешенного Ретта Батлера:
– …Никаких оправданий у вас быть не может! Мы же ясно договорились! Это безумие. И кому только могло прийти в голову разрушать капитальную стену? Вы хоть знаете разницу между капитальной стеной и перегородкой? В моем доме это очень легко: капитальные стены из кирпича, перегородки – из дерева!
Хозяин дома отчаянно жестикулировал перед носом отступающего назад Роберта Хайнхилла, срывая на нем все накопившееся зло.
– Но зачем ты приехала? – тихо спросила Джессика у матери.
– Как, ты не знаешь? – удивилась Луиза. – Этот полоумный, – она кивнула на Батлера, – сказал Алену, что квартиру я не купила.
– Ну и ну! – протянула Джессика.
– Да! – горько усмехнулась графиня. – Теперь мне придется ее купить!
Джессика нахмурила бровки. Она мгновенно оценила ситуацию и посмотрела на Батлера, который как раз направлялся вместе с Робертом к женщинам.
– Мистер Батлер ни за что ведь не продаст нам эту квартиру! – нарочито громко произнесла девушка, обращаясь к матери, но одновременно косясь на Ретта. – Правда, мистер Батлер? Вы не расстанетесь с этой квартирой ни на каких условиях?
Ретт Батлер остановился и сунул большие пальцы под жилетку.
– Теперь я даже не сдам ее ни на каких условиях! – спокойно произнес он.
– Что такое? – встревоженно воскликнула Луиза Строуберфилд, переводя взгляд с дочери на Ретта и обратно. – Вы сговорились?
– Ну зачем ты так, мама? – укоризненно покачала головой Джессика.
– Помалкивай, неудачливая лгунья! – остановила ее мать. – Я хочу слышать, что скажет мистер Батлер, он порядочный человек!
Ретт обескураженно посмотрел на Луизу.
– Миссис Строуберфилд, – стараясь говорить спокойно, начал Батлер, – вы прекрасно знаете, что вопрос о продаже квартиры даже не подлежит обсуждению!
Глаза Луизы медленно наполнились слезами. Она подошла совсем вплотную к Батлеру и, обращаясь к нему одному, произнесла:
– Вас, очевидно, настроили против… Скажите правду, мистер Батлер!
Она обернулась к дочери.
– Какая подлость, Джессика, с твоей стороны! Ты что же, думаешь, я оставлю без денег тебя и твоих многочисленных друзей?
– Но, мама! – начала девушка.
– Не перебивай! – сердито остановила ее Луиза. – Уж, кажется, на тебя я всегда тратилась без счета! Но тебе этого мало, доченька, и ты делаешь все, чтобы отдалить от меня единственного в мире человека, который приносит мне хоть немного радости!
Джессика не выдержала.
– Что ты такое говоришь? – возмущенно воскликнула она. – Не я ли тебе, мама, всегда говорила, что ты на Алена тратишь мало денег? Не я ли тебя умоляла договориться с хозяином этого дома… мистером Батлером, – уточнила девушка, встретившись с Реттом глазами, – чтобы ты сняла для Перкинсона квартиру?
Она явно искала у Ретта поддержки!
– Скажите ей сами, мистер Батлер! – умоляюще сказала девушка.
Она взяла Ретта за руку, как бы приглашая вмешаться. Однако, Батлер осторожно высвободил руку и отрицательно закрутил головой:
– Извините… Совершенно не хочу лезть в ваши семейные дела…
– Вы только подтвердите, как старалась я для моей мамы! – повторила просьбу девушка.
Прямо перед Батлером были ее прекрасные большие глаза. Эх, сбросить бы мне пару десятков лет, с грустью подумал Ретт Батлер.
– Увы, ваша дочь права! – сказал Ретт Луизе, пытаясь унять накал страстей. – Я позволил этой девушке уговорить себя…
Графиня уставилась на дочь с выражением раскаяния на лице.
– Правда, я сильно сожалею об этом теперь… – продолжал Ретт. – И все таки, – он принял свой прежний уверенный и холодно рассудочный вид. – Уважаемая миссис Строуберфилд, если вас не затруднит, загляните ко мне вниз, там будет ждать мой поверенный…
– Какой ужас! – иронически воскликнула Луиза. – Это меня страшно испугало!
Что за чудо? Она уже смотрела на Батлера просветленными и даже веселыми глазами! Настроение этой женщины менялось на противоположное почти мгновенно. Теперь ей хватило только того, что он, Ретт, доказал искренность действий дочери.
Впрочем, для матери это должно было значить немало…
– Нет, нас теперь заботит только ваша капитальная стена, – продолжала Луиза Строуберфилд. – Не беспокойтесь, мы ее восстановим!
– Я абсолютно спокоен! – решительно возразил Батлер. – Наш контракт расторгнут.
С этими словами он резко повернулся и шагнул к двери.
– Вы здесь больше не нужны, – бросил Ретт рабочим по дороге, видя, что они слоняются без дела. – Можете уходить…
Рабочие были растеряны. Они попытались что то спросить у Роберта и Джессики, но те снова погрузились в обсуждения семейных проблем и не обращали на строителей никакого внимания.
– Может, ты все таки объяснишь… – тихо сказала Джессика матери.
– Нечего объяснять! – прервала та. – Ты мне сама сказала, что Ален уехал. Значит, все кончено! Слышала бы ты, как он разговаривал со мной вчера вечером… Я думала, у меня разрыв сердца будет…
Джессика неожиданно жестко возразила:
– У тебя же сердце как у двадцатилетней девчонки! Только на прошлой неделе ты прошла полное обследование у доктора Уотеррса!
– Да что мне эти обследования! – воскликнула Луиза. – Помнишь беднягу Раймона? Его уверяли, что у него сердце как у двадцатилетнего, но не успели даже договорить, как он упал и умер…
Девушка повернулась к своему жениху и многозначительно посмотрела на него:
– Да будет тебе, все знали, что Раймон – старая развалина! Послушай, мамуля, сейчас тебя ждет Мери, лучше поезжай к ней, прими ванну, поспи. В таком виде тебе показываться дома не следует.
– Никого не хочу видеть! – возразила Луиза, – тем более Мери, которая всегда говорила, что Ален эксплуататор… что он слопал целое состояние у старухи Джексон… Не понимаю, откуда эта Джексон могла взять целое состояние… Пока был жив мой отец, он помогал ей, искупая грехи своей молодости…
– А ты ничего не говори Мери, – сказала Джессика. – Собственно, тебе и сказать ей нечего, ничего ведь и не случилось…
– Но Ален все таки уехал? – спросила Луиза. Джессика вздохнула и посмотрела на мать так, как будто у нее было за плечами по крайней мере вдвое больше лет, чем у матери.
– Если и уехал, то вернется! – произнесла девушка покровительственным тоном. – Не бери в голову, мама. Робби проводи мать к автомобилю…
– А ты? – спросил Роберт.
– Пойду к мистеру Батлеру, попытаюсь склеить разбитую вазу, – тряхнула головой Джессика.

* * *

Не так просто было восстановить то, что потеряно! Джессика открыла рот и запинаясь произнесла:
– Милый, уважаемый мистер Батлер… Вы видите, как все обернулось… Мама сама не своя, у меня нервы тоже на взводе. Посоветуйте, что делать?
Ретт посмотрел на девушку и вдруг буквально взорвался яростью.
– Что, по вашему, я могу вам посоветовать? – воскликнул он. – Истерические выходки вашей матери, как и всех, кто теряет контроль над своими собственными поступками и чувствами, меня не интересуют. Я не желаю высказывать суждений, столь же бессмысленных, сколь бессмысленны трагедии, в которых вы меня вынуждаете участвовать.
– Но, мистер Батлер! – в отчаянии заломила руки Джессика.
– Я вам говорю, меня это не интересует! – прервал ее Ретт. – Но, если ваши адвокаты, как вы утверждаете, уже подписали этот ваш проклятый контракт, то черт с вами, и если вы за свой счет немедленно все приведете в порядок, то ладно, можете пользоваться квартирой!
– Спасибо, мистер Батлер! – взвизгнула от радости девушка и подскочила к Ретту, чтобы его поцеловать.
Батлер, однако, отстранился.
– Если же вам квартира больше не нужна, – продолжал он, – скажите, сколько вы заплатили за картину, и я тотчас вам верну деньги…
– Ну зачем вы так, мистер Батлер, – произнесла с укоризной Джессика.
Ретт сделала рукой знак, чтобы девушка его не прерывала.
– Или забирайте саму картину! – повысил он голос. – Выбирайте любое! Специалисты оценят ущерб, который вам надо будет возместить. Выбирайте. Мне все равно. И оставьте меня в покое.
Ретт кончил говорить и посмотрел на собеседницу. Джессика стояла перед ним и водила по полу носком туфли с видом провинившейся курсистки.
В этот момент дверь в кабинет немного приоткрылась и в щели показался Роберт. Он не осмелился зайти в комнату, опасаясь гнева хозяина дома.
Батлер бросил быстрый взгляд на молодого человека. В руках у того он заметил развернутый план квартиры.
– Знаете что, мистер Батлер? – вдруг сказала Джессика. – Я ошиблась. Мне казалось, что у вас столько такта, столько душевного внимания к людям… И я осмелилась подумать…
– Да, вы ошиблись! – прервал ее Батлер. Девушка посмотрела на него. Ретт непринужденно улыбнулся, глядя ей прямо в глаза.
– Вы ошиблись, – повторил он.
Джессика вздохнула:
– Ну что ж… Я вижу, что все уговоры напрасны… Я, пожалуй, пойду…
Она повернулась к дверям, но тут увидела Роберта, который так и не решился войти в кабинет.
Из горла девушки вылетел сдавленный возглас радости. Она быстро подскочила к юноше, выхватила у него из рук план и вернулась к Ретту.
– Посмотрите, пожалуйста, сюда, мистер Батлер, – сказала девушка, раскладывая план на столе. – Клянусь, что никогда не буду больше говорить с вами о наших семейных неприятностях, мистер Батлер, но сейчас вы меня выслушайте! Я скажу о другом.
Она набрала в грудь воздуха и продолжала:
– Вот план, мистер Батлер. Эта стена, насколько я могу понять, разрушена, – тонкий палец девушки уперся в шершавую поверхность бумаги. – Но объясните хорошенько Роберту, какой ремонт, по вашему, нужно сделать в квартире. С учетом, однако, того, что о переоборудовании ванной комнаты мы договорились. Мне нужно, чтобы она была несколько больше прежней…
Батлер сердито схватил план, Джессике даже показалось, что он собирается его порвать.
Ретт действительно желал выместить накопившуюся злобу на плане злосчастной квартиры. Однако, увидев перед собой удивленные и даже немного испуганные лица Роберта и Джессики, он вдруг почувствовал, что вся его ярость куда то улетучилась.
Батлер положил план на стол и внезапно, обхватив голову руками, принялся громко смеяться. Джессика и Роберт посмотрели на него как на сумасшедшего.
Скрипнула дверь. Это в кабинет заглянула Саманта. Она услышала смех, проходя по коридору и была заинтригована происходящим в кабинете. Батлер перестал смеяться и бросил на служанку гневный взгляд из под низко опущенных бровей. Саманта исчезла.
Ретт совсем успокоился и посмотрел на молодых людей. Они стояли с немым вопросом на лицах, и были обеспокоены больше смехом Батлера, чем его гневом.
– Что с вами, мистер Батлер? – робко спросила девушка. – Почему вы смеялись?
– Да мы с вами как будто на разных языках говорим! – воскликнул Ретт. – Ну, прямо никакой возможности понять друг друга!
Джессика осторожно улыбнулась.
– И это вы находите таким забавным? – спросила она.
– Нет, отнюдь! – возразил Батлер. – Я нахожу это трагическим! Я, наверное, стал старым и больше просто не способен донести свои мысли до собеседника, если вы меня не понимаете…
Роберт между тем деловито склонился над планом.
– Разрушенные стенки здесь помечены красным, – сказал он.
Ретт вздохнул, вытер глаза тыльной стороной ладони, надел очки и тоже принялся разглядывать план.
– Можно, я от вас позвоню? – спросила Джессика. Она не стала дожидаться ответа, присела на ручку кресла точно так же, как накануне Ален, и, прижав трубку к уху плечом, стала, как и он вчера, крутить ручку посылки сигнала на телефонную станцию.
– Он что у вас, испорчен? – спросила девушка, поднеся трубку к уху и не услышав признаков жизни. – Или на телефонной станции все поумирали?
Она быстро оглядела аппарат и убедилась, что шнур выдернут.
– Вы знаете, что у вас кто то выдернул из аппарата шнур?
Батлер, не поднимая головы, задумчиво ответил:
– Да, действительно. А я и забыл. Еще со вчерашнего вечера.
Джессика, набирая номер, заметила:
– Выдергиваете провод, чтобы к вам никто не мог позвонить, а потом еще жалуетесь на свою «неконтактность».
– Вовсе не жалуюсь.
– Если не жалуетесь, исправьте мне телефон, пожалуйста!
– Ox, – застонал Ретт. – Это будет не так легко!
– Почему же? – удивилась Джессика.
– Да потому, что это Ален вчера надоумил меня выдернуть провод, чтобы поспать спокойно ночь…
– Не волнуйтесь! – произнес Роберт. – Дайте какой нибудь инструмент… Ну, отвертку или хотя бы нож… Я все починю.
– Саманта! – крикнул Ретт.
Открылась дверь и служанка заглянула в кабинет.
– Дайте, пожалуйста, нож, – попросил Батлер. Саманта пошла на кухню и принесла столовый нож.
– Этот подойдет? – спросила она.
Батлер вопросительно посмотрел на Роберта.
– Вполне, – подтвердил юноша.
Он взял нож, склонился над аппаратом, и через несколько минут протянул аппарат Джессике.
– Прими, милая, мою работу. Оцени, как я постарался для тебя…
Джессика с улыбкой взяла трубку, сказав:
– А аппарат поставь на стол. Зачем же я буду его держать? О, спасибо, Робби… Он работает!
Девушка попросила телефонистку о связи и в следующую минуту уже говорила:
– Алло? Моника! Как дела? Ты здесь? А мне кто то сказал, что ты уехала в Сент Моррис! Что что? Кто хотел к тебе привязаться? А ты и не знаешь!..
Девушка прикрыла трубку рукой и обратилась к Роберту:
– У Алена там все сорвалось… О Господи! – произнесла Джессика в трубку. – Да мама только рада была бы, если бы ты увезла его на какое то время… Ну это уже совсем другой разговор… Да, я хотела тебе сказать… Но я перезвоню попозже, а то маме нужен телефон… Да, не говори, с появлением этих аппаратов свободного времени у нас стало гораздо меньше… А ты больше не слушай этого идиота Алена… Не хватало еще, чтобы он не был душкой… Ну ладно, пока, моя радость!
Джессика положила трубку и несколько раз повернула ручку, сигнализируя на станцию, что разговор окончен.
– Этот мальчишка никуда не поехал! – объявила радостно Джессика Роберту. – Он предлагал поехать Монике, а она отказалась.
– Это что то новое! – воскликнул Роберт. – Моника отказалась от Алена?
Батлер только крутил головой, ничего не понимая из разговора молодых людей.
– Да! Представьте себе! – ответила жениху Джессика. – Потому что в прошлый раз ей пришлось заплатить по счетам Алена целую кучу денег…
После этих слов она снова сняла трубку и проговорила:
– Алло? Мадемуазель? Вы как раз на линии? Отлично, тогда дайте мне, пожалуйста… Ой, простите, ради Бога… Кого я вижу!!!
Джессика положила трубку на рычаг и обратила свой взгляд, полный самого неподдельного ликования, в сторону входной двери.
А в кабинет в эту минуту вошел никто иной как Ален, собственной персоной. Батлер и Хайнхилл обернулись и увидели, как девушка бросилась обнимать вошедшего, словно не виделась с ним сто лет.
– Из какой постели ты вылез? – воскликнула она. – И где тебя носило вчера вечером?
– Я был вчера здесь! – неловко отстранившись, ответил Ален Перкинсон. Он посмотрел на Ретта. – Мы с мистером Батлером разговаривали о книгах и картинах!
Джессика удивленно глянула на Ретта.
– Вы были здесь? Но почему же вы мне об этом не сказали? – спросила она.
Батлер молча пожал плечами.
– Ты знаешь, мама приехала в город… – сказала Джессика Алену. – Сейчас она у Мери. Вы с ней поссорились, так, что ли?
Ален очень спокойно ответил:
– Я просто сказал ей, что она старая калоша. Но мы не ссорились…
Джессика гневно тряхнула головой.
– Мама думает иначе. Не могу описать, в каком она была состоянии… Ален, не слушая Джессику, подошел к Ретту Батлеру и протянул ему что то, свернутое трубкой, что раньше незаметно держал под полой:
– Я вам вчера обещал нанять того, кто сделает копию? Вот посмотрите!
Он развернул сверток.
Батлер с интересом уставился на копию картины, похожей, в самом деле, на ту, что висела у него.
– Как же вы так быстро это проделали? – удивленно спросил Ретт.
– Ну, это просто… – ответил молодой человек. – Я вам забыл сказать, что копия картины существовала… Я ее забрал, вот и все…
– Сколько я вам должен? – Батлер потянулся за бумажником.
– Да нисколько, – махнул рукой юноша. – Это для меня совершеннейший пустяк…
– Спасибо, – пробормотал Ретт, пряча бумажник.
Юноша подошел к картине.
– Посмотрите, – указал он на нее пальцем, – я был прав.
Строение, которое Ален вчера назвал беседкой, и окружающие его деревья были действительно те же, что и на копии.
– Поразительно, протянул Батлер. – Очень интересно…
Он взял в руки копию, нацепил на нос очки и принялся рассматривать холст, принесенный Аленом, поднеся его ближе к свету.
– Что вы там нашли такого интересного? – спросила заинтригованная Джессика.
– Не знаю, на сколько это сходство заметно на копии, – сказал Ален, – но уверяю вас, мистер Батлер, что, как мне показалось, для этих картин общая не только эта деталь, а и сама техника исполнения…
– Да? – сказал Ретт. – Вы так думаете?
– Деревья здесь, – молодой человек показал на картину на стене, – в отличие от деревьев на картинах художников того времени…
– Очень верно подмечено! – удивленно воскликнул Батлер. – Вы что же, изучали живопись? – спросил он у Перкинсона.
Ален скромно потупил взор.
– Если хотите правду… – он опустил голову и продолжал. – Я начал заниматься ею в университете… Мне очень нравилось…
– Почему же вы ее бросили? – спросил Батлер. Алену не хотелось продолжать развивать эту тему.
Но он испытывал неловкость в присутствии посторонних. И потому он продолжал, говоря торопливо, негромко, как то скованно:
– В университете было жаркое время, и я с головой окунулся в студенческое движение! Пришлось скрываться… А потом, – голос его дрогнул, – мне пришлось прибиться к другим берегам…
– В каком движении вы участвовали? – рассеянно спросил Батлер.
Он весь ушел в сличение картины с копией второго полотна.
– Мы боролись за права негров, – тихо сказал юноша, – Ку клукс клан, знаете ли…
– Да да! – воскликнул Батлер. Он не слушал молодого человека.
– Вы молодчина! – сказал Ретт. – Знаете, почему я не догадался сразу? – спросил он о картинах. Его мысли теперь были заняты только этим. – Потому, что ни у одной из моих картин нет такой исчерпывающей биографии, как у этой. Сейчас я вам это покажу!
Батлер подошел к шкафу. Ален, заинтригованный, двинулся за ним.
– В этом шкафу находится мой архив, – пояснил Ретт, открывая дверцу.
– Как? – удивился юноша. – Вы до такой степени увлечены живописью, что ведете архив?
– Совершенно верно, молодой человек! – проговорил Батлер весело. – Понимаете, невозможно коллекционировать картины, не ведя записей о них. Ведь это будет как бы только полдела…
– Понимаю вас, – задумчиво протянул Ален. Батлер выдвинул один из ящиков. Они с Перкинсоном склонились над картинными карточками и стали что то искать среди них, оживленно беседуя. Джессика тронула Роберта за рукав.
– Прикрой меня! – попросила она.
– Что? – спросил молодой человек. – Ты решила раздеться?
– Дурак! – ответила девушка. – Я позвоню по телефону…
Она вызвала дом подруги матери и попросила позвать ее саму.
– Алло, мама? – тихо произнесла Джессика в трубку. – Ален здесь. Я была права. В общем… Он говорит, что вы не поссорились…
Девушка стрельнула глазами в сторону Перкинсона и прикрыла трубку рукой.
– Да он и не вспоминает об этом… – сказала она чуть слышно.
Реакция Луизы была, по видимому столь же яростна, сколь и неожиданна. Джессика, сморщившись, отвела трубку подальше от уха и взяла ее так, чтобы Роберт тоже мог услышать, что говорит мать.
Из наушника несся поток бранных слов. Роберт понимающе кивнул невесте.
Джессика сделала гримаску и снова поднесла трубку к уху. Она немного послушала нескончаемый монолог матери, после чего произнесла твердо, очевидно, стремясь закончить разговор:
– Ой, мама, хватит, надоело!
Девушка, услышав реакцию матери, слабо застонала и опустила трубку на рычаг. Она встала, подошла к Алену, который весь ушел в созерцание каких то листков из картотеки вместе с Реттом Батлером, и произнесла:
– Я сказала маме, что ты на нее не сердишься, так теперь рассердилась она. Сделай одолжение, позвони ей сам. Она находится у Мери. Или сходи к ней.
Ален раздосадованно уставился на девушку.
– И не подумаю, – отрезал он. – У твоей матери со мной все кончено!
Он снова повернулся к бумагам и весь сосредоточился над ними.
– Слушай, Ален! – Джессика повысила голос. – Минуту назад ты говорил, что вы с моей мамой даже не ссорились! Ты что, соврал?
– Нет! – ответил Ален. – Но все равно, я от нее ухожу!
– Иными словами, – спокойно произнесла Джессика, – ты намерен ее шантажировать…
Ален уставился на Джессику, как будто хотел проглотить ее вместе с потрохами, тем не менее, он ответил все так же спокойно:
– Я подавляю в себе это желание, если честно. Тем более, что мне от нее больше ничего не нужно.
– Ну до чего ты противный! – воскликнула Джессика.
Она взяла его за руку и посмотрела ласково в глаза:
– Ну, будь паинькой, – нежно произнесла она. – Сделай это для меня… Я не могу видеть мать в таком состоянии. Скажите это ему, в конце концов, мистер Батлер! – сказала Джессика, увидев, что Ретт отвлекся от бумаг и смотрит на них.
Ретт Батлер молча взял бумаги из рук Алена. Джессика повернулась к Перкинсону:
– Видишь, мистер Батлер ничего не хочет говорить. Все эти разговоры о наших неприятностях действуют ему на нервы. Пошли наверх, к нам.
– Нет! – возразил Ален и энергично покрутил головой. – Мне нужен воздух. Свежий воздух. Чистый воздух!
Тут подал голос Роберт.
– Если ты рассчитывал примазаться к Монике, то ты просчитался… она все рассказала Джессике…
– Не суйся не в свои дела! – перебила его Джессика.
Она посмотрела на Алена.
– Куда же ты собираешься?
Ален пожал плечами:
– Я хотел поехать в Сент Моррис, но теперь появилась мысль посетить Дженстоун! Мне там будет спокойно. Я хочу посмотреть яхту Джонни! Давно ему обещал.
Джессика весело рассмеялась.
– А ты знаешь, это неплохая идея! Возьмешь меня с собой? Может, даже покатаемся на ней! Ты посмотри, какой денек сегодня! И почему мы еще не в пути?
Она посмотрела на Батлера.
– Наш друг заказал себе потрясающую яхту! – пояснила девушка. – Ее должны были сделать в июне, а сделали только сейчас. Ты гений! – крикнула она Алену. – Пошли скорее!
Девушка обернулась к Роберту:
– Ты остаешься здесь?
Батлер видел, что Джессика была и в самом деле рада возможности проветриться, но решение это, очевидно, она приняла главным образом из за того, что решила не упускать Алена из под контроля. Девушка выразительно посмотрела на жениха, как бы давая ему это понять.
– Но что же мне здесь делать? – недоуменно протянул Роберт.
– Как что? – воскликнула Джессика. – Займешься квартирой. И потом, если мама…
– Ну знаешь! – перебил ее Роберт, – можешь предупредить свою маму по телефону. Что касается мастера, то с ним лучше поговорить мистеру Батлеру. Тогда мы будем застрахованы от ошибок…
Ален посмотрел на Джессику.
– Если хочешь ехать, то пожалуйста… Но только сейчас…
Он глянул на Батлера и сказал:
– Если вам нравится копия картины, можете оставить ее себе, только без денег, в самом деле, пожалуйста! А если захотите посмотреть оригинал, только скажите!
Джессика крутнулась так, что ее длинное платье обнажило изящные щиколотки.
– Ура! Мы едем! Я только позвоню… Хотя даже и звонить не буду. Пойдем!
Это она произнесла уже обращаясь к Роберту.
– Мне нужно бы только бутерброд пожевать… – закончила девушка.
– Никаких бутербродов! – сказал решительно Ален. – Я не задержусь ни на минуту! И так уже опаздываю. Мистер Батлер, который час?
Ретт промычал что то невразумительное и показал на часы над камином.
– Ага! – воскликнул Перкинсон. – Посмотрите! Точно, опаздываю!
– Но у меня от голода желудок сводит! – пожаловалась Джессика.
Она подошла к Ретту.
– Мистер Батлер, вы мне дадите кусочек хлеба? Ретт нехотя кивнул. «Однако аппетит у нее, как у Скарлетт! – насмешливо подумал он. – Вряд ли дело обойдется кусочком хлеба». Но что он мог поделать? В таких ситуациях нужно было оставаться джентельменом.
– Ну, вот и все проблемы! – сказала Джессика Алену. – Вы не беспокойтесь, дорогой мистер Батлер, скажите только, куда мне идти!
– Пожалуйста, сюда, – проговорил Ретт.
Он провел девушку на кухню, где с посудой возилась Саманта.
– Саманта! – сказал Ретт.
– Что вы желаете? – удивленно спросила служанка, заметив девушку.
– Придумайте что нибудь, что может утолить голод молодой леди… – попросил Батлер.
В кабинете Роберт сказал Алену:
– А знаешь, раз такое дело, я тоже чего нибудь перехвачу…
– Слушай! – Ален взял Роберта под руку. – В Дженстоун поедете на своем автомобиле, чтобы не быть зависимыми друг от друга. Дело в том, что, может быть, я останусь там ночевать…
– Ты что, в самом деле решил порвать с Луизой? – спросил Роберт.
Ален поморщился.
– Я хочу быть независимым! – сказал он. – И потом, у меня свои планы…
– У тебя свои планы в Дженстоуне? – хитро прищурился Роберт.
– Ну ты и дерьмо! – воскликнул Ален, освобождаясь от руки Роберта.
– Роберт! Ален! – донесся до них голос Джессики из кухни. – Идите сюда!
Молодые люди, заинтригованные, прошли на кухню.
– Вы только посмотрите, как здесь заботятся о мистере Батлере! – такими словами встретила их Джессика.
Роберт заглянул в кладовку, куда указывала Джессика. Там он увидел копченые окорока, колбасы, круги сыра, которые были подвешены к потолку на веревках.
На полках стояли запыленные бутылки с вином и оливковым маслом.
– Ну и ну! – восхитился Роберт. – Такое богатство! Нет, я не удержусь…
С этими словами он сунул одну из винных бутылок с сургучной печатью на пробке под полу.
– Ты что? – изумилась Джессика. – Тут же близко Саманта… Она может увидеть.
– Глупости, – отмахнулся Роберт. – Подумаешь, бутылка вина.
– Забытые запахи, – шмыгнул носом Ален. – Чем это пахнет?
Показалась Саманта.
– Что, понравилось? – спросила она. Молодежь усиленно закивала. Саманта не могла знать, что Роберт кивал из за желания подавить неловкость, вызванную тем, что ему жгла руки бутылка с вином…
А сама Саманта была страшно горда, ей льстили восторги молодежи. Она поспешила вслед за Робертом, который прошел на кухню и поднял крышку большой кастрюли.
– Ох! Мясо! Тушеное мясо! – воскликнул Хайнхилл. – Обожаю его!
– Саманта! – крикнула Джессика. – Не подпускайте Роберта к плите, не то останетесь без завтрака!
Саманта попыталась осторожно оттолкнуть Роберта от плиты.
– Мясо еще не готово, молодой мистер! – сказала она. – Поднимите крышку через полчаса!
В дверь постучали.
– Саманта, открой, пожалуйста! – раздался голос Батлера.
Но служанку опередил Ален Перкинсон, стоящий ближе к двери. Перед тем, как открыть дверь, он обратился к Ретту:
– Сделайте доброе дело, мистер Батлер, выгоните их отсюда!
Он кивнул на Джессику и Роберта.
– Не то они съедят весь ваш завтрак! – закончил молодой человек.
Саманта начала отталкивать Роберта от плиты.
– Ну дайте же попробовать! – сказал Роберт.
– Да нет же, нельзя! – воскликнула Саманта. – Мистер Батлер вам ясно сказал!
– Этот мистер Батлер не выносит, когда мы ходим по квартире! – проворчал Роберт, но от плиты отошел.
Ален тем временем открыл дверь и скрылся за ней, не показав, кто пришел.
Саманта принялась нарезать хлеб, а Джессика взяла у нее один кусочек и положила на него кружок колбасы.
– Если ты делаешь это на мою долю, – заметил Роберт, – то я предпочел бы копченые колбаски…
– Наглец! сказала девушка. – Это я делаю себе!
Она вонзила зубы в бутерброд.
– Ты сама нахалка! – произнес Роберт и придвинулся к невесте.

* * *

Ретт Батлер решил не мешать молодым людям выяснить отношения. К тому же, ему не было ясно, кто его осчастливил визитом. Ретт прошел в кабинет и увидел, что Ален стоит перед графиней Луизой Строуберфилд. У женщины было утомленное лицо с большими кругами под глазами, она была взволнована, руки ее чуть заметно подрагивали.
– Он не хотел сдавать квартиру, – сказала Луиза тихо.
Она явно говорила о Батлере.
– Он не хотел сдавать, но я его уговорила… – сказала миссис Строуберфилд юноше. – Он не хотел никакого ремонта, но я его уговорила и на это. И ремонт идет! Я бы уговорила его и продать квартиру!
Ретт особенно ясно расслышал последние слова, поскольку они были произнесены чуть громче предыдущих, однако что то его заставило промолчать, не выдавать на этот раз своего присутствия.
– Но ты все испортил, – сказала сдавленным голосом Луиза Алену. – Ты не поверил мне. Жалкий, ничтожный человек. Мне стыдно, что я так много для тебя сделала… Из за тебя я… самой себя стыжусь… Никогда тебе этого не прощу. Никогда.
Она всхлипнула.
– Вот что я хотела тебе сказать!
Она повернулась, чтобы уйти, но молодой человек положил руку ей на плечо.
– Луиза, – тихо сказал Ален.
Женщина дернула плечом, рука слетела. Тогда Перкинсон подскочил к Луизе и обхватил ее сзади за талию.
Графиня взвизгнула и принялась размахивать кулачками. Однако ее удары не достигали Перкинсона, а если и достигали, то он не обращал на них никакого внимания.
Ален Перкинсон все грубее сжимал Луизу в своих объятиях. Батлер невольно потупил взор и отступил на один шаг, боясь, чтобы его не заметили.
– Отпусти! – прошипела Луиза. – Между нами все кончено! Отпусти или я закричу!
Она продолжала извиваться, но Ален все крепче прижимал женщину к себе.
– Плевать я хотел на квартиру! – охрипшим голосом проговорил Ален. – Но это же смешно – делать вид, будто ты осыпаешь меня подарками…
– Мне больно! – восклицала Луиза. – Пусти! С ума сошел!
Но ее сопротивление все слабело.
– А ты закричи! – посоветовал Ален.
Батлер помотал головой и подумал, что здесь также разберутся без него.
И он вернулся на кухню.
– Мистер Батлер! – обратилась к нему Джессика, едва увидела. – Послушайте, какой у нас план. Вы едете с нами в Дженстоун, а вечером мы все вместе здесь у вас ужинаем! Что вы на это скажете?
Она, блестя глазами, смотрела на Батлера. Ретт невольно залюбовался девушкой.
– За ужином мы решаем, какой ремонт нужно еще произвести в верхней квартире и едим тушеное мясо! – закончила Джессика.
Вдруг она посмотрела за плечо Батлеру и воскликнула:
– Мама!
Ретт обернулся и увидел Луизу, следом за которой на кухню вошел Ален. Графиня Строуберфилд была еще бледна, но уже старалась не выдать своего волнения. Давалось ей это с трудом.
– Меня такой план устраивает! – светским тоном произнесла Луиза. – Я уверена, что Саманта – замечательная кулинарка! Тушеное мясо и что там еще…
– И пюре из артишоков! – подсказал Роберт.
– Это прекрасно! – воскликнула Луиза.
– Уедем мы отсюда когда нибудь? – с досадой спросил Ален.
– Куда, милый? – повернулась к нему Луиза.
Условия примирения были очевидны для всех. Батлер незаметно улыбнулся, но потом снова нахмурился, вспомнив, как ему надоели эти посетители с их фантазиями и непредсказуемыми планами.
Луиза посмотрела на Перкинсона кротко, нежно, трепетно. Казалось, она готова выполнить любое требование молодого человека.
– Ален везет нас с Робертом смотреть новую яхту Джонни! И мистер Батлер едет с нами!
Она повернулась к Ретту и прошептала:
– Посмотрите за окно, какая там погода! Представляете, какой океан мы увидим?
– Океан всегда прекрасен, – задумчиво ответил Батлер. – Он переменчив, он дарует блаженство…
Ретт очнулся и глянул по сторонам. Молодежь смотрела на него с симпатией и интересом.
– Так вы едете? – спросила Джессика.
– И не подумаю! – резко изменившимся тоном отрезал Ретт.
– Но почему? – удивилась Луиза.
– Вы что, не поняли? – спросил у нее Роберт. – Мистер Батлер не любит отвлекаться. А главное, он хочет остаться один…
– Все уверяют, что им лучше наедине с самими собой, – сказала, кивнув головой, миссис Строуберфилд, – но это неправда…
Джессика засмеялась и показала на Ретта.
– А для него это так! – сказала она.
Луиза посмотрела на дочь и вздохнула с облегчением:
– Когда я вижу, что ты смеешься, у меня делается легче на душе, моя девочка…
Джессика фыркнула.
– Мистер Батлер, – продолжала Луиза, – признайтесь, у вас в жизни есть какая то тайна?
– Что за тайна? – угрюмо спросил Ретт.
– В молодости вы, вероятно, были красавцем, – сказала графиня. – Вы и сейчас красивы. По мне, так вы просто очаровательны.
Она вздохнула.
– Почему же вы тогда… Ведете такой образ жизни?
– Какой? – опять спросил Батлер.
– Замкнутый! – пояснила графиня.
Ретт вспомнил Скарлетт, свои молодые годы и нахмурился.
– Если вы живете среди людей, – сказал он, – вы вынуждены думать о них, а не о своих делах… Разделять их страдания… Заниматься ими!
– А вы что же? – округлила глаза Луиза. – Вы этого не хотите?
– Нет! – отрезал Батлер. – И потом, кто то сказал… орлы летают в одиночку, а вороны – стаями!
Роберт громко фыркнул.
– Сами напросились! – сказал он. – Пошли, вороны!
Женщины потянулись к выходу. Ален подошел к Батлеру вплотную и тихо проговорил:
– Не знаю, кем был этот ваш «кто то»… Но в Библии написано так: горе одинокому – если он упадет, его некому будет поднять!
Батлер взглянул на молодого человека, ожидая увидеть усмешку на его лице. Напротив, Ален был очень серьезен.
Ретт смутился.
– Ален, дорогой! – донесся голос Луизы. – Но это же Библия!

0

13

ГЛАВА 5

На город опустился вечер. Ретт Батлер надел свой лучший костюм и, посмотрев на себя в зеркало, остался доволен. Белоснежный воротничок подпирал горло и, выгодно оттеняя смуглую кожу старика, гармонировал с его седыми волосами.
Он прошел на кухню и сказал:
– Саманта? Стол уже накрыт?
– Да, мистер Батлер! – ответила служанка. – Ну и жару вы мне задали сегодня с этим ужином! Но старая Саманта вас не подвела! Посмотрите, все готово!
Она подвела Батлера к двери, ведущей в столовую. Там стоял широкий и длинный стол, сплошь уставленный яствами, среди которых выделялись тарелки с упомянутым несколько раз утром тушеным мясом, приготовленным по особому рецепту, известному только Саманте.
Стол был накрыт на пять персон.
– Это холодное мясо! – пояснила Саманта. – Когда господа приедут, я быстро разогрею и подам горячее. Вы будете довольны, уверяю вас!
Батлер поблагодарил служанку кивком головы и сел за стол. Он принялся ждать, изредка поглядывая на часы.
Время шло, но никто и не думал нарушать покой дома Ретта Батлера. Один раз Батлер вздрогнул, когда внезапно услышал за окном урчание мотора автомобиля и громкие хлопки глушителя.
– Это не они! – громко объявила Саманта с кухни. – Я подходила к окну…
Ретт Батлер вздохнул. В дверях появилась старая служанка. Она застыла в проходе, вытирая руки тряпкой.
– По моему, вы не договорились как следует! – сказала Саманта. – Но если они должны были придти к ужину, но опоздали, то могли хотя бы позвонить… Такие воспитанные, состоятельные люди…
Ретт Батлер со стуком опустил на стол руку.
– Не такие уж они и воспитанные! – громко сказал он. – Невежи! Дураки! Ничтожества! И я тоже хорош! Ни одной минуты больше не буду их ждать…
Лицо его перекосила злобная гримаса. Можно было подумать, что Батлер злорадствует, но Саманта, хорошо изучившая своего хозяина, знала, что его сейчас мучает жестокое сожаление.
– Кажется, ты говорила, Саманта, что у тебя почти готово горячее мясо, – проговорил Ретт Батлер. – Давай ка его сюда!
Служанка перекрестилась и принесла широкий поднос с мясом.
Ужин прошел в полном молчании. Батлер не проронил ни слова, Саманта меняла блюда, боясь хоть чем то задеть хозяина, такое мрачное лицо у него было.
Однако Батлер как будто забыл о существовании своей служанки.
После ужина он накинул плащ и сказал Саманте:
– Я прогуляюсь по улице!
Но вместо того, чтобы спуститься вниз, он поднялся наверх, на мансарду.
– Сами как сквозь землю провалились, а я теперь должен обо всем заботиться… – пробормотал он, поддев башмаком кусок кирпича.

* * *

Прошло чуть больше месяца, а спокойствие Ретта Батлера никто не нарушал. Все его новые знакомые как будто пропали.
Рабочие регулярно появлялись в доме. Батлер заставил их вынести весь строительный мусор из верхней квартиры. Стены были восстановлены, правда, уже не там, где раньше.
Однажды утром Ретт Батлер поднялся на мансарду к работающим строителям. Было холодно, дул пронизывающий ветер. Батлер надел пальто и даже поднял воротник.
На полу были аккуратно разложены разноцветные керамические плитки с разными узорами, дверные ручки, образцы паркетных плашек.
– А это что еще такое? – поинтересовался Батлер, пнув ногой паркетную плитку.
– Это паркет, новейшее изобретение! – объяснил мастер, возглавлявший бригаду рабочих.
– Мне то он зачем? – спросил с недоверием Ретт.
– Что вы беспокоитесь? – сказал мастер. – Дом ваш. Мы делаем все как вы прикажете. Все вам и останется, не волнуйтесь.
– Стены – это еще куда не шло, – помотал головой Батлер. – Но как я могу решать, когда дело касается всего этого?
Он опять пнул ногой паркетную плитку.
– Да будет вам! – воскликнул мастер. – Дом то ваш! Так чего же вы?
– Да, – хлопнул себя рукой по лбу Батлер. – Вам еще надо будет произвести ремонт этажом ниже. У меня все стены залиты.
– Прекрасно, мистер Батлер! – сказал мастер. – Не извольте волноваться, я же говорю вам. Мы все сделаем, что ни прикажете…

* * *

На город опустился вечер, но окна гостиной Ретта Батлера были распахнуты настежь – надо было просушить свежую краску на стенах. Обои были содраны, стены побелены.
Слабый свет луны и уличных фонарей освещал в центре гостиной прикрытые холщовыми полотнищами картины, светильники, часть мебели.
Остальная мебель была перенесена в кабинет Батлера. Там ремонт еще не начинали. Несколько стульев Ретту пришлось отнести в спальню, сравнительно небольшую, довольно просто и скромно обставленную комнату. Единственной роскошью в спальне была большая кровать, позволяющая Батлеру брать с собой в постель книги и записи. Он иногда работал перед сном или по ночам.
Ретт Батлер, чувствуя усталость во всем теле, решил сегодня лечь пораньше и уже спокойно отдыхал у себя в спальне, когда его разбудили глухие удары по ставне. Ретт открыл глаза и прислушался.
Сомнений быть не могло: кто то подошел к дому и стучал в парадную дверь, видимо, вызывая хозяина.
Помимо стука были слышны приглушенные голоса, какие то неразборчивые фразы. Ретт Батлер встал с постели и, подойдя к окну, глянул вниз.
– Мистер Батлер! – донесся до него голос Джессики.
Внизу Ретт различил три фигуры.
– Вы нам не откроете на минуточку? – спросила Джессика. – Мы должны передать вам одну вещь…
– Что за черт? – удивился Батлер. – Почему вы не войдете в дом?
– Но ведь дверь заперта! – сказала девушка. – Вы забыли, что запираетесь на ночь?
– Ах, да! – проговорил Ретт. Спросонья он действительно забыл об этом.
– Я сейчас спущусь и открою! – сказал Батлер. Он накинул халат, пригладил волосы и спустился вниз по скрипящей лестнице.
– Проходите, – пригласил Батлер, отперев дверь и посторонившись.
Мимо него прошли Джессика, Роберт и Ален.
– Где мы можем поговорить? – спросила девушка.
– Как где? – удивился Батлер. – Можно пройти в мой кабинет… Ах, нет, там сейчас больший беспорядок, чем у вас, наверху.
– У нас, наверху? – девушка помотала головой. – Так вы не выгнали нас, мистер Батлер?
– Нет, – выдавил из себя Ретт. – Пройдемте! Они поднялись на мансарду.
– Который час? – спросил Батлер, позевывая.
– Поздно, – ответил Роберт.
– Но у нас, действительно, минутное дело, – повторила девушка.
– Ерунда, – махнул рукой Ретт. – Говорите, я слушаю… Подождите, чтобы было удобнее, я зажгу свечи.
Он чиркнул спичкой и зажег поочередно пять свечей на бронзовом подсвечнике, который стоял на изящном столе посреди комнаты.
Неяркое пламя осветило молодых людей. Батлер увидел, что на них были дорожные костюмы. Вельветовое длинное платье Джессики было в одном месте забрызгано грязью, но Ретт решил не указывать девушке на эти досадные пятнышки.
– Я вижу, вы издалека! – отметил Батлер.
– Да, мы только что приехали, – подтвердил Роберт Хайнхилл.
Будущий зять графини Строуберфилд отпустил жиденькую бородку, которая придавала ранее всегда такому аккуратному юноше непривычный и даже несколько комический вид.
«Неужели он задумал добиться схожести с Иисусом Христом?» – задал себе вопрос Ретт, но потом отогнал кощунственную мысль.
– Мы просто умираем от усталости, – сказала Джессика, – но все таки решили принести вот это в знак нашей благодарности.
Она взяла у Алена какой то странный предмет, обернутый куском легкой линялой ткани.
– Вот, возьмите!
Девушка протянула предмет Батлеру. Ретт с недоумением принял его из рук Джессики, и в это время из под тряпки раздался непонятный носовой звук.
– А вы сотворили чудо, мистер Батлер! – сказал Роберт, посмотрев по сторонам.
– Какое чудо? – не понял Ретт.
– Ремонт! – пояснил одним словом Хайнхилл.
– Да! – присоединился к Роберту Ален. – Завтра мы все разглядим как следует, но я уже замечаю, что здесь потрудились на славу!
– Правда, жаль, что здесь нет еще двух кроватей, – протянул Роберт.
Ретт подумал, что ему надо что то ответить, но не мог найти нужных слов. С одной стороны полагалось поблагодарить за подарок, с другой стороны, он не знал, что держит в руках. Он вроде бы сдал свои позиции, присмотрев за ремонтом верхней квартиры.
Из под тряпки продолжали раздаваться странные звуки, они отвлекали и беспокоили Батлера.
– Что там? – спросил Ретт у Джессики.
Девушка улыбнулась.
– Увидите! – сказала она.
– Мое одеяло у вас? – спросил Ален.
– Одеяло? – переспросил с недоумением Батлер.
– Ну да, меховое одеяло! – кивнул головой Перкинсон. – Помните, я оставлял его у вас?
– Ах, это! – вспомнил Ретт. – Да да, оно у меня внизу. Я принесу, если хотите.
– Не стоит! – воскликнул Ален. – Я сам сейчас за ним схожу.
Из под тряпки вдруг раздались хлопки крыльев, и хриплый голос произнес:
– Благодар р рю, мистер р р! – вдруг раздалось из клетки.
Джессика сделала шаг вперед и быстро положила руку на тряпку:
– Хотите на него взглянуть?
Не дожидаясь ответа, девушка сдернула материю. Клетка закачалась. Растрепанный попугай сидел на перекладинке и хлопал крыльями, стремясь удержать равновесие.
– Его зовут Саймон! – сказала девушка. – Не правда ли, он так мил?
– Благодар р рю, мистер р р! Благодар р рю, мистер р р! – хрипло прокричал Саймон.
– Он уже благодарит вас за то, что вам понравился! – улыбнувшись Батлеру, сказал Роберт.
– Ему бы следовало поблагодарить вас, а не меня – неловко пошутил Ретт.
Он не знал, как поступить с попугаем.
– Предупреждаю, больше он говорить ничего не умеет! – сказал Ален. – Так что его благодарности можно отнести только к вам, мистер Батлер!
– Поэтому мы его и купили, – сказала Джессика.
– И извините, что не научили его кричать: «Благодарю, мистер Батлер»! – смеясь, добавил Роберт.
Ретт вздохнул.
– Я не хотел бы держать дома птиц, – сказал он и протянул клетку Роберту. – Я не могу принять ваш говорящий подарок!
Лица Джессики и Роберта вытянулись.
– Почему? – в один голос спросили они.
– Знаете, молодые люди, лучше, чтобы животные жили на свободе, в их естественных условиях! – сказал Батлер, как на предвыборном митинге.
– Но откуда мы знаем, какие у него естественные условия! – воскликнула Джессика. – Может быть, для него более естественно и безопасней всего как раз сидеть в клетке? Откуда вы знаете?
– Благодар р рю, мистер р р! Благодар р рю, мистер р р! – как заведенный продолжал кричать попугай.
Роберт оттолкнул клетку с птицей от себя.
– Не отдавайте мне его, мистер Батлер, иначе я сверну ему шею! – сказал Хайнхилл.
– Когда нам на яхте хотелось досадить Роберту, мы подсовывали птицу ему в каюту… – сказал Ален.
– И Робби не расправился с ней только потому, что мы сказали, эта птица для вас, мистер Батлер! – проговорила Джессика.
Ретт нехотя прижал клетку к груди. Он совершенно не знал, что делать с попугаем, но у него уже появилось огромное желание поскорее расстаться с молодыми людьми. Поэтому он не хотел вступать в долгий спор относительно странного подарка.
К тому же, видимо, подарок был от чистого сердца, Батлер это видел по выражению лица Джессики, не смотря на ехидные улыбки Роберта и Алена.
– Хорошо! – сказал Ретт, опустив голову. – Большое вам спасибо!
– Вот и прекрасно! – воскликнула девушка. – А теперь, если не возражаете, мы пойдем!
– Нет, зачем же! – возразил Батлер. – Удалюсь я, а вы можете оставаться. Эта квартира пока ваша…
Он вышел на лестницу. Ален остался на мансарде, а Джессика и Роберт последовали за Реттом.
– Не хотите оставаться? – спросил Ретт. – Вы ведь так сражались за квартиру…
– Но там пока только одна кровать, – напомнила ему девушка.
Ах, да, – спохватился Ретт. – Что то я все сегодня забываю.
– Это потому, что мы пришли к вам среди ночи, – подсказала Джессика.
– Да, видимо, это так, – согласился Батлер.
Они спустились на второй этаж и остановились у раскрытой двери в квартиру Ретта.
– Ого! – сказал Роберт, почувствовав запах краски и заметив непорядок в комнатах хозяина дома. – У вас также ремонт?
– Пойдем, Робби, – потянула за руку жениха Джессика. – Оставь мистера Батлера в покое, ему надо отдыхать, мы ведь его разбудили…
Но любопытство взяло в девушке верх, к тому же Роберт сопротивлялся.
– Что здесь происходит? – поинтересовалась Джессика, заглянув в прихожую. – Что вы делаете со своей квартирой, мистер Батлер?
– Ай да мистер Батлер, ай да тихоня! – воскликнул Роберт, по шутовски всплеснув руками. – Сначала протестовал против ремонта, а теперь и сам его затеял!
Джессика с интересом оглядывала комнату Батлера.
– Это же все из за вас самих и из за ваших маляров! – спокойно парировал Ретт Батлер. – Вы разрушили стены в мансарде, меня залило. Маляры замазывали пятна на стенах моего кабинета и развели такой свинарник, что пришлось сдирать обои… Катастрофа за катастрофой, молодые люди, и все по вашей вине!
Батлер поставил клетку с попугаем на стол и пристально посмотрел на непрошенных гостей. На их лицах он не заметил и тени смущения.
– Целых пять дней рабочие возились тут, – продолжал Батлер, – ума не приложу, как я это все вынес… А ведь это еще не конец!
– Что же, превосходно! – перебил Ретта Хайнхилл. – У вас появился достойный повод обновить ваше жилище! И неправда, что маляры освежили только стены. Например, вот этой штуки здесь раньше не было!
Молодой человек указал рукой на диван, который стоял у стены. Батлер смутился, но виду не показал. В самом деле, он приобрел диван недавно, посчитав, что обстановку кабинета необходимо немного освежить.
Джессика увидела, что Роберт не собирается покидать помещения, и решительно прошла к дивану.
– Все ясно! – воскликнула она. – Когда надумаешь уйти, разбудишь меня!
Девушка упала на диван, положила под голову одну из подушек и свернулась клубочком.
Роберт демонстративно отвернулся от невесты. Батлер помедлил, но решил не замечать странного поведения молодой дамы, позволившей себе такую вольность в присутствии пожилого мужчины.
И, к тому же, надо было что то ответить Хайнхиллу.
– Нет, молодой человек! – процедил сквозь зубы заведенный Ретт. – Вы ошибаетесь! Диван у меня был, правда, он стоял в другой комнате!
– Неужели? – прищурился Роберт.
Тут от двери раздался голос Алена:
– Что такое? Вы еще здесь?
Батлер покосился на Перкинсона, но ничего не сказал. Роберт же кивнул приятелю:
– Да, представь себе!
Ретт вспомнил, что есть еще одна возможность уколоть юнца.
– Как видите, молодой человек, – сурово сказал Батлер, – мне пришлось даже перенести немного далее проход в гостиную, поскольку…
– Я это сразу заметил! – перебил его Роберт, – очень хорошо получилось! Гораздо лучше, чем было до того!
Он направился в кабинет.
– А почему, раз такое дело, вы, уважаемый мистер Батлер, не освежили и это помещение? – спросил юноша.
– О Господи! – воскликнул Батлер. – Только этого мне не хватало! Пока рабочие были здесь, я чувствовал себя, как в осаде! Саманта приходила и запирала меня утром до их появления и выпускала только вечером.
– А зачем нужно было вас запирать? – спросил заинтригованный Ален, подходя ближе.
– Ну как же? – удивился Ретт. – Для безопасности. Ведь я обретался не совсем там…
С этими словами Батлер подошел к книжному шкафу, открыл его и нажал рукой на одну из полок. Раздался скрип, и шкаф сдвинулся в сторону.
Взору изумленных молодых людей предстала потайная дверь. Джессика даже вскочила с дивана.
Батлер усмехнулся и открыл дверь. За ней была просторная спальня, очень хорошо обставленная, забитая книгами и с картинами на стенах.
В открывшейся комнате был еще один проход в гардеробное помещение и ванную.
– Гениально! – вскричал Роберт. – Джессика, милая! Иди сюда! Наш мистер Батлер – Синяя Борода!
Подскочившая девушка округлила глаза от изумления.
– Ой как интересно! – сказала она. – Что вы там прячете, мистер Батлер?
– Ясное дело, что! – ответил за Ретта Перкинсон. – Там трупы! Там множество скелетов!
– Невероятно! – помотала головой Джессика. – Так было и раньше, или вы это сделали?
– Было и раньше, – нехотя подтвердил Батлер. – Прежний хозяин дома говорил мне, что это помещение во время Гражданской войны Севера и Юга сослужило ему хорошую службу…
– Гражданской войны? – удивленно протянул Роберт. – Но это же было так давно!
– Так много времени прошло с тех пор, – прошептала девушка.
– Да, молодые люди, вас еще тогда не было на свете, – кивнул головой Батлер.
– А вы, мистер Батлер? – спросил Ален. – Вы помните войну?
Ретт вздохнул.
– Ну конечно, – признался он. – Мне ли не помнить войну…
Он сдержанно усмехнулся своим мыслям, вспомнив, как после своего неожиданного решения записаться волонтером в уже проигравшее войну войско пошел воевать в лакированных сапогах и белом чесучевом костюме, с парой дуэльных пистолетов на поясе, и как, когда эти сапоги развалились, ему было холодно шагать босыми ногами по снегу многие мили, без пальто, без еды…
– Расскажите, пожалуйста! – попросила Джессика. – Или нет, позвольте посмотреть эту таинственную комнату!
Молодые люди подвинулись к Батлеру, но он уже закрывал шкаф.
– Нет! – отрезал он. – Вам там совершенно нечего делать! Там нет ничего интересного!
Ретт уже корил себя за минутное желание удивить молодую публику.
– Что касается моих историй о гражданской войне, – Батлер повернулся к Роберту и усмехнулся, – то, может быть, расскажу в другой раз…
– Почему вы не пустили меня в эти таинственные апартаменты? – заныла Джессика. – Я бы с удовольствием поиграла там в индейцев…
– К тому же там ужасный беспорядок, – твердо сказал Батлер.
Джессика и Роберт переглянулись. Ретт подтолкнул молодых людей к выходу.
– Прошу меня простить, но вам пора! – напомнил он, кивая на часы.
– О, мое одеяло! – воскликнул Ален, увидев его сложенным на одном из кресел кабинета. – Вот теперь я готов, – сказал с иронией Перкинсон, – прошу не провожать меня, я сам найду дорогу наверх!
Он пожелал всем спокойной ночи и удалился. Джессика подхватила жениха под руку.
– Ну пошли же! – жалобно попросила она и заглянула Роберту в глаза. – А в вас, мистер Батлер, я разочаровалась, – добавила Джессика, глянув на Ретта. – Я была так уверена, что вы придете в восторг от Саймона…
– Дорогой мистер Батлер! – вдруг донесся от дверей голос Алена. – Я забыл вам сказать и вернулся…
– Что такое? – обеспокоенно спросил Ретт.
– С сегодняшней ночи я буду иметь честь спать у вас над головой, но только, прошу вас, – юноша сделал многозначительную паузу и даже поднес палец к губам, – об этом никому ни слова!
– Я не понимаю ваших тайн! – сказал Ретт.
– Мистер Батлер! – обратился к Ретту Хайнхилл, – миссис Строуберфилд думает, что наш общий приятель…
– Позволю напомнить, что я вам не приятель! – перебил юношу Батлер.
– Все равно! – с досадой махнул рукой Роберт, – Луиза думает, что Ален находится где то в пути… Вполне заслуженный отпуск после почти месячного путешествия в смежных каютах…
– Я протестую, – воскликнула Джессика, – моя мама все это время была сущим ангелом. Ни разу не пожаловалась.
– А на что ей жаловаться? – возмущенно сказал Роберт, – ведь Ален исполнял все ее желания…
Джессика притопнула ножкой.
– До чего ты злишь меня, отвратительный Хайнхилл! – закричала она. – Тебе же прекрасно известно, что мама никогда ничего не решала…
Она сочувственно посмотрела на Алена и продолжила:
– Бедному Алену пришлось потрудиться, однако я бы на его месте потерпела… Ради моей любимой мамочки…
У Ретта Батлера от этих долгих ночных разговоров уже болела голова. Он понял, что больше не выдержит этого ни минуты.
– Послушайте, молодые люди! – решительно произнес он, повышая голос. – Вам не кажется, что вам давно пора меня оставить и решать все ваши проблемы без моего участия! Сейчас же потрудитесь покинуть это помещение, не то я буду вынужден вызвать полицию!
– Все, все, мистер Батлер! – поднял руки Роберт. – Уже уходим.
– Пока, мистер Батлер! – сказала Джессика. – Хоть вы и такой грубиян, но я вам скажу. Я поняла, что снова хотела вас увидеть. Не знаю, почему. Пусть клетка с попугаем пока побудет у вас, завтра мы попытаемся найти Саймону достойное место. А вообще то, можете выпустить его на волю. Что может быть проще?
Девушка направилась к выходу, но у стола, где стояла клетка, задержалась. Нахмурившись и сжав губки, Джессика с укором взглянула на Ретта Батлера и решительно открыла дверцу.
Но птица не захотела улетать. Она сидела на жердочке и бессмысленно смотрела на девушку бусинками черных глаз, совершенно не понимая, чего от нее хотят.
– Мне кажется, что пташка не знает, что делать с этой самой волей! – ехидно произнесла Джессика.
Мужчины подошли к девушке и склонились над клеткой. Они не заметили, как там, где была входная дверь, произошло какое то движение, донесся едва слышный шорох, и чья то неведомая рука снаружи прикрыла полуоткрытую дверь.
Джессика выпрямилась, оглянулась и увидела, что дверь закрылась. Подумав, что дверь закрыл сквозняк, она не придала этому значения.
– Послушай, Ален, – обратилась Джессика к Перкинсону. – Ты намерен ночевать здесь?
– Да! – кивнул юноша. – А что?
– Если не хочешь, чтобы мама тебя здесь утром застала, уматывай сейчас из города! – сказала девушка. – Ты меня понял, Ален?
– Хорошо, – спокойно ответил Ален, – я подумаю над твоим предложением.
Роберт, Джессика и Ален вышли в коридор.
– Спокойной, ночи, мистер Батлер! – сказал Ален. Батлер сдержанно кивнул.
– Ой, смотрите! – вдруг воскликнула Джессика. – Саймон вышел из клетки! Скорее ловите его, мистер Батлер, а то улетит!
– Не беспокойтесь, Джессика! – сказал Ретт. – До свидания.
С поистине удивительным самообладанием он закрыл, наконец, дверь, но в следующую минуту с прытью, совершенно неожиданной для его преклонных лет, сорвался с места и подскочил к птице.
Попугай дал себя поймать. Ретт осторожно посадил его назад в клетку и запер дверцу. Потом перевел дух и посмотрел на часы. Было около трех.

0

14

ГЛАВА 6

Плечистый парень в клетчатом кепи с длинным козырьком стоял на третьем этаже возле двери на мансарду. Вдруг лестница заскрипела, и в три прыжка с площадки второго этажа к нему поднялся еще один парень, такой же плечистый. В отличие от первого, кепи на нем не было, зато вокруг шеи был намотан толстый и длинный шерстяной шарф, концы которого болтались ниже пояса.
– Ну что, он там? – спросил первый парень второго.
– Ага, – тихо сказал второй. Парень в кепке сплюнул.
– Пошли вниз, что ли? – спросил он. – Видимо, нам придется разбираться со всеми…
– Нет надобности, – поморщился длинный шарф. – Этот сейчас поднимется. Они там заканчивают.
– Что они там делают? – с любопытством спросил первый незнакомец.
Парень с шарфом снова поморщился. Первый увидел, как в полутьме лестничной площадки сверкнули его зубы.
– Я и не понял… Базарят просто…
Тут стало слышно, как на втором этаже открылась и закрылась дверь. Раздался стук женских туфель. Женщина шла не спеша, усталой походкой.
– Он что, кого то к себе ведет? – тихо прошептал парень в кепи своему напарнику.
Тот молча помотал головой и приложил палец к губам. Выждав еще минуту, оба неизвестных спрятались в тень.
Дверь еще раз открылась и незнакомцы услышали мужские шаги. Они простучали часто и вдруг замерли.
– Ну что? – донеслось до парней. – Пойдем домой?
Голос принадлежал мужчине.
– Да, милый… – ответила женщина. – Пойдем скорее… Я так устала… Наступила пауза. Неизвестные переглянулись с недоуменным видом, потом парень в кепи выглянул на свет и сразу же отпрянул назад.
Оскалив зубы в противной усмешке, он показал своему спутнику, что на лестнице двое целуются. Снова открылась и закрылась дверь на втором этаже.
– Э э э, вот они чем тут занимаются! – сказал кто то.
Длинный шарф стукнул локтем напарника в бок.
– Что? – оскалил зубы тот.
– Это он! – сказал длинный шарф. – Я узнал его голос!
– Ты иди спать, – спокойно произнесла женщина. – Может быть, мы как нибудь поднимемся к тебе на ночку, но только не сейчас…
Через несколько мгновений Роберт и Джессика (а это были они) спустились вниз и вышли из дома. Оставшийся мужчина постоял немного на площадке и стал подниматься наверх.
Он шел не торопясь, позвякивая ключами, которые вынул из кармана.
Длинный шарф приложил губы к самому уху напарника и тихо прошептал:
– Стой здесь, в тени… Я выйду навстречу ему. Ты присоединишься потом…
Парень в кепи кивнул.
Мужчина тем временем оставил за собой оба лестничных марша и поравнялся с незнакомцами. Парень с длинным шарфом вышел на свет.
– Кто здесь? – спросил мужчина, почуяв сбоку движение.
– Мистер Ален Перкинсон? – спросил парень.
– Точно, – согласился Ален.
Он остановился и развернулся к парню. Тот подошел ближе.
– Так что у вас ко мне, мистер? – сдержанно поинтересовался Перкинсон.
– Давайте зайдем в квартиру, – вместо ответа предложил длинный шарф.
Ален секунду соображал, но потом решил, что одного незнакомца опасаться не стоит. Непонятно, почему этот человек поджидал его здесь, но на вид этот парень пониже и, похоже, слабее Перкинсона, а потому не страшен ему. Перкинсон пожал плечами и прошел первым в квартиру.
Оставшийся напарник презрительно сплюнул и вышел вслед за длинным шарфом из тени. Прямо перед ним осталась раскрытой дверь мансарды.
Когда Ален оказался в квартире, парень в кепи развернул его к себе лицом и проговорил:
– Что ты вякал про то, что не будешь отдавать долг Джону Милашке?
Перкинсон казалось, нисколько не смутился.
– Какой Милашке, и что я вякнул?
– Не какой, а какому! – зашипел парень.
Он схватил Перкинсона за плечо.
– Я пожалуй не буду тратить время на то, чтобы доказать тебе, грязная свинья, что все знаю. Сейчас я просто возьму твой поганый язык и заткну им твою глотку.
– Ты, молокосос, – начал заводиться Перкинсон, – опусти свою грязную руку. Могу поспорить, что ты ее сегодня не мыл…
– Прекрасная тема для джентельменского разговора, – донесся до них голос парня в кепи, стоявшего у дверей.
Ален резко обернулся и буркнул:
– Вы вдвоем, отлично! Ну ничего, и тебе также перепадет по роже!
– Боюсь, тебе самому придется получить, паршивая собака, – спокойно сказал парень с длинным шарфом. – Джон Милашка не прощает долгов. И мы тоже.
На секунду Перкинсон окаменел.
– Послушай, – тихо сказал он, облизывая сухие губы. – Ты еще много месяцев будешь жалеть об этом!
Он размахнулся. Этот удар мог бы лишить парня в длинном шарфе сознания. Но тот был начеку. Повернувшись, он пригнулся, и кулак налетел со всего маху на острый выступ стены. Вскрикнув, Ален отскочил назад и затряс рукой. Он шипел от боли, как паровая машина, и потому стоял во весь рост безо всякого прикрытия.
Парень в длинном шарфе подскочил к Алену Перкинсону вплотную.
– А у тебя неплохо получилось, – глухо прорычал незнакомец. – Повторим?
Он ударил Алена ногой в живот. Ален свалился. Молодчик в кепи стоял поодаль. Подражая судье на ринге, он начал считать:
– Раз, два… Три… При счете «пять» Ален поднялся, точно одеревеневший. Как и раньше, Ален видел его лицо, опять это здоровое, широкое, глупое, подлое лицо; он видел его всего, здорового, сильного парня, свинью, которую любой может нанять за несколько медяков даже для убийства…
И вдруг Ален почувствовал, что красноватый дым застилает ему мозг и глаза… Ему стало плохо, ноги подогнулись, он опустился на пол.
Парень в шарфе бросился к Перкинсону и принялся его избивать. Он бил Алена кулаками, потом начал пинать несчастного юношу ногами, и это продолжалось, пока напарник его не оттащил…
– Ты с ума сошел, забьешь насмерть!.. – крикнул парень в кепи.
Длинный шарф оглянулся. Перкинсонс с трудом поднялся на ноги и прислонился к стене. Он истекал кровью. Потом он согнулся, опустился на колени и, точно огромное насекомое с перебитыми лапками, прополз несколько ярдов на четвереньках к выходу, затем повалился на пол и затих.
Длинный шарф тяжело дышал.
– Подойди проверь, – приказал он своему напарнику, – не загнулся ли…
Парень в кепи подскочил к Алену и, нагнувшись, прислушался.
– Дышит! – объявил он через несколько мгновений.
Длинный шарф подошел к Перкинсону и брезгливо повернул его на спину.
Ален слабо застонал. Из под сжатых ресниц заблестела узкая полоска белков.
– Послушай, ублюдок, – произнес длинный шафр, – я знаю, что ты меня слышишь. А если не слышишь, так мне все равно, мне уже заплатили… Так вот, свинья, за тобой должок, и ты его отдашь. Ясно тебе?
С этими словами парень пнул Алена носком ботинка. Перкинсон застонал и попытался откатиться от своего безжалостного палача.
– Сколько ты должен, напоминать не буду, ты сам прекрасно знаешь. Сроку тебе – три дня. Через три дня мы снова придем, и ты нам выложишь денежки. Все, до последнего цента. Понял?
Новый пинок. На этот раз у Алена не было сил даже застонать.
– А если вздумаешь шутить с нами, – длинный шарф полез за пазуху, – у тебя не будет времени даже пожалеть об этом, понял?
С этими словами он достал из за пазухи огромный кольт и покрутил перед носом Перкинсона.
– Видел?
Ален сглотнул слюну. Он хотел что то ответить и не смог: отяжелевшие разбитые губы не слушались его.
– Дай ка я его еще разок напоследок… – проговорил парень с длинным шарфом и со всего размаху врезал ногой по ребрам Перкинсону.
Ален взвыл, подтянул ноги к груди и попытался перевернуться на живот. Ему почти это удалось…
– Ну ладно, не скучай! – сказал на прощание длинный шарф и кивнул напарнику:
– Сматываемся!
– Да, теперь он не скоро отойдет, – со злобной усмешкой сказал парень в кепи.
Они выбежали из дома и стали поспешно удаляться по улице.
– У меня тоже идет кровь? – спросил длинный шарф у приятеля. – Или это я об него замарался?

* * *

Ретт Батлер сел на кресло возле стола с клеткой и тупо уставился на противоположную стену. Голова просто гудела от обилия впечатлений.
Он слышал, как хлопнула входная дверь. Роберт и Джессика вышли из дома, обнялись и не спеша побрели по ночной улице в поисках извозчика.
Затем проскрипели ступени на лестничном марше, ведущем наверх: это Ален прошел к себе в квартиру.
Все затихло.
– Благодар р рю, мистер р р! – неожиданно произнес попугай.
Батлер уставился на него и подумал, что на ночь клетку с птицей следует накрыть материей. Он отыскал кусок тряпки и набросил на клетку. Птица успокоилась.
Он мог бы отдать попугая Джонатану Коллинзу, однако уже прошло несколько лет, как сосед закрыл дело и переехал, к тому же не сообщил нового адреса.
Несколько мгновений стояла полная тишина. Вдруг сверху донеслись слабые звуки какой то борьбы, потом глухой удар, слабый вскрик, и почти сразу же две пары ног застучали по лестнице.
Ретт Батлер быстро выбежал в коридор и посмотрел вниз. В слабом свете, который попадал в коридор из окна, он успел заметить силуэты двух молодых, если судить по проворности, людей, быстро и невозмутимо спускавшихся по лестнице его дома.
– Эй! – крикнул Ретт. – Стойте! Кто вы? Неизвестные и не подумали остановиться. Они были уже возле самого выхода. Знакомо хлопнула дверь, и двое оказались на улице.
Батлер бросился к себе в комнату и выглянул из открытого окна, но незнакомцы уже исчезли за углом.
– Черт побери! – выругался Батлер. – Что им тут было надо?
Он вспомнил, что неизвестные спускались с третьего этажа. Там был Ален!
Ретт выругался опять и быстро, несмотря на усталость и бремя лет, взлетел на этаж выше. Дверь, ведущая в квартиру Перкинсона, была распахнута настежь. Слабый свет газового рожка освещал комнату: видимо, Ален уменьшил фитиль.
Вдруг сдавленный крик вырвался из груди Батлера:
– Боже мой!
Ален Перкинсон ничком лежал на полу посреди гостиной. Батлер подскочил к Алену и перевернул его на спину. Лицо юноши было обезображено побоями и все в крови.
– Ален! – встревоженно воскликнул Батлер. Молодой человек с трудом, но все таки открыл глаза.
Он попытался встать, но тут же навалился на Ретта, едва не теряя сознание.
– Черт побери, мальчик, – сказал Батлер. – Кто это тебя так разукрасил?
Поддерживая Алена под руку, Ретт стал его волочь к кровати – единственной мебели в квартире. Молодой человек сначала упирался, но потом выдавил из себя несколько слов.
– Помоги мне уйти отсюда… – прошептал Ален. – Они могут вернуться…
– Кто они? – спросил Батлер. – Знаешь, надо спуститься ко мне. Вызвать полицию, врача…
Говоря это, Батлер тащил Алена уже к двери на лестницу. Перкинсон застонал и вскрикнул:
– Осторожнее же, черт возьми! У меня переломаны все кости!
– Подожди, подожди, мой мальчик… – шептал Батлер почти на ухо Алену. – Сейчас я вызову доктора, а потом полицию. Они догонят этих мерзавцев…
Ален вдруг ухватился рукой за перила и поднял глаза на Батлера. Ретта испугал его взгляд, который был неожиданно суровым, пристальным, злым. Во взгляде юноши ясно прочитывалась нешуточная угроза.
– Слушай меня, старик, – медленно прошептали губы Алена. – Слушай и запоминай… Ты никого вызывать не будешь, ясно?
– Что ты несешь? – изумился Ретт.
– Я повторяю, – прошептал Ален, – тебе ясно, что я сказал?
Да пропади оно все пропадом! Ретт утвердительно кивнул головой.
– Ну вот и хорошо, – продолжил Перкинсон. – Не суй нос куда не следует. Если хочешь помочь – выведи меня отсюда. Если нет – убирайся.
Батлера покоробил этот тон. Он открыл рот, чтобы сурово отчитать юношу, но, увидев опять его опухшее, залитое кровью лицо, сдержался и сказал почти ласково, как положено говорить с больным:
– Потерпи… Потерпи… Сейчас подумаем. Но нельзя же выходить из дома в таком виде!
Ален застонал.
– Тише, тише… – сказал Батлер.
Несчастный юноша снова впал в забытье. Ретт Батлер, подгибая ноги от тяжести молодого и здорового тела, продолжал тащить Алена вниз по лестнице. По полу тянулся кровавый след.

0

15

ГЛАВА 7

Сознание медленно, как бы нехотя, возвращалось к Алену. Все происходящее вокруг он видел как сквозь полупрозрачную пелену.
Первой вернулась боль, она стала то сжимать голову железными тисками, то раскалывать ее пополам.
Ален Перкинсон поморщился и приоткрыл глаза. Прямо перед ним возникло знакомое лицо… Кому оно принадлежало? Ален не мог вспомнить, где он видел его раньше. Вдруг лицо начало расплываться, его черты потеряли резкость, пропали… Потом лицо появилось снова. Ален увидел тонкие губы, ниточку жестких усов, ястребиный нос, внимательные темные глаза, окруженные сеточкой морщин, седые волосы.
Откуда то всплыло имя… Ретт Батлер… Ретт Батлер! Ален протянул руку – он хотел удостовериться, что лицо ему не грезится.
Бескровная тонкая рука юноши приблизилась к щеке Батлера, коснулась ее… Нет, это не видение… В следующую минуту перед глазами Алена появилась какая то белая бесформенная мягкая масса, она стала надвигаться, надвигаться… И вдруг юноша снова провалился в пустоту…

* * *

Ретт Батлер подошел к книжному шкафу и прислушался. Все было спокойно. На кухне суетилась Саманта, она напевала себе под нос какую то грустную протяжную песню. Больше никого в доме не было.
Батлер открыл шкаф, надавил рукой на полку. Шкаф отъехал в сторону, открыв ход в потайную комнату.
Открыв маленькую дверцу, Ретт прошел туда. Потом он закрыл дверь и надавил на стену в определенном месте. Послышался тихий скрип. Там, в кабинете, книжный шкаф стал на место, скрыв тайный ход.
На кровати лежал Ален Перкинсон. Его голова была запрокинута назад: Батлер где то читал, что так легче обеспечить нужный приток крови к головному мозгу.
Ретт Батлер склонился над юношей и очень осторожно стал прикладывать большой ватный тампон, смоченный дезинфицирующим средством. Молодой человек приоткрыл глаза и каким то непонимающим взглядом посмотрел на него. Ретт Батлер вздохнул с облегчением.
Перкинсон вдруг поднял руку и дотронулся до щеки Ретта. Батлер удивился и внимательно посмотрел на юношу. Тот хочет ему что то сообщить? Нет, показалось. Видимо, больной просто проверял, кто сидит перед ним…
Но вот Батлер увидел, что Ален широко открыл глаза и смотрит на него вполне осмысленным взглядом.
Батлер улыбнулся и кивнул Алену: все, мол, в порядке. Перкинсон зашевелился и попытался встать.
– Лежите! – остановил его Ретт. – Вы что? Вы еще очень слабы для того, чтобы ходить!
– Пустите меня!
– Не двигайтесь, молодой человек! – повторил Батлер тоном, не терпящим никаких возражений.
Юноша откинулся на подушку.
– Где я? – спросил он.
– Как где? – удивился Батлер. – Да вы ничего не помните?
Перкинсон отрицательно покачал головой.
– Вы у меня дома, – пояснил Ретт. – Вы так и не выходили отсюда…
– Но почему я у вас? – прервал его молодой человек. – Что я здесь делал?
Батлер понял, что Перкинсон еще не вполне осознает происходящее.
– Вы дважды теряли сознание, и я приволок вас сюда, – сказал Ретт.
Ален зажмурился и застонал. Все вдруг разом вспомнилось, вызвав мучительную головную боль. Но возвращение к горькой действительности было хоть и болезненным, но, безусловно, необходимым.
Он сделал грандиозное усилие и поднялся с кровати.
– Лежите, умоляю вас! – кинулся на него Батлер. Ален довольно грубо оттолкнул старика и, шатаясь направился к зеркалу, которое заметил в гардеробной. Он был очень взбудоражен.
Подойдя к зеркалу, юноша оперся руками о стену и страшным усилием воли подавил тошноту. Его мутило от слабости, он едва держался на ногах.
– Мерзавцы, подонки… – пробормотал Ален, увидев свои синяки в зеркале.
От бессильной ярости на его глаза навернулись слезы. Юноша пальцами слегка ощупал свои раны и заскрежетал зубами от боли.
– Вы знаете, кто на вас напал? – спросил Ретт Батлер, который подошел сзади.
От неожиданности его голоса Ален резко повернулся и принял оборонительную позу, как будто снова собирался вступить в драку.
– Что вы! – воскликнул Батлер. – На вас сейчас никто не нападает! Но я спрашиваю о том нападении! Вы знаете, кто вас избил?
– Я… – начал юноша.
Какая то мысль мелькнула в его голове, и он после минутного колебания оборвал себя:
– Нет! Не знаю… Как вам могло взбрести в голову, что я знаю этих ублюдков? Они напали на меня сзади…
Батлер прищурился. Он то по характеру ссадин легко установил, что удары Перкинсону были нанесены спереди. Это нетрудно было понять, даже не будучи специалистом!
Но юноша явно что то скрывал, не хотел говорить.
Ретт решительно произнес:
– Не хотите вспомнить? Ну и не надо! Зато я помню…
Он немного подождал, наблюдая за выражением лица Перкинсона.
– Что вы помните, мистер Батлер? – обеспокоенно спросил юноша.
– Я помню одного из нападавших! – произнес Ретт.
– Как? – воскликнул Ален. – Но вы же были у себя?
Батлер снова внимательно посмотрел на Алена. Тот начинал волноваться.
– Я был у себя, совершенно верно, однако успел выйти в коридор, когда они спускались от вас, – пояснил Ретт. – И я запомнил одного их них… И я думаю, что без труда смогу опознать его…
– Вот как? – протянул Ален.
– Да! – утвердительно кивнул Ретт. – Вы мне тогда сказали…
Он замолчал и пошел через комнату к выходу.
– Что я вам сказал? – спросил юноша и поплелся за Батлером.
– Прошу вас лечь, молодой человек! – произнес Батлер. Я опасаюсь за ваше здоровье!
– А я прошу вас напомнить мне, что я сказал! – попросил Ален.
– Вы мне тогда сказали, чтобы я не вздумал вызвать полицию, вот я и пришел к выводу, что, вероятно, у вас есть для этого какие то основания…
Батлер поднял вверх палец.
– Может быть, вы не хотите выдавать полиции своего знакомого, с которым вы, должно быть, поссорились… – закончил он.
Губы юноши подергивались от волнения.
– Но я решил только повременить с вызовом полиции, – уточнил Батлер. – Вы понимаете?
Он подошел к двери и взялся за ее ручку, чтобы вернуться в кабинет, где стоял телефонный аппарат.
Однако больной вдруг накинулся на него с непонятной яростью. Ален Перкинсон буквально повис у Батлера на плечах, тихо рыча.
Ретт осторожно освободился от зажима Алена. Большого труда ему стоило проделать это так, чтобы не повалить раненого на пол.
– Угомонитесь вы, черт побери! – выругался Батлер. – Я же сказал вам, чтобы вы изволили лечь в постель! Подчинитесь, все равно вы не сможете противостоять мне в таком состоянии!
От чрезмерного напряжения разбитая губа Перкинсона снова начала кровоточить, но молодой человек, зажав ее рукой, почти с ненавистью проговорил:
– Не вздумайте никуда звонить, слышите? Ваша инициатива никому не нужна!
Юноша вдруг потерял равновесие и навалился на стол, чтобы не упасть на пол. Он протянул руку, ища, чем бы можно было вытереть кровь, которая сочилась из разбитых губ.
Батлер бросился в комнату за марлевым тампоном.
Когда Ретт принес тампон, молодой человек прижал его к ране и, стараясь, чтобы его голос звучал по возможности беспечно, произнес:
– Очаровательный вечер, мистер Батлер!
Его голос дрожал, не очень то получалось у побитого Перкинсона изображать беспечного и неунывающего искателя приключений.
– Могу я злоупотребить вашим гостеприимством еще некоторое время? – тем не менее продолжал юноша тем же тоном. – Знаете, вы правы, мне лучше прилечь…
Не отнимая тампона от губ, Ален повалился на постель.
– Вот так бы и давно, сынок, – глухо произнес Ретт Батлер.
– Что вы там сказали? – откликнулся Перкинсон.
– Я немедленно вызову для вас карету скорой помощи! – сказал Ретт.
Ален протестующе замахал руками.
– Не спешите, мистер Батлер, не спешите! – горячо возразил он. – «Скорая помощь» – это та же полиция… Если будет надо, я обращусь к своему врачу.
– А теперь, по вашему, не надо? – изумленно воскликнул Ретт. – У вас же побито все лицо! Вас здорово ударили по голове, и, если вас подташнивает, у вас, скорее всего, сотрясение мозга!
Ален Перкинсон почесал затылок.
– Перестаньте, мистер Батлер. Я не хочу осложнений для вас, – сказал он.
Ретт присел на край постели.
– А а а… Все это ерунда! – он махнул рукой. – Это мой долг – помочь вам, вызвать полицию…
Ален устало положил свою руку на ладонь Батлера.
– Никакого долга ни перед кем у вас нет, – как будто маленькому, сказал юноша старику, – а я не хочу иметь дела с полицией.
Он с трудом оторвал голову от подушки и попытался сесть. После нескольких попыток это ему удалось.
– Если у вас хватит терпения, мистер Батлер, я могу объяснить, почему.
– Рассказывайте, – кивнул Ретт.
– Я сначала спрошу, если вы не против… Мистер Батлер, вам часто приходилось быть на сцене?
Ретт поднял голову.
– Не понимаю, о чем это вы.
– Когда я находился в верхней комнате, у меня было ощущение, что на меня смотрят тысячи глаз. Знаете, это чувствуется, просто так, само по себе… Окно открыто, комната освещена…
– Но ведь была ночь и все спали, весь город!
– Мистер Батлер, вы ошибаетесь, достаточно людей не спит в самую темную ночь… У меня было точно такое же ощущение. Как я мог спокойно спать даже у вас в потайной комнате? Кто нибудь мог запросто подстрелить меня…
Ретт сдержанно улыбнулся.
– Послушайте, мистер Перкинсон, оставьте свои впечатления при себе, – проговорил он. – Так вы сохраните нервы и вообще здоровье! Ален сел на кровати.
– Мои чувства, хоть и далеки от спокойствия, зато человечны и понятны. Но я не понимаю вас. Вы такой железный всегда или только красуетесь передо мной?
Развеселившись, Батлер произнес:
– Вы не женщина, молодой человек, и не приписывайте себе больше, чем есть на самом деле! Я не набиваюсь к вам в друзья…
Ален иронично усмехнулся.
– Мистер Батлер, я не знал о вашем существовании до тех пор, пока моей взбалмошной Луизе не пришло в голову снять здесь квартиру… Или купить, как она мне объявила… Я хочу сказать, что собираюсь забыть о вас через некоторое время. Думаю, у меня это неплохо получится.
Ретт с холодом посмотрел Перкинсону в глаза.
– Что то вы сейчас такой смелый, мистер Перкинсон, – с кривой ухмылкой на лице сказал Батлер. – Я не оспариваю вашего права помнить только то, что считаете нужным. Хотя обычные, воспитанные люди стараются помнить добро.
– Что вы хотите сказать? Что я не воспитан?
– Нет… – Батлер задумался. – Скорее, необычны… Вы все какие то необычные… Вы сам, Роберт, Джессика, Луиза… Не знаю, смогу ли я доверять вам в будущем.
– Если вы так говорите по причине неожиданного нападения на меня, то напрасно!
– Почему? – удивился Ретт Батлер. – В конце концов, я не знаю, чем вы занимаетесь. И к тому же, вызывает сильное подозрение, что вы не хотите прибегнуть к помощи полицейских…
– Просто нет никакой гарантии, что полиция найдет виновных! – уверенно произнес молодой человек. – Да она и искать их не станет, можете мне поверить. Сколько людей у нас убивают только за один день в каждом городе, сколько происходит краж, демонстраций, ограблений, изнасилований, налетов… Что для полиции моя разбитая губа?
Перкинсон усмехнулся, но в следующую минуту застонал от боли: у него лопнула уже затянувшаяся рана на губе. Снова хлынула кровь.
– Черт, дайте, пожалуйста, что нибудь… – попросил Ален, неловко зажимая рот ладонью.
Ретт принес еще один тампон.
– Спасибо! – поблагодарил его юноша, приложив тампон ко рту. – Ну так вот, полицейские составят протокол, напишут несколько строк… Вот тут только и жди неприятностей. Полиции то на все наплевать, но может сыскаться репортер, которому известно имя молодого человека, «связанного узами нежнейшей дружбы» – так это у них, щелкоперов, называется – с госпожой графиней Строуберфилд, женой одного из ярых куклуксклановцев… А этот молодой человек имел бабку негритянку! Что с того, что он сам как две капли воды похож на белого? Его ребенок может быть чернокожим! Вы догадываетесь, уважаемый мистер Батлер, куда все это может привести? В кучу дерьма, уж поверьте мне!
Молодой человек снова откинулся на подушки, а после небольшой паузы сказал:
– Вы уверены, что нас никто не слышал?
Батлер серьезно посмотрел на юношу.
– Уверен, – кивнул Ретт головой. – В доме кроме нас одна Саманта. Если бы она что нибудь слышала, то была бы здесь…
– Саманты я не боюсь, – осторожно попробовал улыбнуться Ален. – И вы догадываетесь, почему…
Батлер снова кивнул, ему было все понятно. Ведь Саманта была негритянкой.
Снова возникла пауза. Потом Ален стал тревожно озираться.
– Знаете, мистер Батлер, наконец, сказал юноша, – я уже пожалел, что вам все рассказал. Вы сами то никому не расскажете?
– Нет, как вы могли подумать такое? – возмутился Ретт. – Разве я похож на расиста? У меня служит негритянка, но, по моему, я ее не угнетаю… Скорее, иногда бывает наоборот…
Он улыбнулся своим мыслям. Его Саманта была похожа на светлой памяти Мамушку Скарлетт, которая вечно ворчала и воспитывала ее.
– Да, вы правы, – признался Ален. – Но все таки страшно.
– Не вертитесь, пожалуйста, молодой человек, – строго произнес Батлер. – Вы еще слабы, вам надо долго отдыхать. Лежите смирно!
– Там же наверху, и на лестнице, в коридоре – пятна крови! – воскликнул Ален.
– Ерунда! – успокоил его Ретт. – Нашли из за чего волноваться. Все давно вымыто…
– Да? – спросил с облегчением юноша. – А кто же убирал?
– Я… – неохотно ответил Ретт Батлер.
Он, действительно, решив не посвящать в это дело старую служанку, еще той ночью, пока юноша был без памяти, аккуратно вымыл все следы драки в верхней квартире, а также на ступеньках лестницы и в коридоре.
– Как вы? А не Саманта? – недоверчиво переспросил Ален.
Ретт отрицательно покачал головой.
– Благодарю вас, – пораженный, прошептал юноша. – Благодарю.
– Что это вы заладили – «благодарю вас»? – скривился Батлер. – Словно тот попугай, подаренный мне…
Юноша улыбнулся.
– А, кстати, где он? – спросил Ален.
– Выпустил на волю, – соврал Ретт.
На самом деле он отдал птицу Саманте. Та кормила ее на кухне разными объедками и учила негритянским песням.
– Я предлагаю вам посидеть еще некоторое время в этих стенах, – сказал Батлер.
– Вы действительно не будете против этого? – изумился юноша.
– Что вас так удивило? – спросил Ретт.
– Дело в том, что я сам хотел попросить об этом, – признался Ален.
– Ну что же, хоть про это мы думаем одинаково! – констатировал факт Батлер. – Вам, мистер Перкинсон, лучше побыть здесь по двум причинам: во первых, просто отлежаться – ведь вас совсем не шутя избили. А во вторых, вас ведь ищут… Мне так кажется, хоть я и не уверен.
– Почему вы так думаете, мистер Батлер? – подался вперед молодой человек.
Ретт вздохнул.
– Их тогда спугнул я…
Ален внимательно и с некоторой насмешкой посмотрел на пожилого собеседника.
– Вы посидите в моей потайной комнате, а все пусть подумают, что вы куда то уехали, – сказал Батлер. – Правда, о существовании комнаты знают ваши друзья – Джессика и Роберт… Вы как, в них уверены?
– Пожалуй, – ответил Ален, немного подумав.
Помолчали.
– Мне надо выйти… – сказал Батлер.
– Надолго? – насторожился Ален.
– Нет. Я позвоню… Нет, не в полицию, – успокоил раненого Ретт, заметив у того на лице признаки волнения. – Мне надо связаться с моим управляющим…
– Хорошо, идите, – кивнул Ален. – Но только возвращайтесь быстрее.
Батлер кивнул и вышел в кабинет. Шкаф он задвинул за собой, так что вход в комнату полностью скрылся от постороннего взгляда.

* * *

Ретт не видел, как молодой человек по ту сторону книжного шкафа встал с кровати и, подойдя к двери, прислушался. Однако Батлер и не думал обманывать Перкинсона.
Ретт снял трубку и попросил связать его с конторой своего завода.
– Алло? Джедд? Это ты? – сказал он. – Как дела?
Николсон поспешил рассказать последние новости.
Они не были сенсационными. Некоторые успехи, некоторые поражения. Успехов, несомненно, больше…
Ретт был бы удивлен, если бы от Николсона услышал другой доклад.
А Джедд продолжал с воодушевлением:
– Мистер Батлер, наши дела в общем то не плохо подвигаются… Акции подскочили на три пункта, но при этом активно скупаются…
Ретт усмехнулся. Он опять почувствовал бешеный напор юности, который исходил от молодого управляющего даже тогда, когда тот просто общался со своим шефом по телефону. Николсон не утратил энергичности в зарабатывании денег, а сам Батлер давно уже ощущал почти полное охлаждение к вопросам бизнеса.
Зачем зарабатывать деньги, которых и так более чем достаточно? Когда то давно Ретт получил немало приятных минут, тратя золото на свою Скарлетт, на Бонни, Кэт… Сейчас же у него личные потребности были весьма ограниченны. Суета из за денег наскучила Ретту. Как это не парадоксально, теперь наслаждение приносила затворническая жизнь, она не требовала каждодневных звонков, контактов с людьми, единственное занятие которых состояло в том, чтобы урвать побольше… Конечно, неугомонная память подсовывала Ретту воспоминания о своих не очень честных делишках, на которых были нажиты миллионы.
Он вспомнил калифорнийские золотые прииски 1849 года, Южную Америку, Кубу, Атланту, где «прославился» как профессиональный игрок, контрабандные операции, спекуляции хлопком во время войны, золото Конфедерации, случайно застрявшее у него, когда замкнулось кольцо блокады…
Капитан Батлер пользовался славой лучшего лоцмана на всем Юге. Он не потерял ни одного корабля и ни разу не выбросил за борт свой груз. Текстильные фабрики Англии простаивали, рабочие текстильщики мерли с голоду, и каждый контрабандист, которому удавалось обвести вокруг пальца флот северян, мог назначать свои цены на ливерпульском рынке. А судам Ретта в равной мере сопутствовала удача – и когда они вывозили из Конфедерации хлопок, и когда ввозили оружие, в котором Юг испытывал отчаянную нужду. Доставляя грузы по морю, он постоянно рисковал быть подстреленным то артиллерией Севера, то Юга.
Такая торговля приносила огромные барыши, и тогда молодой Ретт Батлер просто не мог жить иначе. Он зарабатывал деньги, которые рассчитывал приумножить в будущем.

Позднее, когда молодость прошла, Ретта потянуло в общество, которое когда то отвергло его и которое он привык шокировать. Сначала ради будущего Бонни, а потом ради своих матери и сестры и себя самого, Ретту вновь пришлось завоевывать свет. Вот тогда и появились респектабельные фосфатные шахты на побережье, которые позволили ему вернуться в высшее общество родного Чарльстона…
И хвала Господу, что так все обошлось, что он получил возможность не только не потерять заработанное, но и достичь, так сказать, обеспеченной старости.
Будущее наступило. Ретт Батлер смог причислить себя к наиболее богатым людям страны.
Но как надоело Ретту Батлеру ежедневно смотреть в глаза старых и молодых, маленьких и больших акул и разного рода авантюристов! Эти глаза загорались только тогда, когда речь заходила о деньгах… И огонь был тем ярче, чем более крупной суммы касался разговор. Это был алчный нечеловеческий блеск!
Нет, сейчас Батлер явно предпочел бы иметь дело только с людьми, глаза которых загораются, когда речь идет не о финансах, а, скажем, о картинах, музыке, поэзии… Такие люди, думал Батлер, должны вызывать гораздо больше уважения к себе. «Однако, кажется, я стал похож на Эшли Уилкса к старости, – с удивлением заметил Ретт. – Все таки, мы получили сходное воспитание и образование, и кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если бы отец не выгнал меня из дома в юности, едва мне исполнилось двадцать лет, без гроша в кармане…»
Беда была в том, что, всю жизнь проведя среди «саквояжников», дельцов, стремящихся к наживе, Ретт почти не видел других людей. Ближе к старости он все стремился встретить кого то из таких, как он сам, пресыщенных деньгами и размышляющих о смысле жизни, но все более и более разочаровывался. И с течением времени понял, что таких людей нет вокруг него. Это было ужасно, и эта была еще одна из многих причин, из за которых Батлер начал вести затворнический образ жизни. Теперь ему остро захотелось покоя.
В определенном смысле слова даже Джедда Николсона старый Батлер только терпел, избегая приглашать его, например, к себе домой.
Дома Ретт Батлер скрывался от всей этой сумасшедшей суеты, связанной с постоянной заботой о приумножении богатств. Правда, он мог уехать в какое нибудь далекое путешествие: в Европу, в Азию… Забыть про все, раствориться, стать зевакой, думающим о своем здоровье и о красотах окружающего мира. Но…
Еще одна причина держала его дома. Его дети и внуки. Дети, которые, казалось, забыли его, старого Батлера, и приезжали очень редко.
Ретт боялся себе признаться в этом, но он постоянно ждал, почти бессознательно надеялся на неожиданный звонок или приезд.
Ретт понимал, что в старости надо было больше заботиться о душе, а не о делах. С другой стороны, он ловил себя на мысли, что ему было просто жалко расставаться с хорошо налаженным производством, дающим неплохой доход. Несколько заводов, пресловутые фосфатные шахты, целая сеть торговых залов по всему тихоокеанскому побережью… В последнее время Ретт стал появляться на бирже, занялся игрой на повышение или понижение.
Его душа постоянно требовала покоя. Дома у него были картины, книги и такой желанный покой. И Ретт начинал метаться между давними своими привязанностями и теперешними. Он нашел выход, постепенно перекладывая каждодневные заботы о бизнесе на более молодые плечи. Этими плечами стали плечи Джедда Николсона. И слава Богу, что молодому человеку можно было доверять. Ретт считал, что ему, несомненно, повезло с управляющим, которого он перетянул из одной разоряющейся фирмы на свою сторону, пообещав юноше большую зарплату и вхождение в долю в будущем.
Ни разу Батлер не пожалел о принятом решении. Джедд тянул лямку не только за себя и за постепенно отходящего от дел хозяина, его энергии хватило бы еще, как минимум, на десятерых человек.
– Как ваше здоровье, шеф? – спросил Николсон. – Как вы себя чувствуете?
– Спасибо, Джедд, прекрасно. Должен тебе заметить, мое здоровье задает мне меньше вопросов о себе, чем ты о нем… Но почему ты интересуешься моим самочувствием? Хочешь сказать что то такое, от чего со мной может случиться сердечный приступ?
– Нет! – смеясь, воскликнул Николсон. – Не волнуйтесь, тут дела другого рода.
– Говори, не тяни, Джедд.
– Знаете, мистер Батлер, – сказал Николсон. – Боюсь, вам придется приехать в контору. Собственно, я уже сам собирался вам звонить…
– Что? – переспросил Батлер, затаив дыхание. – Что нибудь все таки случилось?
– Нет, не волнуйтесь мистер Батлер. Ничего опасного и нежелательного, как я думаю, для нас с вами… Просто к вам тут посетители…
– Так прими их сам или разгони по домам! Неужели мне обязательно надо выбираться из дома? У меня здесь и так дел невпроворот.
Батлер покосился на шкаф дверь в потайную комнату.
– Извините, шеф, – твердо сказал Николсон. – Приезжайте, здесь господин из Торгового и Промышленного банка, а с ним еще двое… По моему, у них к вам какое то очень выгодное предложение.
Батлер вздохнул.
– Ты мой управляющий, Джедд. Разберись с ними…
– Нет, мистер Батлер! Вопрос такого рода вы должны решить сами. Речь идет о весьма крупных деньгах.
– Что там такое? Ты меня сердишь, Джедд…
– Нет, нет и еще раз нет, мистер Батлер! Я просто настаиваю на том, чтобы вы появились! Иначе просто и быть не может, поверьте моему опыту или же чутью, если считаете, что опыта у меня маловато.
Ретт выругался в сторону от телефонной трубки.
– Ну ладно, жди, сейчас приду, – согласился он, скрепя сердце.
Но ведь в соседней комнате его ждет Ален Перкинсон! Нет, Ретт не мог просто так, сию же минуту приехать.
– Алло? Джедд? – сказал в трубку Батлер. – Ты еще слушаешь?
– Разумеется, мистер Батлер! Как я могу положить трубку раньше вас? – раздалось на другом конце провода.
– Я приеду, но не сию минуту, а через… Ну, скажем, через два часа. Устраивает?
– Хорошо, мистер Батлер, – согласился управляющий. – Постараюсь господ молодых предпринимателей пока чем нибудь занять…
– А, так у тебя там молодые предприниматели? Что же ты сразу не сказал? – обрадовался Ретт. – Сыграй с ними несколько партий в шахматы или карты… Предложи им виски… Я должен закончить некоторые дела дома, и после этого я сразу приеду… Что ты говоришь?
Ретт услышал, что Джедд Николсон повторяет его слова в сторону от переговорной трубки.
– Это я не вам, шеф, – ответил Джедд и продолжил:
– Ну как, вас устраивает такой вариант?
– Почему бы нет? Мы подождем… – донеслись до Ретта отдаленные голоса.
– Шеф, они согласны, – доложил Джедд. – Итак, мы ждем вас. Правда, есть еще один вопросик…
– Ну что еще? – раздраженно бросил Батлер.
– Как насчет прибавки к моему жалованию? За сверхурочную работу?
Временами молодой управляющий несказанно раздражал Батлера своим нахальством.
– Мистер Николсон! – повышенным тоном ответил Ретт. – Хочу вам напомнить, что вы сами настаиваете на моем визите! Я же не ставлю вопрос о повышении оклада себе самому… Вы все поняли?
– Понял, шеф, – ответил Джедд после непродолжительного молчания.
– Ну вот и отлично, – сухо произнес Батлер. – Итак, до встречи.
Он положил трубку.

* * *

Ален долго стоял у двери, прислушиваясь к каждому шороху. Он старался уловить хотя бы обрывки разговора, но звуковая изоляция была полной. Юноша, как ни напрягал слух, ничего не смог услышать.
Наконец, раздались шаги, они стали приближаться к книжному шкафу. Ален Перкинсон отскочил от двери и принял беззаботный вид.
Дверь открылась, и в комнату вошел Ретт Батлер.
– Ну что? – спросил Перкинсон. – Позвонили себе на работу?
– Да, спасибо, – рассеянно ответил Батлер. – Я позвонил…
– И что же там нового?
– Зачем вам это знать, молодой человек? – раздраженно спросил Батлер. – У вас свои проблемы, у меня свои. Будете меньше знать – спокойней заснете…
– Спокойно заснуть можно только в могиле! – огрызнулся Ален.
Он опустился на кровать.
– Зачем вы так? – снова спросил Ален после непродолжительного молчания. – Я же действительно хочу знать, все ли в порядке.
Батлер сел рядом с Аленом.
– А не принять ли вам чего нибудь успокоительного? У вас был сильный шок. Послушайтесь меня, пожалуйста, давайте вызовем врача.
– Обязательно надо созывать народ! – раздраженно воскликнул Ален. – Как вам еще объяснить? Я не хочу, чтобы стало известно о случившемся.
– Так или иначе все выйдет наружу. Не могут же такие ссадины на лице зажить молниеносно?
– Я никому не буду показываться. Завтра утром уеду. Луиза и так считает, что меня здесь нет…
Он снова погляделся в зеркало.
– Вас не очень обеспокоит, если эту ночь я проведу здесь? Одна мысль, что нужно вернуться наверх, наводит тоску.
– Ну конечно. Оставайтесь, – без особого энтузиазма ответил Батлер.
Ален пошел к кровати, чувствуя, что что то вдруг изменилось, отношения стали натянутыми, словно они опять чужие друг другу люди.
– Но если мне лучше уйти, скажите. Давайте без церемоний. Просто мне нужно поспать пару часов. Я даже раздеваться не буду. А как проснусь, так сразу и уеду.
– Как угодно, – холодно сказал Ретт.
– Вы должны мне обещать, что ничего никому не скажете. Даже Саманте.
Секунду помолчав, он добавил с досадливой гримасой:
– До чего же это все унизительно и нелепо. Теперь надо мной станут смеяться. «Ты слышал, как его отделали?» Когда человека убивают, ему по крайней мере стыда терпеть не приходится. А так вот… – Ален мучительно поморщился. – Только людей насмешишь.
Ретт, оглядев комнату, сухо перебил Перкинсона:
– Если вам что нибудь нужно, скажите.
– Ничего. Спасибо, здесь все есть.
– В таком случае, отдыхайте. Сделайте себе еще одну примочку. И если хотите, таблетку успокоительного…
Ален отмахнулся.
– Я никогда не принимаю лекарств.
Батлер размеренной поступью вышел из комнаты и тщательно закрыл за собой дверь шкаф, предусмотрительно опустив предохранитель. Потом погасил свет в передней и вернулся в кабинет, чтобы оттуда пройти на выход, захватив предварительно несколько бумаг, которые давно нужно было отвезти в контору.
Подкрутив газовую горелку в кабинете, Ретт хотел уже отправиться в контору, как вдруг услышал какие то звуки. С минуту он стоял, прислушиваясь. Приглушенные крики и стук доносились из потайной комнаты. Ретт быстро подошел к двери шкафу и открыл ее. Перед ним стоял охваченный паническим страхом Алел.
– Вы что? Заперли меня здесь?
Ретт вгляделся в его испуганные глаза.
– Для вашей же безопасности. Саманта иногда приходит убирать кабинет.
Ален выглядел совершенно обессилевшим от напряжения. Лоб его покрыла испарина.
– А почему вы не откликнулись сразу, когда я вас позвал?
Он бросился в постель.
– Я не слышал. У нас стены обиты звукоизоляционным материалом, чтобы уличный шум не беспокоил.
Ален провел тыльной стороной руки по лбу.
– Простите. Нервы у меня ни к черту. Оставьте, пожалуйста, дверь открытой. А то мне все кажется, что я в западне.
Он поправил подушки, понемногу успокаиваясь.
– Даже неловко, что я себя так вел. Подумаете, что я еще и трус ко всему. Вы когда нибудь испытывали страх, мистер Батлер?
Напряжение наконец то спало. Ретт поглядел на Алена снисходительно и даже с симпатией.
– Да… Я… знаю, что такое страх, – ответил тихо Ретт.
– Интересно, как же вы его познали? – заинтересованно спросил юноша. – На войне?
Батлер задумчиво покачал головой.
– Война? Вы имеете в виду гражданскую войну между янки и конфедератами?
Молодой человек кивнул.
– Там тоже страшно… – сказал Ретт. – Да, может быть, вы и правы… На войне…
Но сам Ретт Батлер вспомнил не войну, Он вспомнил совсем другие минуты. В его мозгу вспыхнуло ярким светом мучительное воспоминание: ссора со Скарлетт на лестнице, Скарлетт размахивается, чтобы его ударить, он подставляет руку… Жена не удерживает равновесия, падает… Боже, какой кошмар! Потеря еще не родившегося ребенка, жизнь любимой под угрозой, бессонные ночи, проведенные у двери больной в надежде, что она позовет… И страх, страх, страх потерять дорогое существо, да еще и по своей вине!.. Этот страх не могло притупить даже беспробудное пьянство, которым он пробовал заглушить боль. Этот страх и раскаяние Ретт выплеснул вместе со слезами в колени Мелани. Словно в бреду он говорил и говорил Мелани самоуничижительные слова, он проклинал себя и час, когда появился на свет таким злым и бессовестным циником, не понимающим женскую душу…
Это видение стояло в стороне от войны, как и смерть любимой дочки Бонни, в которой Ретт винил себя. Бонни была единственным, что еще связывало тогда Ретта и Скарлетт, она была ему больше, чем дочь, он видел в ней маленькую Скарлетт, но Скарлетт, которая любила его. И это чудо погибло из за него! Он вспомнил свой полубезумный страх оставить маленькую мертвую дочку в темноте, которой она так боялась! И третий страх пронзил сердце Батлера болью – воспоминание про бурю, во время которой они со Скарлетт чуть не погибли.
Ничто не заставляло с такой силой Батлера переживать вновь страх, раскаяние и жалость, как воспоминания этих моментов своей в общем то бурной и насыщенной опасностью жизни. Но как объяснить это сидящему напротив юнцу? Нет, он не поймет, он, по всей видимости, ждет от старика каких то рассуждений про то, как Батлер сражался, как вокруг со свистом летали пули и пушечные ядра, в дюйме от головы свистели сабли и прочее.
Эти военные рассказы молодежь часто слышала, и уже начала бессознательно отвергать их. Что ж, поделом тем, кто решил провести кампанию канцелярского героизма!
Вдруг Батлер заметил, что Ален его уже не слышит. Дыхание молодого человека стало более глубоким и ровным. Ален засыпал. Ретт по отечески, не меняя тона, продолжал говорить, а сам в это время осторожно и заботливо укрывал Алена одеялом.
– Я оставлю дверь открытой. Надеюсь, что Саманта проснется завтра не раньше вас. Не то и она станет жертвой страха.
– …Какого страха? – спросил Ален, открыв глаза. Батлер перевел дух.
– Ну и напугали вы меня, молодой человек… Я ведь думал, вы заснули.
– Думали, что я заснул, а сами продолжали говорить, – сказал Перкинсон.
– Ну да, – кивнул Ретт. – Чтобы мой монотонный голос еще более усыпил вас.
– Ага, вы хотели усыпить меня!
– Не надо подозрительности. Вам просто необходимо отдохнуть…
– У вас какой то приступ заботливости, мистер Батлер, – насмешливо проговорил Ален.
Ретт обиженно посмотрел на молодого человека.
– Можно подумать, что я чем либо заслужил ваши упреки…
– Ладно, ладно, – сказал Ален. – Не обижайтесь. И чтобы доставить вам радость, сейчас я действительно буду спать.
– Что же, пожалуйста, не буду вам мешать… – сказал Ретт и поднялся с кровати.
Ален растянул бледные губы в улыбке, повернулся на другой бок и через несколько минут уже храпел.

0

16

ГЛАВА 8

Предпринимателю такого ранга, как Ретт Батлер давно надлежало пользоваться автомобилем, однако, как Ретт сам шутил, кто в молодости не успел наездиться, тому и в старости нечего пытаться нагнать упущенное.
Он не любил автомобилей, этих чихающих, отравляющих воздух и к тому же постоянно ломающихся монстров. Они были ему неприятны и физически, и эмоционально. Гораздо большее влечение Батлер всегда испытывал к лошадям. Поэтому он поймал извозчика и спокойно доехал до конторы.
Она размещалась в Окленде, в деловой части города.
– Знаете, мистер Батлер, что произошло? – спросил его Джедд, который сам открыл Ретту дверь, для чего спустился на первый этаж.
– Что? – переспросил Батлер, затаив дыхание…
– Эти остолопы выболтали за карточной игрой часть своих секретов…
Старый и молодой компаньоны стали подниматься по лестнице на второй этаж, туда, где горел свет и были слышны взрывы хохота.
– А у вас там весело! – отметил Батлер. – Я начинаю жалеть, что рано приехал и не дал тебе, Джедд, как следует отдохнуть…
– Перестаньте, мистер Батлер…
– Может быть, поработаешь на этой неделе без выходных? – не унимался Ретт. – Сегодняшний вечер я бы тебе зачел за отдых…
– Умоляю, перестаньте, мистер Батлер! – скорчил гримасу управляющий.
– Вы что же, играли в карты?
– Да.
– Джедд, а ты не успел ли выиграть все их капиталы? Тогда бы я преспокойно вернулся домой и завалился бы спать…
– Нет, мистер Батлер! – усмехнулся Николсон. – Для этого пришлось бы сидеть за картами не одну неделю.
– Неужели? Нынешнее молодое поколение так богато?
– Нет, просто чертовски осторожно! – со вздохом ответил Джедд. – И слышать не хочет о крупных ставках. Не понимаю, выходит, что они не хотят рисковать!
– Это мы сейчас проверим, – сказал Ретт.
– Да, мистер Батлер! Я начинал вам говорить… – сморщил лоб Джедд.
При этих словах он остановился. Ретт также затормозил и оперся рукой о перила.
– Они разгорячились от виски… Они сказали о своих планах…
– Да? – насмешливо протянул Ретт. – И что же они тебе наплели?
Николсон наклонился к самому уху шефа и раскрыл рот, чтобы что то сказать.
– Фу! – шутливо оттолкнул Джедда Батлер. – Ну и разит от тебя!
– Ну, шеф! – обиженно отстранился юноша. – Вы же понимаете… Для того, чтобы не выглядеть белой вороной… Надо было провести предварительную разведку…
– Ладно, ладно, не оправдывайся! – Ретт положил руку на плечо юноше. – Давай, выкладывай результаты своей разведки.
– Речь идет о переправе через бухту! – важно сообщил молодой человек.
– О переправе? – поднял брови Батлер.
– Да, мистер Батлер! Паромная переправа! Вот какая у них задумка!
Ретт задумчиво почесал нос.
– Переправа через бухту Сан Франциско… Что ж, это весьма любопытно… А что они тебе еще сказали?
Ретт уставился на Николсона, однако юноша смущенно покачал головой.
– Это все, шеф…
– Говоришь, все? – прищурился Батлер. – И эта вся информация, Джедд? И ради этого ты поглощал алкоголь с молодыми бездельниками?
Юноша потупился.
– Ладно, – протянул Ретт. – Пошли наверх, послушаем, что они сами скажут, эти твои собутыльники. Пить и играть в карты они уже умеют, это я вижу по тебе… Остается оценить их деловые качества.
Когда они вошли в кабинет, там царила веселая непринужденная атмосфера. Три человека сидели в глубоких креслах вокруг журнального столика, на котором стояли две бутылки виски, одна из которых была полностью опорожнена, лежали карты и стояла хрустальная пепельница, полная окурков дорогих сигар.
При появлении Ретта Батлера присутствующие разом оборвали смех и вскочили.
– Сидите, сидите, господа! – успокоил их Ретт. – Минутку, я сейчас присоединюсь к вам.
Он прошел к столу и проверил лежащую на подносе почту.
Ничего существенного не было. Ретт поднял глаза и посмотрел на посетителей.
Молодые люди, несмотря на его приглашение садиться, неловко переминались и смущенно переглядывались.
«Э э э… – подумал Батлер, – да тут надо брать управление в свои руки!»
– Хорошо! – сказал он. – Давайте сперва представимся! Я Ретт Батлер, видимо, вы меня и так знаете, иначе не пришли бы сюда! С моим управляющим, Джеддом Николсоном вы также имели удовольствие уже познакомиться!
Джедд кивнул и хитро подмигнул в сторону шефа.
– Отлично! – хлопнул рукой по столу Батлер. – А теперь я слушаю вас, господа! Назовите себя!
Вперед выступил худой, даже изможденный на вид молодой человек, ему Ретт дал бы лет тридцать.
– Я Лесли Райт, сэр! – представился молодой человек. – Я представитель Торгового и Промышленного банка, а эти люди – он кивнул на остальных гостей – мои друзья. Это я их привел к вам…
– Хорошо, мистер Райт, – сказал Батлер. – Я много слышал о вашем банке. Он возник недавно, но, как я знаю, успешно набирает обороты…
– О, я вижу, вы прекрасно осведомлены, – смущенно протянул Лесли Райт. – Спасибо за лестный отзыв…
– Пусть же назовутся ваши друзья! – сказал нетерпеливо Батлер. – Они не дамы, чтобы их кто то представлял! Или я не прав?
Молодые люди покраснели.
– Наши имена ничего не скажут вам, сэр, – робко сказал один из них. – Меня зовут – Джесси Галлоуген, а это мой друг…
– Колин Хенкок, сэр, – прервал друга второй молодой человек.
Возникла пауза.
– Мы не работаем в фирме с таким громким именем, как наш друг мистер Райт, – запинаясь, произнес Джесси Галлоуген. – И поэтому шли к вам с некоторыми опасениями…
– Чего же вы боялись? – спросил Ретт. – Неужели меня самого?
– Эти господа недавно открыли строительную фирму, мистер Батлер, – сказал Лесли Райт. – Дело новое, но многообещающее…
Снова возникла пауза. «Нет, так дело не пойдет! – подумал Ретт Батлер. – Так мы будем сидеть до самого утра и не обсудим ничего стоящего!»
Он решил сыграть под своего парня. Поэтому вытащил из за письменного стола стул, развернул его спинкой вперед и уселся верхом.
– Настоятельно прошу господ сесть! – сказал Ретт. – И к делу, к делу… Мистер Николсон, налейте гостям…
Джедд, уже успевший опуститься в кресло, мигом подскочил и налил всем виски. Когда он занес бутылку над бокалом Ретта, тот отрицательно покачал головой.
Джедд пожал плечами и поставил бутылку на стол.
– Прошу вас, курите! – сказал Батлер.
Молодые люди достали сигары и стали пускать клубы дыма.
– Итак, начинайте, мистер Райт! – пригласил Батлер. – Мне кажется, у вас получается лучше! Ваши друзья потом дополнят вас, если понадобится.
Райт откашлялся.
– Мистер Батлер, речь идет о паромной переправе, которая сможет связать два берега бухты Сан Франциско… – начал он.
Ретт Батлер наклонил голову, показывая, как внимательно он слушает.
– Путь по суше слишком долог, – продолжал Лесли Райт. – Город принял просто сумасшедшие темпы роста, он строится вширь и как следствие, движение по улицам становится все напряженнее. Чтобы из Окленда попасть, скажем, в Белмонт, уже сейчас требуется два с половиной часа…
– Так, – кивнул Ретт Батлер.
Он оглянулся на часы, которые стояли на рабочем столе, вытащил сигару и откусил кончик. Тотчас к нему протянулись с различных сторон три спички. Батлер усмехнулся.
– Благодарю вас, господа! – сказал он. – У меня зажигалка.
Он вытащил кремневую зажигалку и прикурил.
– Так что же вы остановились, мистер Райт? – поинтересовался Батлер. – Излагайте дальше, прошу вас. Мне чрезвычайно интересно…
– Если говорить короче, – выпустил кольцо дыма Лесли Райт, – то строительная компания «Галлоуген Энд Хенкок Билд» берется за три месяца построить паромную переправу Белмонт Окленд. Это дело обещает принести не просто солидные доходы…
– Вот как? – спросил Ретт Батлер. – А вы, молодежь, почему молчите?
Галлоуген и Хенкок как по команде сделали движение, чтобы встать.
– Сидите, да сидите же вы! – почти крикнул Батлер. – Я же спрашиваю только вашего подтверждения словам мистера Райта!
Его уже стало раздражать постоянное смущение этих юнцов. Придти просить финансовой помощи под вечер господа не смущаются (что посетители пришли именно за этим, Ретт не сомневался), а в солидном разговоре теряются как барышни, впервые выехавшие в свет!
– Я не могу ничего добавить к тому, что сказал мистер Райт, – наконец, выдавил из себя Хенкок.
Он толкнул Галлоугена в бок.
– Я тоже! – сказал тот, после чего оба строителя сунули в рот сигары и затянулись так, что щеки прилипли к зубам.
– Познакомьте меня подробнее с вашими расчетами относительно того, как это строительство должно окупиться в будущем, – попросил Батлер Лесли Райта.
– Охотно! – отозвался тот. – Мистер Батлер, мы рассчитываем пустить три парома: один для пассажиров, другой для транспорта и третий грузовой.
– Так…
– Для пассажирского парома будет установлено жесткое расписание, которое будет привязано к расписанию трамваев на канатной дороге, дилижансов и автобусов по обоим берегам. Назначение транспортного парома вытекает из его названия. Мы обеспечим подъезд к парому, и автомобили или же конные экипажи будут иметь возможность переправляться на другой берег…
– Так…
Ретт Батлер своим «так» как бы сигнализировал, что им усвоена очередная порция информации и приглашал Райта продолжать рассказ.
– Грузовой паром будет оборудован емкостями для твердых и сыпучих материалов. Это будет как бы подвозка материалов и сырья к заводам…
– Так!
– И самое главное, мистер Батлер! – сказал Райт. – Мы установим цену на одноразовую переправу таким образом, что, по нашим подсчетам, все строительство и другие издержки окупятся примерно, через полгода после начала эксплуатации паромной переправы… Пассажирский и грузовые потоки это позволят сделать, можете не сомневаться ни минуты.
– Почему? – спросил Ретт Батлер. – Вы уверены в ваших планах?
– Дело в том, что социальная служба по нашим заказам несколько месяцев изучала движение городского населения, и пришла к выводу, что паромная переправа, которая соединит два берега, просто необходима… К тому же мистер Батлер, это просто золотое дно…
– Можно ознакомиться с вашими расчетами? – сухо произнес Ретт Батлер.
– Вот, извольте! – воскликнул Райт. – Мистер Галлоуген, пожалуйста!
Джесси Галлоуген встрепенулся и достал из саквояжа кожаную папку.
– Пожалуйста, мистер Батлер! – сказал он, передавая папку Ретту.
Батлер углубился в изучение документов.
– Как будто все правильно… – сказал Ретт. Он протянул папку назад по прошествии некоторого времени, основательно изучив материалы.
Галлоуген растерянно принял ее и беспомощно посмотрел на Райта. Тот скорчил свирепую рожу и кивнул на Джедда Николсона.
Насколько понял Ретт, Лесли Райт также растерялся, потому что молодой управляющий после обилия выпитого виски задремал, сидя в кресле.
– Насколько я понимаю, вам нужна финансовая поддержка? – спросил Ретт.
Не в его правилах было самому предлагать такое, но дольше терпеть он не мог.
Лесли Райт, опять обретая уверенность, кивнул. Кивнули и его спутники, однако менее уверенно.
– Но почему вы не ограничились помощью Торгового и Промышленного банка? – вдруг спросил Ретт.
Лесли Райт уже открыл рот, чтобы что то ответить, однако Ретт остановил его:
– Мистер Райт, извините! Я хотел бы услышать ответ из уст кого то из ваших спутников!
Райт покраснел и закрыл рот.
– Вот, например, вы, мистер Хенкок! – ткнул Батлер пальцем в грудь маленького посетителя.
– Понимаете, в чем дело, мистер Батлер, – затараторил тот. – Капиталов мистера Райта на такое дело не хватает, у него они разбросаны в данное время по другим предприятиям… К тому же для такого серьезного дела необходимо серьезное имя… У вас оно есть…
– А что же есть у вас, в таком случае, молодые люди? – неожиданно спросил Ретт.
Райт робко кашлянул.
– Можно я отвечу на этот вопрос, мистер Батлер? – произнес он.
– Валяйте! – позволил Ретт.
– У этих молодых людей безусловно есть энергия, мистер Батлер! – горячо заговорил банкир. – Не обращайте внимания, что они теряются в разговоре с вами. В деле они покажут себя, уверяю вас!
– Сколько вы хотите? – оборвал Ретт разошедшегося банкира.
Тот помолчал минуту и ответил твердо:
– Восемь миллионов долларов…
– Получите четыре! – произнес Ретт Батлер. – Как будете делить прибыль?
– Согласно с тем, кто сколько внес в это предприятие, – ответил Лесли Райт.
– Отлично, мне это подходит! – сказал Батлер. – Дайте ка еще раз вашу папочку, мистер Галлоуген!
Молодой человек снова извлек папку на свет.
– Хочу еще раз самым внимательным образом просмотреть… – объяснил Батлер.
Он взял папку и уселся за стол.
– Постойте, а куда же вы? – удивленно спросил Ретт, видя, что посетители поднялись со своих мест и направились к выходу.
– Как куда? – переспросил Райт. – Благодарим вас, мистер Батлер, мы так поняли, что на сегодня разговор окончен!
– Вовсе нет! – сказал Батлер. – Мне хватит пяти минут, – уверил он. – Присядьте!
Посетители снова прошли к журнальному столу и расселись по старым местам.
Ровно через пять минут Ретт Батлер закрыл папку и бросил ее в ящик стола.
– Я ознакомился, молодые люди! – воскликнул он. – Полагаю, у вас есть еще один экземпляр этих расчетов… Для самих себя!
Хенкок и Галлоуген кивнули.
– Вы забираете папку? – удивился Райт.
– Да, забираю, – сказал Батлер. – Но вам я дам кое что, что поддержит ваш дух, господа, и, несомненно, послужит развитию нашего города!
С этими словами он вытащил чековую книжку и выписал четыре чека на миллион долларов каждый.
– Полагаю, вас устроят чеки, господа! – сказал Батлер, протягивая бумаги посетителям. – Я подумал, что незачем откладывать решение данного весьма привлекательного вопроса в долгий ящик!
Молодые люди рассыпались в благодарностях.
– Прошу вас держать меня в курсе всех событий, – попросил Ретт напоследок.
– Естественно, сэр! – сказал Лесли Райт. – Большое вам спасибо…
Непрестанно кланяясь и благодаря щедрого миллионера, посетители удалились.
Закрыв за ними дверь, Ретт Батлер подошел к сладко посапывающему Джедду Николсону.
– Проснись, Джедд! – сказал он. – Нас с тобой обчистили на четыре миллиона!
Джедд проворчал что то во сне, но не проснулся. Тогда Ретт взял со своего стола графин с водой и опрокинул его над головой Николсона.
– Что? Что такое? – заорал юноша, вскакивая. – Что случилось, шеф?
– Ничего, – хмуро ответил Батлер, ставя графин на место, – с завтрашнего дня я запрещаю тебе пить! Ни капли спиртного, Джедд!
– Как, вообще? – помотал головой Николсон.
– Естественно! – ответил Ретт.
С головы управляющего стекали крупные капли. Они попадали ему за шиворот, от чего Джедд все время вздрагивал и постанывал.
Наконец, молодой человек додумался достать носовой платок и вытереть голову.
– Ну и методы у вас, шеф! – сказал Николсон. – Что вы там говорили о четырех миллионах?
– Ничего! – отрезал Ретт. – Я только что их вложил в одно очень выгодное, по моим расчетам, дельце…
Батлер посмотрел на часы и решил, что ему пора возвращаться домой.
– Не советую никуда отлучаться из конторы, – сказал он Джедду на прощание. – В таком виде тебя, еще чего доброго, примут за бездомного и упекут в тюрьму за бродяжничество…
Николсон кивнул:
– Понял, шеф, я буду спать здесь! – он кивнул на кресло. – Зря вы меня только разбудили…
Батлер притянул управляющего к себе.
– Еще одно выражение твоего недовольства, сопляк, – процедил сквозь зубы Ретт, – и ты лишишься места.
Он вдруг разозлился, сам не зная почему.
– Опять понял, шеф, – нисколько не возмущаясь грубым обхождением, согласился Джедд. – Я исправлюсь, даю вам слово…
Ретт Батлер уложил юношу в кресло и тщательно закрыл за собой дверь.
Экипаж его дожидался у ворот. Кучер заснул, но открыл глаза, как только Батлер тронул его за плечо.
– Закончили, мистер? – спросил извозчик.
– Давай в обратный путь! – вздохнул Ретт. – Скоро он будет гораздо короче, а пока надо потерпеть…
В пути Ретт Батлер устроился поудобней и попробовал подремать. Однако у него ничего не получилось, мешало какое то детское возбуждение.
Ретту Батлеру стыдно было признаться в причинах себе самому. Он снова чувствовал себя молодым.
Дом был погружен в ночную тьму. Ретт думал, что Ален не будет спать, что он заметит отсутствие хозяина, перепугается и переполошит весь дом.
Однако, как ни странно, все было тихо.
Ретт поднялся к себе на этаж и почти бесшумно открыл дверь. В квартире все тихо!
Он осторожно прошел в кабинет. Шкаф дверь приоткрыта, как и тогда, когда он отъезжал.
Батлер разулся и в одних носках прошел в потайную комнату. Ален Перкинсон спокойно спал на кровати в том положении, как и заснул.
Батлер решил не будить юношу. Он вернулся в кабинет и задумался. Пойти спать к себе? Но утром Саманта может придти сюда и обнаружить избитого Алена!
Нечего и говорить, какой крик тогда устроит служанка. Нет, надо было устроиться где то здесь.
К тому же, Перкинсону может что то понадобиться среди ночи. Компресс или порошок. Его могло начать рвать, если вдруг у него сотрясение мозга.
Ретт Батлер немного походил по кабинету и решил устраиваться на ночлег.
Возле стены стоял маленький короткий диванчик. Немного неудобно, однако вполне хватит для одной ночи. Батлер подошел к нему и присел на мягкую поверхность сиденья.
Но чем накрыться? Ага, его домашний халат вполне заменит на одну ночь одеяло. Прекрасно, можно завалиться спать. К тому же, как Ретт заметил, была уже почти половина четвертого утра.

ГЛАВА 9

Наступило утро. Саманта проснулась первой и потягиваясь вышла на крыльцо.
Она долго зевала перед домом, жаловалась, что ноют и болят ее старые кости, потом стала проклинать солнце, которое так рано встает и начинает припекать, когда не надо, а когда надо, не дает никакого тепла.
Через несколько минут служанка вспомнила, что пора убирать в квартире хозяина, и поплелась на второй этаж.
По дороге она зашла на кухню и захватила клетку с попугаем. Птица спала. Саманта так осторожно приподняла клетку и понесла ее, что попугай даже не пошевелился.
Служанка зашла в кабинет Батлера и подошла к письменному столу. Потом опустилась на колени и поставила клетку под стол. Кусок линялой ткани, который прикрывал прутья, съехал в сторону. Служанка опасливо посмотрела под материю. На нее глядели черные глазки взъерошенной птицы.
– Ну что скажешь? – спросила Саманта.
Попугай захлопал крыльями и неожиданно заорал:
– Благодар р рю, мистер р р!
– Боже мой! – перекрестилась Саманта. – И откуда мистер Батлер взял тебя?
– Благодар р рю, мистер р р! – снова закричал попугай.
– Ну до чего бестолковая птица, – покрутила головой Саманта. – Какой же я тебе «мистер»? Где твои глаза, дурачок? Не видишь, что перед тобой миссис?
Тут за спиной Саманты раздался какой то шум. Служанка обернулась и поднялась с колен.
В квартиру с коридора заглядывала графиня Луиза Строуберфилд, прямо таки ощупывая любопытным взглядом весь кабинет.
– Ты уже здесь? – удивленно сказала Луиза. – Значит, ребята у мистера Батлера?
Этот вопрос, без сомнения, был обращен к Саманте.
– Нет, нет, – сказала служанка.
– Но они приходили сюда вчера вечером?
В этот момент снова раздался громкий и скрипучий голос Саймона:
– Благодар р рю, мистер р р! Благодар р рю, мистер р р!
Луиза прикрикнула на попугая:
– Замолчи!
Сбившись и немного помолчав, Луиза опять обратилась к Саманте.
– Ну до чего беспардонные эти пташки. Разрешите, я позвоню. Вы уж их простите, но с завтрашнего дня…
Саманта осторожно перебила графиню, которая уже направлялась в кабинет:
– Если позволите…
– Что вы сказали?
– Если позволите, я попрошу вас говорить потише!
– Почему? – удивилась Луиза.
– Вы можете разбудить мистера Батлера…
– Ого! – рассмеялась графиня. – Мистер Батлер еще спит?
Саманта кивнула.
– Странно, что этот вот джентельмен еще не разбудил его!
Луиза, оказавшаяся у стола, пнула ногой клетку.
– Благодар р рю, мистер р р! – вскричал несчастный потревоженный попугай.
– Видите, Саманта, до чего воспитанная птица, – рассмеялась Луиза. – Ее беспокоят, а она только благодарит. Не то, что ваш хозяин…
– Вы что же, и подарили мистеру Батлеру этого попугая с таким намеком? – прищурилась служанка.
– А вы, оказывается, весьма проницательны, милая! – сказала графиня. – Кстати, вы кормили птицу?
Служанка помотала головой.
– Дело в том, что я ее только сейчас увидела.
– А вчера вы что, не заходили к мистеру Батлеру?
– Нет, я не каждый день убираю у него.
– Он вас не эксплуатирует?!
– Совершенно верно! – торжественно сказала Саманта. – Поэтому я его очень уважаю…
– Еще бы… – кивнула Луиза.
– Кто это его научил говорить по человечески? – спросила Саманта с любопытством. – Я никогда раньше не видела, чтобы птицы так разговаривали… Только слышала, но не очень то и верила.
– А, чепуха, милая, – махнула рукой Луиза. – Вот если бы вы научились свистеть по птичьи – это было бы настоящим чудом…
Она хитро посмотрела на старуху.
– Избавь меня, Господи, – перекрестилась негритянка. – Мне своего языка хватает… Да, кстати, миссис… Унесите, пожалуйста, эту птицу, а то мистер Батлер не будет ей рад, когда увидит!
– Почему вы так думаете? – удивленно произнесла Луиза.
– Да уж знаю его характер!
– Ваш хозяин уже видел это сокровище! – сказала Луиза. – Это ведь подарок мистеру Батлеру от моей фантазерки дочери…
Саманта между тем открыла дверь кабинета, там еще было темно. Вместе со светом в кабинет проникли голоса женщин и крики попугая.
Саманта уверенно направилась прямо к окну, чтобы открыть ставни, но услышав шорох, замерла на месте.
– Кто здесь? – испуганно спросила она. Саманта оглянулась и, к своему удивлению, увидела заспанного, с растрепанными волосами Ретта Батлера, который быстро поднялся и сел на маленьком диванчике, кутаясь в теплый халат.
Саманта сделала шаг назад и, оправдываясь, произнесла:
– Ой, мистер Батлер, извините… Я, честно говоря, подумала, что вас здесь просто нет – до того было тихо… Пришла миссис Строуберфилд… Она желает воспользоваться вашим телефонным аппаратом.
– Ну так пусть звонит, – буркнул Ретт.
Из гостиной донесся стук во входную дверь и почти одновременно голос Луизы.
– Саманта, где у вас можно чего нибудь раздобыть, чтобы покормить эту тварь?
– Как где? На кухне! – ответила Саманта. – Это она о попугае, мистер Батлер. Кстати, симпатичная птичка, как она вам нравится!
– Там стучат! – перебил ее Ретт. – К нам кто то пришел!
– Ах, да! – Саманта поморщилась. – Сумасшедший дом какой то! Сейчас открою!
Она, переваливаясь с ноги на ногу, заспешила из кабинета. Ретт тревожно посмотрел на полуприкрытую дверь потайной комнаты. Слава Богу, служанка ее не заметила.
Саманта вдруг остановилась.
– Мистер Батлер, вы что, всю ночь здесь провели? – спросила она.
Ретт смутился.
– Нет нет! – быстро ответил он. – Я проснулся очень рано и пришел сюда, чтобы немного поработать… – Ретт воровато посмотрел на Саманту. – А потом…
Батлер запнулся, подыскивая подходящее объяснение своему присутствию.
– Что потом? – переспросила служанка.
– Потом меня сморил сон… – нашелся Ретт.
– Завтрак я сейчас сделаю! – сказала Саманта и вышла из кабинета.
– Принесите его сюда, пожалуйста!
– Что вы сказали? – спросила Саманта. – Ах, да! Вы совершенно правы, там ведь эта миссис Строуберфилд, с верхнего этажа…
В дверь снова постучали, на этот раз много громче.
– Саманта! – воскликнул Ретт. – Откройте, вы заставляете кого то ждать!
– Сию секунду, – сказала служанка и заспешила к двери. – Миссис Строуберфилд, потерпите немного, сейчас мистер Батлер выйдет из кабинета и вы сможете позвонить…
– Хорошо, Саманта, – ответила Луиза.
«Так, значит, сюда сейчас зайдет Луиза! – подумал Ретт. – Надо действовать быстро!»
Он быстро поднялся с дивана и заглянул в потайную комнату. Увидев, что там все спокойно – молодой человек спокойно и безмятежно спал – Ретт осторожно прикрыл дверь шкаф.
– Я так и знала! – протянула Саманта, открыв дверь. – И когда вы только черным ходом научитесь пользоваться? Зачем людей беспокоить?
Перед ней стоял тот самый мастер, с которым когда то разговаривал Ретт Батлер.
– Мне нужна госпожа графиня Строуберфилд, – сказал мастер, неловко сжимая в руках шапку.
– Она тут… – сказала Саманта, – пропустите меня, пожалуйста, я должна выйти…
Она прошла мимо посторонившегося мастера в коридор.
– Я здесь, Джорджи! – отозвалась Луиза. – Что случилось?
– Я хотел сказать, миссис Луиза, – мастер сделал несмелый шаг в комнату, – что там, внизу пришел Роберт и спрашивает вас…
– Хорошо, Джорджи, – сказала графиня. – Я только позвоню и сразу же спущусь к нему… Передай, пусть чуть подождет.
– Так я уже пойду, миссис Строуберфилд? – спросил мастер.
– Постойте! – воскликнула Луиза. – Передайте Роберту, пусть он, пока я занята, посмотрит в окрестных лавках какого нибудь корма для Саймона!
– Для Саймона? – удивился мастер. – Это кто еще такой?
– Это попугай, – объяснила Луиза. – Но ему тоже надо есть, как и людям.
– Понятно, миссис Строуберфилд.
Вернулась Саманта, она несла в руках поднос с завтраком для Ретта.
– Саманта, – сказала Луиза. – А что, если я украду у мистера Батлера его кофе?
Графиня произнесла это шепотом, но так, что Батлер все услышал. Ретт с тоской подумал, что он давно уже терпит эту бесцеремонность, и если он со своей стороны сделал некоторые шаги к тому, чтобы улучшить свой характер, такого совсем не наблюдается со стороны этой нахальной и бесцеремонной Луизы Строуберфилд.
Саманта, очевидно, позволила графине взять чашку кофе, так как ее шаги затихли, а потом снова донеслись через несколько мгновений.
Саманта вошла в кабинет и поставила поднос на письменный стол перед Батлером. У нее был недовольный вид: она хотела показать, как ей не по душе весь этот шум и суматоха в доме.
Однако, Батлер не заметил ее недовольства, целиком погруженный в свои мысли. Он вспомнил далекие годы, когда дом вовсе не был островом спокойствия и тишины в огромном грохочущем городе.
Тогда было все наоборот. Сан Франциско был еще тихим городом, а их дом – напротив, казался постоянно наполненным шумом, и этот шум не раздражал, нет! Он был для Батлера как музыка. Голоса играющих детей. Голос Скарлетт. Лай собаки… Стуки дверей, звонки…
– Ретт! Ретт! – всплыл в памяти голос Скарлетт. – Встречай, Кэтти с Филиппом приехали!
Он выходил из своего кабинета и сразу попадал в водоворот звуков и забот. Горничная кричала:
– Приехали! Мисс Кэтти приехала!
Ретт улыбался – их горничная никак не могла привыкнуть, что Кэт – замужняя женщина.
– Не мисс Кэтти, а миссис Кэт Келмен! – поправлял он служанку.
– Мистер Батлер! Куда нести чемоданы? – спрашивал носильщик.
– Наконец то, – говорил Батлер, нежно целуя дочь. – А где же наш маленький король Нью Йорка?
И с большой радостью он поднимал визжавшего от восторга Филиппа на руки, подбрасывал его вверх, слыша за спиной испуганные возгласы женщин…
Как давно это было!
И теперь, похоже, прошло безвозвратно. Постоянная житейская суета уступила место размеренному одинокому существованию. И даже верная Саманта уже не из той, шумной, а из этой, тихой жизни…
Батлер глубоко вздохнул. «Нет смысла растравливать себя воспоминаниями, – сказал он самому себе. – Если бы обстоятельства сложились иным образом, я был бы сейчас иным человеком… Но все произошло именно так, как есть. Значит, такова моя судьба…»
Он вспомнил, что за стеной спит Ален. «Разбудить его или нет?» – подумал Ретт.
Потом он решил дать юноше поспать. Все равно, подумал Батлер, здесь Луиза, а Ален по какой то причине не хотел с ней видеться…

* * *

– Как? – вскричал Ален. – Уже вечер? Я проспал почти сутки?
– Именно так, молодой человек, – кивнул головой Батлер. – Вы отдыхали, и я решил вас не тревожить…
– Как вы могли решить без меня такое! – вскричал рассерженный Ален Перкинсон. – Почему вы меня не разбудили раньше?
Он сидел на кровати взлохмаченный, бледный. Однако, Ретт удовлетворенно хмыкнул: он увидел, что ссадины на лице Алена стали менее заметны.
– Сон определенно пошел вам на пользу, мистер Перкинсон! – сказал Батлер. – Только не надо кричать! Мало того, что ваши упреки несправедливы, ведь нас могут просто услышать!
Ален застыл с открытым ртом: старик был прав.
– Вам обязательно нужно было выспаться, и потом… Вряд ли вы смогли бы незаметно уйти отсюда.
– Почему? – спросил с недоумением молодой человек.
– Утром, когда я проснулся и увидел, что вы еще здесь, по дому ходила миссис Строуберфилд.
– Кто ее пустил? – воскликнул юноша. – Ведь она могла зайти сюда и увидеть меня…
– Совершенно верно, – кивнул Батлер. – Она бы вас увидела, если бы я не принял необходимых мер предосторожности.
– Каких мер? – решил уточнить Ален.
– Я прикрыл дверь в вашу комнату и сам спал здесь же, на диванчике.
Батлер решил умолчать, что сам за это время покидал дом.
– Графиню впустила Саманта… – закончил он.
Ален открыл было рот, чтобы выругать старуху, но Ретт взмахом руки остановил его.
– Служанка не виновата, – сказал Ретт. – Она вошла в этот кабинет первой, и наткнулась на меня.
– Она что нибудь заметила? – угрожающе произнес молодой человек.
– Нет, ничего! – успокоил его Батлер. – Я сразу выпроводил Саманту…
– А что надо было Луизе?
– Представьте себе, всего только позвонить! Было около восьми утра, когда она появилась тут. Я с ней даже не разговаривал… Она обмолвилась несколькими словами с Самантой, потом увела ее с собой наверх: нужна была какая то помощь по дому. Весь день здесь толкались люди! Я слышал голоса… Знаете, все было как многие годы назад, когда я только приобрел этот дом. Тогда была еще жива моя жена… Здесь было полно людей и царила веселая суматоха… Никто не умел разговаривать тихо, ну, просто, как вы теперь!
Батлер взглянул затуманенными глазами на Алена и улыбнулся. Опять перед ним стали вставать картины давно забытых лет…
Ален слушал старика краем уха. Потом он поднялся с постели и налил себе кофе с одного из подносов, стоящих на столе.
– Кофе холодный, – сказал Батлер. – С утра стоит. Хотите, я велю Саманте приготовить чего нибудь горячего, поесть или выпить? Моя старая Саманта еще не легла…
– Она знает, что я здесь? – спросил Ален.
– Нет, – отрицательно покачал головой Ретт. – Я весь день просидел в кабинете.
– Ну, тогда слава Богу… Нет, я ничего не хочу, иначе служанка узнает, что у вас кто то есть…
Внезапно до ушей Батлера донесся какой то шум. Ретт насторожился. Этот шум раздавался, очевидно, из соседних комнат.
Батлер приставил палец к губам. Ален понял и замолчал.
– Сидите здесь, – шепнул Батлер Перкинсону.
– А вы? – спросил юноша.
– Я выйду, разберусь, в чем дело.
Ретт прошел в кабинет, прикрыв за собой потайную дверь.
Оставшись один, Ален сделал несколько глотков кофе, потом подошел к зеркалу и критически осмотрел свои разбитую губу и припухшую бровь.
– Хорош, нечего сказать, – пробормотал он.
Через неплотно прикрытую Батлером дверь донеслись голоса хозяина дома и служанки. Молодой человек прислушался.
Говорила Саманта:
– Мистер Батлер, я выставила эту тварь на балкон. А клетку накрыла куском материи.
– Вы все сделали правильно, дорогая Саманта, – ответил Ретт. – Хотя должен вам заметить, вы могли оставить ее на кухне…
– Почему это еще?
– Этим птицам нужно тепло…
– Вот еще! – фыркнула служанка. – Теперь и ночи стоят достаточно теплые!
Они помолчали.
– Мистер Батлер, – снова проговорила Саманта. – Почему вам не отдать эту птицу Томсону? Она ему так понравилась…
«Кто такой Томсон? – задумался Ален Перкинсон. – Ах да, это же престарелый привратник Батлера…»
– Я отдам попугая тому, кто мне его подарил, – сказал голос Ретта.
– Вам ничего не нужно, мистер Батлер? – спросила Саманта.
– Нет, можете идти!
Перкинсон услышал удаляющиеся шаркающие шаги.
– Спокойной ночи, Саманта! – сказал Ретт вдогонку служанке.
– Спокойной ночи! – обернулась та.
Едва Саманта ушла из кабинета, как Ретт Батлер услышал, что шкаф стал двигаться, и из потайного проема показался Перкинсон.
Они встретились взглядами и некоторое время просто молчали. Потом Ален Перкинсон тихо, но достаточно твердо произнес:
– Мне надо вам сказать одну вещь, мистер Батлер!
Ретт принял деловой вид и стал рыться в бумагах на столе, как будто именно в эту минуту ему просто необходимо было что то найти.
– Какую же вещь? – спросил Ретт, видя, что юноша остановился.
– Той ночью я вам солгал…
– Вот как? – поднял брови Батлер.
– Я знаю, кто меня избил и за что…
Голос Алена дрожал. Юноша как бы с трудом подбирал каждое следующее слово.
Батлер взглянул на молодого человека и, встретив его напряженный взгляд, тотчас опустил глаза.
– Вы знаете, мистер Перкинсон, я ни минуты в этом не сомневался, – сказал Ретт.
– Вы вправе потребовать от меня объяснений, – добавил, помедлив, Ален.
Батлер хмыкнул.
– Видите ли, молодой человек… Я человек нелюбопытный, – сказал он. – Это освобождает вас от необходимости давать мне какие бы то ни было объяснения.
Ретт поднялся из за стола и сделал вид, что собирается уйти. Он поднял глаза и посмотрел прямо на бледное лицо Перкинсона.
– По моему, стало лучше! – заметил Ретт и показал пальцем на губу и бровь юноши.
Ален потрогал рукой лицо и согласно кивнул.
– Я бы даже сказал – стало совсем хорошо, – проговорил он.
Его тон поразил Батлера. Что то несвойственное этому молодому человеку промелькнуло в последних словах Алена, это был жалобный тон обиженного ребенка, который не знает, что ему делать дальше и ждет от взрослого совета.
Ретт искоса поглядел на Перкинсона. Молодой человек сидел на стуле, положив сжатые кулаки на колени и опустив голову. Он явно избегал взгляда Батлера.
– Вы что то хотите мне сказать, мистер Перкинсон? – язвительно произнес Ретт.
Он не мог отказать себе в удовольствии немного помучить юнца, как тот когда то его самого мучил.
– Да, мистер Батлер, хотел… – сказал юноша.
– Я слушаю.
– Вы, наверное, ждете не дождетесь, когда я отсюда уберусь. Правда?
Батлер вздохнул.
– В известном смысле – да! – честно ответил он. Ален поднял голову и вопросительно посмотрел на Ретта.
– Что ж, все правильно. Вы помогали мне, пока это было необходимо, – юноша вздохнул. – А становиться моим сообщником вы не желаете.
Батлер совершенно спокойно приводил в порядок стол.
– Мне такое и в голову не приходило, – сказал он. – Я слишком привык к одиночеству. Присутствие посторонних для меня – тягость, оно мне мешает работать, просто спокойно жить.
– Ну что ж, – задумчиво проговорил Ален. – Мы поняли друг друга. Разрешите только сделать пару звонков. Хочу узнать, есть ли возможность уехать от вас сегодня ночью…
Батлер указал рукой на телефонный аппарат, стоящий на столе.
– Пожалуйста, сколько угодно!
Сам Батлер продолжал рыться на письменном столе. Ален посмотрел на невозмутимого Батлера и вдруг в порыве отчаяния схватил того за руку.
– Что такое? – спросил Батлер.
В жесте юноши было что то трогательное, детское.
– То, что я вам говорил, вы помните? – спросил Ален жарким шепотом. – Это правда! Я вляпался по самые уши, дорогой мистер Батлер! У меня неприятности, целая куча, и они все очень опасные. Я вляпался в неприятности, чтобы выпутаться из других неприятностей… Это просто заколдованный круг, мистер Батлер.
Он провел рукой по лицу.
– Когда то я был иным, мистер Батлер, – продолжал молодой человек. – Я хотел чего то добиться в жизни… Я сегодня то спал, то делал вид, что сплю… И представлял, как все расскажу о себе вам – я ведь слышал, как вы ко мне заходили, – попрошу у вас совета…
На лице Алена появилась чуть ироническая улыбка. Юноше было слегка стыдно, поскольку говорил он в эту минуту совершенно откровенно.
В глазах его была тоска, которая не могла не тронуть Ретта. Однако Батлер был человеком, намеренно избегавшим долгие годы волнений и приучившим себя презирать даже внешние проявления волнения.
Поэтому он осторожно, но твердо высвободил руку и ответил Алену преувеличенно бодрым тоном, который контрастировал с предыдущими словами молодого человека:
– Я не думаю, мистер Перкинсон, чтобы мои советы оказались полезными для вас… К тому же… Мужчина в вашем возрасте, а вы уже давно мужчина… Мужчина в вашем возрасте должен сам знать, как ему поступать. Могу сказать только одно – нужно действовать решительно!
В глазах Алена мелькнуло горькое разочарование. Он совсем не ждал от старого Ретта Батлера такого отношения к себе.
Батлер через несколько секунд закончил уборку на столе и взял в руки книгу. Посмотрев на Ретта, который сидел, словно отгороженный непробиваемой стеной отчужденности, Ален понял, что момент для разговора по душам безвозвратно потерян.
Он подавил в себе стон досады. Ничего не оставалось делать, как только замкнуться в себе. Этим он сможет показать старому отшельнику, что заслуживает права называться настоящим мужчиной.
– Да… – протянул холодно и чуть иронично Ален. – Решительно действовать это же так просто..
Наступила непродолжительная пауза. Если бы Ален потрудился снова посмотреть на Батлера, он непременно заметил бы раскаяние, промелькнувшее в глазах старика.
Ретт Батлер действительно выругал себя за черствость и искал причины возобновить прерванный разговор.
Но Ален уже отвернулся от него и тянулся к телефонному аппарату. Батлер встал, взял под мышку книгу и направился к дверям.
– Я скажу Саманте сделать ужин, проговорил он как бы между прочим. А если она уже легла, тогда я сам принесу вам поесть, не волнуйтесь… Потом я тоже пойду спать. Звоните, сколько вам надо, а когда соберетесь уходить, закройте хорошенько дверь. Ключ положите в этот ящик. Завтра я сам приведу все в порядок.

0

17

ГЛАВА 10

Оставшись один, Ален прилег на кровать и задумался. Нужно было срочно уезжать, пока те двое не привели в исполнение свою угрозу. Ален совершенно не надеялся найти деньги до указанного ими срока.
Правда, его обнадеживала Джессика. Она обещала раздобыть денег у матери. Нет, сколько можно потрошить несчастную графиню, которая думает, что он, Ален, по настоящему ее любит…
Оставалось только одно убираться, и чем скорее, тем лучше. Но как? Поездом недостаточно быстро Нужно было ехать на вокзал, покупать билет. Нет, это не подойдет.
У Алена был приятель, Джек Монди. Вот кто мог помочь! Перкинсон подхватился и в большом волнении стал ходить по комнате туда сюда.
Джек Монди! Как он раньше не додумался! Он позвонит Джеку и тот, конечно, выручит его, давнего друга, с автомобилем. Ален ни о чем не просил Джека уже много лет, неужели Джек откажет? Добрый здоровяк Джек.
Ален вспомнил, как встретился с Монди первый раз. Кто бы мог подумать, что из этой встречи вырастет настоящая дружба?
Это было несколько лет назад, однажды летним утром. Тогда Ален бродил по улицам где то на северной окраине Сан Франциско. Перкинсон оказался там после особо бурной ночи, которая началась за картежным столом. Потом последовал выигрыш, и Ален так обрадовался, что решил продолжить гуляние в ресторане. Там появились девушки, множество друзей… В результате Ален пришел в себя с несколькими купюрами в кармане на грязной койке одной из ночлежек Сан Франциско где то в грязных рабочих кварталах.
Оставив несколько медяков и избегая смотреть в глаза священнику, который устроил для бездомных эту ночлежку, Перкинсон вышел на утренние улицы и не спеша пошел по направлению к центру города.
Вдруг он увидел перед собой вывеску бара, приглашавшую прохожих зайти на огонек и обещавшую им недорогую выпивку и горячую закуску. Бар находился в полуподвале. Ко входным дверям вели несколько каменных ступенек, выщербленных ногами посетителей.
У Алена трещала голова и было пусто в желудке. Пожалуй, это то, от чего я сейчас не откажусь, – сказал сам себе Перкинсон.
Он спустился по ступенькам и толкнул деревянную дверь. Звякнул колокольчик.
В помещении было накурено, хотя клиенты, похоже, не жаловались. В зале стоял громкий гул, люди смеялись, грубо шутили, спорили во весь голос. Довольно широкое пространство занимали десятка два круглых деревянных столов, за которыми стояли деревянные же стулья.
Смотри ты, здешний хозяин, видимо, ирландец, – отметил про себя Ален.
Несколько девушек официанток и целая орава мальчишек обеспечивали постоянный приток еды и питья от кухни к столикам. Многие из них просто творили чудеса в беге по пересеченной местности.
Полный лысоватый человек в переднике, завязанном вокруг его необъятной талии, стоял за стойкой, протирая стакан, – надо полагать, это и был хозяин здешнего заведения.
Человек, наконец, бросил тряпку на прилавок, поглядел сквозь стакан на свет, хмыкнул и, видимо, оставшись доволен, поставил стакан на поднос.
– Чем могу служить, мистер… – угодливо спросил он у подошедшего Алена.
– Перкинсон! Моя фамилия Перкинсон! – сказал Ален.
– …Мистер Перкинсон! – поправился хозяин бара.
– Столик на одного, бифштекс толщиной в два твоих больших пальца, кружку холодного пива, – вежливо и спокойно перечислил Ален.
Бармен уставился на него, раскрыв рот, – Ален явно сказал что то не так.
«Наверняка стоит быть менее вежливым, – понял Ален. – Здесь не центр города, в этих кварталах вежливость вызывает подозрение…»
Затем взгляд хозяина принял прежнее расчетливое выражение, которое Алену приходилось видеть и раньше. Оно обычно сопровождалось приказом официанту выжать из посетителя все до последнего цента.
Ален улыбнулся.
Этого то как раз и не следовало делать. Похоже, хозяин больше привык к грубости.
Ален согнал улыбку с лица и нахмурился. Еще не все было потеряно.
– Ну, чего ты ждешь? – рявкнул он. – Поторопись, иначе я пообедаю вырезкой из твоей ляжки!
Хозяин подпрыгнул, затем потупил взор, часто и раболепно закланялся.
– Конечно, мистер Перкинсон, конечно! Все будет сделано сию минуту, мистер Перкинсон, да да, сию же минуту! – Он рванулся прочь.
Ален схватил его за плечо.
– Столик, – напомнил он.
Бармен сглотнул и, кивнув, отвел Алена к столику рядом с подпирающей потолок колонной, а сам, – несомненно, ругаясь себе под нос – заспешил прочь.
Ален не остался в долгу, осыпав вдогонку проклятиями всех корыстолюбцев вообще и трактирщиков в частности.
Когда хозяин сказал «сию минуту», он не соврал. Толстый бифштекс и пиво появились на столе чуть ли не раньше, чем за него уселся Ален. Хозяин с обеспокоенным видом стоял рядом, вытирая руки о фартук. Вероятно, ожидал, как Ален примет его стряпню.
Ален хотел было успокоить его, но вспомнил раскрытый от удивления рот трактирщика. Готовые прозвучать слова так и застряли у него в горле.
Ален шмыгнул носом.
– Твоя вывеска, вроде бы, обещает посетителям недорогую выпивку?
– О да, мистер! – вновь закланялся хозяин. – У меня в самом деле недорогая выпивка на все вкусы и, к тому же, превосходная выпивка, если позволите. Виски, джин, бренди. Не угодно ли мистеру Перкинсону немного?..
– А ты, я смотрю, очень хорошо запомнил, как меня зовут! – искренне восхитился Ален.
Трактирщик осклабился.
– Мистеру Перкинсону угодно, – подтвердил Ален. – Бренди.
Он сунул руку в карман и неожиданно нащупал там столовый нож.
«Боже, что это? Откуда?» – с недоумением подумал Перкинсон, но потом решил, что в пьяном угаре захватил нож вчера из ресторана. «Да да! Я взял его, когда стал вопрос, чем открывать бутылки с вином, – вспомнил окончательно Ален. – Девушки заставили заказать вино, чтобы промочить горло… Ох, как низко я пал…»
Он неловко улыбнулся, достал нож, пряча его в рукаве, переложил в другой карман. Затем достал купюру и сунул ее в потную руку заждавшегося бармена.
Издав какой то булькающий звук, хозяин забегаловки изумленно вылупился на зеленую бумажку в своей ладони, затем, заикаясь, рассыпался в благодарностях, спрятал купюру в карман передника и скрылся.
Ален с досады закусил губу. Очевидно, даже столь маленькой суммы было достаточно, чтобы вызвать здесь оживление.
Однако недовольство собой быстро прошло – воистину, горячий бифштекс в желудке делает окружающий мир гораздо привлекательнее. Ален закончил есть, выставил ноги в проход, потянулся и откинулся на спинку стула, ковыряя в зубах столовым ножом.
Что то в этом зале было не так. Веселье казалось каким то нарочитым: излишне громкие голоса, натянутый, мрачноватый смех. Не прикидывались лишь те, кто выглядел угрюмо. Взять хотя бы вон ту парочку головорезов за третьим столиком справа, которые яростно спорили о чем то с самым серьезным видом. Чувствовалось, что и мысли остальных присутствующих были черны, как сажа.
Ален кисло улыбнулся. По всему было видно, что попал он совсем не на благотворительную вечеринку с душещипательными выступлениями проповедников. В душах здешних завсегдатаев явно царили иные интересы.
Вдруг что то громадное врезалось в Алена, припечатав его к столу и окатив смрадом дыма, лука и дешевого вина.
Ален уперся рукой в стол и резко дернул плечом. Туша отшатнулась с громким «уф ф». Ален нащупал в кармане нож и вытащил его.
Над ним возвышался человек ростом футов в восемь и шириной с фургон.
– Эй, ты! – прорычал он. – Почему не смотришь, куда я иду?
Ален повертел ножом перед носом великана.
– Отойди, приятель, – сказал он тихо. – Оставь честного человека наедине с его пивом.
– Честный человек, как же! – заржал детина. – Это он зовет себя честным человеком! – Его гогот подхватили другие столы.
«Держу пари, – подумал Ален, – чужаки здесь не в почете».
Вдруг смех прекратился.
– Эй, опусти ка свою игрушку, – сказал внезапно протрезвевший здоровяк. – И я покажу тебе, как я могу вздуть «честного человека»!
Тут до Алена дошло, что все это подстроено, и по его спине пробежал холодок. Бармен шепнул этому буйволу, где можно найти тугой бумажник.
– Я с тобой не ссорился… – пробормотал Ален. И раньше, чем эти слова слетели у него с языка, он понял, что вряд ли мог сболтнуть что нибудь более неподходящее.
Здоровяк злобно уставился на него.
– Не ссорился, теперь он говорит. Вытянул тут свои корявки на пути бедного подвыпившего человека, так что тому и пройти нельзя. Но как только увидел Здоровяка Джека, сразу говорит «не ссорился»!
Огромная лапа сгребла Алена за шиворот, мигом ставя его на ноги.
– Нет, сейчас я покажу тебе ссору, – прорычал Здоровяк Джек.
Правая рука Алена, метнувшись вперед, рубанула верзилу по локтю и вернулась на место. Ручища детины разжалась и, внезапно онемев, бессильно упала: Здоровяк Джек уставился на нее с таким видом, будто она его предала.
Ален поджал губы и сунул нож обратно в карман. Сделав шаг назад, он слегка согнул колени и помассировал кулак правой руки о ладонь левой. Противник был здоров как бык, но, вероятно, ни черта не смыслил в боксе.
Рука Здоровяка Джека стала отходить, а вместе с этим возникла боль. Великан громко взревел от ярости, сжал руку в кулак и обрушил на Алена удар, способный сокрушить все на своем пути.
Но Ален ловко увернулся и резко толкнул Здоровяка Джека сзади в плечо, заставляя его еще больше развернуться.
Затем он схватил правую руку здоровяка за запястье, резко завернул ее за спину и рванул вверх. Здоровяк Джек взвыл. Пока тот выл, рука Алена проскользнула у него под мышкой и, надавив на загривок, поймала его шею в полунельсон.
«Неплохо», – подумал Ален. Пока ему не было нужды боксировать.
Он врезал Джеку коленом в поясницу и одновременно разжал захват. Великан вылетел на открытое пространство между столиками, попытался удержаться на ногах, но не смог. Загрохотали перевернутые столы – посетители бросились врассыпную, все как один спеша освободить место для Джека.
Великан рухнул на колени, затряс головой и поднял глаза на Алена, который с угрюмой ухмылкой стоял перед ним в боевой стойке, маня его к себе обеими руками.
Джек глухо зарычал и уперся ногой в пол.
Пригнув голову, он бросился на Алена, словно разъяренный бык.
Ален шагнул в сторону и подставил ноги. Здоровяк Джек с разбегу врезался прямо в столик за Аленом. Ален зажмурился и стиснул зубы.
Раздался треск, словно четыре шара одновременно врезались в кегли. Ален содрогнулся, но открыл глаза и заставил себя смотреть. Из груды деревянных обломков показалась голова Джека с широко открытыми глазами и отвисшей челюстью.
Ален печально покачал головой и поцокал языком.
– У тебя была тяжелая ночь, Здоровяк Джек. Почему бы тебе не пойти домой и не проспаться?
Джек поднялся на ноги и принялся ощупывать свое тело в поисках повреждений.
Убедившись, что все на месте, он притопнул ногой, упер руки в бока и уставился на Алена.
– Слушай ка, парень, я скажу, что ты дерешься не совсем как джентльмен, – посетовал он.
– Скорее, совсем не как джентльмен, – согласился Ален. – Попробуем еще разок, Джек? Или пойдешь домой?
Здоровяк оглядел свое тело, словно сомневаясь в его прочности. Он оценивающе пнул обломки стола и двух стульев.
– Ты, пожалуй, проделал хорошую работу, незнакомец, – кивнул на обломки Джек.
– Ошибаешься, это как раз твоя работа, – ухмыльнулся Ален.
Здоровяк Джек стукнул кулаком по своим мощным, толщиной в ствол дерева, бицепсам и кивнул.
– Повторим, как только я буду готов, – сказал он. – Давай, малыш.
Осторожно обойдя вокруг столов, он шагнул на расчищенное пространство, кровожадно косясь на Алена.
– Наш добрый хозяин сказал тебе, что мой кошелек полон долларов, не так ли? – осведомился Ален. Его глаза горели недобрым огнем.
Здоровяк промолчал.
– И уверял тебя, что я – легкая добыча, – задумчиво продолжал Ален. – Но оба предположения неверны.
Джек выпучил глаза и издал приглушенный рев.
– У тебя нет денег? Ален кивнул.
– Я так и думал, что он сказал это тебе. – Ален взглянул на притихшего хозяина бара, который, бледный как мел, дрожал у стойки.
Когда он снова перевел взгляд на Здоровяка Джека, то увидел, что нога гиганта направляется прямо ему в живот.
Ален отпрыгнул назад, поймал Джека за ступню и отправил ее в заоблачные высоты.
Нога Здоровяка Джека описала широкую дугу. На какой то миг он повис в воздухе, отчаянно молотя руками, затем, взвыв, рухнул на пол.
Взгляд Алена выразил сострадание при виде того, как Здоровяк корчится на полу, стараясь восстановить прерванное падением дыхание.
Ален шагнул вперед, схватил Здоровяка Джека за грудки, уперся ногой в пол и всем телом подался назад, поднимая гиганта на ноги.
Джек, поднявшись, тут же завалился вперед. Ален подставил плечо под мышку верзилы и рывком вернул его в вертикальное положение.
– Эй, хозяин, – крикнул он. – Бренди, живо! Алену нравилось думать о себе, как о человеке, на которого можно положиться.
Наконец, Здоровяк Джек слегка очухался и стал огрызаться на беззлобные насмешки своих собутыльников. Он смущенно отошел от Алена и сел за свой столик, обхватив голову руками.
Посетители уже навели некоторый порядок в зале, а Ален все еще не предпринимал никаких попыток хоть как то отомстить бармену. В глазах хозяина бара затеплился огонек надежды. Он снова вырос перед Аленом, выставив вперед подбородок и поджав губы.
Ален очнулся от невеселых размышлений о неблагодарной природе человека и сосредоточился на бармене.
– Ну, чего тебе надо? Бармен судорожно сглотнул.
– Если мистер позволит, тут есть одно небольшое дельце, связанное с поломанными столами и стульями…
– Стулья, – произнес Ален, не двигаясь с места. – Столы.
Он наступил хозяину бара на ногу и почти заботливо обвил его шею рукой.
– Ах ты, грязный скупердяй! Ты натравил на меня этого буйвола, пытался меня ограбить, а теперь у тебя еще хватает наглости требовать с меня деньги?
В подтверждение своего негодования Ален затряс трактирщика как грушу, медленно подталкивая его к стойке. Толстяк предпринял отчаянную попытку слиться с древесным покрытием стойки, но лишь распластался по бревну.
– И более того, мое пиво нагрелось! – взревел Ален. – Зовешь себя хозяином, а так позволяешь себе обращаться с незнакомым посетителем!
– Простите, мистер, простите! – стучал зубами бармен, вцепившись в руку Алена с похвальным усилием, но безрезультатно. – Я не хотел повредить вам, мистер, я только хотел…
– Да, ты хотел всего навсего ограбить меня! – фыркнул Ален, дав ему напоследок такого пинка, что тот рухнул на пол. – Берегись меня, ублюдок, если не хочешь, чтобы я разнес ко всем чертям твою вшивую забегаловку! А теперь, чтобы стакан бренди был передо мной прежде, чем я успею досчитать до трех, тогда я, может, и не стану оттягивать твои уши и завязывать их у тебя под подбородком. Пошел!
Ален досчитал до трех, делая двухсекундную паузу, и бренди было перед ним. Хозяин метнулся прочь, прижимая руки к ушам, а Ален сел за стойку и принялся потягивать бренди, размышляя о том, какой несносный скупердяй этот бармен. Если не считать этого бренди, хорошего сегодня случилось мало.
Ален вздохнул и вышел из бара на улицу. Накрапывал дождик. На душе у Перкинсона было муторно. Он поел, но настроение испортилось вконец.
Ведь он вошел в это заведение безо всякой задней мысли, просто поесть. А тут на него налетели эти оборванцы со своими жизненными законами.
Нет, настроение вконец испорчено!
Звякнул колокольчик, открылась и закрылась дверь бара. Перкинсон оглянулся и мимо воли сжал кулаки.
На улицу вышел Здоровяк Джек. Ален подумал, что драка будет иметь свое логическое продолжение под открытым небом, но, посмотрев исподлобья на Джека, с удивлением заметил на его лице благодушную улыбку.
– А ты ничего дерешься, – проговорил Джек разбитыми губами.
Вид у него был весьма комический, но Алену хватило ума не рассмеяться.
– Будем знакомы, – сказал Джек и протянул здоровенную лапу. – Меня зовут Джек Монди. Для друзей я – Здоровяк Джек.
Ален секунду поколебался, но потом пожал протянутую руку.
– А ведь когда ты мне первый раз представился Здоровяком Джеком, ты еще не считал меня другом, – заметил Перкинсон.
– Разве?
На бесхитростном лице Здоровяка отразился весь его мыслительный процесс. Ален невольно улыбнулся.
– Чего смеешься? – обиженно спросил Монди.
– Ничего, – Перкинсон согнал с лица улыбку. – Прости, больше не буду.
– Послушай, парень, – хлопнул Джек Монди Алена по плечу. – Я живу в двух кварталах отсюда. Если что – заходи, за мной не заржавеет.
Ален кивнул.
– Знаешь, Джек, – проговорил Перкинсон задумчиво. – Ты можешь мне помочь.
– Да? Кстати, как тебя зовут?
– Ален Перкинсон. Я представлялся этому идиоту, здешнему бармену.
– Он надолго тебя запомнит! – хохотнул Монди. – Впрочем, как и я… Ну да ладно, я зла не держу… так в чем дело, Ален Перкинсон?
– Я потратил на эту забегаловку свои последние деньги, – признался Ален. – А мне надо срочно почти на противоположный конец города. По крайней мере, до центра… У тебя нет в этом районе знакомого извозчика?
– Зачем тебе лошадь? – воскликнул Джек. – У меня есть автомобиль…
– Автомобиль? – изумился Ален. – У тебя?
– Что тебя так удивляет? – невозмутимо спросил Джек Монди. – Это моя машина, это мое, если можно так сказать, увлечение…
– Но автомобиль стоит кучу денег!
– Мне досталась такая куча… По наследству…
Джек отвел глаза, но Перкинсон решил не уточнять.
– Отлично, Джек! – сказал Ален. – Водить умеешь? Или тебе достался по наследству и личный шофер?
– Шофера нет, – расплылся в улыбке Здоровяк. – Но водить я умею!

* * *

…Так Ален познакомился с Джеком Монди, у которого сейчас хотел попросить машину для своего тихого исчезновения.
Ален улыбнулся. Нет, если Джек жив, он не подведет!
И тогда Ален со спокойным сердцем скажет «прощай» Луизе Строуберфилд! Наконец то он будет свободен! Но попрощаться придется и с Джессикой.
Ален вздохнул. Ну да ладно, он позвонит своей милой Монике, и она с радостью составит ему компанию, а заодно и утешит его. Перкинсон почему то был уверен, что девушка не откажется совершить с ним вояж в Мексику, особенно, если он не скажет, чем это неожиданное путешествие вызвано.
Моника, Моника! Симпатичная и чуть ревнивая, грациозная и мечтательная. Если бы не приступы внезапной ревности, Ален очень даже мог бы подумать о том, чтобы связать свою жизнь с ней одной.
А познакомились они совершенно случайно, и самое интересное заключалось в том, что девушка была как бы инициатором этого знакомства.
Прошлым летом, Ален точно помнил этот день – в понедельник – шел проливной дождь. Ален выходил из ресторана и задержался на пороге: хоть у него был зонт, однако он не мог заставить себя выйти под сплошные водяные потоки, низвергавшиеся с неба.
– Простите, пожалуйста, мистер… – раздался сзади милый женский голосок.
Ален обернулся и увидел стройную девушку с чуть насмешливым лицом. В глазах незнакомки плясали искорки.
– Извините меня, что обращаюсь к вам, незнакомому человеку… Не могли бы вы меня провести под вашим чудесным зонтиком до стоянки такси?
– Вот как? Мисс предпочитает автомобили? Девушка улыбнулась.
– Мне просто надо срочно ехать на прием… Перкинсон раскрыл зонт и галантно подставил даме локоть.
– Прошу вас…
– Спасибо.
Девушка взяла Алена под руку и пошла рядом с ним. Перкинсон скосил глаза и увидел изящный профиль.
– Этот противный дождь… В конце концов, он испортит мне всю прическу! – сказала девушка.
– Не очень то проклинайте этот дождь! – возразил Ален. – Благодаря ему вы идете рядом со мной.
– Ах, простите еще раз! Мне страшно неловко было отрывать вас от ваших мыслей. Смотрю, стоит такой серьезный молодой человек…
– Не такой уж и серьезный! – сказал Ален. – И вовсе не страшно, что вы вытянули меня под дождь. – С вами я не только пойду ловить такси, с такой очаровательной мисс я готов идти на край света!
– У вас этого не получится! – рассмеялась девушка. – Дождь скоро кончится, и я смогу продолжить путь одна.
Они шли по улице, но навстречу им не попадалось ни одного автомобиля, как, впрочем, и ни одной повозки. Бродяги из подворотен с молчаливым изумлением смотрели на молодых людей, идущих по улице во время проливного дождя, от которого спасает не всякий зонт.
– А вы предпочитаете идти по жизни одна? – осторожно спросил Ален.
Обычно он легко сам знакомился с девушками и при этом вовсе не заводил разговор на серьезные темы. Однако с этой незнакомкой что то было не так. Ален просто перестал узнавать себя.
Балагур и весельчак в компании, настоящая гроза молоденьких девиц (некоторых дочерей мамы заставляли переходить на другую сторону улицы, когда им по пути встречался Ален Перкинсон), он теперь со страшным трудом выдавливал из себя очередную непринужденную фразу. В конце концов, его губы произнесли это предложение, которое, несомненно, поставило его в глазах девушки на один уровень с ее бесчисленными, как предполагал Ален, поклонниками.
Девушка остановилась и посмотрела на Перкинсона продолжительным и серьезным взглядом своих лучистых карих глаз, блестевших из под густых ресниц.
– По жизни я пойду с таким человеком, в котором буду полностью уверена! – ответила девушка.
Они снова пошли вперед.
– Вот как? – спросил Ален.
Ему почему то захотелось развить дальше эту тему, но тут из за поворота дороги показалось такси.
Ален вздохнул и повернул голову в другую сторону, усиленно делая вид, что не замечает автомобиля. Однако девушка уже увидела машину и повисла на руке Алена:
– Мистер, мистер… Вот такси! Остановите его для меня, я страшно опаздываю…
Ален скрепя сердце поднял руку.
– Я сяду вместе с вами и провожу вас… – неуверенно произнес Перкинсон.
– Нет, не надо, – отрицательно покрутила головой девушка. – Как нибудь в другой раз.
– Вы серьезно насчет другого раза? Вы хотите продолжить начатый сегодня разговор? – спросил Перкинсон у девушки, усаживая ее в машину.
– А что?
– Мне кажется, нам есть о чем поговорить… Незнакомка опять внимательно посмотрела на юношу.
– Если вы так считаете, то давайте встретимся завтра…
– Где? – одними губами спросил Ален. Девушка секунду подумала. Ее высокий лоб сморщился, но только на одно мгновение.
– На Метью стрит есть заведение мадам Клотильды Бланшарон. По моему, совсем неплохая закусочная. Вы знаете, где это?
Ален напряг память и кивнул. Да, он помнил этот бар в подвале.
– Ну вот и отлично, – произнесла девушка. – Значит завтра, но я буду свободна в два часа пополудни. С двух до четырех… Вас устроит такое время?
– О да, конечно! – воскликнул Ален.

* * *

Ален действительно помнил закусочную мадам Клотильды Бланшарон, однако никогда не бывал внутри. Он знал только, что заведение это небольшое и очень элегантное. Ален, ничего не подозревая, зашел туда и, едва переступив порог, испуганно отшатнулся. Все помещение было переполнено болтающими женщинами.
Ален понял, что попал в типичную дамскую кондитерскую. Но, делать нечего, нужно было ожидать девушку.
Лишь с трудом Перкинсону удалось пробраться к только что освободившемуся столику. Ален огляделся, чувствуя себя не в своей тарелке. Кроме него, там было еще только двое мужчин, да и те ему не понравились.
К столику, за которым сидел Ален Перкинсон, подошел официант.
– Кофе, чай, шоколад? – спросил он и смахнул бумажной салфеткой несколько сладких крошек со стола прямо Алену на костюм.
– Большой стакан коньяка, – невозмутимо потребовал Ален и пристально посмотрел официанту в глаза.
Тот выдержал паузу, но в лице не изменился. Наконец он кивнул и удалился.
Через пару минут официант вернулся с коньяком. Но заодно он привел с собой целую компанию дам, которые искали место, во главе с пожилой особой атлетического сложения в шляпке с вуалью.
– Вот, прошу, еще три места, – сказал официант, указывая на стол, за которым восседал Ален.
– Я протестую! – ответил Перкинсон. – Стол занят. Ко мне должны придти.
– Так нельзя, мистер, – возразил официант. – В это время у нас не полагается занимать места.
Ален поглядел на него. Потом взглянул на атлетическую даму, которая уже подошла вплотную к столу и вцепилась в спинку стула. Увидев ее лицо, Перкинсон подумал, что даже пистолет не смог бы поколебать эту особу в ее решимости занять столик. Здесь определенно требовалась тяжелая артиллерия.
Он достал из кармана купюру и положил официанту на поднос. Тот невозмутимо посмотрел на бумажку и повернулся к дамам.
– Хорошо, миссис. Вот как раз освободился столик рядом. Вам там будет уютнее.
– Не могли бы вы принести мне еще коньяку? – проворчал Ален официанту, когда дамы расселись.
– Извольте, мистер. Опять большую порцию?
– Да.
– Слушаюсь, – он поклонился. – Ведь сейчас самый большой наплыв посетителей, мистер, – сказал он извиняющимся тоном.
– Ладно уж, принесите коньяк.
Атлетическая особа, видимо, принадлежала к обществу поборников трезвости. Она повернулась в сторону Алена и так уставилась на его бокал, как будто это была тухлая рыба.
Чтобы позлить ее, Ален заказал еще один и в упор взглянул на нее. Вся эта история внезапно рассмешила Алена. Зачем он забрался сюда? Зачем ему нужна эта девушка? Здесь в суматохе и гаме он вообще ее не узнает. Разозлившись, Ален залпом проглотил свой коньяк.
– Привет! – раздался голос у него за спиной. Ален вскочил. Это была вчерашняя незнакомка, она стояла и смеялась.
– А вы уже заблаговременно начинаете?
Ален поставил на стол бокал, который все еще держал в руке. На него вдруг напало замешательство. Девушка выглядела совсем по иному, чем запомнилось Алену. В этой толпе раскормленных старых жен, жующих пирожные, она казалась стройной, молодой амазонкой, прохладной, сияющей, уверенной и недоступной.
«У нас с ней не может быть ничего общего», – угрюмо подумал Ален и сказал:
– Откуда это вы появились, словно настоящий призрак? Ведь я все время следил за дверью.
Девушка кивнула куда то направо.
– Там есть еще один вход. Но я опоздала. Вы уже давно ожидаете?
– Вовсе нет. Не более двух трех минут. Я тоже только что пришел.
Дамская компания за соседним столом притихла. Ален почувствовал, что на его затылке сфокусировались оценивающие взгляды трех матрон.
– Мы останемся здесь? – спросил он. Девушка быстро огляделась вокруг. Ее губы дрогнули в улыбке. Она весело взглянула на Алена.
– Боюсь, что все закусочные одинаковы.
Ален покачал головой.
– Те, которые пусты, лучше. А здесь просто адское заведение, в нем начинаешь чувствовать себя неполноценным человеком. Уж лучше бы какой нибудь ресторан.
– Ресторан? Разве бывают рестораны, открытые средь бела дня?
– Я знаю один, – ответил Ален. – И там вполне спокойно. Если вы не возражаете…
– Ну что ж, при условии, что ваш карман не пуст…
Ален посмотрел на девушку. В это мгновение он не мог понять, что она имеет в виду. Ален ничего не имел против иронии, если она не направлена против него. Но совесть у него была нечиста. Дело в том, что он уже подумывал, под каким соусам предложит девушке провести вместе с ним ночь.
– Ладно, пойдемте, – сказала девушка.
Ален подозвал официанта:
– Пожалуйста, счет! Что мы заказывали?
– Три больших бокала коньяка! – громко объявил официант.
«Этот чертов филин орет таким голосом, будто предъявляет счет посетителю, находящемуся уже в могиле», – поморщившись, подумал Ален.
Девушка обернулась.
– Три бокала коньяка за три минуты? У вас довольно резвый темп.
– Два я выпил еще вчера, – нашелся Ален.
– Какой лжец! – прошипела атлетическая особа вслед Алену. «Чертова корова», – подумал он.
Но в компании незнакомки нужно было держать себя в узде, и поэтому Ален повернулся и поклонился.
– Сегодня хорошая погода, миссис! – свирепо произнес Ален и быстро отошел.
– У вас что, была ссора? – спросила девушка, когда они вышли на улицу.
– Ничего особенного. Просто я произвожу неблагоприятное впечатление на солидных дам.
– Я тоже, – ответила она.
Ален поглядел на нее. Она показалась ему существом из другого мира. Ален совершенно не мог себе представить, кто она такая и как живет.
– Извините, мое имя – Ален Перкинсон, – сказал молодой человек. – А как вас зовут, мисс?
– Моника Гриффитс, – ответила девушка.
Ален вывел девушку на улицу и взял такси. Они быстро доехали до любимого Перкинсоном ресторана, войдя в который, Ален сразу почувствовал твердую почву под ногами.
Когда они вошли, метрдотель Чарли ходил от стола к столу и протирал накрахмаленным полотенцем бокалы для коньяка. Он поздоровался с Аленом так, словно видел впервые, словно это не он несколько дней назад буквально выносил захмелевшего Перкинсона на улицу и садил того в такси.
У Чарли была отличная школа и солидный опыт.
В зале было пусто.
– Видите, я не ошибся, – с торжеством в голосе сказал Ален.
– А почему метрдотель протирает бокалы? – спросила Моника. – Это должны делать официанты.
– Милая мисс Гриффитс, – снисходительно и ласково произнес Ален, – я привел вас в такое место, где официанты только принимают заказ. Выносят же его другие, так сказать помощники… А протирают бокалы третьи!
– О о о, это шикарно…

ГЛАВА 11

Шум проехавшего за окном автомобиля прервал приятные воспоминания. Мысли Алена потекли в новом направлении. Автомобиль. Вдруг в ночном городе таинственный автомобиль.
Быть может, следующей ночью Перкинсон вот так же будет мчаться на автомобиле в даль и неизвестность…
Но вдруг Ален насторожился. Он услышал, как автомобиль затормозил. Правда не в непосредственной близости от дома Ретта Батлера, нет! Немного дальше!
Так, чтобы хозяин не подумал, что это приехали к нему.
Холодный пот прошиб Алена. «Это они!» – подумал он. – «Но, черт побери, прошел ведь только один день? Почему же так скоро?»
«Старик, небось, спит и ничего не слышит, – промелькнуло в голове у Перкинсона. – И я сам, если бы не прислушался, не почуял бы такого тихого скрежета тормозов…»
Ален вскочил с кровати и, подбежав к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Он и так и этак поворачивался, однако ничего не смог увидеть: окно потайной комнаты располагалось перпендикулярно улице.
«Черт, нельзя же так просто сидеть и ждать расправы над тобой? – лихорадочно подумал Ален. – У меня нет никакого оружия. Что же делать? Что делать?»
Тут он вспомнил, что, к счастью, упросил старика не закрывать дверь шкаф.
В три прыжка Перкинсон достиг двери и зашел в кабинет. Взгляд его заметался по комнате. Наконец, он увидел железную кочергу на полу у камина и вздохнул с облегчением.
– Какое никакое, а все таки оружие, – пробормотал Ален и сжал кочергу дрожащей рукой.
Он подошел к окну и заметил, как к дому подобрались две неясные тени: одна побольше, другая поменьше.
«Это они! – с паническим страхом подумал Перкинсон. – Но что предпринять? Сидеть и ждать, когда они сюда заявятся, или же самому произвести нападение?»
В следующую минуту он горестно покачал головой: после недавнего избиения он себя чувствовал прескверно, несмотря на относительное улучшение внешнего вида. Когда Ален вздыхал, сильно болел бок. Перкинсон подозревал, что у него сломано ребро.
«Но какого черта я буду их ждать здесь? – подумал Ален. – Они меня будут искать наверху! Ведь они не знают, что я могу ночевать по соседству».
Размышляя, Перкинсон подошел к выходу в коридор и осторожно приоткрыл дверь.
Он услышал, как внизу чуть слышно стукнула входная дверь и заскрипела деревянная лестница.
«Они поднимаются! – подумал Ален. – Что же они будут делать, не обнаружив меня наверху?»
И тут он вспомнил, как один из нападавших намекал на то, что знает о знакомстве Алена Перкинсона с Реттом Батлером.
«Они заявятся сюда, – с ужасом подумал Ален. – И, как они говорили тогда, у них будут не только кулаки… Значит, они теперь вооружены. Эти наемные убийцы поднимут стрельбу и застрелят ничего не подозревающего старика прямо у себя в постели. А о Саманте и говорить не приходится. Ведь она – негритянка, а я могу поставить пять против одного, что эти молодчики – из ку клукс клана…»
Нет, Алену, как ни крути, нужно было начинать действовать. Поэтому юноша крепче сжал кочергу и осторожно двинулся по коридору в сторону лестницы.
Две неясные тени уже миновали его этаж и поднимались выше.
«Как я еще мог сомневаться в том, что они пришли за мной? – пронеслось в воспаленном мозгу. – Похоже, мне никуда не придется ехать, ни в какую Мексику. Все решится сегодня же, сейчас же…»
Тени остановились у двери на мансарду.
«Но если я даже их и побью, – подумал Перкинсон, – кто мешает моему недоброжелателю подослать еще парочку наемных убийц? А побить этих – проблематично… Я могу рассчитывать на это, только если использую эффект неожиданности…»
Ален стал мысленно прикидывать, с какой стороны ему лучше зайти, чтобы уложить одного из незнакомцев первым же ударом.
«Нет, это просто невозможно! – подумал в отчаянии Перкинсон. – Если я сейчас пойду наверх, лестница подо мной заскрипит. Значит, для того, чтобы напасть неожиданно, надо подождать, пока они откроют дверь и зайдут в квартиру. У них могут быть отмычки, они могут подумать, что я просто сплю.»
Неизвестные подергали дверь и зашептались. Ален с удивлением заметил, что они стали спускаться вниз по лестнице, и к тому же совершенно не заботясь о тишине. Старые рассохшиеся ступени скрипели под ногами незнакомцев на все лады.
Ален подался назад и спрятался за выступом стены. «Так даже лучше, – подумал он. – Вот и то укрытие, которое даст мне шанс на победу…»
Он занес над головой кочергу и стал ждать.
– Нет, я не понимаю, где может быть этот идиот? – вдруг услышал Ален.
Он остолбенел – голос был ему знаком! Он принадлежал Роберту.
Ален Перкинсон перевел дух и опустил кочергу. Теперь он понял, почему второй незнакомец ростом был меньше первого – это же была Джессика!
Перкинсон вышел из за угла.
– Привет! – сказал он, широко улыбаясь.
Роберт от неожиданности вздрогнул.
– Фу ты, черт, напугал! – сказала Джессика.
– Ерунда! – махнул рукой Ален. – Если сравнивать с тем, как напугали меня вы, ваш страх – это просто детские забавы…
– А почему это мы тебя напугали? – поинтересовалась Джессика.
Ее глаза, поблескивая в темноте, тревожно смотрели на Перкинсона.
– Да так, видите… – Ален показал им железную кочергу. – Чуть было не ударил Роберта.
– Это было бы ему достойной наградой, – сказала Джессика. – Потому что он убедил меня приехать к тебе тихо, чтобы никто не знал, что мы здесь…
– А что ты делаешь на втором этаже? – спросил Роберт. – Мы тебя ищем наверху, а ты поджидаешь нас тут, да еще с этой штукой!
– Да так, – отмахнулся Ален. – Расскажите, как ваши дела.
– А что наши дела? – удивилась Джессика. – Наши дела прекрасны…
– Почему вы решили заехать ко мне?
– Соскучились… – буркнул Роберт. – Вернее, это она соскучилась, – он показал на девушку. – Заладила: поедем да поедем к Перкинсону… Видишь ли, обстановка этого дома ее вдохновляет… Кстати, Ален, может быть, у тебя закурить найдется?
Ален похлопал себя по местам, где должны были быть карманы, и только тут понял, что не одет.
Его передернуло, он пристально посмотрел на Джессику, и облегченно вздохнул, увидев, что девушка смотрит совершенно в другую сторону.
– Так как насчет закурить? – повторил свой вопрос Роберт.
– А? Что? Закурить? – с недоумением повторил Ален. – Знаете что, давайте пройдем к старику…
– К какому старику? – спросила Джессика.
– Как к какому? – удивился Перкинсон. – К старику Батлеру. Я сейчас ночую у него.
Он потрогал рукой бровь. Ничего, слава Богу, было темно, побоев на его лице еще не заметили.
– Почему? – изумилась Джессика. – Ты решил поменять квартирные условия на лучшие? Или старик сам предложил тебе это?
– Потом все поймете! – отмахнулся Ален Перкинсон. – Так вы идете или нет?
– Идем! – сказала Джессика. – Правда, идем, Робби, милый?
– Да? – подтвердил Хайнхилл.
Перкинсон повернулся и двинулся по коридору в сторону входа в квартиру Ретта Батлера.
– Только не шуметь, – предупредил он, повернувшись и приставив палец к губам.
– Заметано, – мотнул головой Роберт.
– А стонать можно? – вдруг спросила Джессика.
– Что ты этим хочешь сказать? – удивился Ален Перкинсон.
Девушка тихо хихикнула.
– Увидишь, – сказала она.
Перкинсон вставил ключ в замочную скважину и повернул его. Замок тихо щелкнул, и молодые люди один за одним вошли в квартиру.
– Ну, показывай, где ты тут живешь? – прошептала Джессика.
Ален молча повел их прямо в потайную комнату.
– Ух ты! – воскликнула девушка, когда Перкинсон зажег свет.
– Тихо, Джессика! – сказал Ален с укором. – Я же просил!
Роберт сурово посмотрел на невесту.
Джессика потупилась, однако, через несколько секунд она уже вела себя как ни в чем ни бывало.
Вдруг девушка со страхом вскрикнула. Ален внимательно посмотрел на нее. Он не мог понять, что так могло испугать Джессику. Но глаза девушки, встревоженные и взволнованные смотрели прямо на него, на его лицо, и Ален спустя секунду понял, что Джессика при свете заметила следы недавних побоев на лице.
– Что? – спросил Ален и постарался улыбнуться. – Ты, наконец, увидела мою новую косметику?
В глазах Джессики был один лишь страх.
– Кто это тебя? – спросила она.
– Какую косметику? – спросил Роберт, который до того времени смотрел куда то в другую сторону. Хайнхилл повернулся к Перкинсону и с трудом подавил смех: в отличие от реакции невесты, он воспринял побитое лицо как очередную шутку Перкинсона, как его новое похождение.
Однако в следующее мгновение улыбка пропала с уст Роберта: он заметил обиду в глазах Алена и, к тому же, самый настоящий страх.
– Что случилось, Ален? – спросил Хайнхилл совершенно серьезно.
Перкинсон вздохнул и присел на кровать.
– Какие то негодяи подкараулили меня вечером… Как раз тогда, когда вы ушли, а я поднялся к себе…
– Что?! – вскричали в один голос Джессика и Роберт. – Они оказались здесь?
Ален уныло кивнул.
– Что им надо было от тебя?
– Они напомнили мне, что я проиграл в карты солидную сумму… – начал объяснять Перкинсон.
– Так, все понятно, милый Ален! – язвительно сказал Роберт. – Ты здорово влип.
– Я и не отрицаю, – сказал Перкинсон.
– Бедный Ален, – произнесла Джессика и, подойдя к Перкинсону, ласково провела рукой по разбитой брови молодого человека.
– И что намерен делать ты? – спросил Роберт.
– Еще не знаю, – помотал головой Ален. – Мне осталось два варианта – либо достать деньги, либо…
Он сокрушенно махнул рукой.
– Сколько ты проиграл? – озабоченно спросила Джессика.
– Тебе так важно это знать? – Ален внимательно посмотрел ей в глаза.
– Сам должен понять, – ответила девушка. – Мы можем попытаться помочь тебе с деньгами…
– Все из той суммы, которую твоя мамуля выделила на ту, – он кивнул наверх, – квартиру?
– А хоть бы и из той! – запальчиво воскликнула Джессика. – Раньше тебя не очень то волновали источники финансирования наших развлечений… Так сколько ты проиграл, Ален?
Перкинсон задумался. Назвать или не назвать сумму? А вдруг помогут?
– Пятьдесят тысяч, – проговорил Перкинсон. Джессика округлила глаза. Роберт присвистнул.
– Дорогое развлечение! – сказала Джессика. Перкинсон пожал плечами.
– Сами знаете, у меня была такая игра и раньше. Я редко залетал…
– Да, – произнесла Джессика. – Ты все время выигрывал, потом решил, что непобедим и полез в заоблачные высоты! Я что, не права? – спросила она, увидев, как Ален со страдальческим видом сморщился.
– Права, – вздохнув, сказал Перкинсон. – Только прошу тебя, Джессика, давай без нравоучений…
– Хорошо, – согласилась девушка.
Потом она проговорила:
– Довольно трудно будет вырвать у мамы деньги… Я много просила в последнее время!
Хайнхилл подошел к кровати и произнес:
– Но Джессика, согласись, то, что требуется для этого обормота, – он показал пальцем на Алена, – не просто деньги!
Он вскочил и принялся возбужденно ходить туда сюда по комнате.
– Пятьдесят тысяч долларов – это чертовски большая сумма! – проговорил Роберт.
– Но попытаться все таки надо! – возразила девушка. – Ален, а что будет с тобой, если ты просто наплюешь на их требования?
Перкинсон провел пальцем по горлу и издал свистящий звук.
– Ужас какой! – воскликнула девушка.
– Я, может быть, и обойдусь без этих денег, – с воодушевлением принялся говорить Ален. – Может быть, я уеду… Скроюсь там, где меня никто не найдет.
– Если они тебя нашли у старика Батлера, – возразил Хайнхилл, – то они вычислят тебя везде!
– Все равно, – упрямо помотал головой Ален. – Я думаю оставить их с носом…
– Ерунда, ребята, – с воодушевлением произнес Роберт. – Давайте лучше выпьем…
– Черт с ними со всеми! – отозвался Ален. – Я согласен. Только… Ведь у старика нет в доме ни капли спиртного!
– Зато у меня есть с собой, – подняв вверх палец Роберт и вытащил из за пазухи плоский штоф. – Собственно говоря, за этим мы с Джессикой и завернули к тебе…
Хайнхилл торжественно водрузил бутылку на стол.
– Правда, Джессика? – спросил Ален, посмотрев на девушку.
– Ага, – ответила она и обняла Перкинсона. – Я чувствую, тебя надо утешить, дурачок…
Она кивнула Роберту, чтобы тот выключил свет.
– Совершенно незачем, чтобы с улицы видели, чем мы здесь занимаемся, – объяснила девушка. – Робби, я надеюсь, ты не против?
– Я? Против? – Хайнхилл иронично посмотрел на Джессику, потом на Перкинсона. – Вы за кого меня принимаете, мои милые друзья?
Он подошел к газовому рожку и перекрыл кран.

0

18

ГЛАВА 12

Стояла глубокая ночь, но Ретту Батлеру не спалось. Он ходил по спальне взад вперед, по привычке читая вполголоса. На этот раз ему попалась книга стихов.

Теплы и мягки вечера,
утра прозрачны дали,
Что для меня весны пора?
Душа моя в печали…
…Не смею боль открыть свою,
Искать в тебе участья,
Хоть скорбь, что ото всех таю,
Мне сердце рвет на части…

Стихи отвлекли Ретта от суровой действительности. Однако, проходя мимо раскрытой двери, он все же ловил себя на мысли, что ему интересно происходящее там. Это мешало Ретту сосредоточиться.
Наконец, словно устав бороться с искушением, он подошел к кровати и, отложив книгу, нырнул в постель, потом дунул на свечу.
Тут в памяти Ретта Батлера возник образ его покойной жены Скарлетт О'Хара. Она предстала перед ним именно в таком виде, в каком он ее запомнил: причесанная по старинной моде послевоенного времени, с горящим взглядом своих ярко зеленых глаз.
Скарлетт сидела в кресле и плакала. Время от времени она поднимала на Ретта глаза, потом снова принималась всхлипывать.
– Я должна тебе рассказать все… – проговорила Скарлетт сквозь слезы. – Мне нужно объяснить тебе все, что происходит… Я должна чувствовать, что ты рядом… верить, что ты поможешь…
Этот образ сразу же сменился другим. Длинная развевающаяся белая вуаль – фата, которую молодая Скарлетт старается стащить со своей головы, высвободить запутавшиеся в ней волосы.
И этот образ пропал… Батлер как будто очнулся ото сна и посмотрел вокруг. Полная темнота стояла в комнате. Только узенькая полоска света падала на пол из за полуприкрытой двери.
Ретт заворочался в постели, стараясь заснуть, однако сон, как неуловимая птица ночи, только махнул крыльями где то совсем близко от ресниц Батлера, и умчался безвозвратно в черную даль, пропав навсегда, как и молодость, оставив бедного старика одного наедине со своими безрадостными воспоминаниями.
Батлер слабо застонал. Он не выдержал, кряхтя, встал, подошел к окну, открыл его. Свежий ночной ветер ворвался в квартиру. Ретт почувствовал в этом ветре едва уловимый запах океана и зажмурил глаза.
Вот бы снарядить корабль и отправиться далеко далеко… Ко всем тем берегам, где Ретту довелось побывать за долгую, но так быстро прошедшую жизнь…
Налетевший ветерок, принесший с собой такие волнительные запахи, странным образом успокоил нервы старика. Ретт Батлер затворил окно и вернулся к кровати. Улегшись на нее, он закрыл глаза и задремал.
Однако через некоторое время он открыл их снова и принялся соображать, что же его могло разбудить. Какой то шорох доносился со стороны двери.
Ретт повернулся к ней лицом и увидел, как дверь, ведущая в его кабинет, бесшумно закрывается, тут до его слуха донеслись другие приглушенные голоса и тихий смех. Затем он услышал, как кто то пробежал по соседней комнате – звук был шаркающий, бежали явно босиком.
Батлер встал, выглянул в окно. Все вокруг было спокойно. На востоке уже посветлел и порозовел край неба, звезды стали гаснуть. Воздух стал понемногу свежеть. Приближалось утро.
Ретт приблизился к двери и осторожно выглянул в кабинет. Сделав несколько шагов, он остановился. В глубине комнаты виднелась какая то призрачная фигура.
Большой кабинет был погружен в темноту, окно выделялось мутным светловатым прямоугольником, оно давало немного еще несмелого света, чуть освещавшего помещение и позволявшего Ретту Батлеру хоть что то видеть без искусственного освещения.
Разноцветные блики, проникавшие из потайной комнаты, свидетельствовали о том, что освещение, правда, притушенное до самого минимального, горело и в этой комнате.
Ретт Батлер молча направился к фигуре, продолжавшей шевелиться в глубине комнаты. Он не мог понять по смутным очертаниям фигуры – мужчина это или женщина. Было видно только, что это обнаженное тело.
Таинственный гость поднял с пола какую то вещь – то ли легкую рубашку, то ли платок – и подбросил ее в воздух, но, когда он попытался эту вещь поймать, кто то быстро поднявшись с дивана, перехватил на лету эту вещь.
– Ага! Вот она, моя рубашка! – раздался приглушенный возглас.
К своему удивлению Ретт Батлер узнал голос Роберта Хайнхилла.
Этому возгласу ответил тихий смех Джессики. Теперь Ретт узнал ее – смутная фигура посреди комнаты соответствовала девушке.
– Тут еще башмак! – воскликнула Джессика.
– Тише! – шикнул на нее Роберт. – Хозяина дома разбудишь…
Приглушенно засмеялись уже двое, а на пороге потайной комнаты появился силуэт полуодетого мужчины. Это был Ален Перкинсон – Батлер узнал юношу сразу, так как к этому мгновению света из за окна прибавилось.
– Боюсь потревожить вас, молодые люди, – сказал Ален, – но, кажется, это мой башмак…
Джессика с шутливой злобой подняла ботинок с пола и запустила им в Перкинсона.
Ален тихо ойкнул, башмак попал ему в грудь.
– Одевайся, Ален! – сказала шепотом Джессика. – Пора идти…
– Ты хоть бы закрылась, что ли, – прошептал в ответ Ален, – постыдись Роберта…
– Помолчи, а то запущу еще чем либо…
– Действительно, милый будущий папа, – поддержал невесту Роберт. – Хоть бы ты сам постыдился… Хватило и того, что ты предоставил бедным влюбленным убежище. Однако, ты еще и нахальничаешь!
Ален тихо засмеялся.
– Хватит трепаться, – сказал он. – Лучше дай прикурить!
– Пожалуйста, – ответил Роберт. – Спички в брюках.
Во рту Алена была толстая сигара, Ретт узнал одну из своих сигар, которые он держал для гостей.
Перкинсон прикурил, огонек на секунду осветил его сосредоточенное лицо.
– А что старик? – вдруг спросила Джессика.
– Спит без задних ног, – спокойно ответил Ален, выпустив струю дыма.
– Здорово мы его достали, – проговорил Роберт. – Что ты куришь, Ален?
Перкинсон хмыкнул.
– Да вот, стянул одну из его сигар! Дрянь несусветная, но курить можно.
– Дай и мне одну! – попросил Роберт.
– Мальчики, и мне! – подала голос Джессика.
Терпение Ретта Батлера лопнуло. Он тихо, чтобы не быть замеченным раньше времени, вернулся к себе в спальню и включил там свет.
Голоса за дверью затихли, Ретт понял, что молодежь увидела полоску света в его двери. Он набросил на плечи халат и почти сразу же снова открыл дверь.
Перед собой он увидел Джессику, которая зажмурилась от яркого света, упавшего на нее. В руках девушка держала свое платье. Она уже собиралась надеть его, когда Ретт открыл дверь.
Чуть поодаль стояли Ален и Роберт с сигарами в зубах. Они были почти одеты.
– Мы его разбудили! – обернувшись к парням, проговорила Джессика.
Ретт Батлер внимательно посмотрел на молодых людей. Лица у всех троих были возбуждены, глаза блестели. Батлера буквально изумило то, что никто из них даже не подумал смутиться или растеряться.
– Извините, пожалуйста, – произнесла неожиданно Джессика.
Обнаженная, она стояла совсем рядом с Батлером. Подмигнув и улыбнувшись, она вдруг подошла к Ретту и спокойно поцеловала его.
Батлер отстранился.
– Но… – в смятении произнес он.
Джессика, все так же улыбаясь, зажала ему рот ладонью и сказала:
– Дорогой мистер Батлер! Случайно мы услышали стихи, которые вы читали перед сном.
Ретт покраснел. «Странно, – подумал он, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Меня не заставил покраснеть вид этой молодой бесстыдницы, а вот упоминание о стихах заставило…»
– Мне кажется, ваши стихи устарели… Послушайте, я почитаю то, что нравится мне…
И Джессика начала читать:

Охотник тот, кто догонит, поймает
и крепко обняв, в объятиях сжимает
красотку, красавца – приз свой!
Не будьте мерзки, но будьте же дерзки!
Ведь жизнь коротка, так что стыд ваш – долой!
Итак, наслаждайтесь и возрождайтесь
В плотском желании, в страстной силе –
Нет жизни в могиле!

Все время, пока девушка читала стихи, Ретт Батлер избегал глядеть на ее обнаженную фигуру с прекрасной гладкой кожей, тонкой талией и длинными стройными ногами. Наконец, Джессика закончила и стала молча одеваться.
Роберт принялся шутливо аплодировать.
– Браво, Джессика! – сказал Хайнхилл, – даже я от тебя такого не ожидал!
Ален же с угрюмым видом докуривал сигару.
Когда девушка оделась, она снова подошла к Ретту Батлеру, все еще пребывавшему под впечатлением увиденного и не знавшему что сказать.
– Вы откуда появились? – спросила Джессика, закалывая шпильками длинные волосы. – Вы всегда там спите по ночам, откуда пришли?
Ретт ничего не ответил, тогда девушка оттолкнула его в сторону и прошла в спальню Батлера.
– Так вот она какая, ваша спальня! – воскликнула Джессика. – Пожалуй, это единственная комната в вашем доме, где я еще не была!
– Теперь ты лишила этот дом романтического ореола! – пробасил Ален Перкинсон, подойдя к двери.
– Перестань, – поморщилась Джессика. – А мне здесь нравится! – объявила она.
Подойдя к кровати, она попробовала матрац рукой.
– Можно? – спросила Джессика у Ретта, хмуро наблюдавшего за ней.
Не дождавшись разрешения, девушка свернулась клубочком на постели.
– Да, – протянула Джессика, – постель у вас тоже спартанская.
Ретт Батлер не мог оторвать изумленного взгляда от Джессики. Ее непринужденность и грация ошеломили его в очередной раз.
Из этого состояния Батлера вывел голос Роберта, незаметно подошедшего сзади.
– Мы от всей души благодарим вас, мистер Батлер! Вы позаботились об Алене. Но сегодня он отбудет… Ну, скажем, в Мексику.
Хайнхилл усмехнулся:
– Извините, но знать, куда он поедет на самом деле, вам не обязательно.
Ален тоже подошел к Ретту.
– Ничего нельзя порвать сразу и окончательно, – проговорил Перкинсон.
– Что ты имеешь в виду? – проворковала Джессика, подняв голову с подушки.
Ален повернулся в ее сторону:
– Мистер Батлер знает.
– Я тоже хочу знать, – капризно сказала девушка. – Мне что, нельзя?
Ален поднял с пола оброненный ранее галстук и загадочно сказал:
– Мистер Батлер считает, что мне нужно переменить образ жизни.
Роберт возразил:
– По моему, он хочет слишком многого. Послушай, Ален, дай еще сигару…
Перкинсон покосился на Хайнхилла.
– Потерпи, прошу тебя… Либо попроси у мистера Батлера!
– Мистер Батлер? – поднял брови Роберт. – У вас есть сигары?
Ретт с трудом понял, чего от него хотят, а поняв, кивнул.
– Возьмите там, на столе…
Роберт подошел к столу, взял из коробки сигару, прикурил и с наслаждением выпустил струю дыма.
– Ты, Роберт, говоришь, что мистер Батлер многого хочет? – спросил Перкинсон. – По моему у тебя есть один недостаток, наиболее заметный из всех остальных.
– Какой же? – заинтересовался Хайнхилл.
– Зависть! – воскликнул Ален и указал рукой на Роберта. – Смотрите все, какого завистника пригрели мы в этой квартире!
– Что ты в этом понимаешь? – произнесла Джессика въедливым тоном.
– Кое что! – самодовольно ответил Ален.
– Надеюсь, ты мне когда нибудь скажешь, что именно может вызвать во мне зависть… – насмешливо проговорил Роберт Хайнхилл.
– Он непременно скажет! – Джессика залилась смехом.
Ее взгляд внезапно остановился на задремавшем Ретте Батлере. Девушка охнула и быстро произнесла совершенно изменившимся тоном:
– Бедный мистер Батлер! Он же наполовину спит. Мы сейчас уходим!
От ее крика Ретт открыл глаза и с явным неудовольствием и даже неприязнью, граничащей с самым настоящим отвращением, посмотрел на девушку. Джессика вскочила с кровати и стала подталкивать Роберта и Алена к выходу.
– Давайте, давайте! Шевелитесь! – причитала она. – До смерти надоели старому больному человеку…
На полдороге Джессике вдруг пришло в голову, что истинной причиной сдержанного поведения Батлера является то, что он увидел несколько мгновений назад.
– Послушайте, мистер Батлер! А что это вы переживаете? – спросила девушка, остановившись и уперев руки в бока. – Ничего плохого мы не делали!
Батлер смотрел на нее с плохо скрываемым отвращением.
– Ведь вы тоже были молодым, мистер Батлер! – продолжала Джессика. – Интересно, каким вы были?
Ретт, покачивая головой, присел на кровать.
– Нет, таким я не был! – уверенно произнес он. – Я был совсем не таким!
– Это в каком же смысле? – спросила Джессика. – Вы что, никогда не развлекались? При вашей то внешности, богатстве… Что же вы делали?
– Что я делал? – переспросил Батлер. – Чего я только ни делал…
– Ну вот, а потом беретесь осуждать нас! – обрадованно воскликнула девушка.
Ретт покрутил головой.
– В этом смысле мы были не такими! – твердо сказал он.
– Джессика, пойдем! – потянул невесту за рукав Роберт. – Гнала только что нас, а теперь вдруг разглагольствуешь.
– Да подожди ты… – отмахнулась Джессика. – Мистер Батлер, так скажите же мне, что вы делали?
– Много чего делал! – жестко ответил Ретт. – Плавал, работал, совершал ошибки. Несколько раз был женат, да, несколько раз…
Он пожевал губами.
– Потом моя любимая жена умерла… Да, любимая! И у меня появилось время. Много времени. И тогда я увидел, что нахожусь среди людей, с которыми меня совершенно ничего не связывает.
Этот монолог Ретт начал, низко опустив голову. В конце же он поднял голову и развел руками, ясно давая понять, что под «людьми» он подразумевает присутствующих здесь молодых людей.
– Я не понимаю вас и не одобряю вашего поведения! – воскликнул рассерженно Ретт Батлер. – Мы в конце концов были вовсе не такими!
Он закончил, понимая к своему большому стыду, что произнес совершенно банальную вещь. Однако сдерживаться он больше не мог.
– Ну, не будем преувеличивать… – начал Роберт.
– Он не преувеличивает, – перебил его Ален. – Однако, мистер Батлер, нужно уточнить, по чьей вине общество стало вот таким…
– Да какое мне дело до общества!!! – вдруг перекрыл всех крик Джессики. – Я, например, хочу узнать все о мистере Батлере, об интимных сторонах его жизни. Прошлой и теперешней…
– Теперешней? – удивился Ретт. – Но я же глубокий старик…
– Нет, вы не старик, мистер Батлер! – горячо воскликнула Джессика. – По крайней мере для меня вы чрезвычайно привлекательный мужчина.
Ретт изумленно уставился на девушку.
– Можно мне вас поцеловать? – спросила Джессика.
– Я вам не позавидую, – сказал, немного подумав, Ретт. – Я вижу себя вашими глазами… Если бы ко мне приблизилось лицо усталого, уже давным давно не молодого человека…
Джессика молча вернулась к Батлеру, подошла к нему, положила руки на плечи. Ретт смотрел на девушку широко открытыми глазами.
Джессика прижалась своими полуоткрытыми теплыми губами к плотно сжатым губам Батлера. Она поцеловала его два, три раза. Откинув голову, девушка заметила печальный взгляд Ретта.
Наступила непродолжительная пауза.
Вдруг Ален резко схватил Джессику за руку и силой заставил ее отпустить Ретта.
Джессика стала вырываться.
– Пусти, идиот! – вскричала она.
– Перестань, глупая! – сказал Ален.
– Но я же всерьез! – возразила Джессика. – Мне нравится… Если бы он захотел, я бы вышла за него замуж!
Ретт хмуро улыбнулся.
– Я не захочу, можете не надеяться! – громко сказал он и вытер губы тыльной стороной ладони.
– Как? – воскликнула Джессика. – Я столько раз ловила на себе ваш заинтересованный взгляд, а теперь вы вдруг говорите, что не хотите меня?
– По вашему, я похож на персонажа комической оперы? – гневно произнес Батлер. – На этакого влюбленного старика, которого все водят за нос и постоянно дурачат? Нет, моя милая девочка, единственная любовная история, достойная моего возраста – это история отношений между отцом и детьми…
– Слышишь, он назвал меня милой девочкой, – восхищенно прошептала Джессика Перкинсону и несколько раз хлопнула в ладоши.
– Что касается детей, – усмехаясь, сказал Роберт, – то тут я вас успокою, мистер Батлер! Вам абсолютно ничего не грозит!
Джессика гневно посмотрела на своего жениха.
– А ведь мистер Батлер был бы прекрасным отцом! – сказала она. – Мистер Батлер, у вас есть дети?
Ретт кивнул.
– И много?
Ретт многозначительно усмехнулся.
– Не беспокойтесь, Джессика…
– Но где же они? – нетерпеливо перебила девушка. – Почему они вас покинули одного?
– Милая мисс Строуберфилд, – сказал Ретт. – Мне кажется, что если бы мои дети были здесь, вам было бы неловко за некоторые свои действия и мысли…
– Почему? – удивилась девушка.
– Ведь мои дети гораздо старше вас!
Джессика фыркнула:
– Что за ерунда! Мистер Батлер, вы просто отстали от жизни!
– А я и не отрицаю! – сказал Батлер и раздраженно сжал губы.
Девушка обвела глазами молодых людей и посмотрела на старика Ретта, как бы сравнивая его и своих молодых приятелей.
– Знаете, что я сделаю? – вдруг произнесла Джессика, хитро глядя на Ретта Батлера. – Как только один из этих несознательных типов допустит неосторожность и сделает мне ребенка, я не стану от него избавляться, а возьму и отдам его вам!
Раздосадованный, Ретт поднялся с кровати.
– Нет, благодарю покорно! – ворчливо сказал он. – Жить мне осталось совсем недолго… Правда, я не против иметь взрослого сына где то поблизости… Ну ничего, можно и потерпеть… Хоть дети и далеко, но они же есть?
Молодые люди заметили, что старик начал разговаривать сам с собой. Роберт засмеялся.
– Мистер Батлер! – воскликнул он. – А почему бы вам не усыновить Алена?
Батлер посмотрел на Хайнхилла как на полоумного.
– Какая мысль! – продолжал Роберт. – Ален умен, красив, умеет держаться в обществе… когда не влипает в скверные истории ради того, чтобы раздобыть денег… Да еще каких денег!
Хайнхилл перевел хитрый взгляд на покрасневшего Перкинсона.
– Слушай, Ален, пусть тебя усыновят! Ты не будешь против?
– Прекрати, ублюдок! – прошипел Ален. Но Роберт прыснул со смеху и продолжал:
– Однако, мистер Батлер, предупреждаю, это обойдется вам дороговато… Уже сегодня пришлось бы дать ему пятьдесят тысяч! Представляете, мистер Батлер? Карточный долг в одном из подпольных игорных домов… За это ему и набили морду… Ах, бедный Ален!
Хайнхилл картинно заломил руки. Джессика подошла к Перкинсону и провела пальцем по разбитой брови. Ален осторожно отнял от себя руку девушки и ласково улыбнулся.
– Мне помнится, – сказал Роберт, ты, Джессика, обещала выкроить эту сумму из денег, отведенных на обстановку для верхней квартиры.
Он доверительно наклонился к Ретту:
– Насколько мне известно, платить за все придется Луизе…
– Ох, уж эти права и обязанности! – простонала Джессика.
Ален Перкинсон бросил взгляд на часы над камином Они показывали четыре утра.
– Ну, я пошел! сказал Ален. – Хочу добраться до границы без остановок. И тогда к вечеру я уже успею устроиться где то на новом месте…
– И мы тоже сейчас спустимся, сказала Джессика.
Она засуетилась. Роберт подошел к невесте.
– Пошли?
– Да! Давно пора! Простите нас, мистер Батлер!
Ретт сдержанно кивнул. Джессика и Роберт как то быстро вышли в коридор и покинули Алена и Ретта одних.
Перкинсон подошел к Ретту Батлеру и посмотрел ему в глаза.
Как видите, всего лишь карточный долг, иронически улыбаясь, произнес Ален. Ничего страшного, мистер Батлер Который Любит Спокойствие!
Внезапно юноша посерьезнел.
– Жаль, что это невозможно, сказал он после небольшой паузы, но все равно, я очень хочу, чтобы вы мне верили…
Он замолк, услышав голос Джессики, который донесся из коридора:
– Ален, уговори мистера Батлера усыновить тебя… Тогда я буду иметь мистера Ретта хотя бы в дальних родственниках, если он отказал мне в предложении…
Ален ответил полушутливо:
– Я постараюсь. Но это будет нелегко.
Батлер промолчал.
Джессика вернулась на порог и посмотрела на Алена продолжительным взглядом.
– Мистер Батлер, скажите своему сыну, чтобы он осторожнее вел себя за карточным столом. А то вы рискуете потерять его, не успев заиметь.
Ретт устало кивнул головой. Он так устал за долгий день. Голова буквально раскалывалась..
– Вы пришли бы на мои похороны, мистер Батлер? – спросил Ален.
Ретт посмотрел в глаза юноше. Вопреки ожиданиям, тот спрашивал серьезно. Поэтому Ретт обеспокоенно нахмурился и попросил:
– Не говорите ерунды, молодой человек…
Ален благодарно глянул на старика.
– Вы, мистер Батлер, были бы единственным серьезным человеком во всей похоронной процессии, – сказала Джессика. Представляете, все потаскухи нашего города в черных платьях, словно вдовы… И еще ростовщики, наркоманы… И все плачут огромными слезами, потому что скончался их должник…
Девушка засмеялась. Ален вышел за ней в коридор и, обернувшись на прощание, махнул рукой.
– Всего хорошего, сказал Ретт Батлер безо всякого выражения.
Он еще не успел разобраться в своих настоящих, глубинных чувствах.
Дождавшись, пока хлопнет входная дверь и затихнут шаги по мостовой, Батлер погасил освещение. Он увидел, что за окном совсем рассвело. Ретт раздвинул шторы и открыл окно. Над городом занимался новый день.

0

19

ГЛАВА 13

Ален и Моника мчались по дороге в маленьком «форде», взятом Аленом напрокат у его старого друга Джека Монди. Машина поскрипывала, мотор иногда чихал, а на подъемах принимался реветь возмущенно и надрывно.
– Надеюсь, эта коляска нас все таки не подведет и не развалится по дороге, – сказал Ален.
– Коляска! – хохотнула Моника. – Она не развалится.
– Откуда ты знаешь?
– Неужели непонятно? Потому, что сейчас на ней едем мы, любимый.
– Может быть, – сказал Ален. – Но, между прочим, перед выездом Монди глянул на заднюю ось. И он мне сказал, что у нее довольно грустный вид. А тут еще дорога, мы и наши вещи.
– У Джека серьезная машина, она должна вынести все.
– Довольно рахитичный экземпляр.
– Не богохульствуй, Ален. В данный момент это самый прекрасный автомобиль из всех, какие я знаю.
Ален улыбнулся и промолчал.
– И вообще, что это мы все едем и едем? Несколько однообразно, не находишь?
– Что ты имеешь в виду, Моника?
– Я имею в виду то, что мне очень неудобно обнимать тебя, когда ты сидишь за рулем, а именно это мне сейчас хочется сделать.
– Желание дамы – закон, – пробормотал Ален и сбросил скорость.
Он съехал с дороги и затормозил в небольшом леске среди невысоких, но густых деревьев.
– Как ты думаешь, здесь достаточно комфортная обстановка, чтобы ты могла обнять меня? – спросил Ален, оборачиваясь к Монике.
Она хитро смотрела на него.
– Достаточно! Тебе осталось только пересесть на заднее сиденье.
Ален вылез из машины, вдохнул чистый, полный запахов свежего леса, воздух и забрался к Монике.
– Ну вот и я. Так что ты хотела мне сказать?
Моника молча принялась расстегивать его рубашку.
– Что же ты ничего не отвечаешь? – спросил Ален, шутливо отбиваясь.
– Молчи, дурачок… Хоть раз можешь помолчать?

* * *

Они лежали рядом на полянке неподалеку от машины. Дорожное одеяло Алена было мало похоже на двухспальную кровать, но Ален подумал, что это тот случай, когда теснота весьма оправдывает себя.
– Скажи, милый, – произнесла Моника, – что это за цветы, там, под деревьями?
– Сукуленты, – ответил Ален, не посмотрев.
– Ну что ты говоришь, дорогой! Совсем это не сукуленты. Сукуленты ведь не цветут.
– Понятно, – сказал Ален, – значит, это лилии.
Моника покачала головой.
– Ну какие же это лилии! У них совсем другой вид, они растут в воде!
– Тогда это кактусы.
– Что ты, Ален! Не шути, посмотри получше, у них нет колючек!
– Моника, я не знаю, – сказал Ален, посмотрев. – До сих пор я обходился только этими тремя названиями, когда меня спрашивали. Одному из них всегда верили.
Моника рассмеялась.
– Жаль. Если бы я это знала, я удовлетворилась бы сукулентами.
– Да! – сказал Ален. – С сукулентами я добился большинства побед.
Моника привстала.
– Вот это уже весело! И часто тебя расспрашивали?
Ален посмотрел на нее и принял серьезный вид.
– Не слишком часто. И при совершенно других обстоятельствах.
Девушка уперлась руками в землю.
– А ведь, собственно говоря, очень стыдно ходить по земле и почти ничего не знать о ней. Даже нескольких названий цветов и тех не знаешь.
– Не расстраивайся, – сказал Ален. – Гораздо более позорно, что мы вообще не знаем, зачем мы тут, зачем околачиваемся на этой земле. И тут несколько лишних названий цветов ничего не изменят.
– Скоро Мексика, – мечтательно протянула Моника Гриффитс, – и я рассчитываю, что ты там исправишься, дурачок мой… Ты просто должен осыпать меня цветами, ведь в Мексике все мужчины так делают.
– Обязательно, – пообещал Ален. – Только надо сперва добраться туда, милая. И самое неприятное, что впереди еще граница…

* * *

Через полчаса они снова мчались по дороге. Ветер развевал волосы Алена, он прищурил глаза, но решил не сбавлять скорости. Впереди ведь дальняя дорога!
– Как ты там? – обернулся Ален к Монике.
– Ничего, – пробормотала девушка.
– Не замерзла?
– Как можно замерзнуть при такой жаре, милый? – удивилась Моника. – Правда, мне уже начал надоедать этот ветер. Кажется, что он выдует мне все внутренности…
Ален продолжал сосредоточенно глядеть вперед.
– Надо было раздобыть закрытый автомобиль, – пожал плечами Перкинсон. – Ты ведь могла попросить такой у кого то из своих друзей… Но если машину раздобыл я… Моника, ты сама прекрасно знаешь, у Монди был только этот автомобиль…
– Я не жалуюсь, Ален, – ответила Моника. – Только мечтаю…
Некоторое время они молчали.
– Поройся в вещах, – наконец проговорил Ален. – Там должно быть одеяло…
– Ты предлагаешь мне поспать?
– Нет, просто укутайся, тебя не будет так донимать ветер… И еще, я могу тебе отдать свои очки.
– Нет уж, спасибо! – воскликнула девушка. В этих жутких автомобильных очках у меня будет ужасный вид… Я буду похожа в них на лягушку.
– Но ведь здесь никого нет! – сказал Ален. – Тебя никто не увидит!
– Мне достаточно того, что здесь ты меня видишь, – возразила девушка.
– Вот как! – воскликнул Перкинсон. – Ты боишься потерять свое лицо…
– Да, представь себе! И потом, как это ты умудрился спрятать одеяло так глубоко… Ведь мы только что лежали на нем…
Ален понял, что она начала рыться в вещах.
– Глубоко я его не мог спрятать! – сказал Перкинсон не оборачиваясь. – Посмотри левее, между двумя чемоданами… Нашла?
– Да, Ален, спасибо!
Юноша обернулся и увидел, что Моника до плеч укрылась одеялом.
– Нет, это невыносимо, – пожаловалась девушка через несколько минут. – От ветра я закрылась, но теперь меня начинает донимать это солнце. Оно просто раскаляет поверхность одеяла, милый!
– Тут уж что то одно, Моника, – сдержанно ответил Ален. – Или ветер, или солнце!
Его стали понемногу раздражать капризы спутницы. Когда он оглянулся, Моника заметила на его лице недовольную гримасу.
– Ален, – сказала девушка. – Не стоит оборачиваться так часто! Смотри на дорогу, ведь я хочу, чтобы ты довез меня в целости и сохранности!
– Не волнуйся, милая! – проговорил Перкинсон. – Я тоже, поверь, всей душой хочу добраться целым…
– И потом, Ален, – добавила девушка. – Если уж ты поворачиваешься, я не хочу видеть у тебя такое лицо…
– Какое? – спросил Ален.
– Недовольное!
– Такое? – Ален обернулся, смешно нахмурив брови.
– Перестань! – взвизгнула Моника. – Смотри на дорогу, идиот!
В это время из кустов на дорогу выбежал заяц.
– Ален! – снова закричала девушка. Перкинсон лихорадочно посмотрел на дорогу и в последнюю секунду успел вывернуть руль.
– Уф ф ф! – шумно вздохнул он.
Заяц скрылся в кустах с другой стороны дороги. Девушка заплакала.
– Ты только что чуть не убил меня, – сказала она.
– Ты ошибаешься, – сдержанно возразил Ален. – По моему, я только что чуть не убил зайца… Кстати, спасибо, что предупредила. Этим ты спасла его от неминуемой смерти. Я бы на его месте послал тебе воздушный поцелуй.
– Прекрати паясничать, – воскликнула Моника. – У меня до сих пор все внутри дрожит.
Ален пожал плечами.
– Не стоит волноваться, – сказал он. – Ведь я с тобой!
– Именно поэтому я и волнуюсь, – отрезала девушка. – Я тебя слишком хорошо знаю.
– Вообще то ты права, – заметил Ален. Перкинсон признал ее правоту!
Моника повеселела и пожалела, что молодой человек сидит к ней спиной.
– Да? – спросила она. – Что ты там хотел сказать?
– Если бы заяц попал к нам под колеса, мы бы его раздавили… И колеса начали бы скользить на нем, как на льду, нас бы при такой скорости развернуло и выбросило из машины. Мы бы романтически закончили земной путь…
– Умоляю, Ален, давай без этих леденящих душу подробностей…
– Ну ну, Моника, милая, успокойся, – начал утешать ее Ален.
– Ладно, – вытерла слезы девушка. – Считай, что я все забыла. – Только смотри вперед, хорошо?
Ален, не оборачиваясь, кивнул.
Некоторое время было слышно только, как по дороге шуршат шины.
– Между прочим, было бы хорошо поесть… – вдруг сказала Моника.
– Поддерживаю тебя, – лениво проговорил Ален, – ты что нибудь взяла с собой?
Девушка покачала головой.
– Не слышу? – сказал Ален. – Говори вслух, иначе я снова буду вынужден оборачиваться.
– Я ничего не взяла, – сказала Моника. – Я слишком быстро собиралась…
«Слишком быстро собиралась! – передразнил ее в мыслях Ален. – Успела собрать только два чемодана вещей, а на большее времени не хватило!»
– В таком случае, – сказал он вслух, – я вынужден тебя разочаровать. У меня также ничего нет.
– Почему? Ты не мог взять с собой какой нибудь бутерброд?
– Что? – насмешливо отозвался Перкинсон. – Я взял с собой автомобиль и тебя. Все остальное должна была обеспечить ты.
Моника всхлипнула.
– Ты не мог предупредить меня раньше?
– Я думал, что у тебя хватит собственного ума, моя милая, – ответил Ален.
– Ну придумай же что нибудь! – сказала Моника еще через несколько минут. – У меня пусто в желудке!
– А ты не считаешь, что тебе полезно иногда поголодать, чтобы поддержать фигуру?
Девушка снова замолчала.
Через некоторое время Ален произнес:
– Слушай, Моника, нам надо потерпеть. Этот заяц, которого я чуть было не задавил, нам показал, что мы находимся далеко от жилья.
– Почему ты так думаешь?
– В противном случае это была бы кошка.
– Ален, умоляю, поезжай быстрей, я жду не дождусь, когда мы увидим какой нибудь придорожный трактир!
– А ты уверена, что сможешь съесть то, что тебе там предложат?
– А что мне там такое могут предложить?
– Откуда я знаю? – ответил Ален. – Но я думаю, что там не будет того, что ты привыкла заказывать в лучших ресторанах Сан Франциско.
Он удовлетворенно скривился, думая, что отомстил этим замечанием на капризы спутницы.
К тому же, юноша мог себе позволить скорчить недовольную мину, зная, что девушка не видит его лица.
И правда, девушка некоторое время молчала. Но потом вдруг произнесла:
– Послушай, Ален, а ты уверен, что ты порвал с этой Луизой?
– Почему это тебя так волнует? – холодно спросил Перкинсон.
– Я не привыкла делить парней с кем бы то ни было, – запальчиво ответила Моника.
Ален задумался. Действительно, порвал ли он с Луизой? Перед тем, как поехать из города на все четыре стороны, он и в самом деле подумал, что порвал, теперь же начал сомневаться.
– Лучше бы ты не задавала мне этого вопроса, – тихо пробормотал себе под нос Ален.
– Что ты там говоришь? – спросила девушка.
– Да так, – ответил Ален. – Я сказал, что действительно порвал с ней…
– По твоему тону можно подумать, что тебе это было очень тяжело…
– Действительно, Моника, мне нелегко это далось…
– Что, она не хотела отпускать тебя?
– Нет, она даже не знает, что я поехал с тобой…
– Думает, что ты поехал один?
– Нет, она вообще не знает, что я поехал… Если ей кто либо уже не сказал.
«И опять у него в тоне сожаление… – поморщившись, подумала девушка. – И что он нашел в этой старухе? Ведь она годится ему в матери».
– Послушай, Ален, – сказала Моника. – Я не хочу, чтобы ты думал, будто я вмешиваюсь в твою жизнь… Но, может быть ты мне скажешь… Ведь у вас с Луизой не все было гладко.
– Откуда ты знаешь? – резко спросил Ален.
– Как? – удивилась Моника. – Мне ли не знать? Ты забыл, что у нас много общих знакомых?
– Ах, да… Что тебе сказать? Действительно, у нас с ней не все так гладко, – ударился в воспоминания Ален. – Мы с ней часто ссорились… Тебя это не обижает?
– Что?
– То, что я рассказываю о ней!
– Нет, я же сама попросила, – ответила Моника. – И потом, как меня может обижать твой рассказ, если ты говоришь, что порвал с Луизой. К тому же ты не рассказываешь, как вы с ней миловались, ты рассказываешь, что у вас были ссоры. Можешь подробнее, если не против…
– А я и не против, – спокойно сказал Ален. – Мы действительно ссорились с Луизой.
– А почему?
– Слушай, тебе не кажется, Моника, что ты глубоко стала копать?
– Нет, просто мне интересно это, потому что я хочу знать о тебе все. Быть может, мне еще предстоит ссориться и с тобой…
– Но я приложу все силы, дорогая моя, чтобы мы с тобой жили мирно, – сказал Ален. – А у Луизы просто скверный характер. Не знаю, может кому то он и нравится. Мне же – нет.
– Но ты так долго был с ней. Почему?
Ален промолчал. Не станет же он, в самом деле, опускаться до откровенности и говорить девушке, беззаботно сидящей сзади и осматривающей окрестности в ожидании постоянного праздника с любимым, что отношения любимого с Луизой были основаны на деньгах?
– Понимаешь, Моника, – осторожно сказал Ален, делая вид, что не расслышал последнего вопроса. – Я бы это все еще и вытерпел. Но Луиза замужем…
– Ну и что? – удивленно проговорила девушка. – Ты, насколько мне известно, всегда имел такой характер, что этот факт тебя не останавливал! Ведь ты мне так и сказал когда то: Моника, если у тебя есть муж, это меня не волнует! Помнишь такое?
– Да, – нехотя согласился Ален, припоминая первые встречи с девушкой. – Однако в случае с Луизой все дело в том, какой у нее муж…
– Он ревнив?
– Да, но к тому же, он не терпит негров…
– Вот тебе раз! – воскликнула Моника. – Это еще что такое? При чем тут негры?
– Моя бабушка была негритянкой, – скрепя сердце, признался Перкинсон.
– Ну, меня это не волнует! – быстро прервала его Моника. – Только, почему же ты белый?
Она сделала ударение на слове «ты».
– А говоришь, что тебя это не волнует… – сказал Ален.
– Но милый… Я ведь спросила из любопытства. Ты говоришь, бабушка была негритянкой… У нее должен был родиться темнокожий ребенок.
– Да, Моника, так бывает, но не всегда… Мой отец имел светлую кожу, это позволило ему вообще скрывать, что его мать – негритянка. У меня, как видишь, тоже белые не только ладони и пятки…
Моника передернула плечами.
– Бр р р р. Кто бы мог подумать, от тебя я могу родить темнокожего сына…
– Ага, все таки ты переживаешь?
– Нет, Ален, – поправилась Моника. – Я не переживаю. Просто это так неожиданно – рожаешь ребенка, а он оказывается темнокожим.
– Можешь успокоиться, милая! – раздраженно бросил Перкинсон. – Я не собираюсь агитировать тебя за то, чтобы ты родила мне кого нибудь!
Девушка некоторое время молчала. Но потом любопытство взяло в ней верх, и она спросила:
– Ален, ты начал говорить о муже Луизы. Он что, знал о твоей бабушке?
– Да, ему кто то сказал, что его жена проводит время с человеком, у которого такие предки.
– И ты поэтому решил скрыться?
Ален подумал, рассказывать ли Монике о том, как его избили. «Нет, – решил он, – об этом я промолчу».
– Не это главное, – сказал Перкинсон. – Все дело в том, что я знаю мужа Луизы. Он настоящий расист.
И, сам не зная почему, Ален стал рассказывать Монике о том, как познакомился с мистером Строуберфилдом.
– Я тогда учился в университете, ты знаешь это, Моника… Так вот, у меня был знакомый, его звали Пит Сигер. Он не был негром, он был как и я мулатом. С той только разницей, что ему меньше повезло – кожа у парня была настолько смуглая, что это нельзя было никак назвать загаром.
Профессора по разному относились к тому, что цветной юноша поступил в университет, как говорится, плати деньги и учись. Одни не обращали на это никакого внимания, другие только терпели это, стараясь не подавать виду. Вроде бы отношение к неграм у нас официально изменилось после Гражданской войны…
Но один из профессоров, такой Бартоломью Тетчер, большая гнида, не мог на дух переносить Пита. Он всячески ему показывал, что считает большой ошибкой нахождение Пита в стенах учебного заведения. Однажды он не сдержался и при мне обозвал Пита, подошедшего к нему после лекции с вопросом, тупоумным черным псом.
– Что, прямо так и сказал? – изумилась Моника.
– Не совсем так, – ответил Ален. – Но это было еще хуже. Пит спросил его о чем то, не помню уже о чем. Так этот подонок вместо того, чтобы, как и подобает преподавателю, объяснить студенту трудное место, ехидно так процедил: «Не понимаю, что здесь делает эта тупоумная черная собака? Ей место в конуре».
– Какой ужас! – воскликнула девушка. – А вы что?
– Пит не мог и слова вымолвить. Стоял, как будто его ударили. А я… Понимаешь, рука у меня поднялась сама собой. Ну я и разбил очки негодяю… Помню, еще и руку порезал о стекло, смотри, какой шрам!
Ален протянул назад кулак.
– Ого! – оценила девушка давнюю рану. – Ты молодец! – добавила она и, неожиданно наклонившись вперед, поцеловала Алена в щеку.
Машина вильнула.
– Осторожней, Моника! – взмолился молодой человек, – мы все таки перевернемся!
– Ладно ладно, я уже села! – сказала девушка. – Рассказывай дальше!
– Что рассказывать? – сказал Ален. – Студенты подняли настоящее восстание. Администрации пришлось вызывать полицию… А мне пришлось уйти из этого университета, не доучившись…
– Раньше мне ты этого не говорил, – заметила Моника. – Я и не знала, какой ты у меня…
– Какой? – спросил Ален.
– Героический! – нашла слово девушка.
– Да брось ты, любой бы на моем месте сделал то же самое.
– И ты не пробовал закончить свое образование где то еще?
Ален помотал головой.
– Нет, как то не собрался. Подумал, что не смогу учиться у таких подонков, как этот Тетчер.
– Но ведь он же был один! – удивленно произнесла Моника.
Ален присвистнул.
– Глупышка! Таких, как он – полно! В наших южных штатах все только на словах признали равноправие негров. А в действительности…
Он махнул рукой, не снимая другую с руля.
– А причем же здесь муж Луизы? – спросила Моника.
– Тогда он еще и мужем не был… Мистер Строуберфилд оказался приятелем этого подонка Тетчера. Я, вообще, подозреваю, что они все состоят членами ку клукс клана. Знаешь, тайными членами. Ну, все равно, как в Европе масоны. Днем это обычные люди, а по вечерам или ночью одевают свои белые балахоны… Я как то шел по городу и встретил их обоих на темной улочке. Они были навеселе и искали, обо что бы почесать руки…
– И ты с ними дрался?
– Дрался – не то слово! Я сражался, как целая армия! Нас разняла полиция и затащила в участок, так эти негодяи заявили, что я первый напал на них. Они воспользовались, что их было двое. Как же, заслуженные люди…
Ален помолчал.
– Да, это была моя уже вторая встреча с полицией… – добавил он.
– И ты что?
– Пришлось отсидеть несколько недель. После суда этот мистер Строуберфилд подошел ко мне и сказал, чтобы я запомнил его имя, потому что он со мной еще надеется рассчитаться…
– Ты отсидел, вышел… И что?
– Да похоже, что мистер Строуберфилд все таки забыл обо мне. У него ведь бизнес, он с тех пор так круто пошел в гору…

* * *

Автомобиль несся вперед. Моника давно не подавала голоса. Ален, выбрав момент, повернулся назад и увидел, что девушка задремала.
За очередным поворотом дороги молодой человек заметил яркую рекламную вывеску, нарисованную на щите. Некий мистер Джованни Бьянти приглашал путников, утомленных дорогой, заехать к нему на огонек и попробовать, как было написано, «лучших итальянских спагетти».
– Эй, Моника, – воскликнул Ален. – Тебе недолго осталось мучиться!
– Что?
Девушка открыла глаза, но тем временем рекламный щит остался сзади.
– Если ты имеешь в виду, что я умру от голода, то это не самая лучшая шутка, – грустно сказала Моника.
– Я не это имел в виду, – ответил Ален. – Только что у дороги был рекламный щит. На нем было написано, что мистер Джованни Бьянти приглашает нас с тобой заехать к нему и подкрепиться.
– Как, нас с тобой? – весело воскликнула девушка. – Там так и было написано?
– Точно! – заорал в ответ Ален. – Именно так!
– Но где же эта забегаловка? – спросила Моника. – Не вижу вокруг ни одного дома.
– Не волнуйся, – успокоил ее Ален. – Обычно такие щиты на дороге просто так не ставятся. Через пару миль мы увидим еще один такой щит или же само заведение уважаемого синьора Бьянти…
И правда, через некоторое время впереди замаячил точно такой же щит с подобной надписью, под которой была приписка: «Через две мили!»
– Ну вот, что я говорил? – вскричал довольный Перкинсон.
– Ах, – ответила девушка. – Лучше бы ты меня не будил. А то я чувствую такой голод, что сейчас наброшусь на тебя и съем…
– Не надо! – захохотал Ален. – Я предпочту довезти тебя до этой итальянской забегаловки, да и макароны, которые там обещают, будут повкусней, чем я…
Скоро впереди по обеим сторонам дороги возникли приземистые строения. «Санвилл» – прочитали Моника и Ален на указателе.
Ален сбросил скорость и притормозил у довольно старого домика, раскрашенного в веселый голубой цвет.
«Настоящая итальянская кухня Джованни Бьянти», – гласила вывеска.
Ален и Моника переглянулись.
– Я просто счастлив, дорогая, что ты не съела меня по дороге, – сказал Ален.
Девушка улыбнулась.
– Давай же быстрей нанесем визит мистеру Бьянти, – воскликнула она. – Я просто чувствую, как он нас, бедный, заждался.
Не мистеру, а синьору Бьянти! – поправил Монику Ален.
– Негодный мальчишка! – с притворным возмущением проворковала девушка. – Ты решил мне еще раз продемонстрировать свою осведомленность?
Они зашли в ресторан.
Зал был небольшим, но довольно уютным. У дальней стены располагалась стойка, за которой стоял и протирал стаканы невысокий полный человек, очевидно, сам хозяин данного заведения. Два десятка столов были аккуратно накрыты чистыми белыми скатертями.
Едва завидев посетителей, человек вышел из за прилавка. На его лице была приветливая улыбка.
– Добро пожаловать к мистеру Бьянти, уважаемые господа! – сказал он с легким итальянским акцентом и учтиво поклонился.
Моника торжествующе посмотрела на Алена.
– Вот видишь, он сам себя называет мистером, а не синьором, как ты утверждал, – шепнула она.
– Видимо, он недавно перебрался в Штаты, – парировал Ален. – Те, кто давно здесь живут, наоборот, подчеркивают свое истинное происхождение. А этому еще доставляет радость видеть себя американцем!
Молодой человек слегка склонил голову в вежливом приветствии. Моника шутливо присела, изобразив что то наподобие книксена.
– Вы мистер Джованни Бьянти? – спросил Ален.
Человек утвердительно кивнул.
– Мистер недавно из Италии? – отважилась задать вопрос Моника.
Бьянти просиял.
– О да! – воскликнул он. – Синьора бывала в Риме?
Моника с сожалением покачала головой.
– Очень жаль! – произнес Бьянти. – Это прекрасная страна…
– Да да, знаем! – подхватил Ален. – Рим, Венеция, Неаполь… Микеланджело, Леонардо да Винчи, Ботичелли… Развалины Коллизея…
– Совершенно верно! – невозмутимо согласился хозяин ресторана.
Он не заметил насмешки в тоне Алена, приняв его слова за чистую монету.
– Мы желали бы перекусить с дороги, – сказал Перкинсон.
– Сию минуту, – заторопился мистер Бьянти. – Прошу вас пока занять столик. Я мигом!
Ален подтолкнул Монику:
– Выбирай столик!
– Какой? – растерялась девушка.
– Тот, что тебе больше нравится!
Наконец, они уселись за столик у окна, что давало им возможность видеть стоящий во дворе автомобиль.
Мистер Бьянти тут же возник перед ними. В руке у него было меню.
– Извините, мистер Бьянти… – остановил Ален хозяина ресторана, уже собравшегося положить раскрытое меню перед Моникой.
– Что такое? – вопросительно глянул тот на юношу.
– Мы бы не хотели терять время на изучение меню, – виновато проговорил Ален. – Скажите лучше сами, что у вас есть. И что у вас есть такого, чего нет в меню…
– О, мистер – большой гурман! – хитро посмотрел на Алена Бьянти. – Мистер знает толк в итальянской кухне, не правда ли?
Ален изобразил серьезное лицо.
– Знаю я толк в ней или нет, но, для начала, нас устроят спагетти, мистер Бьянти! – сказал юноша. – Дело в том, что мы мечтаем только о них. В этом виновата ваша реклама, мистер Бьянти!
Хозяин ресторана рассмеялся.
– Что верно, то верно! – сказал он. – Я эти щиты рисовал сам, должен вам заметить…
– У вас они неплохо получились! – сказал Ален.
– А что господа будут пить?
– Вот это я и имел в виду, когда говорил о том, чего нет в меню, – признался Ален. – Хочется, знаете ли, чего нибудь такого…
Он щелкнул пальцами.
– Ах, такого!
Мистер Бьянти улыбнулся. И вообще он был, как отметил Ален, само радушие.
– Знаете что… – Бьянти сделал паузу. – Исключительно ради вас… У меня еще есть несколько ящиков из тех запасов, что я захватил с собой, когда приехал в Америку с моей родины…
– О о о! – воскликнул Ален. – Мистер несказанно порадует нас…
– А что же молчит очаровательная мисс… – Бьянти наклонился к Монике. – Или ей нечего добавить?
– Я полностью согласна с Аленом! – сказала девушка. – Потом, заказывать полагается мужчине.
– Заказывать – мужчине, однако выбирает всегда женщина! – Бьянти поднял вверх указательный палец.
– Нет, дорогой мистер Бьянти, я согласна со всем, что попросил принести мистер Перкинсон, – сказала Моника. – Только попрошу вас… Если можно, быстрее! Мы очень проголодались!
– Сию минуту несу! – пообещал Бьянти. – Значит, спагетти для мисс и мистера и бутылочку вина из моих личных запасов!
С этими словами итальянец исчез. Оставшись одни, Ален и Моника переглянулись и взялись за руки.
– Да, кстати, – озабоченно произнесла девушка. – Кто будет платить?
Ален сделал большие глаза.
– Что за вопрос, Моника? Разве тебе это до сих пор непонятно?
Такой репликой Ален стремился выиграть время, к тому же, он надеялся, что девушка возьмется заплатить сама, как бывало уже не раз.
Однако сейчас его надежды не оправдались.
– А а, хорошо, – тряхнула головой Моника. – Значит, заплатишь ты. Очень хорошо, Ален, я вижу, ты начал исправляться…
Ален незаметно вздохнул.
Синьор или мистер Бьянти в самом деле появился очень скоро. Он нес на подносе две глубоких тарелки с дымящимися спагетти.
Когда итальянец опустил поднос на стол, Моника вытаращила глаза от удивления.
Рядом с каждой тарелкой стояла маленькая бутылочка с соусом, а также небольшие ножнички.
– Мистер Бьянти, – сказала девушка. – Разве вилок недостаточно?
Итальянец ухмыльнулся.
– Нет, мисс, – сказал он. – У нас в Италии спагетти едят ножницами, да. Поливают соусом, накручивают на вилку, и обрезают концы ножницами, да.
– Не представляю, как я буду это есть, – с недоумением произнесла Моника.
– Уважаемая мисс, – сказал Бьянти. – У меня настоящая итальянская кухня… Уверяю вас, она вам понравится. Попробуйте…
Он поставил тарелки перед посетителями.
– Не понимаю твоей растерянности, – сказал Монике Ален и деловито взял в одну руку вилку, а в другую – ножницы. – Эти макароны едят так…
Он воткнул вилку в самый центр дымящейся массы и ловко накрутил спагетти на острия. Затем поднял вилку вверх и попытался обрезать болтающиеся концы ножницами.
У него ничего не получилось.
– Я же говорила! – воскликнула девушка. Ален сконфуженно посмотрел на Бьянти.
– Извините, мистер, – начал итальянец, – разрешите мне показать вам, как это делается?
– Пожалуйста, – отодвинулся от стола покрасневший Ален.
Хозяин ресторана проделал со спагетти ту же операцию, что и Перкинсон, только накрутил на вилку меньшее число макарон.
Ножнички в его руке аккуратно обрезали свисающие концы спагетти.
– Вот так! – проговорил Бьянти. – Пожалуйста!
– Он вручил вилку Алену.
Перкинсон скорчил рожу. Моника засмеялась.
– Прекрасно, мистер Бьянти! – сказала она. – Запишите, пожалуйста, этот урок нам в счет!
Ален с гневом посмотрел на свою спутницу.
– Ну что вы, синьорина, – с укором сказал Бьянти. – Я не позволю себе над вами подшучивать.
Он ожидал ответа от молодого человека, но Ален упорно молчал. Наконец, итальянец сказал:
– Ну, не буду вам мешать! – И с этими словами отошел от стола.
– Эй, а вино? – вдогонку ему крикнул Перкинсон.
– Сию минуту, – быстро ответил Бьянти и удалился на кухню.
Через минуту на столе появилась запыленная бутылка, на которой не было этикетки, но, зато, была большая сургучная печать над пробкой. Бьянти также поставил на скатерть два бокала.
– Это ваше вино также следует пить с какими то ухищрениями? – с легким раздражением спросил Ален.
– Ну что вы! – ответил хозяин ресторана. – Наливаете в бокалы и, знаете ли, этак их ко рту подносите…
На лице итальянца блуждала еле заметная улыбка.
– Как подносим ко рту? – спросил Ален, начиная заводиться.
– Ну, ладно, – решительно вмешалась в разговор Моника. – Спасибо, мистер Бьянти, – кивнула она итальянцу. – Можете идти. Оставьте нам только штопор!
Хозяин положил штопор на стол и удалился.
– Он просто решил поиздеваться над нами, – злобно прошипел Ален.
– Перестань, дорогой! – наморщила нос Моника. – Возьми лучше штопор и открой бутылку!
– Как открыть? – громко сказал взбешенный Перкинсон. – Опять придется как нибудь по итальянски откупоривать, левой ногой из за спины! Ну и напридумывали! Проклятые итальяшки!
Моника рассерженно посмотрела на Алена.
– Я же сказала тебе, перестань, – ледяным тоном произнесла она. – Ты ведешь себя, словно тот же вонючий расист. Забыл, о чем мне рассказывал недавно, куклуксклановец проклятый?
Ален резко отодвинулся от стола. Лицо его стало неподвижным, только на щеках заиграли желваки. Секунду он молчал, потом медленно проговорил:
– Извини. Временами такое что то находит, я сам не свой!
Он взял штопор и откупорил бутылку. Разливая вино по бокалам, сказал:
– Давай выпьем за то, чтобы больше не ссориться!
– Давай, – согласилась Моника.
Они выпили.
– Прекрасное вино, – сказала девушка.
Она только пригубила, Ален же осушил бокал.
– Неплохое, – согласился он.
Спагетти ели молча. Моника несколько раз бросала взгляды на Алена, но юноша словно дал себе обещание не говорить ни слова, пока не расправится с едой.
Наконец, он вздохнул и отодвинул тарелку.
– Все! – сказал он. – Беру свои слова назад, те, насчет мистера Бьянти.
Моника подумала, что настроение Алена, как и любого мужчины, прямо зависит от наполненности его желудка. Она улыбнулась своим мыслям.
– Ты смеешься? – спросил Ален. – Над чем?
– Не обращай внимания, – сказала девушка. – Лучше наполни бокалы…
Ален налил.
– За что же мы выпьем на этот раз? – поинтересовался он.
– За тебя, – сказала Моника. – И за меня. Ален сжал ее руку.
«Моя милая Моника, – подумал он. – Временами она просто чудо». Ален вздохнул.
– Нам пора ехать, – сказал он, посмотрев на часы. Девушка согласно кивнула и положила вилку с ножничками в тарелку.
– Не могу больше, – призналась она. – Слишком большая порция.
– Как бы наш симпатичный мистер Бьянти не обиделся, – заметил Ален.
– Тогда доешь, – предложила Моника.
– Нет, спасибо! – Ален похлопал себя по туго набитому животу. – Я на пределе! Не знаю даже, допью ли это чудесное вино!
Он разлил остатки вина по бокалам.
– И все таки надо постараться! – сказал Ален и спросил у Моники:
– Будешь говорить тост?
Та покачала головой:
– Сейчас я хочу, чтобы каждый из нас выпил за то, что хочет, молча!
Поднося бокал к губам, Перкинсон подумал, что пьет за удачное пересечение границы.
– Мистер Бьянти! – поднял вверх руку Ален. – Пожалуйста, счет!
Итальянец, только что показавшийся из кухни, подошел к их столу и положил бумажку со счетом на скатерть.
Брови Алена медленно поползли вверх, но он моментально сдержал себя и принял прежний беззаботный вид. «Кажется, Моника ничего не успела заметить», – подумал юноша.
Он расплатился, и молодые люди покинули ресторан гостеприимного итальянца.
Они садились в автомобиль, когда мистер Бьянти вышел на крыльцо.
– Прошу вас навещать меня! – сказал он. Ален кивнул и завел мотор.
– Всенепременно! – пообещала Моника и помахала хозяину ресторана рукой.

* * *

Чем ближе они подъезжали к границе, тем тревожней становились мысли Алена. Он вовсе не был уверен в том, что им удастся беспрепятственно проникнуть на мексиканскую территорию.
Моника же пребывала в хорошем расположении духа и щебетала без умолку.
– Нет, Ален, ты только подумай, как хорошо держать такой вот ресторанчик у дороги, – говорила девушка. – Ни тебе забот, ни волнений. Тишь да гладь, никаких волнений. И денежки спокойно текут тебе в карман, пусть, правда, и небольшие…
Перкинсон молча следил за дорогой.
– Как я завидую этому мистеру Бьянти, – продолжала Моника. – Он спокойно доживет здесь до глубокой старости. Солнце, свежий воздух…
– Ветер, пыль, – сказал Ален.
– Фу, какой ты несносный, – воскликнула девушка. – Ну что тебе стоило хотя бы промолчать? Или ты уже снова проголодался, что ворчишь?
Ален вздохнул.
– Моника, дорогая, – осторожно сказал он. – Я давно хотел у тебя спросить. Ты догадалась взять с собой хоть какие нибудь документы?
– Естественно, нет, – ответила девушка. – А зачем они мне?
– Впереди граница, – напомнил Ален.
– Да? Ну и что? – беззаботно воскликнула Моника. – Если нас на границе поджидает племя диких индейцев, то документы нас не спасут! Ты хоть сам то догадался захватить револьвер?
– Оставь свои дурацкие шутки, – раздраженно сказал Перкинсон. – Сейчас не до них…
– Очень интересно! – проговорила Моника. – Мы спокойно едем столько времени, и ты вдруг заявляешь, что впереди нас ждут какие то осложнения! Хорош, нечего сказать! Раньше не мог сказать?
– Когда раньше? Когда мы сидели в ресторане? У тебя бы случился заворот кишок!
– Прекрати разговаривать со мной в таком тоне! – возмущенно воскликнула девушка. – Ты мужчина, ты должен был подумать о формальностях заранее!
Ален прикинул, можно ли назвать формальностью их задержание при незаконном пересечении границы.
– Понимаешь, – спокойно проговорил он, – мне эту дорогу порекомендовал Джек Монди, который имеет друга мексиканца. Так вот этот приятель сказал, что на дороге, которой мы едем, нет никаких постов…
– Так что же ты волнуешься? – язвительно спросила Моника.
– Никто не знает, что может взбрести в голову этим фараонам, – объяснил Ален. – Они могут внезапно выставить пост. Учинить поголовную проверку или еще что либо в таком духе…
– Прекрасно! – сказала девушка. – Тогда поедем назад! Поужинаем у мистера Бьянти, может быть, останемся у него ночевать.
Ален поморщился. Он не хотел говорить Монике, что совершенно не желает возвращаться в Сан Франциско. К тому же он не думал, что их вот так просто отпустит полиция, если засечет на границе.
– Я все таки думаю, – сказала девушка, – что ты напрасно беспокоишься. Посмотри вокруг. Дорога абсолютно пустынна…
Ален и сам видел это. Кустарник по обе стороны дороги кончился. Пошла ровная прерия, кое где поднимались первые барханы.
Однако безлюдный пейзаж не радовал глаз, напротив, вселял дополнительную тревогу.
– Мы будем ехать и ехать, а потом навстречу нам выйдет какой нибудь господин в сомбреро, и окажется, что мы давно в Мексике.
Нечего было и говорить, какую желанную картину нарисовала Моника. Однако Ален все таки думал иначе. Он непроизвольно снижал скорость, втягивал голову в плечи и пристально вглядывался вдаль.
Даже ветер, беспрестанно свистящий в ушах, стал вселять тревогу.
«А в самом деле, – думал Ален, – как поступить, если вдруг впереди покажется полицейский кордон? Одному Богу известно, конечно, как они тут могут оказаться, эти фараоны, в таком чуждом человеку месте. Однако, на то они и фараоны…»
Ален невесело усмехнулся, но в следующее мгновение улыбка сползла с его лица.
Дорога как раз поднялась на холм, и с его вершины Перкинсон заметил полицейский автомобиль, а возле него две фигуры в форме.
Перкинсон резко затормозил и стал разворачиваться.
– Что такое? Ты очумел? – закричала Моника. От резкой остановки она налетела грудью на переднее сиденье и теперь потирала ушибленное место.
– Полиция, – коротко объяснил Ален и дал машине полный газ.
Моника оглянулась.
– Надеюсь, они нас не заметили… – добавил Перкинсон через минуту.
Его и Монику откинуло назад и вжало в спинки кресел. Мотор натужно взревел, но сразу стал чихать, что вынудило Алена несколько сбросить скорость.
– Черт побери, ну и колымага! – выругался Перкинсон и стукнул руками по рулевому колесу.
– Не пойму, – крикнула девушка, – что такого, что там фараоны?
– Как? Ты не понимаешь? – изумленно заорал Ален. – Девочка, да тебе ни разу не пришлось бывать у них в руках! Фараоны хороши, когда кто то из них стоит на перекрестке, а ты подходишь к нему, вихляя бедрами, чтобы спросить, который час! Во всех остальных случаях их надо объезжать за добрый десяток миль!
Моника была поражена криком Алена. Она еще раз оглянулась назад и воскликнула:
– Ален! Они едут за нами!
В ее голосе присутствовал самый неподдельный страх.
Еще минуту назад девушка ни за что бы не подумала, что боится быть пойманной. Однако крик души Алена был так убедителен, что она теперь дрожала всем своим телом.
– Они догоняют нас, Ален!
– Естественно, – пробормотал Перкинсон, наклонившись к рулевому колесу. – У них же не такой чертов драндулет, как у нас!
Погоня приближалась. Ален думал, как ему поступить теперь. Наконец, он обернулся к Монике, бледной от страха и напряжения, и сказал:
– Милая, постарайся принять беззаботный вид! Может быть, они отцепятся!
Усилием воли он расслабил мышцы спины и несколько разжал вспотевшие ладони.
Полицейский автомобиль медленно догнал их, потом стал обгонять.
– Мистер, можно узнать причину вашей спешки? – крикнул Алену полисмен, сидевший рядом с водителем, когда автомобили поравнялись.
Перкинсон пожал плечами и снова невозмутимо уставился на дорогу впереди себя.
– Мистер, я вынужден попросить вас остановить машину! – уже грозно крикнул полисмен.
Пришлось подчиниться.
– Веди себя, как ни в чем не бывало! – прошептал Ален Монике.
Девушка сидела ни жива ни мертва.
Остановив машину, Ален остался сидеть за рулем, подумав, что не следует показывать, что чем то встревожен. Наоборот, надо как то попытаться проявить раздражение внезапным задержанием.
Полицейский автомобиль проехал немного вперед и свернул на обочину перед носом машины Алена.
Полисмен подошел к Перкинсону и взял под козырек.
«Чертов фараон!» – подумал Ален и с ненавистью посмотрел на его холеное лицо.
– Можно узнать, в чем дело?
Вопрос Алена опередил полисмена на одно мгновение.
– Это я у вас, мистер, должен спросить, почему вы внезапно развернули машину и помчались назад! – с торжеством в голосе произнес полицейский.
– Видимо, вы не боитесь неприятностей, если решаетесь останавливать законопослушных граждан Америки без причины! – парировал Перкинсон. – Что касается вас, то мы вас не видели, развернулись потому, что решили развернуться, вам понятно?
В ту же минуту он пожалел, что позволил себе начать оправдываться перед фараоном.
Полицейский сразу же заметил попытку Алена объяснить свое поведение и приободрился.
– Я уверен, что вы, если вы сидели за рулем, не могли не заметить нашей машины, – холодно проговорил полицейский, – и если вы повернули назад, значит у вас есть причины скрываться от полиции! И потому, получается, мы имеем полное право остановить вас!
Ален стал лихорадочно соображать, что бы еще сказать этому фараону, чтобы у того поубавилось прыти. Пригрозить? Но чем он мог пригрозить?
– Послушайте, полисмен, – подала голос Моника. – Мы просто вспомнили, что кое что оставили у мистера Джованни Бьянти…
– Какого мистера Джованни Бьянти? – удивился полисмен.
Ален сердито посмотрел на девушку. «Уж лучше бы она молчала с видом оскорбленной гордости, – подумал он. – Мне было бы легче отбрехаться…»
Но было поздно, теперь надо было что то говорить про Бьянти.
– Дело в том, что мы только что перекусили у мистера Бьянти, – сказал Ален, – знаете, у него ресторанчик милях в десяти отсюда?
Полицейский, немного подумав, кивнул.
– Так вот, – с растущим воодушевлением продолжал Ален. – Мы там ничего не оставили, мы просто хотели купить у мистера Бьянти бутылочку вина, знаете, прекрасного итальянского вина себе на дорогу!
Он красноречиво посмотрел на Монику. Девушка поймала его взгляд и добавила:
– Ну да! Мы просто вспомнили об этом и решили вернуться!
Полицейский внимательно посмотрел Монике в глаза, потом перевел взгляд на Алена. Ему не очень то понравилось неуклюжее объяснение молодых людей, но он вынужден был ему поверить.
– Хорошо! – наконец произнес полисмен. – Езжайте к мистеру Бьянти, а мы поедем за вами. Посмотрим, говорите ли вы правду!
Ален вздохнул. Впору было возмутиться таким предвзятым отношением к себе, однако, он не хотел зарываться. Одновременно молодой человек подумал, что мистера Бьянти Моника упомянула даже кстати. Если они вернутся к итальянцу и скажут ему, что покупают вино, полицейские отстанут, и инцидент будет исчерпан!
– Если вы хотите составить нам компанию, – пожал плечами Ален, – то пожалуйста! Мы не будем против, поезжайте за нами! Это будет даже романтично – полицейский эскорт! Правда, милая?
Он глянул на Монику. Та напряженно улыбнулась.
– Не знаю, что это за вино, из за которого вы затормозили на большой скорости, мистер, и неожиданно повернули назад, – покрутил головой полисмен, – думается мне, что вы придумываете!
– Ну как, что за вино? – воскликнула девушка. – Мистер Бьянти угостил нас вином, которое привез с собой из Италии! Если бы вы попробовали этот райский напиток, полисмен, вы бы так с нами не разговаривали!
– Я на службе, мисс, – ледяным тоном заметил полицейский.
Ален вторично подумал, что Монике лучше было бы держать язык за зубами.
– Можно ли узнать, – продолжала Моника, – почему господа полицейские не ловят преступников, а дежурят на этой пустынной трассе?
– Уважаемая мисс! – обратился к ней полисмен. – Неужели вы не знаете, что пустынные трассы именно и притягивают преступников? На этой дороге до недавнего времени не было постов, и одному Богу известно, сколько наркотиков провезено по ней! А в вашем автомобиле, забыл спросить, случайно нет наркотиков, мисс?
– Да что вы? – сделала большие глаза Моника. – Как вы могли подумать?
– Ладно, едем! – сказал Перкинсон и завел мотор. – Вы, стало быть, желаете следовать за нами?
– Да, – ухмыльнулся полицейский. – Мы с напарником – воспитанные люди, и охотно пропустим вас вперед!
С этими словами он пошел к своему спутнику, что то ему сказал и сел в автомобиль.
Ален вырулил на дорогу, обогнул полицейскую машину и поехал вперед.
– Какого черта ты вообще суетился? – злобно прошипела Моника у него над ухом. – Если бы мы не повернули, они бы на нас вообще не обратили внимания!
– Дура! – ответил Ален. – Они остановили бы нас, потому что впереди уже Мексика! Приятель Монди крупно подвел нас с тобой!
– Он подвел тебя, мой милый! – презрительным тоном сказала Моника. – Ты куда то спешишь скрываться, мне совершенно неясно, по какой причине… Ты ведь все время что то не договаривал… Что касается меня, я буду говорить, что подсела к тебе по дороге!
– Ладно, успокойся, – сказал Ален. – Нам с тобой не стоит ссориться. Даст Бог, все сойдет нам с рук, если не подведет Бьянти.
Он оглянулся назад. Полицейский автомобиль полз за ними в хвосте. Разговаривавший с ними полисмен с улыбкой, но, как показалось Алену, издевательски, помахал им рукой.
Ален махнул ему в ответ.
– Фараон чертов! – сказал Перкинсон вслух.
– Погромче, пожалуйста, а то они не слышат! – ехидно произнесла Моника.
– Помолчи! – прикрикнул на нее Ален.
Через полчаса показался городок Санвилл и заведение мистера Джованни Бьянти. Ален затормозил, полицейский автомобиль остановился сразу за ними, чуть не задев заднего бампера капотом.
– Вы опасно водите, – сказал Ален второму полицейскому с лучезарной улыбкой. – Смотрите, не поцарапайте нам автомобиль.
Полицейский хмуро посмотрел на Перкинсона.
– Лучше помолчи, парень, – процедил фараон сквозь зубы. – А то мне придется поцарапать твою рожу!
Он достал дубинку и выразительно помахал ею. Ален стер с лица улыбку и помог девушке выйти.
– Что нам теперь делать? – осведомился Перкинсон у первого полицейского, когда тот подошел к ним. – Ведь мы арестованы?
– С чего это вы взяли? – спокойно ответил тот. – Делайте, что хотели, а я просто понаблюдаю за вами!
Ален перевел дух и взял Монику под локоть.
– Пошли к итальянцу, – сказал он девушке. – У него непременно найдется для нас бутылочка этого прекраснейшего нектара!
Полицейский зашел в ресторан за ними, его товарищ остался у машин.
Мистер Джованни Бьянти все так же стоял у прилавка. Казалось, за то время, пока Ален и Моника отсутствовали, он не отошел от него ни на минуту.
– Вы вернулись? – поднял Бьянти свои черные средиземноморские брови.
– Да, мистер Бьянти, – сказала Моника. – Мы не могли просто так покинуть вас!
Бьянти с недоумением глянул на полицейского, который с отсутствующим видом принялся изучать экземпляр меню, лежащий на прилавке.
– Вы что то забыли? Или я вам не отдал всю сдачу? Бьянти проговорил это, все больше теряясь и не отрывая взгляда от полисмена.
– Ну что вы, мистер Бьянти, – возразил Ален. – Все вы отдали, и у нас к вам нет никаких претензий! Просто мы хотели у вас попросить еще одну бутылочку вина! С собой, чтобы выпить в дороге!
Итальянец вздохнул.
– Этот мистер с вами? – кивнул он на полицейского.
– Как вам сказать? – улыбнулась Моника.
– Так значит, господа желают вина, – официальным тоном проговорил хозяин ресторана. – Что же, прошу выбирать, вот меню!
– Мистер Бьянти, – укоризненно проговорил Ален. – Вы забыли, как подносили нам вино? Чудесное, превосходное итальянское вино, его нет в меню, но если бы вы его ввели в постоянный ассортимент, ваш бизнес сразу достиг бы заоблачных высот!
Итальянец хмыкнул.
– Вы вспомнили, мистер Бьянти? – еще раз спросил Ален. – Вот и этот мистер, – он показал на полицейского, – не хочет нам верить, он утверждает, что у вас нет такого нектара, из за которого можно было бы вернуться!
– Боюсь, этот мистер прав, – сказал Бьянти, отводя глаза. – У меня в ассортименте только те вина, что вы видите в меню. Иных не держу…
«Идиот!» – пронеслось в мыслях Перкинсона. С каким бы удовольствием он дал в морду этому итальянцу! Однако, вынужденный сдержаться, Ален только кротко улыбнулся.
Полисмен вплотную подошел к юноше и стал нервно барабанить пальцами по прилавку.
– Может, хватит ломать комедию? – проговорил он. – Кстати, я забыл у вас спросить, как ваше имя?
Ален подумал: «Говорить или не говорить? Может, назвать другое имя? Но что это даст? Тем более, если фараоны откроют правду… Задержан на границе, назвался вымышленным именем…»
– Ален Перкинсон, – нахмурившись, представился молодой человек.
– Полицейский повернулся к Монике.
– А ваше имя, мисс?
Девушка пронзила его гневным взглядом.
– Моника Гриффитс! – вызывающе проговорила она.
Полицейский достал блокнот и карандаш и записал имена молодых людей.
– Давайте выйдем на свежий воздух, там и продолжим наш разговор, – предложил Ален.
Он хотел избавиться от присутствия Джованни Бьянти, поскольку не помнил, о чем они с Моникой говорили в первый приезд сюда.
Полицейский кивнул и подождал, пока молодые люди покинут зал ресторана.
– Смотрите, мистер Бьянти, – сказал он итальянцу. – Пока мы вас не трогаем. Не зарывайтесь, уважаемый мистер Бьянти.
Хозяин ресторана клятвенно прижал руки к груди.
– У меня никогда не было конфликтов с полицией, – угодливым тоном сказал он. – Не думаю, что я рассержу вас когда нибудь…
– Смотрите, – еще раз пригрозил ему полицейский и вышел из ресторана.
Оставшись один, итальянец посмотрел по сторонам и трясущимися губами пробормотал молитву. Потом любопытство взяло в нем верх, и он вышел на улицу, чтобы послушать, чем кончится дело.
Ален с трудом подавил гнев, когда снова увидел итальянца подле себя.
– Итак, господа, вы придумали насчет вашего хваленого вина! – сказал Алену и Монике полицейский. – Вы солгали мне, значит, вы повернули, когда увидели нашу машину.
– Уверяю вас, вы ошибаетесь! – с жаром проговорил Перкинсон.
Но полицейский не ответил на его слова. Он подошел к своему товарищу.
– Слышишь, Нат, – сказал полицейский напарнику. – Этих милых голубков зовут Ален Перкинсон и Моника Гриффитс! Ну ка напряги свою память, у нас нет ничего против них?
Напарник страдальчески наморщил лоб и через минуту пробормотал:
– Нет, ничего… Во всяком случае, имя Моники Гриффитс мне ничего не говорит… Хотя… Постой, постой… Вот Ален Перкинсон – как будто бы что то знакомое…
Он недобро посмотрел на Алена и сказал первому полицейскому:
– Джек, их надо доставить в участок. Там с ними и разберемся!
Ален опустил руки.
– Мисс, не угодно ли проехать с нами? – обратился к Монике Джек.
– Отстаньте, мистер! – прикрикнула на него девушка. – Я не так хорошо знакома с этим молодым человеком, которого вы назвали Аленом Перкинсоном!
– Вот как? – удивился Нат.
– Да, представьте себе! Он подобрал меня по дороге! Я даже и не знаю, куда он меня вез! А почему вы стояли на том месте, господа полицейские?
– Ну как же, – сказал Джек. – Ведь это граница! Там, – он показал большим пальцем руки за спину, – начинается мексиканская территория…
– Как – мексиканская территория? Я не желаю ехать на мексиканскую территорию? – закричала Моника. – Господин полисмен!
Она подбежала к Джеку и упала ему на грудь. «Вот артистка!» – неприязненно подумал Ален.
– Защитите меня от этого мошенника! – девушка указала пальцем на Алена. – Видимо, он решил меня ограбить и надругаться надо мной…
– Успокойтесь, мисс, – погладил по голове Монику полисмен. – Однако, как же этот субъект мог ограбить вас, у вас же ничего нет!
– Как нет? – вскричала Моника с настоящими слезами на глазах. – А эти два чемодана?
Она указала на чемоданы на заднем сиденье автомобиля Джека Монди.
– Моника, прошу тебя, перестань! – сказал Ален и сделал шаг к девушке.
– Стойте, мистер! – воскликнул Нат, вытаскивая револьвер. – Ни шагу дальше, иначе я буду стрелять!
– Да вы что, – возмутился Ален, кипя от гнева, – да вы послушайте, что она такое несет! Как это ей не надо было со мной? Ведь мы ехали вместе, она улыбалась, вы же сами видели! Моника, перестань чудить!
– Мы познакомились с ним в дороге, – продолжала утверждать девушка, дергая полисмена по имени Джек за рукав. – Поэтому он знает мое имя…
При этом Моника смотрела на фараона таким красноречивым взглядом, что тот невольно положил руку ей на плечо и сказал:
– Я прошу мисс не плакать и не волноваться. Мы сумеем защитить вас!
– Так! – произнес Нат угрожающим тоном. – Сейчас разберемся! Тебе, парень, лучше молчать, – процедил он Алену, заметив, что юноша снова открыл рот. – Говорить буду я, понял?
Ален вздохнул и опустил голову.
– Так, – сказал Нат и показал револьвером на чемоданы Моники: – Джек, возьми вещи этой мисс и поставь мне в машину. Давай, я его пока буду держать под прицелом. От этих подонков всего можно ожидать.
– От каких таких подонков? – прошипел Ален. – Это вы меня так назвали?
– Я же сказал, парень, чтобы ты помолчал. Таких как ты много шастает у границы. Я не удивлюсь, если мы обнаружим, что твой автомобиль доверху набит наркотиками… Надо будет разобрать его по винтику в участке!
– Может вы наденете мне наручники? – спросил Ален.
– Ты хочешь, чтобы мы надели тебе браслеты? – хмыкнул Джек. – Ну и народ, эти преступники! Как только их поймают, они сразу воображают, что все с ними должны обращаться как с опасными террористами! Надевать наручники, перевозить в клетках… Может быть, ты еще не прочь дать интервью в центральные газеты?
Фараон издевательски захохотал.
– Я не преступник, – помотал головой Ален. – Вы ошибаетесь…
– Это мы установим в участке! – сказал Джек.
– Мы не наденем тебе наручников, парень, ты не сможешь управлять своей машиной, – покачал головой Нат. – Мой напарник будет тебя держать под дулом пистолета, это тоже большая честь! И не вздумай мудрить, он не промахнется, будь уверен!
Перкинсон посмотрел на фараона взглядом затравленного зверя. «Ничего нельзя сделать, – пронеслось в голове. – Вот и скрылся от проблем… Остается надеяться, что в участке разберутся и меня отпустят…»
Джек вынул чемоданы Моники из автомобиля и поставил на землю.
– Мисс, прошу вас, садитесь на мое место, – сказал он. – Вы поедете с моим товарищем. А я составлю компанию вашему приятелю…
– Он не мой приятель! – притопнула ногой Моника. – Я уже говорила вам!
– Ладно ладно, – ухмыльнулся фараон и, подняв чемоданы Моники, понес их к патрульному автомобилю.
– Увидев, что девушка осталась одна, хозяин ресторана подошел к Монике.
– Извините, мисс, я не мог поступить иначе, – шепнул Бьянти девушке в самое ухо. – Дело в том, что вино, которое я вам подавал – контрабандное… Я его получал из Мексики…
– Эх, мистер Бьянти, мистер Бьянти, – протянула укоризненно Моника.
– Прошу вас поторопиться, – сказал полицейский. Моника кивнула и заняла место в патрульном автомобиле.
– Надеюсь, вы плавно управляете машиной? – поинтересовалась она у водителя.
Она уже совсем успокоилась, слезы на ее прекрасных глазах высохли.
Нат хмуро покосился на девушку и ничего не ответил.
– Поезжайте вперед! – крикнул он напарнику. – И держи его на мушке! Я поеду сзади, таким образом, если что, я буду дополнительно прикрывать тебя!
– Хорошо, Нат! – ответил Джек. – Смотри не сверни с этой пташкой по дороге куда нибудь в лесок!
Ален уселся в автомобиль и положил дрожащие руки на рулевое колесо. Джек опустился рядом, все время держа револьвер направленным в сторону Перкинсона.
– Заводи свою колымагу, парень, – сказал полисмен. – Только не гони, я терпеть не могу, когда ветер свистит у меня в ушах!
Проклиная все на свете, Ален Перкинсон завел мотор и поехал вперед.

0

20

ГЛАВА 14

Через день, когда Ретт Батлер выходил из своей квартиры, ему с трудом удалось пройти – лестницу занимал громоздкий диван, один конец которого доходил до самой квартиры Ретта. Два широкоплечих парня, очевидно только что поднявших этот диван на второй этаж, развалились на нем и курили, поминутно сплевывая на пол.
Батлер неприязненно посмотрел на них. У него с языка готов был сорваться гневный вопрос о том, что они здесь делают и как позволяют себе так себя вести.
Однако на долю секунды его опередил один из парней, жизнерадостно посмотревший на него и произнесший:
– Эй, дед… Здесь квартира графини Строуберфилд?
Ретт мрачно кивнул:
– Этажом выше!
– Отлично! Френк, взялись!
Парни поднялись с дивана и подхватили его на руки. Диван закачался и стал медленно подниматься по лестнице на третий этаж.
– Осторожнее, господа! – взмолился Ретт Батлер, видя, что диван задевает стенки и царапает штукатурку.
– Не бойся, дед! – ответил один из грузчиков. – Миссис Строуберфилд за все заплатит!
Укоризненно покачав головой, Батлер направился вниз. У выхода Ретт увидел привратника Томсона Клейна, со слегка испуганным выражением лица разговаривавшего с двумя мужчинами, штатская одежда которых плохо скрывала почти военную выправку.
При внезапном появлении Батлера все трое резко замолчали. Привратник засуетился, знаком попросил собеседников немного подождать и семенящей подобострастной походкой подошел к Батлеру, явно собираясь что то спросить.
– Мистер Батлер… извините…
Батлер даже и не подумал остановиться, только на ходу небрежно бросил:
– В чем дело?
Привратник засеменил следом.
– Тут два мистера… очень хотели бы поговорить с вами о чем то…
Ретт был неумолим.
– Я их не знаю и свидания никому не назначал. У меня нет времени.
Привратник понизил голос:
– Они из полиции.
– Да? – встревоженно воскликнул Батлер, но тут же взял себя в руки и спросил невозмутимо:
– Ну и что?
В этот момент полицейские наконец то поняли, что привратник говорит именно с тем человеком, который им нужен, и поспешили к Батлеру, стараясь остановить его до того, как он выйдет из подъезда. Молодой человек, который на службе носил звание сержанта, а от природы имел водянистые голубые глаза, бледную кожу и небольшие залысины в бесцветных волосах, еще и заикался.
– М можно вас на м м минут точку, м мистер Б б бат тлер? Я – сержант Д д джексон из в в ва шег г го к к комиссариата… Н нам н н нужна т т толь ко н н небольшая сп правочка. Если п п позволите…
Батлер поморщился, как от зубной боли, и возразил недовольным тоном:
– Я в данный момент ухожу. Соблаговолите прийти в другой раз.
– Д д да т тут м м минутное д д ело!..
Батлер опять поморщился и подумал про себя: «С вашим произношением, д дорогой сержант, ни одно дело не может быть минутным».
В этот момент сержант многозначительно оглянулся на второго полицейского, который, поняв его взгляд, отвел в сторону любопытного привратника. Затем он вытащил из кармана потрепанный блокнот, довольно долго листал его, потом сверился с записью и спросил:
– М мистер Ален П п перк кинсон в н настоящее время у вас п п проживает?
Ретт нахмурился.
– Ничего подобного.
Слегка поклонившись, Батлер постарался дать понять, что считает разговор оконченным.
Но сержант не сдавался. Его упрямство было явно того же происхождения, что и терпение, с которым он выговаривал не поддающиеся звуки.
– В выходит, ч что вы эт того… м м мистера П перкинсона н не знаете?
Батлер резонно заметил:
– Вы спросили меня, живет ли он у меня, и я вам ответил: нет.
– Н но в вы в все т т таки знаете его?
– Я встречался с ним, поскольку он – гость людей, которым я сдал принадлежащую мне квартиру.
Батлер снова попытался выйти из дому, но тут сержант довольно почтительно, но твердо остановил его, придерживая за левую руку.
– М мы б б были б бы в вам оч чень б благод дар ны, если б бы в вы м могли з зайти в в к к кмис сариат, м мистер Б б батлер.
«Интересно, он специально выбирает наиболее недоступные своему речевому аппарату слова?» – подумал Ретт, измученный длинной речью сержанта.
А сержант тем временем продолжал:
– …К к огда в вам б б будет уд доб бно, к к конеч но, м мистер Б б батлер.
Тут терпение у Ретта кончилось, и он наконец то взорвался:
– Да я же вам, кажется, ясно сказал, сержант! Мистер Ален Перкинсон не живет у меня!!!
Сержант испугался, что не сможет выполнить приказ, и постарался успокоить Батлера, но от волнения его заикание стало еще хуже:
– К к ком миссар об б бъяснит вам л луч чше м меня. Д д дело в в т том, ч что эт тот самый м мистер П перкинсон ут т твержд дает, б буд д то он п п про вел н ночь в в вашем д доме…
Тут он заглянул в блокнот.
– Н ночь со вт торого н на т т третье, в весь д д день т т третьего, а т т так к кже…
Батлер решительно прервал его:
– Проводите меня в комиссариат. Хуже вас точно никто мне не объяснит.

* * *

Луиза, стоя возле чудовищного дивана, разглядывала одну из картин. Как бы про себя, она пробормотала:
– Ужас какой то.
Потом, повысив голос, сказала, обращаясь к Джессике, которая находилась в соседней комнате:
– Совершенно не подходит.
Джессика, не выходя из комнаты и продолжая заниматься своими делами, ответила:
– Но нужно же какое то яркое пятно к дивану.
– Для яркого пятна она слишком дорога. Знаешь, что я тебе скажу? Сюда бы очень подошла какая нибудь старинная картина. Я спущусь к мистеру Батлеру и спрошу, не даст ли он нам на время одну из своих…
– Ну вот, опять будем морочить ему голову…
Но Луиза твердо намерилась идти вниз. Она решительно направилась к двери, но вдруг остановилась, как вкопанная: перед ней в дверях стоял сам хозяин дома. Вид у него был достаточно мрачный.
Луиза не поняла причины неудовольствия, написанного у него на лице, и отнесла его за счет непривычной для старика обстановки в квартире. Стараясь заговорить Ретту зубы, графиня защебетала:
– Мистер Батлер! Как я рада! Вы пришли за своей Самантой? Простите, простите и еще раз простите. Последние дни я, раскаиваюсь, действительно злоупотребляла вашим драгоценным терпением и просила вашу служанку помочь…
Лицо Ретта не стало радостнее. «Не могла ты раньше раскаяться…» – с раздражением думал Ретт.
– Ужасно, да? Но к этому нужно привыкнуть. Я предоставила молодым возможность выбирать все на свой вкус, ведь им же здесь жить. Ну скажите, разве я не права? Не кажется ли вам, что хорошая старинная картина…
Ретт грубо прервал ее:
– Вы знали, что Ален задержан на границе.
У Луизы изменилось лицо:
– Задержан?..
– Полицией.
Графиня ничего не могла понять.
– Но когда же? Ален в… Ребята отвезли его в… еще в тот день, когда мы вернулись из путешествия.
– Ален Перкинсон покинул мой дом вчера ночью. Но это неважно.
Луиза была встревожена и очень нервничала.
– Нет, важно, потому что это неправда. Вы же ничего не знаете!
В комнату вошла Джессика. Она слышала последние слова. А потому, вопросительно взглянула на Батлера и укоризненно вздохнув, попыталась исправить создавшееся положение:
– Здравствуйте, мистер Батлер. Мама, что случилось?
Луиза тяжело дышала.
– Мистер Батлер говорит, что Ален уехал от него только вчера…
Она скорчила страдальческую гримасу и обратилась к Ретту:
– Мистер Батлер, он не говорил, собирается ехать поездом или как?
Ретт наморщил лоб.
– Мне кажется, хотя я и не уверен… Ален когда то говорил, что у него есть друг, который согласен помочь ему с отъездом… Будто у друга есть автомобиль и он мог одолжить его Алену…
– Вместе с шофером? – удивилась Луиза.
– Что ты мама? – сказала Джессика. – Ален же сам умел водить.
– Вот как? – подняла брови графиня. – Он от меня это скрывал. Интересно, когда же он научился…
Девушка непонимающим взглядом смотрела на мать.
– Ну как ты не помнишь? – удивилась она. – Мы же столько раз выезжали с Максом на природу. Макс еще и тебя учил…
– Ах, да! – воскликнула Луиза, – но не могу поверить, чтобы Алену хватило каких то двух уроков.
– Но он же очень толковый, – сказала Джессика, – и, к тому же, ему очень надо скрыться…
– Так вы думаете, он взял автомобиль у приятеля? – спросил Ретт.
– Да, – подтвердила Джессика, – Точно! Это Монди! Просто мы тебе, мама, ничего не сказали, потому что еще тогда, как только Ален садился за руль, ты так начинала беспокоиться.
– Конечно, я волновалась! Я и сейчас волнуюсь! Автомобили такая редкость, такое опасное новшество! Куда безопаснее экипаж!
Но Джессика тоже была встревожена:
– А что случилось? Дорожное происшествие?
Луиза обессиленно опустилась на одно из экстравагантных кресел. Голос ее был тих и печален:
– Его арестовали…
– Я этого не говорил, – возразил Батлер. – Его задержали, так как у полиции были подозрения на его счет. Чтобы прояснить ситуацию, Ален сослался на меня и сказал, что провел в моем доме два дня.
Ретт перевел дух.
– Мне крайне неприятно…
Луиза совсем растерялась:
– Неужели это правда? Неужели он уехал только вчера ночью?
– Ну конечно, мама. Мы тоже были здесь. Алену пришлось задержаться на три дня – кое какие дела уладить…
Луиза нервно вскочила.
– Никак не могу понять всех этих ваших тайн. Почему вы мне ничего не сказали? Эти ваши вечные дурацкие сговоры за моей спиной! А теперь еще и вы к ним присоединяетесь, мистер Батлер. Поздравляю.
Ретт желчно взглянул на Луизу.
– Ни в каких сговорах я не участвую, – сказал он твердо. – Я просто приютил у себя мистера Перкинсона по его же просьбе… Миссис Строуберфилд посмотрела на Ретта с обидой:
– Неужели вы позволили Алену очаровать себя?
– Что вы хотите этим сказать? – спросил недоуменно Батлер. – Я же не женщина!
– Хочу сказать то, что сказала! – жестко повторила Луиза.
Джессика увидела, до какой степени напряжены нервы у матери и поспешила вмешаться:
– Мама! Ну это просто невозможно! – закричала она. – Нельзя же устраивать трагедию из за того, что Ален задержался здесь на пару дней, не соблаговолив поставить тебя в известность!
Девушка хотела как лучше, однако вышло наоборот.
– Идиотка! – закричала графиня. – Мистер Батлер, она умеет хитрить только тогда, когда ей нужно найти предлог, чтобы не ночевать дома!
Потом Луиза снова обернулась к дочери.
– Разве ты не слышала? – спросила она у Джессики. – Его задержали! Почему? Что он такого сделал за пару дней, которые провел здесь? Ты не понимаешь, как меня это беспокоит!
Джессика слушала мать сжимая кулаки. Она хотела ответить спокойно, но нервы, напряженные до предела, не выдержали и девушка сорвалась на крик:
– Не е ет! Ты просто ревнуешь! Как всегда, когда Ален выскальзывал у тебя из рук! Дай ему хоть иногда свободно вздохнуть! У всех нормальных людей бывает отпуск, и только ты требуешь работы без выходных!
Лицо Луизы жалобно наморщилось. Было видно, что она вот вот заплачет. Она подняла руку, намереваясь дать дочери пощечину, однако та отбежала и спряталась за оторопевшего Ретта.
– Не надо так! – воскликнул Батлер, обращаясь к Луизе Строуберфилд.
– Браво, мистер Батлер! – с трудом владея собой, произнесла Луиза. – Вы поддерживаете мою дочь, которая наговорила мне гадостей. А теперь, может быть, вы мне объясните, почему Ален решил воспользоваться именно вашим гостеприимством?
Ретт нахмурился.
– Я не намерен ни о чем вас информировать! – ответил он. – Я даже в комиссариате ничего не сказал!
Старик глубоко вздохнул, после чего продолжил:
– Поверьте, миссис Строуберфилд, мне это нелегко было сделать, потому что не в моих привычках не скажу – лгать, поскольку я не солгал, но даже молчать, если мне что то известно! Во всяком случае, не исключено, что они явятся ко мне с обыском. Хо хо! Явятся ко мне с обыском – к Ретту Батлеру! И к вам также, я полагаю, можете утешиться! Они ищут – что бы вы думали? Они ищут наркотики! Я и не знал, что в полиции заведено большое дело на мистера Алена Перкинсона! Да, я этого действительно не знал!
Джессика злобно глянула на Батлера.
– А вот мы знали, – сказала она. – Он, Ален, сам говорил нам об этом. У Алена была дурацкая фантазия: он говорил, что борется за свободу любого человека делать то, что ему вздумается… И потому он уже давно попал на заметку полиции…
– Не говори глупостей! – поморщилась Луиза.
– Мама, ты несправедлива! – воскликнула девушка. – Тебе прекрасно известно, что его не раз арестовывали ранее… У него солидный «хвост» приводов в полицию…
– Совершенно верно! – закричала Луиза. – Ты права, моя милая! Он занялся наркотиками, чтобы быть поближе к одной фанатичке, дочери одного из самых богатых дельцов… Не волнуйся, если Алену нужны будут деньги – он и бунт сумеет возглавить!..
– Похоже, тебе нравится обливать его грязью, – прошипела Джессика.
Графиня непримиримо смотрела на дочь.
– Пусть я без ума от Алена, – решительно сказала она, – но это вовсе не значит, что я не понимаю, с кем имею дело. Ты тут, милая доченька, высказываешься, выдаешь мудрые сентенции… А известно тебе, почему в Гватемале Ален не захотел даже сойти на берег?
Вспомни о таком эпизоде во время нашего путешествия на яхте!
Девушка наморщила лоб и сосредоточенно посмотрела в пол.
– Так вот, – продолжала Луиза, – если бы он только ступил на землю Гватемалы, его бы за милую душу упрятали в кутузку! А известно тебе, что нашелся человек, согласившийся заплатить сотни тысяч долларов, чтобы специализированные журналы не публиковали кое какие статьи и фотографии? И от кого они, по твоему, эти деньги получили? Я привожу только один из наиболее ярких примеров, дочь моя!
Ретт слушал речь графини и постепенно в нем закипала злость. Вместе с ее последними словами она выплеснулась наружу:
– Я просто вне себя! – закричал Батлер, брызгая слюной. – Что вы за люди такие! Сами то уж ладно, но доверять свою юную дочь человеку, которого вы до такой степени презираете!..
– Я вовсе не доверяю ему свою дочь! – холодно перебила его Луиза.
Но Ретт замотал головой и только повысил голос:
– Но они будут жить вместе в этой квартире, которую вы просто выцарапали у меня! Этого вам мало? Что вы за мать такая!
Джессика сделала шаг вперед и бросилась защищать свою самостоятельность:
– Мама преувеличивает, мистер Батлер! Ален куда лучше, чем она его изображает!
– Я никого не осуждаю, – спокойно сказал Ретт девушке. – По мне, так пусть мистер Перкинсон будет хоть святым, на которого возводят напраслину. Самое ужасное, что ваша мать, милостивая Джессика, считает его опасным мошенником и, несмотря на это, оставляет ему на попечение свою юную дочь, навязывает его всем своим новым знакомым…
– Не беспокойтесь, мистер Батлер, – произнесла Луиза ледяным тоном. – У всех моих друзей есть иммунитет! И Джессике также никакая опасность не угрожает!
– И это говорите вы? – вскричал Ретт. – Да вы что? Я имел возможность наблюдать в этом доме нечто совершенно противоположное!
Он перевел дух и посмотрел на женщин. Джессика стояла с напряженным лицом – она ожидала, что Ретт выдаст матери ее ночные занятия. И Луиза скривилась как от боли – она думала, что мистер Батлер видел здесь кутежи Алена с другими женщинами.
– Нет, хватит об этом, – внезапно сухо сказал Ретт. – Я просто считал своим долгом предупредить вас на случай, если…
Луиза решительно перебила его:
– …Если я тешу себя какими то иллюзиями?
Она расхохоталась.
– Нет! – воскликнула она. – Никаких иллюзий у меня уже давно нет!
Ретт посмотрел на графиню как на сумасшедшую.
– Жаль, что у вас нет иллюзий, – наконец, заметил он. – Знаете, миссис Строуберфилд, это было бы единственным, что могло бы вас как то оправдать в моих глазах… А так… Извините…
– Что? – подняла на него глаза Луиза.
– Больше нам говорить не о чем! – отрезал Ретт Батлер.
В дверях появилась Саманта с круглыми от ужаса глазами. Она услышала последнюю реплику своего хозяина и до смерти перепугалась. К тому же она подумала, что сама явилась причиной раздора между Батлером и жильцами сверху.
Поэтому служанка сразу отпрянула назад и скрылась за дверью. Тут же на нее налетел рассерженный Ретт Батлер, который как вихрь вырвался из верхней квартиры и застучал каблуками по лестнице вниз.
– Саманта! – вдруг остановившись, крикнул Ретт. – Вы тут?
Бедная женщина замерла на месте, полагая, что хозяин ее разорвет на части.
– Саманта, зайдите ко мне! – визгливо прокричал Батлер. – Сейчас же!
Служанка кивнула и засеменила вслед за Реттом, но Батлер не стал дожидаться ее. Он почти пробежал по коридору и скрылся в своей квартире, хлопнув дверью.
С замирающим от страха сердцем Саманта приблизилась к двери и, проклиная все на свете, тихо открыла ее.
Когда служанка оказалась в квартире, она увидела, что Батлер меряет шагами свой кабинет. Думая, что это она виновата, Саманта затараторила:
– Мистер Батлер, простите, пожалуйста, старую дуру…
– Что? – спросил Ретт.
– Миссис с верхнего этажа сказала, что вы не возражаете… – продолжала чуть не плача негритянка, прижав руки к груди, – и еще она сказала, когда у меня есть свободное время…
Ретт смотрел на Саманту, ничего не понимая.
– …Чтобы я приходила к ней… Я так огорчена… если бы я знала…
Батлер наконец, понял, что имела в виду несчастная женщина. Он широко улыбнулся:
– Вы вольны делать все, что вам угодно, Саманта! – сказал он. – Если хотите помогать там наверху – пожалуйста…
Ретт внезапно принял серьезный, и даже, более того, суровый вид:
– Но в моей квартире чтобы их ноги больше не было!

* * *

Ретт Батлер спустился вниз, но увидев, что на улице идет дождь, задержался в подъезде. Вдруг он услышал знакомый голос:
– Благодар р рю, мистер р р! Благодар р рю, ми стер р р!
Батлер ухмыльнулся. Он понял, что это попугай, которого он отдал привратнику.
Ретт вышел из подъезда и скоро оказался во флигеле, где жил привратник Томсон Клейн.
– Привет, Том! – сказал Батлер. – Как живешь, старая ты перечница?
Батлер иногда позволял себе такие фамильярности с Томсоном, учитывая, что они с привратником почти ровесники. Более того, Батлер, когда бывал в хорошем настроении и самому Клейну позволял общаться с собой «попросту, без чинов».
– Здравствуйте, мистер Батлер! – вышел Том. Он подал руку привратнику, думая о том, что если тот назвал его «мистер Батлер», значит у него сейчас суровый вид.
«По Томсону Клейну можно было проверять собственный внешний вид как в зеркале!» – подумал Батлер. Он сразу же улыбнулся, распрямил спину – одним словом, сделал все, чтобы выглядеть благодушнее.
– Собрались на прогулку, мистер Батлер? – спросил Томсон. – Что ж, приятной прогулки… Только на улице идет дождь, мистер Батлер, подождите, я вам зонтик дам, чтобы не пришлось снова наверх подниматься!
Ретт задумался Зонтик? Зачем? Разве эти капли – это дождь?
Он отрицательно помотал головой и прошел на улицу мимо Тома Клейна. Старик привратник только языком прищелкнул от удивления.
Но как только Ретт вышел во двор, дождь припустил сильнее.
– Посмотрите, как льет! – воскликнул Батлеру в спину привратник. – Я все таки дам вам зонтик!
– Не стоит! – упрямо сказал Ретт.
– Да вы что, мистер Батлер?
Привратник был совершенно сбит с толку. Что происходит с его хозяином?
– Мистер Батлер, мистер Батлер! Я уже сходил за зонтиком! Возьмите его, прошу вас! Мистер Батлер!
Рассерженный Ретт обернулся и твердо, с металлом в голосе, произнес:
– Не надо, Том. Дождь сейчас перестанет… Подняв воротник, Ретт устремился вперед и скоро скрылся за углом. Но долго еще смотрел ему вслед Томсом Клейн и в голове его бродили невеселые мысли.
Он тоже, будто в зеркале, увидел себя самого, глядя на Батлера: старый, сгорбленный… К тому же совершенно одинокий человек, которому приходится придумывать себе дела, чтобы скоротать время…
А Батлер спокойно шел вперед. Он не имел возможности смотреть на себя со стороны, и потому грустные мысли не посещали его голову.
Выйдя в центральные кварталы и пройдя несколько десятков ярдов по Калифорния авеню, Ретт почувствовал, что его прогулочный запал иссяк. Пора было возвращаться домой, дождь теперь не представлялся несерьезным.
Ретт Батлер забежал в универсальный магазин и, встретив на первом этаже мальчишку газетчика, укрывающегося от дождя, купил у него свежие выпуски.
«Вот теперь можно и домой возвращаться», – подумал Батлер.
Но перед тем, как отправиться в обратный путь, Ретт решил пробежать глазами газеты. Развернув первую, он чуть не выронил ее от неожиданности.
На него смотрело знакомое лицо в траурной рамке.
Ретт Батлер до боли в глазах всматривался в это лицо с тонкими чертами, в эти чуть грустные глаза и насмешливые губы.
Это был Лесли Райт, молодой банкир, с которым Батлер виделся примерно месяца назад.
Надпись под снимком гласила: «Несчастный банкир не выдержал позора». С лихорадочной быстротой Батлер развернул по очереди остальные газеты. Крупные, бросающиеся в глаза заголовки: «Смерть молодого отпрыска семейства Райтов», «Жертва махинаций», «Банкир стал жертвой двух жуликов» и так далее.
Батлер развернул газету и вчитался в прыгающие перед глазами строки.
«Мистер Лесли Райт, молодой отпрыск династии Райтов, семьи банкиров тихоокеанского побережья, стал жертвой невиданного по наглости обмана двумя жуликами, которые сумели выкачать у доверчивого банкира солидную сумму для ненастоящего предприятия. Жулики называли себя Джесси Галлоугеном и Колином Хенкоком, совладельцами строительной компании «Галлоуген Энд Хенкок Билд». Вышеуказанной строительной компании никогда не существовало в природе, однако, молодые обманщики беспардонно уверяли многих именитых предпринимателей дать им ссуды и различные финансовые доли для совместного участия в различных сногсшибательных проектах. При таких проектах находчивые жулики соблазняли бизнесменов прогнозами высоких прибылей…»
Газеты сами собой выскользнули из рук Ретта Батлера. Надо было что то делать. Нельзя этого было просто так оставить!
Но прежде надо было взять себя в руки и дочитать материал до конца.
Ретт Батлер сделал над собой страшное усилие воли и снова углубился в чтение:
Среди таких проектов назывались строительство воздушного шара для полета на Луну, прорывка тоннеля под Атлантическим океаном для соединения Европы и Америки, строительство подземной железной дороги под всей территорией Соединенных Штатов… Для наиболее именитых и подозрительных финансистов использовались не такие одиозные планы. Им высказывались более реальные проекты: постройка мостов от Окленда до Белмонта или же возведение паромной переправы через бухту Сан Франциско…»
«Все! – подумал Батлер и вторично опустил руки. – Я влип! Столько времени все было спокойно, и тут, на старости лет – влип!»
Ретт Батлер быстро пробежал глазами всю статью до конца, и убедился, что его имя нигде не упоминается, но после этого все закружилось у него перед глазами…
– Эй, мистер, что с вами? – раздался у него над ухом встревоженный голос.
Какая то молодая девушка склонилась над ним. Ее тотчас же стали обступать зеваки.
– Мистеру плохо… Вызовите «скорую»… Есть ли среди присутствующих врач? – раздавались возгласы в толпе.
– Что случилось?
Как обычно бывает в таких случаях, словно из под земли вырос полисмен.
Ретт сжал зубы и стал на ноги.
– Спасибо, большое спасибо, мисс, – пробормотал он девушке, которая первой подскочила к нему. – Если бы не вы, не знаю, что бы я и делал…
– Да что вы? – смутилась та, после того, как Батлер галантно поцеловал ей руку. – Ведь так должен поступить любой человек…
– Как ваше здоровье? – спросил полисмен.
– Спасибо, в порядке! – заверил Ретт.
– Нуждаетесь в какой либо помощи?
– Нет, спасибо. Я живу тут недалеко. Запросто дойду пешком…
– Хорошо, мистер! – сказал полисмен. – Если у вас слабое сердце, избегайте гулять один… Все спокойно! – обернулся Он к толпе. – Разойдитесь, все спокойно, все абсолютно спокойно!
Толпа разошлась. Ретт Батлер, судорожно сжимая в руке газеты, заспешил домой.

0


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Последняя любовь Скарлетт. Джулия Хилпатрик