www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Земля любви, земля надежды. Расставания и встречи


Земля любви, земля надежды. Расставания и встречи

Сообщений 21 страница 40 из 64

21

Глава 15

Художник брел не спеша по улице, поглядывая на прохожих, отмечая наметанным взглядом яркие, необычные лица в толпе. Он старался как-то приучить себя к произошедшей в его жизни перемене. Мало-помалу мысли его потекли по другому руслу. Он представил себе, что в просторном доме Эзекиела атмосфера сейчас куда мучительней. Любящие родители не могут не переживать за свое дитя. Он и сам пере¬живал за Камилию, да и за Тони тоже, потому что этот талантливый и душевно ранимый мальчик сам нуждался в опеке и вряд ли мог стать опорой и добытчиком денег для семейных нужд. А поскольку оба птенца очень нуждались в помощи родителей, то и брак этот в глазах Эзекиела и Ципоры должен быть хотя бы законным. Вот к какому выводу пришел художник, когда забрел на набережную и залюбовался морем. На море он мог смотреть всегда, в любое время суток, неведомо, сколько времени, поэтому перспектива времяпрепровождения на свежем воздухе на самом деле не слишком пугала его. А вот что касается птенцов?.. Велико¬лепная мысль осенила его! Он вспомнил о своем друге Пелегрини, сильно попивавшем актере, карьера которого из-за этого злосчастного порока не сложилась. Агостино направился к нему. Дома он Пелегрини не застал и направился в пансион Мариузы — пристанище студенческой молодежи, не гнушавшейся стариками актерами и музыкантами.
Население этого пансиона, который открыла дона Мариуза, оставшись вдовой, было весьма пестро, в нем жили и студенты-юристы, и студенты-медики, и студенты-певцы. Пелегрини частенько захаживал к ним, и они все вместе с шутками и песнями пропускали по стаканчику красного вина, до которого был так охоч актер.
Но студенты, которых он застал, португалец Жозе Мануэл и Маркус, ничего не знали о приятеле Агостино, он давно у них не появлялся.
—  Может, запил, — предположил Жозе Мануэл, и оказался недалеко от истины.
Не прошло и часа, как Агостино отыскал своего друга Пелегрини в ближайшем кабачке и уселся с ним рядом за столиком. Приятели пропустили по стаканчику, и Агостино спросил:
— Ты по-прежнему играешь в театре?
—  Случается, — уклончиво ответил тот.
— А священника ты смог бы сыграть? — спросил Агостино.
—  Нет ничего легче, — самодовольно ответил Пелегрини.
—  Не на сцене, а в жизни, — продолжил Агостино. Слегка захмелевший Пелегрини мгновенно протрезвел.
—  Это похоже на авантюру, — сказал он. — Ты задумал ограбление?
— Я задумал помочь несчастным влюбленным. Хочу, что¬бы ты соединил их навек.
—  Ты думаешь, у меня получится? — меланхолически спросил Пелегрини.
— А почему бы и нет? — столь же меланхолически ответил Агостино. — Сутану ты возьмешь в костюмерной, а после церемонии венчания мы с тобой отпразднуем свадьбу в каком-нибудь кабачке.
Это предложение показалось Пелегрини куда соблазнительнее предыдущего.
— Я мог бы попробовать, — сказал он задумчиво, — единственное, что меня останавливает: я никогда не произносил проповедей.
— У тебя будет время подготовиться, — успокоил его Агостино.
Они выпили за успех предприятия и разошлись.
Вернувшись домой, Агостино нашел на столе вкусный ужин — Камилия оказалась чудесной хозяйкой. Агостино насмешливо улыбнулся: выходит я недаром желаю им семейного счастья!
На следующий день он рассказал своим подопечным о знакомом священнике, который согласен их обвенчать и ради этого придет к ним в дом.
- Тони бросился жать Агостино руку, благодаря его. Камилия счастливо улыбалась.
После завтрака она отправилась домой успокаивать Ципору и приглашать ее на свою свадьбу.
— Не беспокойся, мамочка, я очень счастлива, — сказала она. — Нам с Тони пришлось спать на одной, очень узкой кровати, но он крепко меня обнял, и я спала, как ангел.
— Ты и вправду ангел, — растроганно сказала Ципора.
—  Нас завтра обвенчает католический священник, я хотела бы, чтобы и ты, и папа благословили меня, — продолжала Камилия.
— Я благословляю тебя, доченька, — растроганно сказала Ципора, — и непременно приду к тебе на венчание, хотя оно и будет не по нашему обряду.

Камилия и не подозревала, какое ее ждет торжество. Пе¬ред церемонией венчания мастерская преобразилась — в ней появился алтарь, а в углу за ширмой Камилию ждала сеньора с подвенечным платьем. Камилия в жизни не видела такой прелести! И надо сказать, что невеста, одетая в это платье, была тоже прелесть как хороша!
Ципора, увидев Тони и Камилию у алтаря, невольно про¬слезилась, такими они были красивыми. Агостино подал падре кольца, и церемония началась.
Священник соединил руки брачущихся и проговорил:
—  Перед нами двое молодых, желающих пожениться, получив благословение нашей Святой церкви, Тони — католик, Камилия — иудейка, но оба они — дети Господа, Бог един, Он — властелин мира и хозяин наших судеб. Ты со¬блюдаешь Божьи заповеди, Камилия?
—  Соблюдаю, падре, — ответила взволнованная невеста.
— А ты, Тони? — обратился он к жениху.
—  Соблюдаю, — ответил Тони.
— Вы любите друг друга? — задал следующий вопрос падре.
— Да, — хором ответили жених и невеста.
—  И это важнее всего, не правда ли? — провозгласил священник. — Все было предопределено: Господь спас Тони из океанских волн, а хлеб и кров на новой для Тони земле дали ему родители Камилии, еще не зная, что открывают двери своего дома для большой любви, которая соединит их дочь и вновь прибывшего гостя.
При этих словах Ципора вновь прослезилась.
—  Как законный посланник Господа я задам вам главный вопрос: согласен ли ты взять в жены эту девушку, Тони, и жить с ней в богатстве и бедности, в горе и радости, не разлучась ни в жизни, ни в смерти?
—  Согласен, — ответил,Тони.
—  Тебе, Камилия, я задаю тот же вопрос, — обратился Пелегрини к невесте.
— Согласна, — ответила Камилия.
И Ципора прослезилась в третий раз, все больше проникаясь торжественностью церемонии.
После того как падре объявил Тони и Камилию мужем и женой и надел им кольца, Ципора подошла и благословила обоих. Камилия была счастлива. Счастлив был и Агостиио: венчание удалось на славу! Он от души благодарил падре и потом пошел его проводить.
—  Сегодня я дома ночевать не буду, — сказал он молодым на прощанье.
Но, занятые друг другом, они, похоже, ничего не услышали.
Растроганная Ципора рассказала о венчании мужу:
— У католиков замечательное венчание, почти такое же, как у нас, поэтому я теперь спокойна за нашу Камилию.
—  Неужели наша дочь приняла католическую веру? — возмущенно спросил Эзекиел.
—  Ничего она не принимала, и какое это имеет значение? — спросила Ципора. — Наша дочь теперь замужем, и хорошо бы ты тоже ее поздравил.
— Я поздравлю ее тогда, когда она выйдет замуж по нашему обряду, — насупился Эзекиел.
Ципора не стала настаивать, она знала, что мужа ее не сдвинешь с места словами, но сердце его полно любовью к дочери, а любовь способна двигать горы.
Прошло несколько дней, и Ципора рассказала мужу, что Камилия счастлива со своим Тони, но только, кажется, голодает, и кровать у них очень узкая, и в доме повернуться негде.
—  Может, сходишь к нашей доченьке и позовешь ее к нам жить? — заключила она.
—  Сходи сама и позови! — буркнул Эзекиел, успевший страшно соскучиться по своей любимой доченьке.

0

22

Глава 16

Школа, школа, школа для детей, школа для взрослых — только и слышал вокруг себя Винченцо. Его дети — Марселло и Катэрина, словно с ума сошли, помешались на этой школе. Сам Винченцо едва мог написать свое имя и прекрасно понимал, что Марселло не помешает выучиться гра¬моте, но — подумать только! — учиться задумала и его дочь!
— Выбрось из головы эти глупости! — заявил рассерженный отец. — Твое место у плиты...
— И на раскаленном солнце с мотыгой в руках, — не менее сердито отвечала Катэрина. — Ты забыл, что мы уже не наемные рабочие, папа! Чем мы хуже сеньора Маурисиу и сеньорины Беатрисы? Мы такие же, как они. Наша фазенда ничуть не меньше их фазенды!
Винченцо почесал в затылке, такая мысль не приходила ему в голову. Он по-прежнему чувствовал себя крестьянином, обыкновенным крестьянином, каким родился, каким был всегда. А он, оказывается, стал теперь фазендейро, кофейным бароном! Неудержимый смех завладел им. Он смеялся, смеялся до слез, и, глядя на мужа, стала робко улыбаться и Констанция.
— Значит, ты решила стать барышней-белоручкой? — спросил он дочь, вытирая навернувшиеся на глаза слезы.
— Да! — гордо ответила Катэрина.
— А может, ты все-таки выйдешь замуж за Гаэтано? — спросил ее отец.
Вертя про себя так и этак предложение сына своего компаньона, Винченцо мало-помалу привык к нему и даже уви¬дел в нем некую выгоду: земля и в самом деле станет общей, делить ее не будет необходимости, так почему бы Катэрине и не выйти за этого парня?
— Гаэтано, — продолжил он...
— ...Здоров, как бык, — хором произнесли брат и сестра любимую фразу самого Гаэтано, которой он начинал и заканчивал все свои рассказы.
— А быкам место в хлеву, — закончила Катэрина.
— На твоем месте я бы так не гордился, — буркнул Винченцо. — За спесь наказывают, да еще как! Может, земли у нас теперь и не меньше, чем у соседей, да только денег нет. И взяться им неоткуда. За кофе дают бросовую цену, лучше выбросить его, чем по такой продавать.
— Нет цены ни на фасоль, ни на кукурузу, — подхватил Марселло. — А уж как мы надрывались, чтобы получить урожай!
— Вот я и не хочу больше надрываться, раз все равно это ни к чему не ведет, — заявила Катэрина. — Я хочу обучиться грамоте и найти себе денежную работу! Я прекрасно пони¬маю, что такое деньги.
Винченцо изумили рассуждения дочери. Ему такое и в голову бы не пришло. Кто знает, может, его детей и вправду ждет иная судьба и не стоит мешать им искать свою дорогу?
— Ну так можно мне идти завтра в школу или нет? — спросила Катэрина, поняв, что сопротивление отца почти или совсем сломлено.
— Мы с матерью еще посоветуемся, — уклончиво ответил Винченцо.
Катэрина облегченно вздохнула, этот ответ можно было считать согласием, отец так говорил всегда, когда не хотел, чтобы дети считали, что он сдался слишком быстро.

* * *

Катэрина и Марселло были, наверное, самыми преданными и самыми внимательными учениками. Они глаз не спускали со своих учителей, и те рассказывали все только им. Впрочем, не одни они слушали Маурисиу как завороженные. О чем он только не рассказывал! О том, как белые впервые появились на этом континенте, что было на нем до появления европейцев и что стало после их появления... Рас¬сказывал о неграх и индейцах, рассказывал историю разных ремесел, и все это было необыкновенно интересно его ученикам, потому что среди них были потомки и негров, и индейцев, были и тележники, и колесники.
Загрубелые пальцы с трудом держали ручку, непривычные к умственной работе мозги поворачивались со скрипом, но желание и усердие были лучшими смазочными маслами, и дело шло, пусть не всегда легко и гладко, но зато неуклонно.
Гордая Катэрина очень скоро научилась и читать, и писать, Марселло научился читать тоже быстро, зато письмо давалось ему с большим трудом. Может быть, потому, что ему было необыкновенно приятно, когда сеньорина учительница подходила к нему, наклонялась над его тетрадкой и, взяв его руку с зажатым пером, сама водила ее по строке? Марселло с нетерпением ждал именно этого мига, он наслаждался им и готов был всегда писать как курица лапой, лишь бы Беатриса подходила к нему и стояла рядом с ним.
— Она похожа на фею из волшебной сказки, — повторял он с нежностью сестре, когда они шли домой из школы.
— Но если ты слишком долго будешь топтаться на месте, ты огорчишь ее, — очень трезво рассудила Катэрина. — Она сочтет тебя тупицей, а тупицы не вызывают симпатии.
Марселло всерьез взволновался, не прослыл ли он уже. тупицей в глазах Беатрисы?
— Не думаю, — успокоила его Катэрина — У многих дела еще хуже, чем у тебя, и она ни на кого не сердится.
— Она — ангел, — растроганно шептал Марселло.
То же самое твердил про себя Маурисиу, думая о Катэрине. Красавица итальянка не покидала его мыслей, с каждым днем он все больше и больше подпадал под ее обаяние. Катэрина чувствовала магнетизм его взглядов, и ухаживания толстяка Гаэтано стали вовсе для нее нестерпимыми. А Гаэтано распалялся все больше и больше. Он жаждал подвигов, он хотел покорить девушку своей могучей силой. Но Катэрина и не смотрела на него. Подобное пренебрежение было для туповатого силача очень и очень обидным. В его сердце таилась уже не только любовь, но и злоба. А Катэрина смеялась над ним тем безудержней, чем нежнее становились обращенные на нее взоры Маурисиу.
Вернувшись домой после занятий, Катэрина споткнулась о мешки с фасолью, сваленные возле самой кухни. Уставшие мужчины не отнесли их накануне в сарай, оставив эту работу на другой день.
— Я вмиг их перетаскаю, — заявил Гаэтано, — я и не такие таскал, я же здоров, как бык!
Констанция одобрительно кивнула, и Гаэтано взвалил на себя сразу два мешка, но, как видно, перенапрягся и от перенапряжения с громким звуком испортил воздух. Что стало с Катэриной! Она расхохоталась и вышла. Гаэтано понял, что женихом ему не быть никогда! Вслед за Катэриной расхохотались и остальные.
Горькая обида захлестнула Гаэтано, он не простил этого смеха семейству Винченцо. Обида горела в нем как ожог, не давала ни пить, ни есть. Во всех своих несчастьях он обвинил школу и учителя Маурисиу, который забил голову Катэрине всякими глупостями. До того как Катэрина пошла в школу, она была рада тому, что Гаэтано машет рядом с ней мотыгой и они вдвое быстрее обрабатывают делянку!
Интуитивно Гаэтано чувствовал, что Маурисиу — его соперник, его враг! Он решил разделаться с этим жалким сопляком -белоручкой!
Вечером Гаэтано бродил возле школы. Он жаждал крови, представлял себе, как валяется в пыли ненавистный Маурисиу, а он молотит его своими тяжеленными кулаками.
Наконец учитель показался на пороге. Гаэтано подскочил к нему и приготовился нанести сокрушительный удар, не оставить от соперника и мокрого места. Но к своему величайшему изумлению, оказался лежащим в пыли на дороге. Он ничего не понял, поднялся и вновь, как разъяренный бык, ринулся на обидчика. Но опять оказался лежащим в пыли и на этот раз даже не смог подняться.
Ученики-работники с изумлением смотрели на учителя. Они не сомневались, что во много раз сильнее его, поэтому готовы были броситься ему на помощь и поколотить напавшего на него недоумка. Но учитель справился сам. Расправа хилого на вид Маурисиу с огромным Гаэтано поразила всех. Они стояли и смотрели на него с великим недоумением.
— Я занимался в Париже боксом, — скромно объяснил Маурисиу. — И довольно успешно.
Больше он ничего не сказал, взял сестру под руку и по¬вел к экипажу.
Катэрина смотрела на него как на божество.
А Гаэтано? Гаэтано был окончательно уничтожен. Теперь он хотел только одного: навсегда уехать из этих мест, где натер¬пелся столько позора. Одна мысль о том, что он должен будет встретиться с Катэриной, свидетельницей его позора, была ему нестерпима. По дороге домой в голове у него всплыли слова, сказанные когда-то Марселло о том, что богатая соседка предлагала им за фазенду огромную сумму денег.
— Они же мошенники! — возмутился про себя Гаэтано. — Они ни слова не сказали об этом предложении нам, своим компаньонам!
Всю обиду и возмущение он выложил своему отцу Адолфо.
— Они выделили тебе какие-то гроши за фасоль, и это все, что ты имеешь, заплатив немалую сумму денег и позволив этому Винченцо хозяйничать на своей земле и жить бароном на этой фазенде!
— Ты раздумал жениться на Катэрине? — поинтересовался Адолфо.
— Раздумал, — злобно заявил Гаэтано.
— Ну что ж, тогда я съезжу к сеньоре Франсиске и узнаю, что она там предлагала.
У Адолфо разгорелись глаза, когда он услышал, что может получить вдвое больше, чем вложил в эту землю. Он уже понял, что плохо вложил свой капитал, что на фасоли и кукурузе ничего не заработаешь. И вот ему представился шанс исправить допущенный промах.
Поутру он отправился к сеньоре Франсиске и сообщил, что только сейчас до него дошло известие о ее предложении купить имение и он решил узнать более конкретно, какую цену она предлагает.
Франсиска не подала виду, насколько обрадовал ее этот утренний визит. Для ее неприязни к семейству Винченцо было очень много причин, и причины эти только прибавлялись. Она уже слышать не могла о школе, которую организовали ее дети. Ей не нравилось, что они занимались с детьми, но их занятия со взрослыми нравились ей еще меньше. Материнское сердце обмануть было нельзя, Франсиска чувствовала, что сын ее увлекся преподаванием не только из бескорыстных соображений, — кроме убеждений, у него существовал еще и личный интерес. Она прекрасно разглядела красотку итальянку и меч¬тала выдворить всех итальянцев из этих мест куда подальше. Особенно Винченцо со всем его семейством. И вот первая ласточка. Франсиска была довольна.
— Адолфо Бардини, — представился гость хозяйке.
— Чем обязана? -— поинтересовалась она.
— Это правда, что вы предложили пятьсот тысяч за фазенду, которую мы купили у кофейного барона? — спросил он.
— Мое предложение не вызвало ни малейшего интереса, — холодно отозвалась Франсиска.
— Я им очень заинтересовался, — тут же ответил Адолфо. — Мне принадлежит треть этой фазенды.
— Если вы согласны ее продать, я ее куплю, — так же холодно заявила Франсиска, но в душе она мстительно улыбалась, представляя себе последствия: реакцию Винченцо, а главное, то, что очень скоро она возьмет его в ежовые рукавицы.
— Земля, правда, не поделена, — начал Адолфо.
«Тем лучше, — чуть было не выпалила Франсиска, — я поделю ее так, что Винченцо не обрадуется».
—Меня это не беспокоит, — произнесла она. — Вы про¬дадите мне свою часть фазенды, и я договорюсь с вашими компаньонами.
— Если вы заплатите мне сто восемьдесят тысяч рейсов, моя часть — ваша, — с поклоном отозвался Адолфо.
Через неделю в присутствии нотариуса мы оформим сделку, — завершила разговор Франсиска.
Адолфо вылетел из усадьбы как на крыльях, он и не думал, что его ждет такая удача.
«Теперь можно навестить Винченцо», — подумал он и улыбнулся.
Винченцо обрадовался Адолфо и приготовился по-приятельски посидеть с ним за бутылкой вина. Ему хотелось загладить вчерашнюю неловкость, наверняка бедняга Гаэтано обиделся. После первого же стаканчика вина Адолфо огорошил хозяина новостью:
— Меня разыскали люди доны Франсиски, она предлагает мне за мою долю сто восемьдесят тысяч рейсов. Если у тебя они есть, то покупай, за тобой первым право покупки.
Винченцо поперхнулся вином, услышав слова Адолфо.
— Ты же понимаешь, что у меня нет ни рейса, — отозвался он. — Неужели ты продашь свою долю?
— Я же не дурак отказываться от таких денег, когда в стране голод и безработица. Сейчас многое идет за бесценок. Можно купить землю и подальше, там она дешевле. С деньгами все можно, друг ты мой любезный.
Винченцо сидел как пришибленный, он не ожидал такого подвоха от своего компаньона, тот резал его без ножа, и возразить ему было нечего.
Адолфо поспешил попрощаться, а Винченцо налил себе еще стакан вина.
— Ну, Катэрина, дорого мне обходятся твои капризы! — произнес он вслух.
Сказать-то сказал, но дочь не винил. Он прекрасно пони¬мал, что Гаэтано и его дочь не пара. Может, будь он прозорливее, то бы понял раньше, что они с Адолфо не компаньоны?..

0

23

Глава 17

Джулиано остался один в своем большом просторном доме. С отъездом дочери и внука он сразу как-то сдал, постарел. Почти два года он боролся за то, чтобы дочь его была счастлива, что¬бы она вышла замуж за достойного состоятельного человека. Он ждал, что после того, как это свершится, он наконец почувствует себя счастливым и это чувство довольства и благополучия уже не оставит его до конца дней. Но к своему удивлению, чувствовал только усталость и апатию.
— Мария вышла замуж за моего друга Мартино, — повторял он себе, — они счастливы.
И ждал, что тоже почувствует дуновение счастья, но не чувствовал ровно ничего. Как потерянный бродил он по своему дому и множество мелочей напоминали ему о том, что в этом доме еще недавно кипела жизнь. Как ни странно, он все чаще вспоминал свою тещу, сожалея, что выгнал старуху из дома. По каким дорогам скитается теперь эта сумасшедшая упрямица?
Единственный, кто мог, словно по волшебству, влить в его душу восторг и наполнить усталое тело жизнью, был дуче. Стоило Джулиано услышать очередную зажигательную речь диктатора, как жизнь для него вновь исполнялась смысла, глаза горели и, расхаживая крупными шагами по кабинету, он размышлял, чем на старости лет может быть полезен отечеству.
Джулиано стал даже захаживать вечерами в трактир, он сидел за столиком с бутылкой вина и слушал бесконечные жалобы трактирщика Луиджи, сыновья которого бросили его, уехав неизвестно куда.
— Я и знать не знаю, где они и как устроились, — печалился трактирщик. — Письма приходят редко то из одного места, то из другого. Вместо того, чтобы жить одной большой семьей и помогать отцу, поехали на край света искать счастья и богатства.
Джулиано, слушая Луиджи, вновь и вновь повторял себе, что избавил свою Марию от несчастья. Он с содроганием представлял как она год за годом могла бы сидеть и ждать, а жизнь проходила бы мимо. В любви или без любви люди должны проживать свою жизнь, исполнять долг перед родиной, жить на своей земле и рожать детей. Таково было непоколебимое убеждение сеньора Джулиано, и жалобы трактирщика только утверждали его в собственной правоте. Он свысока смотрел на тощего Дженаро, дела которого шли все хуже и хуже. У него, похоже, совсем не осталось учеников, и они с женой влачили жалкое существование. Несчастья окружающих придавали сил Джулиано, он возвращался в свой дом бодрее, чем уходил из него, но пустота дома вновь высасывала его силы.
Мария присылала ему слуг с новостями, но сама не ехала, была занята младенцем. Джулиано собрался и сам навестил молодых. Погостил несколько дней и остался доволен: дочь похорошела, Мартино помолодел, внук вырос.
Домой он вернулся успокоенным, с чувством, что вы¬полнил свой отцовский долг. В жаркий полдень, слушая по радио речь своего любимого дуче, Джулиано умер.
Марии тут же сообщили о смерти отца, и она приехала с мужем и ребенком. После похорон припала к мужу и зарыдала, горюя, что осталась на свете одна. Муж обнял ее, чувствуя, что смерть тестя сблизила их, и на глаза его тоже навернулись слезы, он потерял в Джулиано близкого друга.
Они провели несколько дней в Чивите, разбираясь с делами, оставленными Джулиано. Мартино, возвращаясь после утренней службы из церкви, удивился царящему в трактире оживлению. Луиджи зазывал всех прохожих:
— Бесплатно, сегодня у меня все бесплатно! — выкрики¬вал он. — Пейте вино за мое здоровье и желайте мне удачи! Отправляюсь в дальние края искать своих сыновей!
Люди с удивлением останавливались. Кое-кто заходил и выпивал стаканчик, желая проститься с добряком Луиджи, который остался на старости лет один и не захотел умирать в одиночестве. Но за первым стаканчиком следовал второй, и к вечеру вся Чивита была в подпитии, а винный погреб Луиджи пуст. Трактирщик устроил себе проводы, которые запомнились всем и надолго. Много лет спустя жители вспоминали, как уезжал к сыновьям Луиджи.
А по свежим следам все обсуждали, правильно или не¬правильно поступил Луиджи, оставив насиженное место и пустившись навстречу неизвестности. Каждый высказывал свое суждение, равнодушных не было.
— Поедем и мы к нашему сыну, — предложила Роза, накрыв скудный ужин.
— У меня нет сына, — привычно отозвался Дженаро.
— Грех тебе говорить так, — так же привычно отозвалась Роза. — Я так скучаю без Тони!
— После того как ушел мой последний ученик, — мрачно начал Дженаро, — я понял, что пора уезжать из Чивиты.
— Вот, оказывается, как, — покачала головой Роза. — А помнится, ты говорил, что умрешь в Чивите.
— Я не имел в виду, что умру тут от голода, — так же мрачно проговорил Дженаро, вставая из-за стола.
Роза пожала плечами, не она была виновата в том, что им нечего есть.
— Я бы уехала в Бразилию, — повторила она. У нее по¬явилась надежда, что она все-таки уговорит мужа.
— Хочешь в Бразилию, поезжай одна, — заявил Дженаро. — Я тебе мешать не буду.
— И поеду, — с внезапной решимостью заявила Роза.
— Скатертью дорожка, — буркнул Дженаро и стал подниматься наверх в спальню.
А Роза с печалью смотрела ему вслед.
— Может быть, ты хочешь пожить в Чивите? — спросил Мартино Марию. — Мы могли бы пожить тут столько, сколько ты сочтешь нужным.
— Нет, нет, — торопливо отозвалась Мария, — я не хочу сидеть и вспоминать былое. Мне так это больно!
— Даже мне больно, — произнес Мартино, — но иногда нужно все оплакать, все выплакать, и тогда становится легче.
«Мне никогда не станет легче», — готова была уже сказать Мария, но не сказала.
— Поедем лучше домой, — попросила она. И от ее слов у Мартино потеплело на душе.

0

24

Глава 18

После разговора с Адолфо Винченцо ходил мрачнее тучи. Он не ждал, что его компаньон решится на такой шаг. Этот шаг он расценил как предательство. Все тяготы по обработке земли легли на семью Винченцо. Владение этой землей не принесло им пока никаких денег, и единственное, что грело Винченцо, было сознание: он — хозяин этой земли. Каждое утро, поднявшись спозаранку с постели, он оглядывал свой двор, представлял поля, и в душе у него поднималось ликованье. «Мое! — повторял он. — Мое достояние! Оно достанется моим детям и внукам!» Повторив эти слова как заклинание, он чувствовал, что у него прибывают силы и он готов дальше бороться с превратностями судьбы. Сообщение Адолфо в прямом смысле слова выбило у него почву из-под ног. Стоило ему представить свою будущую совладелицу — властную враждебную Франсиску Железную Руку, как его брала тоска и отчаяние.
— А может, и не стоит так горевать? — внезапно спросила Констанция мужа. — Может, имеет смысл и нам продать свою долю и поехать туда, где земля дешевле, и разводить не кофе, а бычков? Мясо все едят, а кофе сыт не будешь.
Именно об этом поговаривали уже все соседи победнее, и Констанции эти разговоры пришлись по душе.
— Я никогда не разводил бычков, — буркнул Винченцо. — Если я не получаю денег за то, что умею делать, то почему получу их за то, что не умею?
Марселло и Катэрина пришли в отчаяние по другой причине: отец сказал им, что если сделка состоится, то они больше никогда не пойдут в школу! Он не желал, чтобы его дети находились рядом с детьми этой мерзавки! Но мыслимо ли было бросать школу? Они оба хотели учиться дальше!
Катэрина и Марселло писали уже вполне прилично. Беатриса задавала им небольшие сочинения на разные темы, с тем чтобы они учились выражать свои мысли на бумаге, и оба неплохо справлялись с этим, радуя учительницу. Желание обрадовать Беатрису помогло в конце концов Марселло освоить письмо, и раз от разу ему становилось писать все легче.
Маурисиу и Беатриса, обсуждая результаты своего преподавания, находили, что Марселло и Катэрина — самые способные ученики. О более глубокой взаимной симпатии, которая связывала эти пары, они между собой не говорили.
Катэрина, чувствуя себя невольно виноватой в возникших неприятностях, решила отправиться к доне Франсиске и поговорить с ней. С ее стороны это было смелое решение, зная репутацию этой дамы. Но и у Катэрины был сильный характер.
Однако доны Франсиски она не застала, та уехала в город. Зато они встретились с Маурисиу.
— Я хотела поговорить о сделке, которую собралась заключить ваша мать с сеньором Адолфо. Ведь сейчас ни у кого нет денег. Может, она все-таки подумает еще раз, прежде чем вкладывать деньги, которых нет, в землю, которая ничего не приносит? — объяснила свой приход в их дом Катэрина.
Маурисиу смотрел во все глаза на Катэрину, он так давно мечтал остаться с этой девушкой наедине, сказать ей... Она была в таком отчаянии, так подавлена, угнетена. Сердце его зашлось от жалости к ней.
— Я люблю тебя, Катэрина, — произнес он, обнимая ее. Губы их слились в поцелуе, и они не сомневались, что навеки слились их сердца.
Катэрина вспыхнула, глаза, зажглись счастливым огнем, она потупилась, освободилась из объятий и убежала. Поцелуй Маурисиу горел у нее на губах. Отчаяние преобразилось в счастье, и никто не мог отнять у нее этого счастья.
Маурисиу исполнился решимости отговорить Франсиску от принятого решения. Оно разрушало жизнь целой семьи, было недобрым и несправедливым. Когда мать вернулась из города, он вошел в ее кабинет, чтобы поговорить с ней.
—  Тебе не кажется, мамочка, что покупка земли сейчас несвоевременна? — начал сын. — Я уж не говорю о том, что вряд ли стоит иметь дело с человеком, который нанес твоему сыну оскорбление.
—  Кажется, ты постоял за свою честь, — спокойно ото¬звалась мать, — и очень достойно. Об оскорблении нужно было бы печалиться тем людям, но им эти понятия чужды.
—  Зачем нам столько земли, мама? Разве не довольно той, что есть? — продолжал спрашивать Маурисиу, вспоминая Катэрину и ее отчаяние. Ему так хотелось ей помочь.
— Земли никогда не бывает много, — произнесла Франсиска свою любимую фразу. — Такова была воля твоего отца, и я ее выполню во что бы то ни стало.
— И выгонишь этих людей, мама? — спросил Маурисиу.
— После того как купчая будет у меня в руках, я присоединю свою долю к нашей фазенде. А дальше будет видно, — отвечала Франсиска.                                                               
— А откуда возьмешь деньги? — поинтересовался сын. — Только не говори, что продашь кофе, который лежит в наших амбарах и уже ничего не стоит.
— Это мое дело, — ответила холодно Франсиска. — Я рада, что ты интересуешься нашими делами, сынок, но пока решения принимаю я и в советах не нуждаюсь.
Ответ матери обидел Маурисиу, но другого он и не ожидал.
—  Я думаю, что сейф нашего отца набит деньгами, — сказал сестре Маурисиу.
— А я не знаю, что и думать, — отозвалась сестра.
Жулия напомнила, что они опаздывают в школу, но Маурисиу сказал, что сегодня он не пойдет на занятия. Ему не хотелось появляться в школе, он был слишком взволнован происходящим. Но это был только первый порыв. Едва Беатриса вышла за дверь, как он пустился за ней следом. Он хотел видеть Катэрину и немедленно.
Ни для Беатрисы, ни для Марселло отношения влюбленных не остались надолго тайной.
—  Ты для него не пара, он такой ученый, — сказал со вздохом Марселло.
— Если у тебя серьезные намерения, ты должен поставить в известность нашу маму и отца сеньорины Катэрины, — очень серьезно сообщила брату Беатриса.
Но влюбленные решили до поры до времени никому ни¬чего не говорить, прекрасно понимая, что от родителей можно ждать только осложнений и неприятностей.
Молодежи часто кажется, что родители поступают вопреки их интересам, что они ничего не понимают в том, чем живет их душа. Родители понимают. Но они видят еще и многое другое. В первую очередь они пекутся уже не о судьбе своих детей, но о судьбе своих будущих внуков. Ради внуков они хотят хорошо женить сына и выгодно выдать замуж дочь, но дети этого не понимают и обижаются на своих родителей.
Камилия уговорила Тони переехать в дом к ее родителям.
— Ты же сам знаешь, как мы стесняем сеньора Агостино, — сказала она, и этот довод оказался решающим. Тони согласился. Хотя ему очень не хотелось оказаться прихлебателем состоятельного тестя.
Тесть даже не поглядел в сторону новоиспеченного зятя, и Тони смертельно на него обиделся.
— Мне нечего делать в доме, где ко мне так относятся, — заявил он жене и теще.
—  Наберись терпения, дорогой, — отвечала ему Камилия. — Папе хотелось, чтобы мы поженились по еврейскому обычаю, он пока еще не привык считать нас мужем и женой, это его больно задевает.
— Но мы с тобой муж и жена, — вскипел Тони, — и твой отец должен смириться с этим.
— Он смирится, но дай ему время. Пойми, он уже немолодой человек. Менять в его возрасте взгляды трудно, — очень мягко говорила Камилия. — Ты же знаешь, что он к тебе прекрасно относится. Кто, как не он, сделал тебе документы, а теперь вот купил нам двуспальную кровать. Он делает для нас все, но ему пока еще очень больно.
—  Пойми, я не осуждаю твоего отца, — пошел на попятную Тони. — Я тоже делаю все возможное. Я еще не успел рассказать тебе, что нашел работу в музыкальном магазине. Буду играть на фортепьяно. Ты видишь, что я даже нарушил свою клятву ради блага семьи. И мне больно, когда со мной так обращаются.
— Когда больно, надо терпеть, — глубокомысленно изрекла Ципора. — А пока нам придется заняться ужином. Камилия, посмотри, где у нас свечи. Из-за беспорядков в городе у нас отключили электричество.
А в городе были серьезные беспорядки — президент Жетулиу Варгас начал сжигать содержимое кофейных складов, чтобы выровнять и поддержать цены на кофе. Но это решение было многими воспринято как предательство народных интересов. В городе начались беспорядки. Самыми активными и непримиримыми были студенты и примкнувшая к ним молодежь. Они призывали к революции, печатали и разбрасывали листовки, бастовали.
Пансион доны Мариузы гудел, как растревоженный улей. Жозе Мануэл призывал всех взяться за оружие, считая, что пришла пора бороться за свои права. Мариуза, у которой с недавних пор поселилась молоденькая, хорошенькая племянница по имени Изабела, объявила себя пацифисткой. Она боялась военных действий, которые могли принести всем большие неприятности. Мариуза вообще только и ждала, что неприятностей. После того как Изабела поселилась у нее, тетушка без конца ей напоминала, чтобы она особо не доверяла студентам. Ребята они, конечно, неплохие, но ненадежные. Ветер в голове. А когда она услышала, как Маркус объявляет: «Сан-Паулу встанет на борьбу! Сан-Паулу готов к бою!» — она схватилась за сердце: такие призывы до добра не доведут!

+1

25

Глава 19

Тони теперь едва ли не каждый день играл на фортепьяно в музыкальном магазине сеньора Манчини, получая при этом не только душевное отдохновение, но и кое-какие деньги за рекламу. Манчини, смекалистый торговец, вообще предлагал ему работать здесь постоянно, поскольку с появлением Тони сюда валом повалили потенциальные покупатели, привлеченные великолепно звучащей музыкой, доносящейся из распахнутых окон магазина. Разумеется, далеко не каждый из них раскошеливался на покупку того или иного инструмента — многие ограничивались тем, что просто слушали музыку, а потом делились впечатлениями со своими знакомыми, отчего популярность некогда безвестного магазина Манчини росла и ширилась день ото дня.
Тони же не собирался посвящать себя торговле, его вполне устраивала работа у сеньора Агостино, где он учился мастерству художника и заодно мог реализовывать свои творческие замыслы. А в этот магазин Тони приходил лишь затем, что¬бы в музыке излить неизбывную тоску по тем дорогим людям, которых он оставил на своей далекой родине.
Обычно Тони гнал от себя воспоминания о Марии, они были слишком болезненными для него. Но почему-то здесь, в уютном пространстве магазина, среди множества инструментов, таящих еще никем не растревоженную музыку, с памятью происходило чудесное преображение: она возвращала Тони исключительно к ярким и радостным мгновениям его первой любви, властно заслоняя ими последующий горький финал. При этом сладостные воспоминания не отзывались прежней болью в раненом сердце Тони. Мудрая память врачевала его, заглушая горечь разлуки и навевая лишь светлые ностальгические чувства ко всему, что осталось, увы, на другом берегу океана, — к родине, Марии, матери и отцу. Как ни странно, по отцу Тони тосковал, может быть, ост¬рее всего. Поначалу это и удивляло его, и злило. Но потом он понял, в чем причина: они ведь расстались с отцом, так и не помирившись, не простив друг друга, а с этой тяжестью на душе, оказывается, очень трудно жить!
Постигнув эту истину, Тони сумел простить Дженаро его вздорность и упрямство, порой граничащее с жестокостью, и стал вспоминать отца с любовью и благодарностью за те навыки, которые почерпнул от него в детстве и в юности. Прежде всего это касалось музыки. Ведь именно отец обучил Тони и нотной грамоте, и виртуозной игре на фортепьяно, и основам композиции. Правда, сочинительство сына не вызвало восторга у отца — они не сошлись во вкусах, но теперь это уже не имело никакого значения для Тони. Он любил отца и мысленно посвящал ему все эти импровизированные концерты в магазине сеньора Манчини.
А между тем у Тони здесь появилась и своя постоянная публика, и группа восторженных поклонниц, одаривавших его не только жаркими аплодисментами, но и откровенно влюбленными взглядами.
Большинство из зрителей, подобно сеньору Манчини, были итальянцами, поэтому и репертуар у Тони сложился соответствующий: народные неаполитанские песни, оперные шлягеры Верди, Россини, Пуччини.
Однажды, привлеченная знакомой мелодией, в магазин заглянула и дона Мадалена. Она случайно проходила по этой улице и в первый момент даже не поняла, откуда доносилась та дивная музыка, разом всколыхнувшая в душе полузабытое волнующее чувство, которое ей довелось испытать лишь однажды — при встрече с красавцем Джузеппе. Может, эта музыка прорвалась из души самой Мадалены? Может, ей, старухе, внезапно вспомнилась безвозвратно ушедшая молодость, унесшая с собой и Джузеппе, и надежды на счастье. Вспомнилась — и тотчас же отозвалась музыкой...
Мадалена остановилась на тротуаре, чтобы перевести дух и немного унять сердцебиение. Но музыка продолжала звучать, а сердце билось внутри, как колокол, возвещавший о приближении какого-то важного, судьбоносного события. «А что, если сон в руку? — подумала она, вспомнив, как накануне ночью ей снился муж. — Что, если Джузеппе где-то здесь неподалеку и встреча с ним очень скоро состоится?!» У Мадалены еще сильнее забилось сердце, и в тот же миг она поняла наконец, что музыка изливается на нее из распахну¬того окна магазина Манчини. В ожидании чуда Мадалена толкнула массивную дверь магазина и вошла внутрь помещения.
Оглядевшись по сторонам и не увидев среди слушателей своего дорогого Джузеппе, она обратила взор на пианиста. И вновь Мадалене почудилось, будто она вернулась в далекую безоблачную молодость, потому что парень, игравший на фортепьяно, был таким же статным и красивым, как Джузеппе в пору его юности. И даже черты лица у них были похожи: тот же профиль, тот же поворот головы!..
—  Кто этот сеньор? — обратилась Мадалена к соседу, указывая рукой на Тони.
—  Итальянец, — шепотом ответил мужчина. — Он тут часто играет.
«Итальянец! — мысленно повторила за ним Мадалена. — В этом-то все и дело!» Ей теперь стало ясно, отчего она так разволновалась: просто услышала итальянскую мелодию, которую когда-то любил напевать Джузеппе. Вот и все сходство, и все чудеса!..
Она тяжело вздохнула, слезы покатились по ее щекам, но Мадалена не заметила этого. Самозабвенно слушая музыку, она неотрывно смотрела на Тони, и он, почувствовав это пристальное внимание, тоже обернулся в ее сторону. Их взгляды встретились. Увидев слезы на глазах незнакомой женщины, Тони едва заметно улыбнулся, стараясь приободрить ее, и Мадалена ответила ему широкой благодарной улыбкой.
В тот день она вернулась домой непривычно поздно, уже в сумерках, чем вызвала беспокойство дочери.
—  Куда ты запропастилась? Я не знала, что и думать! Хоть бы записку мне оставила! — набросилась на нее встревоженная Нина. — Скажи, где ты была?
Мадалена устало опустилась на стул и, мечтательно закатив глаза, ответила, как пропела:
— Я гуляла в городе, я слушала музыку...
Ее ответ окончательно поставил Нину в тупик: она всерьез подумала, что у матери помутился рассудок. А Мадалена, увидев реакцию дочери, засмеялась:
—  Не бойся, я еще не выжила из ума!
— Но ты сегодня какая-то странная, — осторожно произнесла Нина. — Что с тобой приключилось?
— Я сегодня встретила молодого красивого парня, — начала Мадалена, еще больше напугав дочь. — Он божественно играл на фортепьяно, а потом улыбнулся мне так, что мое сердце заколотилось как в молодости!
— И ты... считаешь это нормальным? — выдавила из себя Нина, уже не надеясь на вразумительный ответ матери.
— Я считаю это чудом, — ответила Мадалена. — Да, это все-таки было чудо! Сначала я услышала любимую мелодию твоего отца, потом увидела того молодого итальянца. Он очень похож на Джузеппе! А его замечательная улыбка вернула меня в далекое прошлое, к моей безумной любви!
— Вот именно: безумной, — тотчас же подхватила Нина. — Заметь, это не я, а ты сказала!
— Ну и что? — пожала плечами Мадалена. — Я и впрямь безумно любила твоего отца. Всю жизнь любила. А сегодня Господь послал мне прекрасное напоминание о том счастливом времени, когда мы впервые встретились с Джузеппе.
Лишь теперь для Нины все разъяснилось, и она облегченно вздохнула.
А Мадалена в который раз стала рассказывать ей о Джузеппе и о том недолговечном счастье, которое уготовила им судьба-разлучница. Нина слушала ее рассеянно, догадываясь, что по прошествии лет мать, вероятно, слишком идеализирует отца, и, когда Мадалена предложила ей вместе сходить в магазин Манчини, ответила вежливым отказом:
— Ты же знаешь, я допоздна работаю. Когда мне ходить по магазинам?
—  После работы! — не отступала Мадалена. — Говорят, этот красивый итальянец играет там чуть ли не каждый день. Пойдем! Посмотришь на него, представишь, каким был твой отец в молодости.
—  Я и так представляю, по фотографии. Мне этого достаточно, — твердо ответила Нина, не желая потакать причудам матери. — Да и тебе не стоит ходить туда, растравлять
душу.
Мадалена обиженно поджала губы:
—  Ты ничего не понимаешь! А я чувствую, что это все неспроста. Это Джузеппе подает мне какой-то знак! Сначала был сон, теперь вот молодой итальянец, так похожий на него...
Она умолкла, продолжая думать о чем-то своем и вспоминать впечатления минувшего дня.

Мадалена не могла знать, что в это же время Тони рассказывал о ней Камилии, которая с пристрастием выпытывала у мужа, чем его так поразила эта женщина:
— Может, ты говоришь неправду? Она была не старая, а молодая?
—  Ну зачем мне нужно что-то выдумывать? — недоумевал Тони. — Это была пожилая женщина.
—  Итальянка?
— Нет, вряд ли... Но она плакала, когда я играл неаполитанскую мелодию. И так пронзительно смотрела на меня, как будто хотела сказать что-то очень важное. В ее глазах была какая-то затаенная печаль и одновременно — радость. Потом она улыбнулась мне сквозь слезы... Знаешь, так иногда улыбалась моя мама!
Ревнивица Камилия наконец успокоилась и высказала свое предположение:
— Наверное, ты просто соскучился по матери, а эта женщина тебе ее напомнила.
— Возможно, — согласился Тони. — Надо написать письмо родителям. Они же до сих пор не знают, что я женился.
— Правильно! — обрадовалась Камилия. — Напиши. Пусть все узнают о твоей женитьбе!
Прекрасно понимая, что под словом «все» она подразумевала прежде всего Марию, Тони поспешил ответить согласием — во избежание очередной сцены ревности, которые подспудно отравляли его семейную жизнь. Вспышки ревности у Камилии случались и прежде, но Тони надеялся, что после свадьбы все изменится в лучшую сторону, однако он ошибся. Камилия продолжала ревновать его не только к Марии, но и ко всему, что так или иначе было связано с Италией. Будь ее воля, она бы вообще лишила его памяти о прошлом. В частности, она активно препятствовала тому, чтобы Тони подрабатывал в магазине Манчини, и прямо говорила, что, общаясь там с соотечественниками и наигрывая для них итальянские мелодии, он, вне всякого сомнения, предается мечтам о Марии. До сих пор ему не удавалось раз¬веять подозрения Камилии, но сегодняшний довод на нее подействовал положительно. Она даже победоносно улыбнулась, представив, наверное, как разгневается и опечалится Мария, узнав о женитьбе Тони.
Самому же Тони от этой мысли стало нестерпимо боль¬но — и за себя, и за Марию, и за их трагически оборвавшуюся любовь. Но к тому времени он уже научился справляться с этой болью, и на сей раз ему тоже удалось быстро подавить ее в себе.
Тони принялся писать письмо родителям, и Камилия не заметила кратковременной перемены в его настроении. Она благодушествовала, окрыленная достигнутым успехом, и ей хотелось немедленно развить его до полной победы над соперницей.
— Ты напиши родителям, что мы приглашаем их к нам, — предложила она Тони и, в ответ на его изумленный взгляд, пояснила: — А что им делать там без тебя? Пусть переселяются в Бразилию, навсегда!
Не ожидавший такого предложения, Тони растерянно спросил:
— Ты забыла о моей ссоре с отцом?
—  Нет, не забыла. Но я уверена, что он тебя простит, когда прочитает это письмо, — самонадеянно ответила Камилия.
— Я и сам был бы этому рад, — вздохнул Тони. — Однако мой отец — очень упрямый человек. И к тому же он ярый патриот. Я много раз слышал от него, что никакие заморские страны ему не нужны и он умрет на родине.
— А ты все же пригласи его к нам, — продолжала настаивать Камилия. — Вдруг он изменит свое мнение ради того, чтобы жить рядом с тобой? Если бы это произошло, ты был бы счастлив, правда? И я тоже была бы счастлива!
Она не стала посвящать мужа в подробности своего замысла, который был одновременно и наивен, и коварен: Камилия полагала, что с переездом сюда родителей Тони оборвется последняя ниточка, связывающая его с Италией, а значит, и с Марией. Камилия была молода и не догадывалась, что для сильной любви даже океан — не преграда. Впрочем, Тони этого тоже еще не знал.

Камилия, однако, была не далека от истины, когда говорила, что Дженаро вскоре может сменить гнев на милость. До полного прощения сына было, правда, еще далеко, но мысленно Дженаро уже признался самому себе, что очень соскучился по Тони.
Разумеется, он всячески скрывал это от жены и, когда Роза начинала что-то говорить о сыне, с напускным гневом повторял одну и ту же, давно заученную фразу:
— У меня нет сына!
Роза пыталась вразумить его, но Дженаро упрямился еще больше и твердил как попугай:
— У меня нет сына. А слушать пустую болтовню о твоем сыне я тоже не намерен!
Роза обижалась и уходила на кухню. А Дженаро садился за фортепьяно и громко барабанил по клавишам, изо всех сил демонстрируя жене свой нарочитый гнев.
Розе было так одиноко и горько, что однажды она осмелилась пойти к Марии. Ей хотелось поговорить с Марией о Тони и, самое главное, увидеть внука, подержать его на руках, понянчиться с ним. Она была уверена, что Мария не откажет ей в этом удовольствии: как-никак родная бабушка, родная кровь! Надо только улучить момент, когда Мартино не будет дома, чтобы не поставить Марию в сложное положение.
Розе пришлось долго ждать, спрятавшись за деревьями, пока она наконец не увидела, как Мартино выезжает из во¬рот на машине. Подождав еще несколько минут для пущей верности, Роза глубоко вдохнула и решительным шагом на¬правилась в дому Марии.
Однако войти туда ей не удалось: у входа во двор ее остановил привратник.
—  Как прикажете доложить? — вежливо спросил он.
—  Мне бы повидать сеньору Марию... — смущенно про¬бормотала Роза.
— Я спрашивал, как о вас доложить госпоже. Назовите свою фамилию.
— Скажите Марии, что к ней пришла Роза Ферьяно, она меня знает.
— Подождите здесь. — Строго произнес привратник, прежде чем отправиться в дом, и Роза не посмела его ослушаться.
Спустя несколько минут из дома вышла Мария. Роза сделала шаг ей навстречу, но Мария выразительным жестом остановила ее.
Подойдя к Розе, она спросила тихо, чтобы никто из слуг не смог ее услышать:
— Зачем вы пришли? Что вам здесь нужно?
— Здравствуй, Мария, — так же тихо произнесла Роза. - Я хотела повидать моего внука.
—  Это не ваш внук! — отрезала Мария, к величайшему изумлению Розы.
— Бог с тобой! Что ты говоришь?! Это же сын Тони, я сама приняла его на руки, когда он появился на свет, — попыталась достучаться до нее Роза, но Мария была непреклонна:
— У мальчика есть отец, и зовут его Мартино. Запомните это и больше сюда не приходите. Прошу вас, — добавила она чуть мягче, — не надо рушить мою семью.
—  Но разреши мне хоть одним глазком взглянуть на малыша! — взмолилась Роза. — Сеньора Мартино же сейчас нет дома, он уехал, я сама видела.
— Это не имеет никакого значения, — холодно ответила Мария и уже не попросила, потребовала: — Оставьте меня в покое, уходите!
Не ожидавшая такого приема Роза потупилась и медлен¬но, с трудом передвигая отяжелевшие ноги, пошла прочь.
Дома ее встретил разъяренный Дженаро, каким-то чудом догадавшийся, где была Роза.— Признайся, ты ходила к этому фашисту? — грозно спросил он.
Роза не стала отпираться.
— Я ходила к своему внуку, — сказала она. — Но мне его не показали.
—  И правильно сделали! — злорадно рассмеялся Дженаро. — Кто ты такая, чтобы тебя там принимали? Она же сама сказала, что ребенок у нее не от Тони, а от фашиста! Не смей туда больше ходить, не позорь меня, старая дура!..
Он еще долго бесновался, а потом разом сник, и Розе стало жаль его. На мужа она не сердилась, наоборот — хотела подбодрить его.
— Не расстраивайся, скоро Тони пришлет нам письмо, я сердцем чувствую, — сказала она внезапно окрепшим голо¬сом. — И тогда я напишу ему, что у него в Италии есть сын. К сыну он обязательно приедет!
Дженаро посмотрел на нее с откровенным ужасом:
—  Ты и впрямь выжила из ума? Хочешь, чтобы фашист прикончил здесь твоего сына?!
Несмотря на грубость и оскорбительный тон Дженаро, Роза нашла его замечание убедительным и тотчас же предложила иной выход:
—  Ну значит, мы поедем к нему в Бразилию! Дженаро молча покрутил пальцем у виска и больше в тот день с женой не разговаривал.
А на следующий день почтальон принес им долгожданное письмо, из которого они узнали, что их сын женился на красивой девушке из еврейской семьи. Это письмо Роза прочитала вслух — специально для Дженаро, который по-прежнему делал вид, что судьба Тони его не интересует. За¬тем Роза тихо всплакнула и прошептала:
—  Будь счастлив, сынок! Я за тебя рада.

+1

26

Глава 20

Франсиска Железная Рука по-хозяйски уверенно ступила на землю Винченцо и металлическим голосом объявила ему, что теперь треть фазенды принадлежит ей, а значит, и треть урожая он должен исправно отдавать ей.
Винченцо уже знал, что Адолфо продал свою долю Франсиске, и поэтому был готов к такому повороту события. «Пусть только она заявится сюда, я выставлю ее вон!» — грозился он, понимая, что в скором времени Франсиска нанесет ему визит.
И вот она, как коршун в своем черном облачении, пронеслась по фазенде на резвых лошадях, запряженных в роскошный экипаж, и теперь устрашающе высокомерно смотрела на Винченцо, давая понять, что любое сопротивление с его стороны — бесполезно.                                                                     
Винченцо, однако, тоже был не робкого десятка. Выдержав грозный взгляд Франсиски, он сказал ей:
— Сеньора, я вас сюда не приглашал и разговаривать мне с вами некогда. Можете отправляться обратно.
Возмущенная его поведением Франсиска стала говорить о сделке, заключенной ею с Адолфо, и Винченцо тотчас же этим воспользовался:
— Не знаю ни о какой сделке! Адолфо об этом ничего не говорил. А если вы вели с ним какие-то переговоры за моей спиной, то пусть он сам мне все расскажет!
Винченцо откровенно издевался над Франсиской, прекрасно зная, что предатель Адолфо, получив деньги за проданную землю, сразу же укатил подальше от этих мест.
Франсиска тоже это знала, и крыть ей было нечем. Поэтому она не стала втягиваться в полемику, а просто заявила свои права на землю:
—  Ваш бывший компаньон больше не имеет никакого отношения к этой фазенде. А у меня есть купчая на его часть земли, и теперь я тут хозяйка!
— Вот как? А я думал, вы набиваетесь ко мне в компаньоны, - ядовито усмехнулся Винченцо, чем вывел из равновесия Франсиску.
—  Вы можете юродствовать, сколько вам заблагорассудится, но отныне каждое третье зернышко, каждая третья курица здесь принадлежит мне! — заявила она громко, срываясь на крик.
— Сеньора, вы тоже можете кричать сколько угодно, — в тон ей ответил Винченцо, — но вам следует понять, что Адольфо вас надул. Когда мы втроем покупали эту фазенду, то не оговаривали, где чья земля и где чья курица. Тут все общее. Другими словами, ни я, ни Фарина не выделяли Адолфо самостоятельный доли и не метили его кур. Так что вы можете засунуть эту купчую себе в... задний карман! — он смачно рассмеялся, довольный своей шуткой на грани дозволенного, от которой Франсиска окончательно вышла из себя.
—  Ты еще пожалеешь об этом, грязный итальяшка! — закричала она, разом растеряв свою горделивость и величавость. — Не надейся, что я стану гоняться за каждой третьей курицей. Я просто скуплю всю эту фазенду и вышвырну вас отсюда вон!
—  Смотрите, как бы я вас сейчас не вышвырнул! — всерьез пригрозил Винченцо, подступив к ней вплотную. — Лучше убирайтесь отсюда сами, по доброй воде!
Осознав реальную опасность, Франсиска смерила его уничтожающим взглядом и гордо прошествовала к экипажу.
Винченцо же сохранял выдержку до тех пор, пока экипаж не скрылся за поворотом, и лишь затем дал волю эмоциям.
—  Не видать ей нашей фазенды, как рая небесного! Эта наглая мерзавка будет гореть в аду! — вопил он, потрясая кулаками и пиная все, что случайно подворачивалось ему под ногу, будь то курица или полено. — Я костьми лягу за свою землю! Они смогут вынести меня отсюда только вперед ногами!
— Папа, но Адолфо действительно продал ей свою долю, и с этим придется считаться, — попытался вернуть его к реальности Марселло.
Гнев Винченцо тотчас же обрушился и на бывшего компаньона:
—  Подлец! Предатель! Сукин сын! Не зря он сбежал — знает, что я задушил бы его и рука бы у меня не дрогнула!
—  Он не сбежал, — справедливости ради заметила Констанция, — а поехал в другой штат покупать землю. Гаэтано говорил, что она там стоит значительно дешевле, чем у нас.
—  И Гаэтано у меня получит по башке, чтобы не прикрывал своего подлого папашу, — не унимался Винченцо.
— Ты не справишься с этим буйволом, папа, — насмешливо вставила Катэрина. — Ты же не владеешь такими приемами, как наш учитель.
—  Зато у меня всегда найдется дрын! — парировал Винченцо. — А что касается учителя, то я запрещаю вам ходить в школу. И ты, и твой братец должны забыть туда дорогу!
Катэрина и Марселло хором закричали: «Нет, ты не по¬смеешь, мы хотим учиться!» Но Винченцо быстро пресек этот стихийный протест, гаркнув во все горло:
- Молчать! Здесь я хозяин, и только мне решать, чем должны заниматься мои дети!
Все притихли, но конфликт не был разрешен, и гроза еще висела в воздухе, поэтому Констанция поспешила замять скандал и ловко перевела стрелки на Фарину:
— Винченцо, ты не знаешь, когда Фарина вернется из Италии? Вдвоем вам было бы легче бороться с этой сеньорой.
Винченцо заглотил наживку:
— А кто ж его знает? У него там отец при смерти. Может, скоро вернется, а может, и не скоро. Но это ничего не меняет, потому что Фарина тоже ненадежный компаньон. Если Железная Рука посулит ему большие деньги, он не раздумывая продаст ей свою долю так же, как Адолфо.
— А может, и не продаст, почем ты знаешь? — возразила мужу Констанция. — Все у тебя плохие, только ты один хороший.
— Я не берусь решать за Фарину, — недовольно проворчал Винченцо. — Мне надо думать о себе, и я на пушечный выстрел никого не подпущу к своей земле!

Уединившись в дальнем углу двора, Катэрина и Марселло решали, как им быть: подчиниться отцу или ослушаться его и продолжать ходить в школу.
Катэрина горячо отстаивала первый вариант:
— Отец не имеет права так жестоко с нами поступать. Мы должны учиться, потому что живем не в каменном веке. Даже если он запрет меня на десять замков, я выпрыгну в окно или сделаю подкоп, но все равно убегу в школу! Я уже не могу жить без этих занятий!
Марселло беззлобно рассмеялся:
— Знаем мы, что стоит за твоей тягой к учебе: ты влюблена в учителя! Из-за этого отец и запретил нам ходить в школу.
—  И лишил тебя возможности любоваться учительницей, — отплатила ему той же монетой Катэрина.
Марселло смутился:
— Опять ты за свое?
— А я не понимаю, почему ты стыдишься прямо сказать, что тебе нравится Беатриса. Вот я, например, люблю Маурисиу и не скрываю этого. Я даже горжусь, что полюбила такого достойного человека!
— Так пойди и скажи об этому отцу. Или хотя бы матери, — поддел сестру Марселло, и Катэрина поежилась от ужаса:
— Нет, боюсь. Особенно теперь, когда папа объявил войну сеньоре Франсиске.
— Отец ее не трогал, она сама развязала войну, — поправил Катэрину брат.
—  Ох, как это все некстати! — вздохнула она. — До сих пор я могла свободно видеться с Маурисиу в школе, а что будет теперь?
— Я думаю, Беатриса и Маурисиу примут нашу сторону в этой истории с фазендой и помогут все уладить мирным путем, — высказал надежду Марселло, и сестра его охотно поддержала.
В тот день они так и не решили, что делать со школой, но оказались правы в одном: Беатриса и Маурисиу действительно встали на их защиту в нелегком разговоре с матерью, когда она, разъяренная, вернулась домой после стычки с Винченцо.
— Я уничтожу этих грязных итальянцев, разорю их, пущу по миру! — заявила она в присутствии сына и дочери.
Шокированные такой грубостью, прозвучавшей из уст матери, оба принялись расспрашивать Франсиску, что случилось и отчего она стала непохожей сама на себя. А когда выяснили, что к чему, то изумились еще больше.
—  Мама, зачем тебе столько земли? — спросил ее Маурисиу. — Разве нам мало той, что у нас есть? И как можно выживать людей обманом или силой с их фазенды? Я не узнаю тебя, мама. То, что ты собираешься сделать, — чудовищно!
—  Я никого не обманываю, — возразила Франсиска. — Этому ничтожеству Адолфо я заплатила немалые деньги за его долю. И наглеца Винченцо я в итоге сломаю: предложу ему такую сумму, перед которой он не устоит!
—  Мама, не все покупается за деньги. Однажды сеньор Винченцо уже отказался от крупной суммы, я этому свидетель, — напомнил ей Маурисиу.
Беатриса же вдруг спросила:
— Мама, а откуда у тебя такие деньги? Разве мы настолько богаты?
Франсиска на мгновение напряглась, будто ее поймали с поличным, но тотчас же взяла себя в руки и строго осадила дочь:
— Я не потерплю ревизоров в собственном доме. Финансами здесь занимаюсь я, и мне решать, куда стоит вкладывать деньги, а куда не стоит.
—  Но почему ты хочешь завладеть именно этой фазендой, причем невзирая на цену? — спросил Маурисиу.
— Потому что я поклялась твоему отцу присовокупить ее к нашей фазенде! И прошу больше не обсуждать со мной эту тему.
Она вышла из гостиной, оставив сына и дочь в растерянности и недоумении. Они не могли понять, что происходит с их матерью в последнее время. Откуда взялась эта спесь, эта жестокость? Ведь раньше она была тихой и доброй, а теперь ее словно подменили.
—  После сегодняшнего скандала, который она спровоцировала у сеньора Винченцо, мне будет стыдно смотреть в глаза Катэрине, — признался Маурисиу. — Придется извиняться, объяснять ей, что я не разделяю взгляды моей матери...
— Для тебя настолько важно мнение Катэрины? Неужели ты ее и вправду так сильно любишь? — спросила Беатриса.
— Да, люблю, — твердо ответил Маурисиу.
— Но разве такое возможно? Вы ведь совершенно разные люди. Ты воспитывался в богатой семье, получил прекрасное образование в Европе... Что у тебя может быть общего с невежественной девушкой, которая еще вчера не умела читать и ставила крестик вместо подписи? Я хочу понять: что тебя к ней так притягивает?
— Она необыкновенная девушка, я таких нигде не встречал! От нее исходит какой-то особенный аромат!
— Это запах пота, мой восторженный братик, — пояснила ему Беатриса, но Маурисиу ее насмешка не смутила.
— Это запах женщины! — поправил он, продолжая восторгаться Катэриной: — Обольстительной женщины! Вряд ли ты сможешь это понять, но поверь мне на слово как мужчине.
Беатриса усмехнулась, подумав, что это брат ее сейчас не понимает, поскольку ослеплен любовью и не видит ничего вокруг. Ему невдомек, что Беатриса расспрашивает его не из праздного любопытства, а сравнивает свои чувства к Марселло с теми чувствами, которые брат испытывает к Катэрине. Беатриса для того и затеяла эту беседу, чтобы разобраться в себе и получить ответы на несколько очень важных вопросов. Любит ли она Марселло или всего лишь испытывает к нему физическое влечение? А если любит, то насколько жизнеспособна эта любовь?
— Я вижу, ты уже определился в своих чувствах, — сказала она Маурисиу. — Но не кажется ли тебе, что у вашей любви с Катэриной нет будущего? Это же классический мезальянс! Ты — рафинированный аристократ, и она — простолюдинка. Разница в воспитании, в образовании, в привычках, наконец, способна быстро остудить самые пылкие чувства. Разве не так? Может, я не права?
—  Наверное, права, если говорить вообще, имея в виду каких-то абстрактных юношу и девушку из разных социальных слоев, — ответил Маурисиу. — Но это не имеет никакого отношения ко мне и к Катэрине!
- Почему? Объясни.
—  Потому что Катэрина — неординарная личность. Она талантлива, умна, благородна. И хотя она воспитывалась в простой семье, у нее имеются все необходимые качества для того, чтобы стать королевой!
Ответ брата весьма озадачил Беатрису. Она попыталась представить Марселло, обряженного в королевскую мантию, и — не смогла. Эта задача оказалась непосильной для ее воображения. «Что же это значит? — призадумалась она. — Может, Марселло все-таки не дотягивает до уровня короля? Или просто я его недостаточно сильно люблю?..»

Пока Беатриса пребывала в раздумье, силясь ответить на эти непростые вопросы, Маурисиу включил радиоприемник, и оттуда зазвучал громовой раскатистый баритон:
— ...Восемь тысяч семей Сан-Паулу расстаются со свои¬ми сыновьями и денежными накоплениями ради революции. С оружием в руках молодые люди занимают позиции на баррикадах, где они готовы сражаться насмерть за свободу и достойную жизнь своих соотечественников. Вот они, наши герои! Вот он, золотой фонд нации, которым мы вправе гордиться! И, пока не пробил час решающей схватки с войска¬ми диктатора, каждый из вас еще может пополнить ряды этих доблестных бойцов. Все на баррикады, товарищи! Да здравствует революция! Победа будет за нами!
Далее последовала бравурная музыка, призванная эмоционально усилить пламенную речь неизвестного оратора.
Беатриса растерянно уставилась на брата:
— Что это было, Маурисиу?
—  Революционное радио Сан-Паулу! — взволнованно ответил он. — Это значит, что революция там идет полным ходом, повстанцы уже захватили государственный радиоканал, и еще это значит, что я не должен тут отсиживаться. Мое место на баррикадах!
— Но при чем тут ты?! — испуганно воскликнула Беатриса. — Пусть жители Сан-Паулу сами борются за свои права, если они считают, что президент Варгас притесняет их гораздо больше, чем остальных жителей Бразилии. У них там и своих бойцов хватит, ты же только что слышал!..
Маурисиу с укором посмотрел на сестру:
—  Вот уж не думал, что в столь ответственный момент, когда решается судьба всей страны, мы с тобой окажемся по разные стороны баррикад.
Беатрисе его пафос показался чрезмерным и неоправданным, о чем она и сказала брату:
— Не надо записывать меня во вражеский стан! Поумерь свою горячность. Я вовсе не испытываю симпатий к Жетулиу Варгасу. Я просто не хочу, чтобы пролилась кровь, что¬бы молодые люди гибли на баррикадах, и тем более не хочу, чтобы в числе погибших оказался ты, мой любимый и единственный брат!
—  Тебе будет приятнее сознавать, что твой брат повел себя как жалкий трус?
— Но мы живем далеко от Сан-Паулу, нас это не касается! Маурисиу вскипел от негодования:
—  Неужели ты, моя образованная сестра, мыслишь так же, как самый примитивный обыватель?! Неужели ты забыла, какие убытки понесли мы и все прочие плантаторы в нашей округе из-за низких цен на кофе? А ведь эту преступную ценовую политику проводит не кто иной, как президент Варгас, И, если в результате революции он уйдет в отставку, я буду счастлив, что внес свою лепту в это благое дело!
Не желая больше объясняться с сестрой, он стал собираться в дорогу. И тут у него за спиной прозвучал грозный голос матери:
— Что здесь происходит? Ты собираешь вещи, Маурисиу? Он не успел ответить — Беатриса опередила его:
— Мама, он идет на баррикады, в Сан-Паулу! Останови его! Франсиска инстинктивно сделала шаг в сторону, загородив своей статной фигурой дверной проем.
— Только через мой труп, — вымолвила она глухим, жестким голосом, однако на Маурисиу это нисколько не подействовало.
— Мама, я уже все решил. Не надо устраивать семейных сцен. Я перестану себя уважать, если не поддержу тех смельчаков, которые бросили вызов диктатору, — ответил он не менее жестко.
- Нет, ты никуда не пойдешь, — стояла на своем Франсиска. — Я не могу допустить, чтобы мой единственный сын погиб в ужасной уличной бойне. Я не хочу потерять тебя, Маурисиу!
— И только поэтому я должен прятаться за твою юбку? — язвительно произнес он. — Ты меня плохо знаешь, мама. Твой сын не трус!
Он решительно шагнул к двери, легко отстранив при этом Франсиску, пытавшуюся преградить ему дорогу. Затем обернулся и, бросив прощальный взгляд на мать и сестру, бодро произнес:
—  Не печальтесь! Пожелайте мне лучше удачи!
— Возвращайся поскорее! — тотчас же откликнулась Беатриса, а Франсиска, сжавшись как пружина, процедила сквозь зубы:
—  Никогда тебя не прощу за этот безумный поступок!
— Даже если меня там убьют? — беспечно спросил Маурисиу, по молодости лет не понимая, какую боль наносит он материнскому сердцу.
В глазах у Франсиски потемнело, но она и теперь осталась верной себе, гневно ответив сыну:
— Даже в этом случае прощения тебе не будет! На том они и расстались.
Теперь Маурисиу предстояло проститься только с Катэриной. Он бойко зашагал к ее дому, и тут его сердце вдруг предательски защемило, противясь предстоящей разлуке с этой девушкой. До Маурисиу лишь теперь дошло, что он расстается со своей возлюбленной надолго, а может быть, и навсегда. При этой мысли идеалы революции разом померк¬ли в его глазах. Стоит ли ради них рисковать жизнью и обрекать на страдания Катэрину? Сердце подсказывало ему, что не стоит, а рассудок в это время властно твердил: «Не рас¬пускайся, будь мужчиной!»
И, справившись с минутной слабостью, Маурисиу еще более уверенно зашагал навстречу неизвестности, скрывавшейся за пленившей его революционной романтикой.
Прощание с Катэриной вышло скомканным, торопливым. Зная, какую власть над ним имеет Катэрина, Маурисиу боялся, что может уступить ее уговорам и остаться дома, отказавшись от благородной миссии революционера. Поэтому он не дал Катэрине времени на расспросы и уговоры.
—  Мы победим диктатора, и я вернусь! — сказал он, широко улыбаясь.
— А что же будет со мной? Я не смогу жить без тебя! — воскликнула Катэрина, и ее глаза наполнились слезами.
— Ты жди меня, — ответил он слегка дрогнувшим голо¬сом. — Я скоро вернусь. Обязательно вернусь!

0

27

Глава 21

Революция, начавшаяся со студенческих волнений, выплеснулась на улицы Сан-Паулу, увлекая за собой огромные массы обнищавшего народа. Толпы безработных, прежде осаждавших биржу труда, теперь устремились на строительство баррикад, поскольку их руки давно соскучились по живому конкретному делу. Баррикады они сооружали с лихостью и азартом, используя в качестве строительного материала все, что подворачивалось под руку и что попа¬дало в поле зрения. Опрокидывали автомобили и трамваи, выкатывали из магазинов пивные и винные бочки, оттуда же вытаскивали мешки и коробки, которые затем наполняли песком и камнями. Попутно, в стихийном порыве, изымались и запасы продовольствия — для повстанцев, защитников трудового народа.
Пламенные ораторы, выступая на многочисленных митингах, гордо именовали этот стихийный протест революцией, а владельцы крупных магазинов и мелкие лавочники вроде Эзекиела усматривали в происходящем не что иное, как по¬гром и грабеж средь бела дня.
Те, до кого еще не докатилась беспощадная волна революции, наскоро заколачивали лавки и жилые помещения, пытаясь уберечь свое имущество.
Эзекиел тоже подсуетился, а кроме того, ему еще повезло: баррикада воздвигалась на соседской улице, и он успел наглухо замуровать вход в свой магазинчик.
Членам семьи Эзекиел приказал сидеть дома, без необходимости не высовываться на улицу, чтобы случайно не попасть в какой-нибудь переплет. Тони, однако, не терпелось оказаться в гуще событий, он под любым предлогом норовил выскользнуть из дома, но Эзекиел мог не беспокоиться о зяте, потому что Камилия вцепилась в мужа мертвой хваткой и не отпускала его от себя ни на шаг.
—  Но мне следовало бы сходить в мастерскую, — вяло сопротивлялся Тони. — Там ведь надо законопатить окна, упаковать картины... Сеньор Агостино может не управиться в одиночку.
—  Я думаю, он и без тебя уже все сделал, — возражала Камилия. — Мы должны слушаться папу. Он многое повидал в жизни и знает, как надо вести себя в подобных ситуациях.
Надо отдать должное Камилии: она и в самом деле угадала, что Агостино вполне обойдется и без помощи Тони. Мастер не стал что-либо двигать в студии, картины и скульптуры остались на прежних местах, а он только закрыл поплотнее ставни и отправился к своему другу Эзекиелу.
Открыв ему дверь, Эзекиел напустился на Агостино с ругательствами:
— Ты совсем спятил, старый дурень? Нашел подходящее время для визита! Тебя же могли там запросто подстрелить! Ты хоть радио слушаешь? Эти самоубийцы кричат, что будут биться до последней капли крови! У них, оказывается, есть оружие и они намерены отразить удар правительственных войск. А Варгас направил сюда целую армию, и солдаты мог¬ли в любой момент открыть огонь. Ты чудом уцелел!
—  Возможно, — пожал плечами Агостино. — Хотя мне кажется, что ты преувеличиваешь опасность. Я спокойно шел по улице, мимо вооруженных солдат, и никто меня не тронул.
—  Перестань корчить из себя храбреца! — одернул его Эзекиел. — Скажи лучше, чего тебе дома не сиделось?
—  Скучно стало. Представил, что сижу один, забившись в угол, а за окнами пули свистят... Вот и подумал, что в твоей компании мне будет веселей.
— Да уж, повеселимся, — проворчал Эзекиел. — Особенно когда стрельба начнется!
Он провел приятеля в комнату, где за столом сидела вся семья, и тут Агостино сообщил основную причину своего прихода в этот дом. Вынув из кармана конверт, он протянул его Тони:
—  Получай! Это письмо от твоих родителей. Почтальон, шальная голова, принес его пару часов назад, когда я не ус¬пел еще задраить все окна и двери. Ну а мне оставалось только доставить его сюда, и я решил не дожидаться окончания революции.
Тони горячо поблагодарил мастера и принялся читать письмо, не заметив, как помрачнела Камилия. Ципора же, от которой это не укрылось, позвала дочь на кухню и стала учить ее уму-разуму:
— Перестань дуться! Твоя ревность не знает предела. Это же письмо от его родителей, а не от той девушки. Ты обиделась, что он не стал читать его вслух? Но это было бы даже странно...
— Ты не уловила главного! — прервала ее Камилия. — По¬чему письмо пришло не к нам, а в студию? Потому что мой муж не хотел, чтобы оно сюда пришло, и указал другой адрес.
—  Ну и что? — не поняла ее Ципора. — Какая разница? Оно же все равно дошло.
—  Разница большая! — возразила Камилия. — Если бы не эта заваруха, Тони бы спокойно получил письмо в студии, прочитал бы его там, и я бы ничего не узнала. Ему есть что скрывать, мама! Наверняка он надеялся получить какие-то важные сведения о Марии! Может быть, она даже собирается сюда приехать!
Ципора сокрушенно покачала головой.
—  По-моему, ты сходишь с ума, дочка. Нельзя же всю жизнь ревновать его к этой Марии! Она осталась в Италии, Тони женился на тебе... Разве этого мало?
— Да, женился. Но я чувствую, что ее он так и не разлюбил. У Ципоры кончилось терпение, и она прикрикнула на дочь:
— Все, хватит! Я больше не могу этого слышать. В городе такое творится, люди готовы поубивать друг друга, а ты завела свою шарманку... Иди к мужу, спроси хотя бы из вежливости, здорова ли его мать.
Она подтолкнула Камилию в плечо, но той не понадобилось никуда идти, потому что Тони уже сам входил в кухню,
— Ты здесь? — обратился он к Камилии. — Я хочу про¬читать тебе, что пишет моя мама.
Ципора одарила дочь уничтожающим взглядом и, про¬явив деликатность, отправилась в гостиную. А Тони стал вслух читать письмо, в котором Роза поздравляла его с женитьбой, а также писала, что Джулиано умер, что Мария тоже вышла замуж и родила ребенка от Мартино.
Камилия, услышав это, едва не заплясала от радости и сдержалась только потому, что Тони продолжал читать о том, как Роза и Дженаро по нему скучают и ждут от него новых вестей. Далее шли приветы невестке и ее родителям, и лишь в самом конце письма Роза позволила себе заметить с печально прорвавшимся сожалением: «Теперь ты знаешь, сынок, что такое жизнь и как круто она может менять судьбы людей. Здесь у тебя была большая любовь. А в Бразилии ты нашел себе жену. Дай бог, чтобы ты был с ней счастлив».
Верно истолковав скрытый смысл, заключенный в этом пожелании матери, Тони тем не менее прочитал Камилии все письмо до конца, не делая никаких купюр.
А потом за окном началась стрельба, и Камилия крепко обняла Тони, словно хотела защитить его своей любовью от всех пуль и от всех бед, какие существуют на белом свете.

Пока на улицах Сан-Паулу бушевали бесконечные митинги и демонстрации, большинство горожан и предположить не могло, что дело дойдет до вооруженного противостояния с дик¬татором.
И вот первая кровь пролилась: правительственные войска, стиснувшие город плотным кольцом, обстреляли одну из баррикад, и повстанцы вынуждены были тоже открыть огонь.
Это обстоятельство напугало многих из тех, кто случайно оказался в рядах революционеров. Они поспешили покинуть баррикады. Зато другие горожане, наоборот, сочли своим долгом именно теперь поддержать повстанцев. Среди этих смельчаков была и Нина.
Фабрика, на которой она работала, располагалась на окраине города, вдали от баррикад, и Умберту не стал сворачивать производство в связи с революцией. Поэтому Нина продолжала каждый день ходить на работу, хотя ее душа и рвалась на баррикады.
Но однажды по дороге на фабрику она увидела раненых повстанцев и не колеблясь поспешила им на помощь, добро¬вольно оставив свой станок.
— Я прошу подыскать мне временную замену, — обратилась она к Умберту. — Не могу я оставаться здесь, когда люди истекают кровью на баррикадах. Совесть не позволяет.
Умберту был обескуражен.
—  Я не ослышался? Ты хочешь оставить рабочее место, зная, что сотни девушек будут счастливы занять его вместо тебя?
— Да, я все знаю, поэтому и прошу вас о временной замене. Уличные бои не могут продолжаться вечно. Когда они закончатся, я тотчас же вернусь на фабрику.
— И ты полагаешь, я встречу тебя с распростертыми объятиями? — язвительно усмехнулся Умберту. — Не думал, что ты до такой степени наивна.
— Я только попросила, а вам решать... — насупилась Нина.
— Правильно, мне решать, — подхватил Умберту. — Вот я и приказываю тебе: выбрось из головы эту блажь и отправляйся к станку!
— Нет, я пойду к раненым, они сейчас нуждаются во мне гораздо больше, чем вы, — твердо ответила Нина.
-  Но это же безумие! — воскликнул Умберту. — Добровольно лезть под пули! Пусть мужчины воюют, если им так хочется. А что тебе там делать, среди них?
— Я буду перевязывать раненых и отправлять их в лазарет.
—  А ты не подумала, что тебя тоже могут ранить или даже убить? И кто тебе сказал, что мне ты менее нужна, чем тем несчастным бунтарям? Ты мне очень дорога, Нина! Я люблю тебя и не допущу, чтобы ты подвергала себя такой опасности!
—  Я знаю истинную цену вашей любви, — скептически заметила Нина. — А удерживать меня вы не имеете права. Я ухожу. Прощайте!
Она решительно, с гордо поднятой головой, направилась к выходу, но Умберту догнал ее и цепко ухватил за руку.
—  Я не позволю тебе уйти! — заговорил он с жаром. — Сейчас же увезу тебя в роскошную квартиру, где ты будешь жить ни в чем не нуждаясь.
— Отпустите меня! — требовала Нина, пытаясь высвободиться из его объятий.
— Нет, не отпущу, не надейся! — вошел в раж Умберту. — Я увезу тебя, и ты станешь моей любовницей!
Когда Нина услышала это, в ней невесть откуда появились дополнительные силы, она отбросила от себя Умберту, а затем еще и влепила ему увесистую пощечину.
—  Вы негодяй! Я презираю вас! — гневно бросила она, выбегая из кабинета, а Умберту прокричал ей вдогонку:
—  Ты уволена! Я не возьму тебя обратно, даже если ты приползешь на коленях!

Так Нина потеряла работу, зато приобрела новых друзей из числа повстанцев, которые горячо полюбили ее за само¬отверженность и деятельное сострадание к раненым.
Ее помощь оказалась для них бесценной, поскольку раненых день ото дня становилось все больше, и это был закономерный итог восстания. Силы противоборствующих сторон были изначально неравны. Вооруженные до зубов солдаты превосходили противника и числом, и умением, ими руководили опытные командиры, а на баррикадах оборонялись в основном неоперившиеся юнцы, доселе не нюхавшие пороху. Оружия у них было мало, и держались они по сути только за счет неиссякаемой веры в справедливые идеи революции.
Среди этих молодых ребят особенно выделялся мужеством и храбростью Жозе Мануэл, за что друзья-студенты и выбрали его своим командиром. А ведь ему, сыну богача, казалось бы, незачем было отстаивать идеалы революции. Его отец, выходец из Португалии, переселившись в Рио-де-Жанейро, открыл там сеть хлебопекарен и сколотил на этом огромное состояние. С самого рождения Жозе Мануэл ни в чем не нуждался, и здесь, в Сан-Паулу, мог бы жить в отдельной комфортабельной квартире, но он предпочел поселиться с университетскими друзьями в пансионе, правда, весьма при¬личном.
Окунувшись в студенческую жизнь, он искренне увлекся идеей социальной справедливости. Эта идея владела тогда умами прогрессивной молодежи, и неудивительно, что ее приверженец Жозе Мануэл оказался в конце концов на баррикадах.
Здесь же, во время жестоких уличных боев, судьба свела его и с Маурисиу, который тоже отличался завидной храбростью, но был постарше и порассудительнее Жозе Мануэла. Именно Маурисиу призывал молодых бойцов действовать разумно, тактически грамотно, а не демонстрировать бесстрашие, подставляя горячие головы под пули.
Когда солдаты еще не начали стрелять, а только расположились плотным кольцом вблизи баррикад, надеясь деморализовать повстанцев своим грозным видом, Маурисиу отправил во вражеский стан разведчиков, и те вскоре доложили, что правительственные войска уже оборудовали несколько огневых точек, укрепленных пулеметами.
— Значит, на мирный исход рассчитывать не приходится, — заключил Маурисиу. — Они готовятся к бою основательно, и нам следует сделать то же самое. К сожалению, у нас нет пулеметов, зато есть гранаты, с помощью которых мы должны в первую очередь уничтожить их базовые огневые укрепления. А кроме того, я считаю, что пора нам, братцы, рыть окопы.
Если первое предложение Маурисиу было встречено бойцами с одобрением, то перспектива рыть окопы их отнюдь не вдохновила.
— Зачем это нужно? Мы не будем окапываться! — загалдели они. — Нам вполне хватит и баррикад, за которыми можно укрыться от огня!
Маурисиу объяснил им, что во время массированной пулеметной атаки наскоро сооруженные укрепления могут рас¬сыпаться как карточный домик.
—  Когда солдаты станут стрелять по мешкам с песком, он высыплется наружу, и наши баррикады сразу просядут, а в отдельных местах и вовсе развалятся, — добавил он для пущей убедительности и на сей раз был поддержан соратниками.
Так, благодаря усилиям и находчивости Маурисиу этот участок фронта оказался наиболее надежно укрепленным, здесь были самые малые потери среди бойцов, хотя оборонялись они дольше всех.
Правительственным войскам так и не удалось прорвать оборону на этом участке, и тогда они пошли в обход, шквальным огнем сломив сопротивление на других баррикадах.
— Они заходят с тыла! — верно оценил обстановку Маурисиу. — Через несколько минут мы окажемся в западне, и они будут расстреливать нас в упор. Приказываю всем рассредоточиться и мелкими группами отступать к близлежащим домам!
—  А может, еще немного продержимся? Лично я готов биться до последнего патрона! — заявил Жозе Мануэл, которому было особенно трудно смириться с поражением.
—  Нет, ты уйдешь вместе со всеми! Я приказываю! — скомандовал Маурисиу, добавив: — Твоя жизнь еще пригодится отечеству!
Тем временем войска противника уже подошли на опасное расстояние, несколько бойцов, попавших под обстрел, получили серьезные ранения и не могли самостоятельно передвигаться — их надо было уносить с поля боя на руках.
Вот тогда-то Жозе Мануэл и совершил свой подвиг.
— Уходите! Я вас прикрою! — закричал он и без промедления бросил гранату в наступавшего противника.
Затем он еще некоторое время отстреливался, и вдруг свет разом померк в его глазах...
Очнулся Жозе Мануэл в полевом лазарете, наскоро оборудованном вблизи баррикад, от которых теперь осталось только пепелище.
Первое, что он увидел, открыв глаза, — ослепительный дневной свет и фигуру ангела в белом облачении. Ангел простирал над ним свои крыла, источая успокоение и благо¬дать... Жозе Мануэл вновь смежил веки, погружаясь то ли забытье, то ли в сон.
— Он очнулся! — обрадовалась Нина. — Доктор, вы вернули его к жизни!
Пожилой врач, по-отечески улыбнувшись Нине, отрицательно покачал головой:
—  Нет, милая девушка, своим вторым рождением этот парень обязан тебе. Если бы ты не вынесла его на себе из окопа, если бы опоздала хоть на минуту — он бы сейчас уже пребывал в мире ином.
— Я сама не знаю, что заставило меня тащить его сюда, в госпиталь, — призналась Нина. — Он лежал в луже крови и не подавал никаких признаков жизни. Даже пульс не прощупывался. Помню, я подумала: «Такой красивый парень погиб!» Но рука его была еще теплой, и мне вдруг захотелось, чтобы свершилось чудо. Ведь бывают же чудеса на свете, правда?
—  Конечно, бывают, — ласково потрепал ее по плечу доктор. — Одно из таких чудес сегодня совершила ты.
—  А он теперь точно выживет? — с тревогой спросила Нина.
— Я надеюсь, — уверенно произнес доктор, — Этот юно¬ша был на волоске от смерти. Но самое худшее осталось позади. Пулю мы извлекли, рану обработали. Теперь его надо отправить в стационарную клинику, где он, не сомневаюсь, быстро пойдет на поправку.
Доктор ушел к другим раненым, а Нина осталась сидеть возле Жозе Мануэла. Ей все не верилось, что он ожил. Она то и дело прислушивалась к его дыханию и все время держала его за руку, ощущая слабое биение пульса.
Жозе Мануэл вновь открыл глаза, и на сей раз ангел пред¬стал пред ним в прекрасном обличье девушки.
—  Ты мой ангел? — спросил он, с трудом выговаривая слова.
— Я сестра милосердия, — ответила Нина.
—  Ты ангел, — повторил Жозе Мануэл. — У тебя есть имя?
Нину не удивил этот странный вопрос, она приветливо улыбнулась и назвала свое имя.
Он хотел еще что-то сказать, но Нина остановила его:
—  Помолчи! Тебе нужно беречь силы, ты потерял много крови.
Жозе Мануэл тем не менее ослушался ее, спросив:
— А разве я... не в раю?
—  Умолкни, сумасшедший! — испуганно воскликнула Нина. — Сейчас не время для подобных шуток. Живи и радуйся! Я позову доктора, он отправит тебя на лечение в клинику.
Уверенность в том, что Жозе Мануэл выздоровеет, наконец передалась и ей, поэтому она со спокойным сердцем ушла оказывать помощь другим раненым.
«Растаяла как видение», — позже говорил Жозе Мануэл, рассказывая о Нине своим друзьям.
По дороге в клинику он узнал от доктора, как Нина спасла ему жизнь, и еще больше укрепился во мнении, что эта девушка и есть его ангел-хранитель.
— Я должен ее найти! Я обязательно ее найду! — твердил он и друзьям, и отцу, который примчался в Сан-Паулу, узнав, что его сын сражался на баррикадах и был тяжело ранен.
— Ты должен думать не о девушке, а о своем выздоровлении, — сердился отец. — Как только тебя выпишут из клиники, мы уедем в Рио. Дома ты гораздо быстрее поправишься. А потом подумаем, стоит ли тебе вообще сюда возвращаться.
Университеты есть и в нашем городе, на Сан-Паулу свет клином не сошелся.
Жозе Мануэл прекрасно понимал, что отец на самом деле хочет увезти его отсюда, чтобы вырвать из революционной среды. Но у него ничего не получится, потому что Жозе Мануэлу нельзя уезжать из Сан-Паулу: ведь здесь живет Нина!
— Ты не обижайся, — сказал он отцу, — но я смогу при¬ехать домой лишь после того, как отыщу Нину.
— Да как же ты ее отыщешь, если тебе не известно о ней ничего, кроме имени?
—  Отыщу! — уверенно заявил Жозе Мануэл. — Я влюбился в Нину с первого взгляда, и любовь сама приведет меня к ней!

0

28

Глава 22

Жестоко подавив революционный мятеж в Сан-Паулу, президент Варгас, однако, не стал подвергать репрессиям повстанцев, опасаясь новой, еще более мощной, вспышки народного гнева. Уцелевшие участники восстания возвращались по домам — залечивать раны и преодолевать горечь поражения.
Жизнь в Сан-Паулу постепенно входила в прежнее русло.
Эзекиел вновь открыл свою лавку, Агостино — мастерскую, а Тони возобновил фортепьянные концерты в музыкальном магазине Манчини.
—  Слава богу, мы избежали разграбления и, главное, остались живы, — то и дело повторял Эзекиел. — Теперь можно подумать и о свадьбе. Я не могу допустить, чтобы моя дочь жила во грехе.
—  Но вы же знаете, что это не так, — возражал Тони. — Наш брак освящен католической церковью, Камилия — моя законная жена.
— А я хочу, чтобы и ты стал ей законным мужем, — отвечал Эзекиел.
—  Но разве можно дважды жениться на одной и той же девушке? — упирался Тони, которого до смерти пугала предстоящая процедура обрезания.
Эзекиел хмурился и продолжал настаивать на своем:
—  Почему дважды? Ты еще не женился на Камилии! Я смогу признать вас мужем и женой лишь после того, как вы сыграете свадьбу по иудейскому обряду. Ваш брак должен благословить раввин, а не какой-то там католический пастырь.
Подобные разговоры с тестем давались Тони все труднее и труднее, и однажды он заявил со всей жестокостью, на которую только был способен:
—  Нет, я не смогу принять вашу веру, никогда не смогу. Почему я, взрослый мужчина, должен снимать штаны перед раввином, да еще и терпеть адскую боль? Извините, но, по-моему, это дикость. Если вы будете настаивать на обрезании, то я возьму Камилию за руку и уведу ее обратно в мастерскую сеньора Агостино.
Эта угроза подействовала на Эзекиела отрезвляюще: он стал искать компромиссное решение.
— Я боюсь, они и правда могут уйти из дома, — поделился он своими опасениями с Ципорой. — Надо что-то делать! Вот если бы раввин согласился поженить их без обрезания! Как ты думаешь, такое возможно?
Ципора была умной женщиной, а кроме того, она хорошо знала своего мужа. Если Эзекиел об этом заговорил, значит, решение им уже принято и в Ципоре он ищет теперь не советчицу, а союзницу.
— Я думаю, возможно, если ты сумеешь его уговорить, — охотно поддержала она мужа. — А ты сумеешь, потому что у тебя нет другого выхода!
Вдохновленный поддержкой жены, Эзекиел принялся размышлять вслух:
— Должен же раввин учитывать, в какой стране мы живем, правда? Люди съехались сюда со всего света, и немудрено, что они влюбляются друг в друга. Какие-то отступления от канонов тут неизбежны. Я, во всяком случае, так думаю.
— И не только ты, — с готовностью подхватила Ципора. — Тот католический священник, что поженил Тони с Камилией, наверняка рассуждал так же. Ведь он не стал требовать от Камилии, чтобы она приняла католическую веру, и, я считаю, поступил очень разумно.
— Я с тобой полностью согласен, — хитровато усмехнулся Эзекиел. — И могу добавить, что наш раввин тоже мудрый человек.
—  Вне всякого сомнения! — с такой же лукавой усмешкой продолжила его мысль Ципора. — Наш раввин способен перемудрить любого католического священника!
— Это уж точно, — засмеялся Эзекиел. — Завтра я с ним потолкую...
Он не стал до поры до времени посвящать Тони в свои планы, и тот пребывал в тягостном настроении, которое усугублялось еще и отсутствием понимания со стороны Камилии. Она в этот раз не проявила прежнего желания следовать за любимым хоть на край света и жить с ним где придется. Дома ей было гораздо комфортнее, нежели в мастерской сеньора Агостино, потому она посоветовала Тони смириться с требованием Эзекиела.
Тони же не был готов к такому подвигу, а как поступить иначе, он не знал, и поэтому всю свою печаль выплескивал в музыке, играя на фортепьяно у сеньора Манчини. Публика привычно ждала от него народных итальянских мелодий, а он исполнял то, что в данный момент более соответствовало его душе: этюды Шопена — преимущественно минорные, наполненные светлой грустью, которая, впрочем, перемежалась вспышками радости, оставляя в сердце надежду на лучшее.
И Шопен, к удивлению многих, тоже оказался созвучен их настроению. Ведь эти люди недавно пережили трудные дни революции, некоторые потеряли своих близких, и каждый из них нуждался как в утешении, так и в обретении новых надежд.
Среди слушателей в тот день была и Нина. Она зашла сюда, потому что помнила взволнованный рассказ матери о молодом красивом пианисте, так похожем на Джузеппе. Теперь Нина могла себе это позволить — свободного времени у нее было столько, что она не знала, куда его девать. На фабрику Умберту дорога для нее была закрыта, а в других местах и своих рабочих хватало. С утра она отправлялась на биржу труда или просто бродила по городу, чтобы не выслушивать бесконечные укоры матери, которая обвиняла ее в излишней строптивости и чрезмерном увлечении революционными идеями.
— Эта проклятая революция преследует меня всю жизнь, — возмущалась Мадалена. — Сначала она отняла у меня мужа, а теперь и ты пошла по стопам своего безответственного отца. Как же, он думал о благе народа! Ему было наплевать на собственную семью! Мы жили в нищете и никогда из нее не выберемся, потому что тебя тоже потянуло в революционеры. Скажи. что ты искала на тех баррикадах? Неужели там без тебя не обошлись бы?
Нина в который раз пыталась объяснить матери, что су¬мела оказать помощь многим раненым, а одного из них — Жозе Мануэла — и вовсе спасла от неминуемой гибели. Мадалена же от этих объяснений только злилась еще больше:
— Ну да, ты их спасла, так, может, они теперь будут тебя кормить? Ты же из-за них лишилась работы. Да еще и с хозяином подралась! Не могла сдержаться, потерпеть? Если бы тебе не вздумалось распускать руки, то теперь бы пошла к нему на поклон и, глядишь, он бы взял тебя обратно. Сеньор Умберту всегда хорошо к тебе относился...
— Это он распускал руки, за что и получил! Никогда я не пойду к нему, даже если буду помирать с голоду! — заявила Нина, вызвав очередной упрек Мадалены:
—  А еще обижаешься, когда я называю тебя безответственной. Из-за твоей строптивости мы обе скоро помрем с голоду.
—  Не помрем. Я найду работу, — упрямо отвечала Нина и уходила из дома.
Сейчас, стоя в толпе слушателей и наслаждаясь необыкновенно приятной музыкой, она впервые за последние дни подумала о матери без обиды и раздражения. Этот итальянец и впрямь божественно играл на фортепьяно, и он действительно был очень красив. Теперь Нина поняла, почему ее мать с первого взгляда так страстно влюбилась в отца. В такого красавца немудрено влюбиться! Нина бы тоже, наверное, могла потерять голову из-за этого пианиста, если бы вовремя не заметила обручальное кольцо на его руке...
Чтобы не подвергать себя напрасному искушению, она даже зажмурилась и так, с закрытыми глазами, продолжала слушать музыку, пока в ее воображении внезапно не возникло лицо другого, не менее красивого парня — Жозе Мануэла.
«Где он сейчас, этот герой?» — подумала Нина, пожалев о том, что не спросила даже, в какой госпиталь его увезли.
В тот момент она и предположить не могла, что Жозе Мануэл сам ищет встречи с ней и эта встреча не за горами.
А между тем другой герой революции — Маурисиу — благополучно добрался до дома, успел получить прощение у матери и теперь, уединившись в библиотеке с сестрой, принялся расспрашивать ее о Катэрине:
— Ты видишься с ней? Она ходит в школу?
—  В школу она не ходит — отец запретил, но мы с ней часто виделись и говорили о тебе, — ответила Беатриса. — Катэрина чуть ли не каждый день спрашивала, нет ли от тебя каких-либо вестей.                   
—  Значит, она ждала меня! — обрадовался Маурисиу. — Я сейчас же пойду к ней. Заодно и поговорю с ее отцом. Он не должен запрещать Катэрине учиться!
— Погоди, не торопись, — остановила его Беатриса. — Я еще не сказала тебе самого главного.
Маурисиу недовольно поморщился.
— Я и так знаю все, что ты хочешь мне сказать: мама продолжает войну с сеньором Винченцо, и он злится в том числе и на нас с тобой, поэтому запрещает своим детям ходить в нашу школу. Угадал? А теперь, прости, мне надо идти к Катэрине, я очень по ней соскучился.
—  Нет, братик, я совсем не это хотела тебе сообщить, — с загадочным видом сказала Беатриса.
—  Не это? А что же? — удивился Маурисиу.
— Ты лучше присядь, — посоветовала ему сестра, — а то можешь не устоять на ногах, когда услышишь...
—  Да говори ты наконец, не тяни! Случилось какое-то несчастье? С Катэриной?
—  Я бы не назвала это несчастьем, — задумчиво произнесла Беатриса. — Хотя у тебя может быть другое мнение на сей счет.
Маурисиу не выдержал:
— Ты можешь сказать прямо, что случилось?
— Почему-то мне трудно это сделать, — призналась Беатриса. — В общем, Катэрина, кажется, ждала не только тебя...
— Она мне изменила?! — вскочил со стула Маурисиу. — С Гаэтано?
— Да нет же, нет, успокойся. Я хотела сказать, что Катэрина, похоже, ждет ребенка. Твоего ребенка! Теперь ты все понял?
Ошеломленный этой новостью Маурисиу жадно вдыхал ртом воздух — у него перехватило дыхание. Когда же он вновь смог говорить, то задал сестре естественный вопрос:
—  Что значит «похоже»? Катэрина беременна? Или она сама еще в этом не уверена?
—  Катэрина в растерянности, у нее же это впервые. А дона Констанция уверена!
—  Господи, уже и ее матери все известно?! — схватился за голову Маурисиу.
—  Еще бы! Катэрину все время тошнило, у нее пропал аппетит, вот мать и заподозрила неладное, — пояснила Беатриса. — Она уже не сомневается в том, что Катэрина беременна. А тебе надо решить, что ты будешь делать.
— Разве у меня есть какой-то выбор? — с печалью в голосе сказал Маурисиу. — Не могу же я оставить Катэрину без своей поддержки.
—  И что ты сделаешь? Женишься на ней?
—  Ну... об этом я пока не думал...
— Катэрина боится, что сеньор Винченцо убьет тебя, если узнает о беременности, а ее выгонит из дома, — предупредила брата Беатриса. — Так что ты будь, пожалуйста, осторожнее.
— Ладно, разберемся, — махнул рукой Маурисиу. — Если я под пулями не трусил, то и отец Катэрины, каким бы он ни был грозным, меня не испугает!

Винченцо давно подозревал, что его дочка влюблена в учителя. Именно поэтому он и запретил ей ходить в школу, а вовсе не потому, что этот молодой учитель был сыном ненавистной Франсиски. Винченцо надеялся, что влюбленность Катэрины пройдет сама собой, если она не будет видеться каждый день с Маурисиу.
Но вот Маурисиу отправился на баррикады в Сан-Паулу, и на Катэрину стало больно смотреть. Она побледнела, осунулась, ее невозможно было заставить поесть. «Я даже видеть не могу еду, меня от нее тошнит», — говорила она. Винченцо уже стал подумывать, не заболела ли Катэрина какой-нибудь тяжелой болезнью, подтачивающей ее изнутри, и вдруг случайно услышал, как она, рыдая, говорила брату: «Если Маурисиу погибнет, я тоже не смогу жить, я умру!»
Винченцо всыпал ей тогда как следует, чтобы не ревела и не молола всякую чушь, а сам подумал: «Пусть этот учитель... нет, не погибнет, но останется в Сан-Паулу навсегда».
О своей догадке он не стал говорить Констанции, только попросил ее строже приглядывать за дочерью.
Катэрина же ходила по дому как тень, у нее все валилось из рук, на плантации она быстро уставала. Винченцо не корил дочь, наоборот, даже сочувствовал ей, понимая, что бедняга чахнет от любви. Он сам был когда-то молод и не понаслышке знал, какие тяжкие страдания могут испытывать люди от любви. Констанция ведь была такой горделивой красавицей, что Винченцо далеко не сразу отважился с ней объясниться. И если бы она не ответила ему взаимностью, то не исключено, что он по молодости лет мог бы и в петлю полезть. К счастью, Констанция сама давно о нем мечтала, только виду не показывала, и к тому же они с Винченцо были одного круга, им просто было сойтись. А бедную Катэрину угораздило влюбиться в богача, в сына Франсиски Железной Руки! Такое Винченцо не могло привидеться даже в страшном сне! Ясно, что у этой любви не может быть никакого будущего. Ее надо просто изжить, а для этого нужно время, которое, как известно, лечит. И хорошо, что этот учитель сейчас далеко отсюда, Катэрине будет легче его забыть.
Так размышлял Винченцо, пока Маурисиу сражался на баррикадах, а Катэрина изводила себя тревогами за его жизнь.
Но вот однажды Марселло, придя домой, что-то шепнул ей, и Катэрина просияла так, словно внутри у нее разом за¬жглась тысяча свечей. Не сказав никому ни слова, она выбежала из дома.
— Куда она помчалась? — строго спросил Винченцо у сына. Марселло, не желая выдавать сестру, пожал плечами:
— Не знаю...
— Врешь! — одернул его Винченцо. — Что ты ей сказал?
—  Н-ничего...
—  Не смей врать отцу! — гневно прикрикнул на него Винченцо. — Она побежала в школу? К учителю? Отвечай!
—  Возможно, — с легким сердцем произнес Марселло, направляя отца по ложному следу.
Винченцо едва ли не бегом понесся к школе, на ходу прихватив увесистую палку.
А Катэрина и Маурисиу тем временем уже страстно целовались в зарослях кофейных деревьев — там, где проходи¬ли их первые тайные свидания.
Истосковавшись за время разлуки, они долго не выпускали друг друга из объятий, а когда наконец устали от любовных ласк, Маурисиу, с нежностью глядя на Катэрину, спросил:
—  Это правда, что ты беременна?
— Да, у нас будет ребенок, — ответила она. Маурисиу осторожно дотронулся до ее живота и тотчас же отдернул руку, словно испугавшись.
- Ты не рад? — спросила Катэрина.
—  Нет, я, безусловно, рад, — ответил он, — только мне еще нужно все это осознать. Я пока не могу представить себя отцом.
Катэрина помрачнела, насупилась.
—  Ты не огорчайся, — попытался приободрить ее Маурисиу. — Я же с тобой, и вместе мы что-нибудь придумаем.
— Что, например?.. — глухим от волнения голосом спросила она.
—  Ну... не знаю. Выход всегда можно найти...
— А ты меня не бросишь? — задала прямой вопрос Катэрина.
Маурисиу вынужден был оправдываться:
—  Как тебе могло прийти такое в голову? Я же люблю тебя! И ребенка нашего буду любить. Ты не волнуйся, я обязательно придумаю, как нам лучше поступить.
— Только думай побыстрее, — попросила она. — Скоро это будет невозможно скрывать. Да и мама уже все знает...
В этот момент из-за дерева показался Винченцо и грозно спросил:
—  Что знает мать? Отвечай!
Катэрина испуганно вскрикнула, увидев перед собой отца с толстой палкой в руках. Мгновенно вскочив на ноги, она принялась застегивать кофточку на груди. А Маурисиу чуть-чуть промедлил, и Винченцо успел со всего размаха ударить его палкой по плечу.
Увидев это, Катэрина бросилась к Маурисиу, пытаясь заслонить его собой.
—  Отойди! Я убью его! — заорал Винченцо, Маурисиу тем временем уже оправился от удара и встал лицом к лицу с Винченцо, принимая его вызов.
—  Вы не посмеете, — сказал он. — Я люблю вашу дочь.
— Ты ошибаешься, я прикончу тебя, негодник! Винченцо вновь занес палку для удара, но Катэрина уже вцепилась в руку отца, не давая ему возможности как следует размахнуться.
— Папа, не надо, прошу тебя! — кричала она. — Я люблю Маурисиу!
— А ну марш домой! — скомандовал Винченцо. — Я выбью из тебя эту дурь!
— Я не позволю вам! — опять выступил вперед Маурисиу. Винченцо на сей раз сдержался, не стал замахиваться
палкой, зато пригрозил Маурисиу:
— Клянусь, я убью тебя, если снова застану с Катэриной. Затем он, зашвырнув палку в кусты, обеими руками ухватил рыдающую Катэрину и волоком потащил ее домой.

+1

29

Глава 23

Схватка с Винченцо далась Маурисиу, пожалуй, труднее, чем недавние бои с правительственными войсками; В обоих случаях Маурисиу потерпел поражение. Но там, на баррикадах, ему хотя бы удалось сделать все, что от него зависело, а здесь, застигнутый врасплох, он растерялся и не смог достойно противостоять противнику.
—  Мне стыдно. Я повел себя как нашкодивший подросток, — сказал он сестре. — Катэрина теперь имеет все основания презирать меня, поскольку я не смог ее защитить, не смог постоять за ее честь.
—  Но что ты мог сделать? — недоумевала Беатриса.
—  Я позволил ему увести Катэрину, и в этом мой главный позор. Она должна была остаться со мной!
— Ты так говоришь, будто речь идет о твоем сопернике. Но сеньор Винченцо — не какой-нибудь Гаэтано, он отец Катэрины!
—  Очевидно, это меня и сбило с толку. Парализовало мою волю.
—  Глупости! Ты напрасно себя казнишь. Я не вижу в твоем поведении ничего предосудительного, и тем более, постыдного. Что ты мог противопоставить сеньору Винченцо? Ведь у тебя, в отличие от него, нет на Катэрину никаких прав.
— Я должен был действовать по праву любви! — с горячностью ответил Маурисиу.
Беатриса задумалась, пытаясь понять, какой конкретный смысл заключен в последних словах брата, но эта задача оказалась для нее непосильной.
— Я тебя не понимаю, — призналась Беатриса. — Что ты имеешь в виду, когда говоришь: «по праву любви»? Как именно ты должен был действовать?
—  Не знаю. Я впервые оказался в подобной ситуации, — совсем сник Маурисиу, и Беатриса, пытаясь поддержать его, уверенно подхватила:
—  Все верно, впервые! Поэтому тебе и не следует себя упрекать. Откуда ты знаешь, может, из этой ситуации другого выхода и не было?
— Был. Я точно знаю, - без малейших колебаний ответил Маурисиу. — Иначе бы мне сейчас не было так скверно.
Впервые за время их беседы брат вызвал у Беатрисы раздражение, и она сказала довольно резко:
—  А если знаешь, так скажи прямо, не ходи вокруг да около. Ты меня уже совсем запутал!
Маурисиу принял ее вызов:
—  Мы оба знаем, что мне следовало сделать. Я должен был увести Катэрину к себе домой и жениться на ней!
— Ты с ума сошел?! — негодующе воскликнула Беатриса. — Привести сюда!.. Ты представляешь, что будет с мамой?
— Это-то я как раз могу представить, — горько усмехнулся Маурисиу. — Но ей придется смириться, потому что я не подлец, я не брошу своего ребенка.
—  Господи, что же будет? — сокрушалась Беатриса. — Мама патологически ненавидит итальянцев, и особенно сеньора Винченцо — за то, что ей так и не удалось выбить из него треть урожая. Она временно отступила, ждет возвращения сеньора Адолфо, который продал нам свой пай... Хоть бы ты влюбился в какую-нибудь другую итальянку, а не в дочку сеньора Винченцо! Он же для нашей мамы враг номер один!..
— Да, мне придется не легко, — согласился Маурисиу. - Но я буду сопротивляться. Это ведь и мой дом, не так ли? Кое-что здесь мне тоже принадлежит!
— Ты собираешься затеять раздел имущества? — с ужасом спросила Беатриса.
—  А что мне остается делать? Мама вряд ли согласится жить под одной крышей с итальянкой.
— Я вижу, ты уже всерьез принял решение о женитьбе, — заметила Беатриса. — Мне страшно за тебя, братик. Это добром не кончится.
—  А ты поддержи меня. Вдвоем нам будет легче управиться с мамой. Поддержишь?
—  Ну конечно, — улыбнулась Беатриса. — Я же всегда принимаю твою сторону. Хочешь, я попробую подготовить маму к страшному для нее известию?
— Не надо, это опасно для жизни, — засмеялся Маурисиу.
— А я все-таки попробую, — самонадеянно заявила Беатриса.

Пока дети Франсиски только готовились к неизбежному скандалу с матерью, в доме Винченцо уже отзвучали все громовые раскаты и отсверкали все молнии.
Исторгнув из себя праведный гнев, Винченцо выдохся и теперь тупо сидел за столом, подперев голову кулаками. Вся его стройная теория насчет любовных страданий, заслуживающих сочувствия, внезапно развалилась, от нее остались только щепки да пыль, затруднявшая дыхание Винченцо и застилавшая его глаза, отчего события минувшего дня виделись ему в исключительно мрачных тонах. Сплошная тьма и никакого просвета! Любовь оказалась обыкновенным блудом. Учитель — отъявленным подонком, а Катэрина — беспутной девкой. Что теперь с ней делать? Запереть на замок? Еще раз отколошматить? А толку-то? Надо было раньше держать ее в черном теле!..
Гробовая тишина, повисшая в доме, не предвещала ничего хорошего, и Катэрина с Марселло гадали, чего еще можно ждать от отца.
— Я думаю, он снова попытается тебя побить, — высказал предположение Марселло, настроенный крайне пессимистично. — Уж слишком он зол на тебя.
— Ничего у него не выйдет. Я больше не стану терпеть! — заявила Катэрина. — Не позволю ему и пальцем ко мне прикоснуться!
—  Но он же пока не знает о твоей беременности, — на¬помнил ей Марселло. — А когда узнает — непременно побьет. Или выгонит из дома.
— Если отец вздумает поднять на меня руку, я сама убегу из дома! — закусила удила Катэрина.
Марселло посмотрел на нее с нескрываемой болью:
— Опомнись, Катэрина! Что ты говоришь? Разве тебе есть куда бежать?
Слова брата несколько отрезвили ее.
— Да, ты прав, — сказала она, — мне некуда бежать.
—  Значит, надо падать в ноги отцу, просить у него прощения. Другого выхода я не вижу, — подвел итог Марселло.
Катэрина снова принялась рыдать, уткнувшись лицом в подушку. Марселло молча сидел рядом, не зная, чем ее утешить.
Внезапно она вскочила на ноги и устремилась к двери. Марселло едва успел ее ухватить за руку.
—  Постой! Куда ты? Отец сидит в соседней комнате, он мрачнее тучи.
— Ты же сам хотел, чтобы я к нему пошла.
—  Но не сейчас же! Надо выбрать подходящее время, подождать, пока он полностью успокоится.
— Ты думаешь, это возможно? — укоризненно посмотрела на брата Катэрина. — Отец теперь никогда не успокоиться, он же застал меня с Маурисиу в кустах. Ужас! Я тоже этого никогда не смогу забыть.
— Но сейчас к нему точно не надо идти, — проявил твердость Марселло.
Катэрина, послушавшись брата, устало опустилась на стул.
—  Хорошо, я поговорю с ним позже, — сказала она. — Только я не стану бухаться ему в ноги, потому что не чувствую за собой никакой вины. Я люблю Маурисиу и попытаюсь это объяснить отцу. Он должен понять, что это не распутство, а большая чистая любовь!
Марселло с сомнением покачал головой, не разделяя уверенности сестры, и осторожно, вкрадчиво спросил:
—- А что же твой Маурисиу? Он собирается что-то предпринять?
— Да, он обещал подумать, — ответила Катэрина, потупив взор, и Марселло больше не стал ее ни о чем расспрашивать.
А тем временем Констанция, самостоятельно искавшая выход из этой безнадежной ситуации, дозрела наконец до откровенного разговора с мужем.
- Ну, что ты тут надумал? — спросила она, присев рядом с ним.
— А что я мог надумать? — глухо отозвался Винченцо. — Как ни крути, все равно выходит одно и то же: Катэрина опозорила нас. И мне остается только выбрать один вариант из двух.
- Да? — оживилась Констанция. — Ну-ка, расскажи, что это за варианты!
— Я никак не решу, кого из них угробить первым — Катэрину или этого проклятого учителя.
Констанция разочарованно помотала головой, затем глубоко вздохнула и перешла к решающей фазе этой трудной беседы с непредсказуемым концом.
— Ты упустил из виду еще один вариант, — сказала она как можно мягче. — Их просто надо поженить.
—  Кого? — изумленно уставился на нее Винченцо.
—  Катэрину и учителя.
—- Ты издеваешься надо мной? — рассердился Винченцо. — Забыла, как называет нас его мать? Так я тебе напомню: «вонючие итальянцы»!
— Мать не всегда все решает, особенно в любовных делах своих детей, — глубокомысленно заметила Констанция. — Для нас главное, чтобы ее сын придерживался другого мнения. А он, похоже, любит нашу Катэрину.
- Какая же ты наивная! — всплеснул руками Винченцо. — Он потешился с ней в свое удовольствие, вот и вся любовь!
—  А разве он сам тебе не сказал, что любит нашу дочь? Катэрина рассказала мне все подробно: как ты их застал, как дрыном размахивал и как вел себя учитель.
— Да он так перепугался, что мог наговорить чего угодно!
—  Ладно, не буду с тобой спорить, — сказала Констанция. — Только тебе все равно придется говорить с ним о женитьбе. А он пусть поступает, как ему совесть подскажет.
—  Никогда я не стану перед ним унижаться! Не бывать этому! — уперся Винченцо, и Констанция наконец отважилась выложить свой главный козырь:
—  Не хочешь унижаться, так заставь его жениться на Катэрине, потому что она беременна.
— Что?! — взревел на весь дом Винченцо. — Я убью этого мерзавца!
Он метнулся к двери, но Констанция остановила его насмешливым вопросом:
— Ты убьешь его до того, как они поженятся, или после? Винченцо понуро вернулся на прежнее место и вновь подпер голову кулаками. Ему надо было хорошенько подумать.
Однако в этот момент Марселло, подслушивавший за дверью, приоткрыл ее и, просунув голову в щель, подал реплику:
— Отец, это хорошая идея. Если учитель женится на Катэрине, то Железная Рука станет твоей сватьей и все дела с фазендой можно будет уладить по-родственному. А сын Катэрины унаследует потом и фазенду Железной Руки!
Винченцо молча запустил в него металлической кружкой, но Марселло успел вовремя увернуться и захлопнуть за собой дверь.

Благополучное возвращение сына с баррикад Франсиска решила ознаменовать праздничным семейным ужином. Но виновник торжества вновь куда-то ушел и к назначенному часу домой не явился. Франсиску это возмутило.
— Что он себе позволяет? — сердилась она. — Это неуважение к матери и сестре!
— Мама, не расстраивайся, — успокаивала ее Беатриса. — Маурисиу не хотел нас обижать. Он просто ушел куда-то по делам и скоро вернется.
— Какие у него могут быть дела, когда мы здесь сидим и ждем его!
—  Ну мало ли какие, — многозначительно произнесла Беатриса. — Девушка, например.
— У него есть девушка? — вскинулась на нее Франсиска. — А почему я об этом ничего не знаю?
— Я затем и говорю тебе, чтобы ты узнала, — спокойно ответила Беатриса. — Да, мама, наш Маурисиу влюблен!
Франсиска тотчас же засыпала ее вопросами:
—  И кто эта девушка? Где он с ней познакомился? В Сан-Паулу? Или еще в Париже, во время учебы?
—  Маурисиу познакомился с ней здесь. Франсиска насупилась:
—  А разве здесь есть приличные девушки? Я таких не встречала.
—  Есть, мама, — сохраняя максимум хладнокровия, не¬винным тоном ответила Беатриса. — Это Катэрина, дочь сеньора Винченцо.
—  Что?! — вскочила с места Франсиска. — Надеюсь, ты просто неудачно пошутила.
— Нет, мама, я не шучу. Маурисиу любит Катэрину.
—  Какой ужас! Какой позор! — принялась восклицать Франсиска. — Мой сын связался с итальянкой!
—  Да ты не волнуйся, мама, — вставила Беатриса, — я знаю Катэрину, она очень хорошая девушка.
—  Перестань надо мной издеваться! — ударила кулаком по столу Франсиска. — Я не хочу слышать об этих итальянцах! Я их всех ненавижу! А твоего брата я завтра же отправлю в Европу.
—  Вряд ли он поедет, — высказала сомнение Беатриса.
— Я не буду спрашивать его мнения. Отправлю, и все! Франсиска вновь пристукнула кулаком по столу. Правда, на сей раз потише. Она уже приняла решение, и ей стало немного легче. Но тут Беатриса нанесла ей жестокий удар в самое сердце.
— А ребенка ты тоже отправишь вместе с ним? — спросила она.
У Франсиски перехватило дыхание. Она сразу поняла, о чем идет речь, но ей хотелось думать, что произошло какое-то недоразумение и все еще прояснится, поэтому спросила:
—  У этой итальянки есть ребенок?                                   
— Пока нет, но скоро будет: Катэрина беременна от Маурисиу, — ответила Беатриса, подтвердив худшие опасения матери.
И тут Франсиска, сама того не ведая, повела себя точно так же, как в подобной ситуации поступал Винченцо.
— Я убью его! — сказала она побледнев. — Пусть он лучше не возвращается домой.
Однако Маурисиу уже вернулся домой, и Жулия доложила госпоже о его приходе:
—  Сеньор сейчас переоденется и придет в столовую. Франсиска отпустила Жулию и сказала дочери:
— Ужинать будете без меня, я не могу сейчас его видеть. А ты скажи ему, пусть он собирает свои вещи, и чтобы ноги его здесь не было!
Беатриса передала брату требование матери, но Маурисиу не воспринял его всерьез.
—  Никуда я не поеду, — сказал он. — Почему я должен ехать в Париж? Зачем он мне? Я люблю Катэрину и не хочу от нее уезжать.
Наутро он то же самое сказал и матери, добавив, что хо¬чет получить в свое пользование причитающуюся ему долю отцовского наследства.
—  Только после моей смерти! — ответила на это Франсиска.
Маурисиу, однако, не собирался ей уступать.
—  Нет, — сказал он, — мне нужна моя доля сейчас. Я скоро стану отцом, и Катэрина должна родить моего ребенка здесь, на нашей фазенде!
—  Никогда этого не будет! — отрезала Франсиска. -Никогда я не приму внука, в жилах которого течет итальянская кровь!
—  Ты можешь не принимать, но жить он будет здесь, потому что часть этой фазенды принадлежит и мне, — заявил Маурисиу, и Франсиска закричала, срывая голос:
—  Тебе здесь ничто не принадлежит! Я лишаю тебя наследства! Убирайся прочь из моего дома! Поторопись! Я не желаю тебя здесь видеть!
Маурисиу вышел, в сердцах хлопнув дверью. Беатриса побежала за ним вдогонку.

—  Куда ты теперь пойдешь! — спросила она, догнав бра¬та во дворе. — Может, тебе и правда лучше уехать в Париж, подождать, пока тут страсти улягутся?
— Ты предлагаешь мне отсидеться в Европе, пока Катэрина будет вынашивать моего ребенка? Вот уж не ожидал услышать от тебя такое.
Беатриса смутилась:
— Прости, я и впрямь говорю глупости. Это от растерянности. Я ничего путного не могу придумать. А ты что собираешься делать?
— Пока не знаю. Схожу к Катэрине, попробую увидеться с ней. Сеньор Винченцо наверняка поставил у ее двери мощную охрану.
— Послушай, а это не он? — испуганно спросила Беатриса, указывая рукой на ворота, к которым в тот момент как раз подъезжала конная повозка.
—  Кто? — не понял Маурисиу.
—  Сеньор Винченцо. Видишь, сидит набычившись впереди? А рядом с ним Марселло управляет лошадьми.
— Да, это отец Катэрины. Легок на помине! — обреченным тоном отозвался Маурисиу.
— Неужели он и здесь будет драться? — дрожала от страха Беатриса, но брат ее успокоил:
—  Не думаю. Во всяком случае, я этого ему не позволю.
Коляска тем временем остановилась у ворот, Винченцо и Марселло вышли и направились к дому Франсиски.
В свою очередь Маурисиу, готовый к любому развитию событий, сделал шаг им навстречу. Беатриса после небольшой паузы тоже присоединилась к брату.
- Я к вашим услугам, сеньор Винченцо, — сказал Маурисиу вместо приветствия. — Вы же приехали, чтобы поговорить со мной о Катэрине?                                               
—  Сначала я хотел бы поговорить о вас и моей дочери с сеньорой Франсиской, — холодно ответил ему Винченцо. — Надеюсь, она сейчас дома.
—  Да, она дома, — сказала Беатриса, — только идти к ней с этим не стоит — бессмысленно!
Винченцо нахмурился и незамедлительно принял боевую стойку.
—  Почему это? Вы не хотите меня пропускать, но я все равно к ней пройду!
—  Она выгнала меня из дома, когда узнала, что я люблю вашу дочь. Вот почему вам не стоит к ней идти, — пояснил Маурисиу.
— А вы действительно любите Катэрину? — строго спросил Винченцо.
— Да, люблю, — ответил Маурисиу. — И прошу у вас ее руки.
—  Вот как? — удовлетворенно помотал головой Винченцо. — Что ж, это меняет дело. Моя дочь тоже любит вас, сеньор Маурисиу, а кроме того, она ждет от вас ребенка, поэтому у меня нет оснований противиться вашему браку.
Маурисиу не знал, что надо говорить в таких случаях, поэтому стоял молча и несколько глуповато улыбался. Выручила его Беатриса.
—  Поздравляю, братик! — сказала она, поцеловав Маурисиу в щеку. — Очень рада за тебя и Катэрину!
Марселло тоже поздравил Маурисиу, а Винченцо снова взял инициативу в свои руки:
— Я полагаю, как раз теперь нам и следует пойти к сеньоре Франсиске. Пойдемте, сеньор Маурисиу!
— Зачем? Я не понимаю...
— Чтобы получить благословение вашей матушки, — усмехнулся Винченцо. — Или, на худой конец, чтобы сообщить ей о предстоящей свадьбе.
Франсиска еще не успела оправиться от недавней ссоры с Маурисиу, как на нее обрушилось новое испытание: Жулия доложила ей, что прибыл сеньор Винченцо и настаивает
на встрече с ней.
—  Только его мне сейчас и не хватало! — огорчилась Франсиска. — Скажи ему, что я занята, пусть придет в другой раз.
— Он не послушается меня. Все равно сюда ворвется, чтобы я ни сказала ему, — предупредила ее Жулия.
—  Ладно, пусть войдет, — смилостивилась Железная Рука. — Он наверняка понял, что упорствовать бессмысленно, и пришел говорить о разделе фазенды и урожая.
Она приосанилась, входя в свой привычный образ Железной Руки, и с высокомерным видом приготовилась встретить «этого грязного итальяшку».
Винченцо же, к ее удивлению, вошел не один — за его спиной выстроились в ряд Маурисиу, Беатриса и Марселло.
—  Что это значит? — обратила она свой строгий взгляд на Беатрису. — Оставьте нас. Мы будем говорить с сеньором Винченцо о важном деле.
—  Ничего, в таком деле свидетели не помешают, — усмехнулся Винченцо. — Я ведь пришел договориться с вами о дне свадьбы.
Во избежание лишних вопросов Маурисиу тотчас же пояснил, что имел в виду его будущий тесть:
— Я только что попросил у сеньора Винченцо руки Катэрины, его дочери.
—  Без моего благословения?! — вспыхнула Франсиска.
— Да, — пожал плечами Маурисиу.
—  В таком случае у меня больше нет сына! — грозно произнесла она, указывая ему на дверь.
Маурисиу тоже вспылил:
— А у меня нет матери!
Тут Винченцо не растерялся и предложил:
— Поедемте с нами, сеньор Маурисиу, будете жить у нас.
—  Да, я так и сделаю, спасибо вам, — не раздумывая ответил тот.
Незваные гости удалились, Маурисиу пошел к себе в комнату собирать вещи, а Беатриса принялась уговаривать Франсиску:
— Мама, еще не поздно все изменить. Маурисиу в соседней комнате, позови его, прости его!
—  Нет, я его никогда не прощу, — металлическим голосом ответила Франсиска. — И тебя не прощу, если будешь его поддерживать. Мне не нужны такие неблагодарные дети!
— Ах так?! — возмутилась Беатриса. — Тогда я тоже уйду из дома!
Оставшись в гордом одиночестве, Франсиска металась по комнате, выкрикивая угрозы:
— Ничего вы у меня не получите! Я лишу вас наследства!
Оказавшись у окна, она вдруг остановилась и, выглядывая из-за шторы, увидела, как повозка с четырьмя седоками тронулась в обратный путь...

0

30

Глава 24

Нина по-прежнему каждый день отправлялась на биржу труда, а потом бродила по городу в поисках хоть какой-ни¬будь работы, но все ее усилия были безуспешны.
А между тем скромные денежные сбережения, накоплен¬ные Ниной за время работы на фабрике, уже подходили к концу. Мадалене даже не чем было расплатиться за прожи¬вание в пансионе, и она теперь стирала чужое белье не толь¬ко днем, но и ночью, чтобы собрать нужную сумму. От всех этих тягот Мадалена стала еще более ворчливой и, вместо того чтобы поддержать Нину в трудное время, изводила ее упреками и настойчиво советовала ей идти с извинениями к Умберту:
—  Смири свою гордость, скажи ему, что погорячилась, и попросись обратно на фабрику. Попытка — не пытка. А вдруг он тебя возьмет?
— Этот тип может взять меня обратно только при одном условии: если я стану его любовницей, — раздраженно отве¬чала Нина. — Мама, я прошу тебя, никогда не напоминай мне о сеньоре Умберту. Я уже не могу слышать этого имени!
Но Мадалена снова и снова возвращалась к своей навяз¬чивой идее и однажды прямо сказала Нине:
— Эх, зря ты отказалась от предложения сеньора Умбер¬ту! Жила бы сейчас как принцесса. Был бы у тебя свой дом. Дорогие наряды. Ведь ты же у меня красавица, тебе нужно хорошо одеваться...
—  Мама, неужели ты говоришь всерьез? — изумилась Нина. — По-твоему, я должна была продаться за какое-то, пусть и красивое, тряпье?!
— Я продалась твоему отцу гораздо дешевле, — горестно вздохнула Мадалена.
—  Но ведь ты же его любила! — напомнила ей Нина. Мадалена согласно кивнула:
— Да, любила. И поэтому всю жизнь прожила в нищете. Ты — единственное, что я получила от той любви.
—  Но разве этого мало, мама? Ты не одна, у тебя есть дочка. Скоро я найду работу, и нам станет полегче.
— А ты бы не смогла полюбить сеньора Умберту? — опять съехала на свое Мадалена. — Если ты ему так нравишься, то, может, он бы на тебе и женился...
— Мама, перестань! — взмолилась Нина. — Твой Умбер¬ту — подлец. А я мечтаю полюбить порядочного человека, причем так же сильно, как ты любила моего отца. Пойми, мне хочется испытать такую же любовь, какая была у тебя.
Мадалене были понятны мечты дочери, но сама она, утом¬ленная беспросветной нищетой, мечтала лишь о том, чтобы Нина жила в достатке. А поскольку в их пансионе обитали одни бедняки и единственным богатым мужчиной, известным Мадалене, был Умберту, то неудивительно, что и пред¬ставление о достатке у нее стало ассоциироваться именно с ним.
Мадалена никогда не видела Умберту, но в ее воображе¬нии он всегда неплохо смотрелся рядом с Ниной, то есть был высоким стройным красавцем.
И вот однажды этот красавец материализовался во дворе пансиона, а затем и предстал перед Мадаленой, войдя в ее скромное жилище.
— Добрый день! Здесь живет Нина? — спросил он, ода¬ривая Мадалену щедрой приветливой улыбкой.
— Д-да... — ответила она изумленно. — А вы кто?
— Я хозяин ткацкой фабрики, на которой работала Нина.
—  Сеньор Умберту?! - Да.
Мадалена незаметно для гостя ущипнула себя за бедро, чтобы проверить, не сон ли это.
—  Вы проходите, пожалуйста, садитесь, — защебетала она. — Жаль, что Нины нет дома. Она пошла искать работу...
—  Ничего, я как раз хотел поговорить с вами, — сказал Умберту, устраиваясь на хлипкий стул. — Нина, вероятно, рассказала вам, как и почему она ушла с фабрики?
— Да, я все знаю, — с печалью в голосе отозвалась Мада¬лена.
Эти печальные нотки Умберту истолковал как осуждение его действий по отношению к Нине и тотчас же принялся оправдываться:
—  Я сделал ей то предложение из лучших побуждений, поверьте. Нина мне давно нравится.
Тут в Мадалене проснулся какой-то бес, и она, рискуя погубить свою вожделенную мечту о достатке, позволила себе нелицеприятное замечание:
—  Нина говорила, что вам нравятся многие девушки. А она не хочет быть одной из многих.
—  Ей это и не грозит, — ответил Умберту, — потому что Нина — особенная, неординарная девушка. Этим она меня и привлекает.
Мадалена удовлетворенно улыбнулась и продолжила в том же тоне:
—  Но если Нина вам нравится больше других девушек, то почему вы хотите, чтобы она стала вашей любовницей, а не женой?
Вопрос был из тех, что бьют не в бровь, а в глаз, но Умберту, отправляясь сюда, предполагал услышать нечто подобное и заранее заготовил ответ, который, по его мне¬нию, должен был не только все объяснить, но и вызвать со¬чувствие у Нины к несчастному хозяину фабрики. На такое же сочувствие он рассчитывал и со стороны Мадалены.
—  Нина не может стать моей женой потому, что я уже, к сожалению, женат, — сказал он и горестно вздохнул. — Же¬нат и очень несчастлив.
Мадалена опешила. Вместо ожидаемого Умберту сожале¬ния на ее лице отразилось явное разочарование.
— А почему вы несчастливы? — спросила она скорее из вежливости, чем из интереса к собеседнику, которого Ма¬далена теперь уже не могла рассматривать как возможную партию для Нины.
—  Потому что у меня есть жена, но нет женщины, — ответил он, весьма озадачив Мадалену»
— А разве так бывает? — спросила она, изумленно округ¬лив глаза.
—  Бывает, дона Мадалена, бывает, — совсем пригорю¬нился Умберту. — Я очень одинок!.. Простите, это невольно вырвалось.
. — Ничего, ничего, я понимаю... — сказала Мадалена, хотя на самом деле ей по-прежнему было неясно, почему этот респектабельный красавец несчастлив. — А что передать Нине, когда она вернется?
— Передайте, что я приходил просить у нее прощения, — сказал он, встав с места и направляясь к выходу. — Мне было очень приятно с вами познакомиться. До свидания.
—  Мне тоже... До свидания... — пробубнила Мадалена, огорошенная тем, что, оказывается, не дочери надо было просить прощения у этого сеньора, а наоборот. — Вот так дела! — сказала она самой себе, когда за Умберту закрылась дверь. — Наверное, он теперь возьмет Нину на работу? И почему я, старая дура, не спросила его об этом прямо?..

В то время, когда Мадалена принимала у себя Умберту, Нина проходила по улице мимо кафе, в котором случайно оказался Жозе Мануэл.
Он пил кофе, рассеянно глядя в окно, и, увидев Нину, в первый момент даже не понял, что это она. С ним случилось примерно то же, что, и накануне с Мадаленой: он привык видеть Нину в своем воображении, поэтому не сразу пове¬рил в реальность происходящего.
И все же ему захотелось догнать ту девушку, заглянуть ей в лицо. Л вдруг это и вправду Нина? Бывают же на свете чудеса?
—  Точно, бывают чудеса на свете! — сказал он, догнав Нину и убедившись, что это она. — Здравствуй! Я искал тебя повсюду, а встретил совершенно случайно.
— Жозе Мануэл? — неуверенно произнесла она.
— Да, это я, — засмеялся он от счастья. — Ты меня тоже помнишь?!
—  Помню. Хотя сейчас тебя можно было бы и не узнать: щеки пышут здоровьем, глаза сверкают. А тогда ты был блед¬ным как мел и едва дышал... Я очень рада, что ты поправился!
— Это все благодаря тебе, мой ангел-хранитель! Ты спас¬ла меня, вернула к жизни. Только потом исчезла, не попро¬щавшись, не оставив адреса.
— Я ушла к другим раненым.
— Да, я знаю. Но мне было трудно отыскать тебя в таком большом городе.
— А ты искал меня?
—  Да. Все время искал, хотя мне было известно только твое имя. И вот счастливый случай помог нам встретиться! Теперь я уж точно тебя не отпущу!
— Как это не отпустишь? — настороженно спросила Нина.
— А так, не отпущу, и все! Не хочу больше с тобой рас¬ставаться! Я полюбил тебя с первого взгляда!
Его дерзость и прямота поставили Нину в тупик. Она была не готова к такой стремительной атаке с его стороны и не знала, как реагировать на это признание, искренность которого, впрочем, у нее не вызвала сомнений.
— Ты сумасшедший, — пролепетала она смущенно.
— Да, я сошел с ума от любви к тебе, — нисколько не растерялся Жозе Мануэл.
— Но мы едва знакомы... — попыталась сбить темп Нина, однако у Жозе Мануэла и на это нашелся веский.аргумент:
—  Теперь у тебя будет возможность познакомиться со мной поближе, и я не сомневаюсь, что ты меня тоже полю¬бишь.
—  А не слишком ли ты самоуверен? — лукаво усмехну¬лась Нина, невольно впадая в кокетство под воздействием мощного обаяния Жозе Мануэла.
Он же своим ответом окончательно обезоружил ее:
— До сих пор я так о себе не думал, но если это говоришь ты, то мне следует всерьез поработать над собой.
Нина добродушно засмеялась:
— А ты, оказывается, не безнадежен, можешь прислуши¬ваться и к мнению других людей!
— Это далеко не так, — честно признался Жозе Мануэл. — Но твое мнение для меня закон!
—  Ты неисправим! — вновь засмеялась Нина. — Ладно, давай знакомиться поближе. Расскажи о себе.
— Да мне нечего рассказывать. Я студент... А ты? Чем зани¬маешься ты? Пойдем в кафе, посидим там, я тебя послушаю...
—  Нет, мне надо идти домой, — решительно отказалась Нина, у которой не было денег даже на чашку кофе, а обедать за счет Жозе Мануэла она считала для себя невозможным.
— Ладно, пойдем, я тебя провожу, и по дороге ты мне все расскажешь, — проявил покладистость Жозе Мануэл. — Ты где живешь?
Услышав, что она живет в бедном квартале, он изумлен¬но вскинул брови, и Нина тотчас же спросила:
— Тебя что-то смущает? Ты не рассчитывал, что придет¬ся так далеко идти?
— Да нет, с тобой я готов идти хоть на край света! — ответил он в своей раскованной манере. — Просто мой друг Маркус, который тоже был на баррикадах и видел тебя, убеж¬ден, что ты — дочь миллионера. Поэтому мы и разыскивали тебя в элитных кварталах.
—  Какая чушь! — возмутилась Нина. — У твоего друга все нормально с головой?
— Да, он головастый парень, математик, — в шутливом тоне ответил Жозе Мануэл.
—  А разве среди математиков не встречаются глупые люди? — уколола его Нина.
—  Встречаются. Только к Маркусу это не относится. Он всего лишь полагал, что такая красивая, изысканная девушка, как ты, должна быть непременно из аристократической семьи.
Нина остановилась как вкопанная.
—  Ты тоже так считал? И теперь ты разочарован, что я оказалась не дочерью миллионера? — спросила она, испыту¬юще глядя в глаза Жозе Мануэла.
— Да нет же, для меня это не имеет никакого значения, — принялся он уверять Нину. — Я счастлив, что мне повезло тебя встретить сегодня! Неужели ты этого не видишь? Честно гово¬ря, мне непонятно, почему ты вдруг рассердилась.
—  Потому что я ненавижу миллионеров! — гневно отве¬тила Нина, еще больше озадачив Жозе Мануэла.
—  А почему ненавидишь? — спросил он с опаской, по¬скольку сам был сыном миллионера.
— Потому что они эксплуатируют рабочих! Выжимают из них все соки, а сами жиреют и набивают свои толстые ко¬шельки!
— Но не все же такие жестокие эксплуататоры, — позво¬лил себе робко заметить Жозе Мануэл и услышал в ответ безапелляционное, как приговор, мнение Нины:
—  Все! Поэтому я и ненавижу их!
Жозе Мануэл мог бы поспорить с ней, приведя в пример своего отца, у которого рабочие жили безбедно, получая хо¬рошее жалованье, но не стал этого делать, боясь потерять Нину навсегда.
Они вновь медленно пошли по улице, и Нина рассказала Жозе Мануэлу о своем отце-коммунисте, всю жизнь боров¬шемся с богачами, а также о том, что сама она принадлежит к беднейшему классу, поскольку недавно стала безработной.
—  А кто твои родители? — спросила она, к ужасу Жозе Мануэла, и он вынужден был прибегнуть ко лжи:
—  Мой отец тоже небогат, он работает в пекарне...        :-Когда они подошли к дому Нины, она не стала пригла¬шать Жозе Мануэла к себе. Он расценил это как холодность, не догадываясь, что у Нины в доме не было даже кофе, кото¬рым она могла бы его угостить.
—  Спасибо, что проводил, — смущенно вымолвила она, неловко пятясь к воротам.
Жозе Мануэл грустно улыбнулся:
— Ты опять уйдешь, не попрощавшись со мной?
— Да, я не прощаюсь с тобой, а говорю: до свидания! Она приветливо помахала рукой, подарив Жозе Мануэлу надежду на новую встречу.

Мадалена развешивала во дворе постиранное белье и не¬вольно засекла дочь во время ее расставания с Жозе Мануэлом.
— Кто это? — спросила она с пристрастием. — Тоже без¬работный? Ты познакомилась с ним на бирже?
—  Нет, на баррикадах. Он студент, — ответила Нина.
— Одет вроде прилично. Из богатых?
—  Нет, сын пекаря.
— Ну, голодранцев нам не надо! — подвела итог Мадале¬на и взахлеб стала рассказывать Нине о недавнем визите Умберту.
Нина вскипела:
—  Какая наглость! Он посмел приехать сюда? И ты не выставила его за дверь?
— Нет, мы с ним долго говорили. Вдвоем! — не без гор¬дости сообщила Мадалена. — Он понимает, что обидел тебя, и раскаивается.
— И ты ему поверила?
— Да. Он специально приехал, чтобы попросить у тебя про¬шения. Прямо так и сказал. Почему я должна ему не верить?
— Он должен принести свои извинения прежде всего Эулалии и ее отцу за то, что уволил их, — разгневалась Нина. — Подлец! Его заело, что Эулалия отказалась переспать с ним!
—  Ну вот видишь, у нее не попросил прошения, а у тебя попросил, —- сказала Мадалена. — Значит, ты ему дорога! Пойди к нему завтра, он возьмет тебя на работу, я уверена.
— Не пойду! — отрезала Нина. — Я поражаюсь тебе, мама! Неужели ты не понимаешь, что если бы я была ему дорога, то он предложил бы мне выйти за него замуж, а не стать его любовницей?
—  Я говорила с ним об этом, — с достоинством произ¬несла Мадалена, — и он мне все объяснил. Сеньор Умберту не может на тебе жениться, потому что он женат...
— Ну вот, час от часу не легче! — нервно засмеялась Нина.
—  Не смейся, он очень несчастен в браке.
— А ты откуда знаешь? — рассердилась Нина. — Он все врет, нет у него никакой жены, иначе на фабрике это было бы известно! А если и есть, то зачем он ее так тщательно скрывает? Не затем ли, чтобы ловить в свои сети молодых работниц, а потом вышвыривать их, беременных, на улицу? Нет, мама, не смей мне о нем больше говорить. Прошу тебя, ни слова!
Мадалена обиженно поджала губы и в тот день больше не заговаривала с дочерью о сеньоре Умберту.
А на следующий день, когда Нина в очередной раз от¬правилась на поиски работы, Умберту вновь посетил Мадалену и вручил ей ключи от квартиры.
— Это хорошая квартира в центре города, — пояснил он. — Переезжайте туда вместе с Ниной, я хочу, чтобы у вас был нормальный дом. Не бойтесь, платить вам за него не придется, все расходы я беру на себя.
Мадалена все еще держала ключи в руке, не решаясь по¬ложить их в карман.
—  А что вы хотите получить взамен? — спросила она, пристально глядя в глаза Умберту.
Он выдержал этот испытующий взгляд и ответил с доб¬рожелательной улыбкой:
— Ничего. Я делаю это из уважения к вам и вашей дочери.
Мадалене понравился такой ответ, и она с легким серд¬цем положила наконец ключи в карман, сердечно поблаго¬дарив Умберту за его благодеяние.
Когда же она затем попыталась отдать ключи Нине, та не раздумывая выбросила их в окно.
—  Ты еще хуже, чем твой отец! Так и помрешь нищен¬кой! — ругалась Мадалена, спускаясь во двор за ключами.
Отыскав их там среди кустов и отряхнув от пыли, она огляделась по сторонам и, к немалому огорчению, увидела того самого сына пекаря, который вчера провожал Нину до¬мой. Он беседовал с Мариу, выполнявшим в их пансионе функции метрдотеля.
«Неужели он собирается тут поселиться?» — встревожи¬лась Мадалена и подошла поближе, чтобы можно было слы¬шать, о чем говорят эти двое. К большому неудовольствию Мадалены, ее догадка подтвердилась: Жозе Мануэл действи¬тельно снял здесь комнату и теперь ему оставалось только внести за нее плату.
— Извините, но с новых жильцов мы берем за три месяца вперед, такой уж у нас порядок, — елейным тоном говорил Мариу, боясь спугнуть клиента. — Знаете, бывают разные люди... Нет, лично вы у меня вызываете доверие, и я бы мог подождать, но пансион принадлежит не мне, я тут только наемный работник, а хозяин любит порядок...
— Вы можете не объяснять, — вежливо вклинился в пау¬зу Жозе Мануэл, доставая из кармана бумажник. — Я запла¬чу, для меня это не проблема.
—  Так вы богаты? — не смог скрыть своего удивления Мариу, привыкший к тому, что комнаты в этом пансионе снимали только бедняки.
— Нет-нет! — спохватился Жозе Мануэл, опасаясь разоб¬лачения. — Если бы я был богат, то смог бы найти комнату и подороже, так ведь? Но на эту у меня денег хватит.
Он расплатился с Мариу, а Мадалена проворчала себе под нос:
— Только тебя, голодранец, нам тут и недоставало! Она пренебрежительно посмотрела вслед уходящему Жозе Мануэлу, не подозревая, что у его отца-пекаря имеется мил¬лионный счет в банке.
А Жозе Мануэл как на крыльях летел в свой богатый пансион, радуясь тому, что он теперь будет жить в одном дворе с Ниной и сможет видеть ее каждый день.
Хозяйка пансиона дона Мариуза, расстроилась, узнав, что Жозе Мануэл от нее съезжает. Ей очень не хотелось терять богатого клиента, и к тому же она по-матерински привяза¬лась к этому открытому добродушному парню. Но Жозе Мануэл успокоил ее:
— Я оставлю за собой место у вас и буду приходить сюда каждый день к моим друзьям, а там буду только ночевать.
— Господи, вразуми этого юношу! — сказала дона Мариу¬за. — Он не ведает, что творит.
—  Нет, вы не правы, я поступаю так ради моей любви, ради Нины, — возразил Жозе Мануэл.
— А по-моему, твоя Нина ненормальная, если не терпит миллионеров, — высказала свое мнение дона Мариуза. — Ты сам подумай, разве может нормальная девушка не мечтать о богатом женихе?
— Вы так говорите, потому что не знаете Нины, — с оби¬дой произнес Жозе Мануэл. — Она необыкновенная!
—  Возможно, — не стала спорить с ним дона Мариуза, снисходительно усмехнувшись. — Нет, я скажу точнее: она, вне всякого сомнения, выдающаяся девушка, если сумела завоевать твое сердце. Но мне кажется, она все-таки лука¬вит, когда говорит, что не любит богачей.
—  Нина очень искренняя девушка, она не может лука¬вить!
—  Ох, Жозе Мануэл, ты еще молод и не знаешь, на что способны женщины! — засмеялась Мариуза. — К тому же это было бы неплохо, если бы она в данном случае лукавила. А то как ты потом представишь ей своего отца-миллионера, если у вас дойдет дело до свадьбы!

0

31

Глава 25

Франсиска очень трудно переживала разрыв с детьми. Огромный дом без них опустел, осиротел. Даже после смерти мужа Франсиска не чувствовала себя такой одинокой. Ей не с кем было и словом перемолвиться, кроме Жулии. Но разве со служанкой поговоришь обо всем, что мучает и рвет душу изнутри? И Франсиска все чаще обращалась к портрету мужа, изливая ему все свои обиды, страхи и сомнения.
Она только с виду была такой несгибаемой и железной, а на самом деле ее тоже одолевали сомнения в правильности некоторых своих поступков. В частности, ее беспокоил один вопрос, на который ей было сложно ответить: не слишком ли жестко она повела себя с детьми, вынудив их уйти из дома?
Конечно, Маурисиу получил по заслугам, а вот Беатриса!.. Она всего лишь защищала брата, которого любит. Это же так естественно. Ее надо было остановить, удержать!..
Так думала Франсиска в первые дни после ухода из дома Беатрисы и Маурисиу. Сердце ее разрывалось от боли, и она уже готова была простить сына и дочь, о чем даже сказала Жулии:
—  Разумеется, я их прощу. Если они, конечно, повинятся передо мной.
— А можно, я схожу в деревню и скажу им это? — вызвалась Жулия.
Самолюбие все же не позволило Франсиске сказать твердое «да» — она лишь неопределенно махнула рукой: мол, делай что хочешь.
Жулия в деревню сходила, однако новости она принесла оттуда неутешительные: Беатриса и Маурисиу идти на поклон к матери отказались. Но это было еще не все. Жулия сообщила, что Беатриса живет не в школе, как полагала Франсиска, а у Винченцо, вместе с братом! Этого ей Франсиска уж точно не могла простить.
— Где же они там живут? В хлеву? — не столько спрашивала, сколько возмущалась Франсиска. — Хотя у них и дом не очень отличается от хлева!
Жулия, стараясь сохранить нейтралитет, докладывала беспристрастным тоном:
—  Беатриса живет в одной комнате с Катэриной, а Маурисиу — в отдельной комнате. После свадьбы туда переселится и Катэрина. А у Беатрисы будет отдельная спальня.
—  Какой кошмар! — совсем расстроилась Франсиска. — Мои дети живут в одном доме с грязными итальянцами! Это непостижимо! Я никогда их не прощу. И никаких денег они от меня не получат. Даже после моей смерти.
В тот день, когда должна была состояться свадьба Маурисиу, на Франсиску вообще было жалко смотреть — она места себе не находила от горя и злости. Жулия искренне сочувствовала госпоже, но утешить ее ничем не могла и по¬этому предпочитала держаться от нее подальше — во избежание незаслуженного нагоняя.
Однако отсидеться в сторонке Жулии не удалось: надо было доложить сеньоре о приходе некоего итальянца, которого угораздило именно в этот день нагрянуть сюда с визитом.
Жулия боялась, что Франсиску хватит удар, когда она услышит итальянскую фамилию гостя, и поэтому с ужасом выдавила из себя:
—  К вам пришел сеньор... Фарина.
Франсиска же, к изумлению Жулии, не разгневалась и не. схватилась за сердце, а, наоборот, оживилась:
—  Фарина? Пусть войдет. Я давно хотела с ним поговорить.
Этого итальянца Франсиска прежде никогда не видела. Он внес деньги за свою часть фазенды и сразу же уехал в Италию, где в то время тяжело болел его отец.
Не будучи знакомой с Фариной, Франсиска тем не менее представляла его таким же глуповатым и жадным до денег, как Адолфо, и связывала с ним самые радужные надежды. Если ей удастся выкупить и его пай, то Винченцо будет раздавлен! А в том, что она сумеет сторговаться с Фариной, Франсиска нисколько не сомневалась.
Однако ее ждал сюрприз: вместо «грязного итальянца», которого она рассчитывала сейчас увидеть, в гостиную вошел статный холеный мужчина средних лет; одетый в дорогой твидовый костюм, сшитый по последней европейской моде. «Уж не напутала ли Жулия чего-нибудь?» — подумала Франсиска, но гость, приветливо улыбнувшись, представился:
— Анасьето Фарина.
От растерянности Франсиска даже протянула ему руку для приветствия, .и он галантно приложился к ней губами. После этого Франсиске оставалось только сделать вид, будто она затем и протягивала ему руку, чтобы он ее поцеловал.
— Я недавно вернулся из Италии, — начал Фарина, — и узнал, что вы меня разыскивали.
— Да, я хотела поговорить с вами о деле...
—  Я догадываюсь, о каком, — не дал ей договорить Фарина, — потому что уже побывал у моего друга Винченцо.
—  Тем лучше, — сказала Франсиска. — Значит, мы можем сразу перейти к делу. Я хотела бы купить вашу часть фазенды и могу предложить за нее хорошие деньги.
Пока она говорила, Фарина несколько раз оборачивался и поглядывал на портрет, висевший за его спиной, а потом вдруг изрек:
—  Нет, я так не могу, он за нами подглядывает!
Франсиска остолбенела от такой наглости. Ей очень хотелось отбрить этого нахала, но она сдержалась, памятуя о Предстоящей сделке, и сказала с легкой укоризной:
—  Это портрет моего мужа.
—  Он умер? — спросил Фарина не то с сочувствием, не то с любопытством.
— Да, я вдова, — ответила Франсиска и тоже спросила из вежливости: — А вы женаты? У вас есть семья?
—  Нет, до сих пор мне удавалось избегать семейных уз, — засмеялся Фарина, при этом окинув Франсиску откровенно плотоядным взглядом.
Она смутилась и поспешила спрятать свое смущение за напускной строгостью:
— Давайте все же говорить о деле! Я предлагаю вам...
И опять Фарина не дал ей досказать, но на сей раз он пошел еще дальше в своей дерзости, заявив:
— Я прошу вас: уберите этот портрет! Он смотрит на нас и ревнует!
— Что вы себе позволяете?! — не сдержалась Франсиска.
—  А что такого? Я бы на его месте тоже ревновал, — продолжил в том же духе Фарина. — Он оставил такую прелестную даму на земле, и теперь ему только остается смотреть с небес и ревновать вас ко мне!
Он вызывающе улыбнулся, ожидая взрыва с ее стороны, и Франсиска не отказала себе в удовольствии поставить на место этого зарвавшегося итальянца.
— Перестаньте юродствовать! — приказала она Фарине, а он и не подумал ей подчиниться.
— Это не юродство. Я действительно считаю, что вы восхитительная женщина!
—  Все, хватит, — устав бороться с ним, глухо процедила Франсиска. — Вы сказали, что намерены говорить со мной о фазенде. Так вот, я хочу купить у вас вашу часть земли и предлагаю...
— Да я сам готов выкупить у вас ту часть фазенды, которую продал вам Адолфо, — в очередной раз огорошил ее Фарина. — За этим, собственно, и пришел к вам.
— Но вы даже не услышали, какую сумму я предлагаю за ваш пай!
— Это не имеет значения, поскольку я все равно не собираюсь его продавать. А вы подумайте и сами назначьте цену за бывший участок Адолфо. Потом я увеличу ее вдвое. Дого¬ворились? Я буду счастлив еще раз с вами встретиться, вы необыкновенно приятная женщина.
Франсиска молчала, не в силах отвечать на его наглые выпады. Всем своим видом она показывала, что ждет не дождется, когда он наконец уйдет из ее дома. И Фарина не заставил ее долго ждать.
— Извините, — сказал он, — мне пора идти. Сегодня мой друг Винченцо выдает замуж свою дочь, и я приглашен на свадьбу.
Гримаса негодования перекосила лицо Франсиски. Фарина же тем временем принялся расшаркиваться, дескать, ему приятно было с ней познакомиться, но Франсиска выдержала все это, не проронив ни слова, только глядя на него с нескрываемым презрением.
И лишь когда Фарина ушел, она разрыдалась. Не от обиды на этого дерзкого итальянца, а на себя — за то, что не сумела справиться с ним, что позволила ему говорить комплименты, и самое ужасное — что они были ей приятны.
Фарина пришел к Винченцо, когда новобрачные уже успели обменяться кольцами и свадьба была в самом разгаре.
Поздравив жениха и невесту, Фарина подошел к Винченцо и Констанции:
—  Позвольте и вас поздравить. Хорошее дельце вы провернули!
— Ты о чем? — не понял его Винченцо.
—  О свадьбе.
— Да, мы потратили на нее все свои сбережения, — сказала Констанция. — Хотели, чтобы свадьба запомнилась Катэрине на всю жизнь. А как же? Это ведь наша дочь!
— Свадьба получилась на славу, — согласился Фарина. — Но я имел в виду другое: вы ухитрились породниться с богатой вдовушкой! Я был у нее сегодня. Красивая дама!..
— Да нам от этого родства никакой пользы, одни хлопоты, — принялся объяснять ему Винченцо. — Дети ее теперь живут у нас, денег она им не дает, а вражда из-за фазенды после свадьбы обострится во сто крат, я уверен.
— А мне кажется, все можно уладить, если потолковать с ней миром. Эта вдова строптива, но не настолько, чтобы нельзя было ее уломать, — заметил Фарина.
Винченцо и Констанция, перебивая друг друга, стали объяснять ему, что собой представляет Франсиска. Она такая жестокая! Она ненавидит итальянцев лютой ненавистью! Если она не пощадила собственных детей, то что от нее можно ждать хорошего! Не зря же люди дали ей прозвище: Франсиска Железная Рука!
— Как вы сказали? Железная Рука? — рассмеялся Фарина, и в его глазах появился озорной блеск, очень похожий на охотничий азарт. — Мне уже становится страшно!..
Свадьба между тем продолжалась. Музыканты без устали играли зажигательные итальянские мелодии, жених и невеста вместе с гостями плясали на широкой поляне, погода была прекрасной, вино лилось рекой, а веселью не было конца.
Одинокой и чужой на этом празднике чувствовала себя только Беатриса. Она уже не раз пожалела о том, что ушла из дома. Увидев, как скудно живут итальянцы и какую тяжелую работу они выполняют изо дня в день, обрабатывая землю и обихаживая скот, Беатриса пришла в ужас. А неустроенный быт и отсутствие в доме элементарных удобств и вовсе сводили ее с ума. Беатрисе казалось, что она попала в какую-то неведомую страну, которой не коснулась цивилизация и в которой сохранились порядки каменного века. Бедный Маурисиу, как же он здесь будет жить? Ведь для него теперь обратный путь заказан. Это Беатриса еще может вернуться домой. И она вернется! Вот закончится эта свадьба, и можно будет идти к маме, которой тоже сейчас несладко...
Так размышляла Беатриса, удалившись от шумного веселья в кофейную рощу, буйствующую зеленью и терпким ароматом недозревших плодов. Здесь ее и нашел Марселло, для которого ее отсутствие на празднике отнюдь не осталось незамеченным.
Увидев, что Беатриса грустит, он принялся неловко утешать ее, а она вдруг расплакалась, признавшись, что тоскует по матери. При виде ее слез Марселло почувствовал себя рядом с ней не робким учеником, а взрослым мужчиной, способным защитить эту девушку от любых житейских невзгод. Он и поступил как мужчина: обнял ее, прижал к себе и, приговаривая ласковые слова, дал ей возможность выплакаться у него на груди.
Потом он, правда, испугался, стал просить у нее прощения за такую дерзость, но Беатриса усмотрела в этом не дерзость, а дружеское участие и тепло поблагодарила Марселло за поддержку.
Окрыленный этим неожиданным успехом, он еще более осмелел и, взяв ее за руку, уверенно повел Беатрису туда, где гремела музыка и где можно было танцевать вдвоем хоть до позднего вечера, хоть всю ночь.
Таким образом, возвращение домой Беатрисе пришлось отложить до утра.

А утром, пока молодежь еще спала, старшее поколение в лице Винченцо и Фарины обосновалось за столом на кухне, где уже дымился ароматный кофе, приготовленный Констанцией.
—  Как вам спалось, сеньор Анасьето? — спросила Кон¬станция Фарину, разливая по чашкам кофе.
—  Прекрасно! — ответил он. — Меня не мучили клопы, как в первое время после нашего приезда в Бразилию. Ты помнишь, Винченцо, сколько они выпили из нас крови?
—  Ой, и не вспоминай! — махнул рукой тот.
Однако после чашки крепкого кофе и бокала доброго вина давние друзья все-таки ударились в воспоминания. Констанция пошла доить коров, а Винченцо с Фариной стали обсуждать события их далекой молодости, которые, как оказалось, каждый из них трактовал на свой лад.
—  Нет, ты забыл, все было совсем не так, — спорил с Фариной Винченцо.
—  Да не забыл я, просто меня в то время здесь уже не было, и я узнал это от других людей, — пояснил Фарина.
—  Эти люди что-то напутали. А я сам слышал, как наш хозяин сказал: «Мне больше нет дела до этого беглеца Фарины. Я не стану за ним охотиться, только пусть он обходит мою фазенду десятой дорогой!»
—  Ну правильно, он оставил меня в покое, но не простил. Так мне и передали. Поэтому я и не появлялся здесь много лет, до самой его смерти.
—  Вообще-то он был очень зол на тебя, даже не знаю почему, — сказал Винченцо. — Он послал за тобой погоню и приказал убить тебя. Хорошо, что ты сумел от них удрать!
—  Нет, ты не знаешь самого главного, — возразил ему Фарина. — Они меня догнали!
__ Что ты говоришь?! — изумился Винченцо. — И как же тебе удалось выкрутиться?
— С помощью денег. Никто не знал, даже ты, что у меня были деньги. А наш хозяин узнал. И я вынужден был откупиться от его верных псов, которых он пустил по моему следу. Вот как все было на самом деле, дорогой мой друг Винченцо!
Фарина, тяжело вздохнув, умолк, и Винченцо больше не стал ворошить прошлое. Он заговорил о насущных делах, требовавших незамедлительного решения, попутно обругал Франсиску и своего бывшего компаньона Адолфо, и наконец подвел печальный итог:
— Я понял, что дожидаться его бессмысленно. Он не появится здесь, пока мы сами как-то не разберемся с Железной Рукой.
—  Ну с родней всегда легче договориться! — пошутил Фарина, но Винченцо не воспринял эту шутку:
— Ты так говоришь, потому что не знаешь еще, какая гадина эта Франсиска. Она пригрозила мне, что не успокоится, пока не уничтожит нас.
—  Это она такая грозная, пока не нашелся мужчина, который накинет на нее узду, — многозначительно произнес Фарина, и Винченцо, поняв его намек, восхитился другом:
—  Ну ты и силен! Неужели это серьезно? Хочешь ею заняться?
— А почему бы нет? Мне очень понравилась та фазенда! — подмигнул приятелю Фарина, добавив: — И вдовушка тоже! Если говорить честно, то меня больше привлекает Франсиска, чем фазенда.
— А ты не слишком переоцениваешь свои возможности?
—  Нет, дорогой Винченцо. Я многое повидал в жизни и многое понял. Когда меня поймали и хотели убить, а потом передумали, потому что предпочли взять деньги, я понял, может быть, главное: деньги, по крайней мере в нашей стране, решают всё! Вот почему я позволяю себе помышлять о той вдовушке.
— Так ты собираешься прельстить ее деньгами? — разочарованно произнес Винченцо.
— Нет, не только, — лукаво усмехнулся Фарина, расправляя плечи и демонстрируя свой мощный торс. — Готов биться об заклад, что вчера я очень приглянулся ей как мужчина!

* * *

Он был не далек от истины: Франсиска тоже вспоминала о нем в течение всего дня и ночи, и это ее очень беспокоило. Не слишком ли много чести для этого наглеца? Ведь он итальянец, хоть и одет в приличный костюм. Об этом нельзя забывать и нельзя расслабляться!
Как всегда в трудную минуту, Франсиска и на этот раз обратилась за помощью к портрету мужа.
— Марсилиу, помоги мне! — просила она. — Мне так трудно, я совсем запуталась! Дети предали меня, ушли к проклятым итальянцам. Сегодня у Маурисиу свадьба, он официально женился на дочери моего врага, тоже итальянца. Без моего благословения женился! И я не прощу его, лишу наследства! Я верна тебе, Марсилиу! Ты оставил мне огромное состояние, и я не допущу, чтобы хоть малая его частичка попала в руки к этим мерзким итальянцам! Я ненавижу их! Особенно этого, который приходил вчера. Наглец, негодяй! Если бы ты знал, что он тут себе позволял! Пожирал меня глазами, рассыпался в комплиментах... Пытался соблазнить меня деньгами... Ничтожество! Он даже представить не может, с кем имеет дело, потому что не знает, какие сокровища ты оставил мне в наследство!..
Франсиска распаляла себя как могла, надеясь таким способом обрести прежнюю уверенность, но это ей не удавалось.
И тогда она прибегла к другому сильно действующему средству: спустилась в подвал и стала истово перебирать руками золотые монеты, черпая в них силу.
— Вот оно, мое сокровище, вот она, моя тайная мощь! — с жаром шептала она. — Эти предатели никогда не узнают, что потеряли, уйдя к грязным итальяшкам. Пусть они узнают, почем фунт лиха! Пусть научатся работать на земле и жить в бедности! А я потом скуплю эту землю вместе с ними, вместе с Винченцо и Фариной и стану их полновластной хозяйкой!

0

32

Это вся?

0

33

Эсмеральда написал(а):

Это вся?

Нет, я напишу когда выложу всю книгу

0

34

ок

0

35

Глава 26

Эулалия и ее отец так же, как и Нина, безуспешно искали работу, кое-как перебиваясь за счет Соледад, которой изредка перепадали заказы на шитье.
И вот однажды произошло невероятное: к Эулалии приехал некий сеньор на автомобиле и пригласил ее на ткацкую фабрику — для переговоров о возможном сотрудничестве.
Эулалия, знавшая от Нины, что к той вот так же, на автомобиле, приезжал сам Умберту, сразу же ответила отказом:
—  Передайте сеньору Умберту, что я соглашусь вернуться к нему на фабрику только при одном условии. А при каком — надеюсь, он и так знает.
—  Меня послал к вам не сеньор Умберту, а его жена, сеньора Силвия, — пояснил гость. — Она знает, что вы были уволены с фабрики, и хочет вам помочь. Не отказывайтесь, пожалуйста. Я отвезу вас туда на машине.
«Выходит, этот негодяй еще и скрывал, что он женат!» — возмутилась про себя Эулалия и на сей раз ответила согласием.
Привезли ее, однако, не на фабрику, а в роскошный особняк, где в просторной, изысканно обставленной гостиной Эулалию уже ждала сеньора Силвия.
Это была молодая красивая женщина, которая, как оказалось, могла передвигаться только с помощью инвалидной коляски. После короткого приветствия она спросила, удалось ли Эулалии найти работу, и, получив отрицательный ответ, задала следующий вопрос:
— У вас была связь с моим мужем?
Эулалия вспыхнула, расценив это как оскорбление.
—  Нет. Он уволил меня и моего отца!
— Да вы не обижайтесь, — доброжелательно улыбнулась Силвия. — Мне хорошо известны методы сеньора Умберту. Он предлагал вам спать с ним?
Эулалия на сей раз попросту смутилась, но ответила с достоинством:
— Я отказала ему!
—  Жаль. Я бы выплатила вам компенсацию, как многим другим женщинам, на которых обращал внимание мой муж, — огорошила ее Силвия. — Я вынуждена с этим мириться, потому что, как видите, прикована к инвалидной коляске.
— А девушки на фабрике и не знают, что сеньор Умберту женат, — простодушно сказала Эулалия, посочувствовав этой несчастной женщине.
—  Те, кому приходилось встречаться со мной по столь пикантному поводу, знают, что я его жена и владелица фабрики, — возразила Силвия. — Скажите, вы хотели бы снова получить здесь работу?
— Я думаю, это невозможно после того, что случилось.
— А если я попробую все уладить?
—  Конечно, мне очень нужна работа, — не стала скрывать Эулалия, — но на прежних условиях это невозможно, да и сеньор Умберту не захочет взять меня обратно: он считает, что я его оскорбила своим отказом.
— А я все же попытаюсь найти для вас место на фабрике, — пообещала Силвия.
После ухода Эулалии помощник Силвии сказал ей:
— Похоже, у нее действительно ничего не было с вашим мужем.
— Да, я ей тоже поверила. Но в кого же он влюблен теперь? Это остается загадкой, — задумчиво произнесла Силвия.
А тем временем Умберту, сидя у Мадалены, горевал по поводу того, что Нина отказалась взять ключи от его квартиры.
—  Ее можно понять, — говорил он. — Я сам виноват, обидел ее своим откровенным предложением. Но я просто не знал, как себя вести с ней, она меня ослепила! И теперь я пытаюсь исправить ошибку, но по-прежнему не могу найти верного подхода к Нине. Она видит во мне только бывшего хозяина и не может относиться ко мне как к мужчине, который ее любит. Но я все же надеюсь, что со временем это пройдет. А вы как думаете?
— Трудно сказать, почему вы сразу не пришлись ей по сердцу, — уклончиво ответила Мадалена. — А теперь, когда Нина знает, что вы женаты, ей тем более сложно принять ваши ухаживания. Скажите, если вы так любите Нину и так несчастливы в браке, то почему бы вам не развестись с вашей женой?
— Я думал об этом, — ответил он, несколько обнадежив Мадалену. — Мне очень не хватает настоящей семьи, детей... Вот если бы Нина согласилась...
— А вы скажите ей об этом прямо, — посоветовала Мадалена. — Может, она и переменит к вам свое отношение.
— Я постараюсь в следующий раз приехать вечером, чтобы застать ее дома, — сказал Умберту, с благодарностью глядя на Мадалену.
Домой он в тот день приехал пораньше, и Силвия спросила его насмешливо:
— Ты сегодня решил поужинать со мной? У тебя не нашлось другой компании?
—  А ты сегодня расположена к шуткам, я рад этому, — ушел от прямого ответа Умберту. — Есть причины для хорошего настроения? Доктор нашел у тебя изменения к лучшему?
— Нет, доктор не приезжал. Зато я сегодня впервые беседовала с человеком, который у меня ничего не попросил.
—  И кто же это был? — удивился Умберту.
— Эулалия, твоя бывшая работница.
—  Не помню такой. А как она сюда попала?
— Я сама ее пригласила. И не надо прикидываться, Умберту. Мне известно, за что ты уволил эту девушку и ее отца. Ты должен восстановить их на работе. Это мой приказ.
—  Нет, я не стану этого делать, — уперся он.
—  Почему? Не хочешь оказаться в ситуации, когда видит око, да зуб неймет? Эулалия тебе очень нравится, да?
—  Нет. Мне наплевать на эту Эулалию! — рассердился Умберту. — Я о ней уже давно забыл.
— А в чем же дело? Почему ты отказываешься восстановить справедливость? Уязвленное самолюбие не позволяет?
—  Самолюбие тут ни при чем, — раздраженно ответил Умберту. — Просто сейчас не то время, чтобы открывать новые рабочие места. Дела на фабрике идут плохо. Во время революции мы понесли большие убытки. Поэтому не надо вмешиваться, чтобы не стало еще хуже!
— А что может быть хуже того, что уже давно случилось? — грустно промолвила Силвия.
Не понимая, что она имеет в виду, Умберту принялся возражать ей:
—  Ничего страшного не случилось. Мы пострадали гораздо меньше других производителей, так что у нас есть шанс. В скором времени все поправить.
— Я говорила не о фабрике, — пояснила Силвия, — а о той аварии, когда ты меня чуть не убил.
—  Но я же не хотел этого, и ты, слава богу, жива!
— А зачем мне эта жизнь, если я потеряла тебя?
— Нет, я с тобой, перестань, — принялся успокаивать ее Умберту.
—  Надолго ли? — недоверчиво покачала она головой.
— Навсегда! — заверил он Силвию, крепко обнимая ее и целуя в губы.
Мадалена с нетерпением ждала возвращения дочери, чтобы сообщить ей о серьезных намерениях Умберту, а Нина тем временем была в гостях у Эулалии, которая рассказывала ей о своей поездке к Силвии:
— Видимо, она очень любит этого мерзавца, иначе бы не терпела его рядом с собой. Она же владелица фабрики, ей ничего не стоило выгнать его!
—  Откуда ты знаешь, что фабрика принадлежит ей, а не ему? — спросила Нина.
— Она сама это сказала. И знаешь, что я думаю? — язвительно усмехнулась Эулалия. — Что сеньор Умберту всего-навсего ее служащий!
—  Вот огорчится моя мама, когда я ей об этом скажу! — тоже усмехнулась Нина. — Может, перестанет привечать его и меня не будет подталкивать к нему, если он не так богат, как ей представлялось. Знаешь, она меня уже замучила с этим Умберту! А тебя он не преследует?
—  Нет. Я ему была нужна только для постели, а тебя он, похоже, и вправду любит, — заключила Эулалия, к большому неудовольствию подруги.
—  И ты туда же? — огорчилась Нина. — Да он же хочет получить от меня то же, что и от тебя, неужели не ясно? Он пытается купить меня, как продажную девку! О какой любви тут может идти речь? Вот Жозе Мануэл любит меня по-настоящему, я в этом уверена. Он даже снял комнату в нашем пансионе, чтобы видеть меня каждый день.
— А ты его любишь? — спросила Эулалия.
—  Не знаю, — пожала плечами Нина. — Жозе Мануэл мне нравится. Приятный, открытый парень. Но я вынуждена сдерживать его пыл, потому что он сумасшедший! Говорит, что влюбился в меня с первого взгляда и готов хоть сейчас на мне жениться.
—  Ну так и выходи замуж! — посоветовала Эулалия. — Тогда Умберту от тебя точно отстанет.
—  Нет, я должна получше узнать Жозе Мануэла и понять, что люблю его, — сказала Нина. — Я могу выйти замуж только по большой любви!
Все это она говорила и Жозе Мануэлу, и он не торопил ее с ответом и не навязывал ей своего общества, довольствуясь тем, что может любоваться Ниной издали, а иногда может и поговорить с ней.
Он приветствовал Нину каждое утро, когда она выходил из дома, а вечером встречал ее у ворот, чтобы переброситься с ней хоть несколькими фразами.
В пансион доны Мариузы Жозе Мануэл теперь заглядывал редко, опасаясь встречи с отцом, который разыскивал его там, чтобы увезти с собой в Рио-де-Жанейро. Прячась от отца, Жозе Мануэл поставил в сложное положение Мариузу, которая вынуждена была лгать сеньору Антониу.
—  Вы бы встретились с ним, поговорили, — упрашивала она Жозе Мануэла. — А то я уже не знаю, как выкручиваться. В университете вас нет, сеньор Антониу туда ходил, здесь тоже нет. Хорошо, хоть вы не увезли с собой все вещи: я показала сеньору Антониу вашу комнату, и он немного успокоился. Мне пришлось врать, что вы готовитесь к экзаменам в доме какого-то друга.
—  Спасибо, дона Мариуза, вы находчивая женщина, — смеялся Жозе Мануэл. — Продолжайте и дальше в том же духе, у вас это хорошо получается!
—  Нет, не надейтесь, долго я так не протяну, — тоже смеялась Мариуза. — Сеньор Антониу такой приятный чело¬век и так о вас беспокоится, что я не выдержу однажды и скажу ему, где надо искать! Только боюсь, его хватит удар, когда он узнает, что вы перебрались в дешевый пансион.
—  Нет, мой отец крепкий мужчина, — отвечал на это Жозе Мануэл. — Удар его не хватит, а вот мне придется туго. Отец и так мной недоволен. Хочет, чтобы я занимался торговлей, а не наукой. Представляю, как он будет взбешен, узнав, что теперь у меня на первом месте даже не наука, а любовь!
— Ох уж эта любовь! — беззлобно ворчала Мариуза, соглашаясь еще некоторое время поводить за нос сеньора Антониу.
Скрываясь от отца, который все еще находился в Сан-Паулу, Жозе Мануэл вынужденно сидел в своей убогой комнатенке и готовился к экзаменам, хотя ученье не шло ему на ум, поскольку все мысли его были заняты Ниной.
Такое поведение нового жильца вызывало любопытство у прочих обитателей пансиона, и прежде всего у Мадалены.
— Что вы думаете об этом студенте? ~ спросила она как-то у Мариу. — На какие средства он живет, если нигде не работает?
—  Не знаю, я не спрашивал, — ответил тот. — Может, ему платят стипендию в университете. Хотя при нынешних порядках это маловероятно. Скорее наоборот, с него берут деньги за учебу.
—  Вы так думаете? — еще больше насторожилась Мадалена. — Тогда я вообще ничего не понимаю. Одет он очень прилично, за учебу платит. Откуда же у него деньги? Может, он вор?!
Мариу был симпатичен новый постоялец, поэтому он решительно возразил Мадалене:
—  Ну что вы! Он не похож на вора! Хотя деньги у него есть, я видел, когда он расплачивался за комнату.
—  Ну вот! — подхватила Мадалена. — Смотрите, как бы он всех нас тут не ограбил! Мариу расхохотался:
—  Вы правы, дона Мадалена, ему есть чем поживиться в нашем пансионе! Он напал на золотую жилу, иначе и не скажешь. Ой, не могу, вы меня насмешили.
Мадалена тоже усмехнулась, сообразив, что она явно перегнула палку, однако продолжала упираться:
— А что? Бывают и такие воры, которые ничем не гнушаются. Кто знает, может и этот такой? Вынесет наши последние припасы и — поминай, как звали!
—  Дона Мадалена, успокойтесь. Все, что ему нужно в нашем пансионе, — это Нина! Вы разве не видите, как он за ней увивается?
—  Вижу, — мрачно произнесла Мадалена. — Это меня и пугает больше всего. Сначала я думала, что он обыкновенный бедняк. А теперь уже и не знаю, что хуже — голодранец или вор!..
Мариу хохотал над Мадаленой до колик в животе, но она все-таки сумела разбудить и в нем любопытство. Разумеется, Мариу не поверил в то, что Жозе Мануэл может быть вором, а просто заинтересовался, где этот парень берет деньги, если не работает и не имеет счета в банке. Может, он знает какой-нибудь секрет и поделится им с Мариу? Кому же не хочется легких денег!
Однако заговорить с Жозе Мануэлом на столь деликатную тему было непросто, и, возможно, Мариу даже не отважился бы подступиться к студенту с расспросами, если бы ему не помог случай.
В этом пансионе из всех бытовых удобств была только одна душевая кабинка, устроенная во дворе, и неудивительно, что к ней всегда выстраивалась длинная очередь, состоящая из лиц обоего пола. Молодые ребята при этом норовили подсмотреть в щелку, как моются женщины, а когда под душем оказывалась красавица Нина, то к желторотым юнцам нередко присоединялись и мужчины постарше.
И вот Жозе Мануэл однажды застукал такую компанию подглядывающих на месте преступления и разогнал их, пригрозив, что в другой раз поколотит каждого, кто посмеет подсматривать за Ниной.
Посрамленные мужчины и юноши отпрянули от щели, но в долгу не остались, заявив, что Жозе Мануэл сам, видать, не без греха, иначе откуда у него берутся деньги, если он нигде не работает.
Жозе Мануэл был не готов держать ответ, и, пока он соображал, как выйти из этой ситуации, не уронив лица, на выручку ему и пришел Мариу. Осадив мужчин грубым окриком, он заставил их умолкнуть, а с Жозе Мануэлом повел доверительную беседу:
—  Понимаешь, у нас тут живет особая категория людей, они знают, что деньги можно только заработать. А если нет работы, то и денег нет. Поэтому ты и вызываешь у них подо¬зрение. Хочешь или не хочешь, но тебе придется как-то им объяснить, на какие средства ты живешь. Может, объяснишь мне, и я сам им потом растолкую? А то доне Мадалене вообще пришло в голову, не вор ли ты...
— Какой кошмар! — схватился за голову Жозе Мануэл. — Она и Нине это внушает?
—  Да не волнуйся ты, Нина разумная девушка, она не примет всерьез эту чушь. Я тоже приструнил дону Мадалену, чтобы не болтала всякие глупости. Мало ли откуда у человека могут быть деньги! Может, раньше работал и скопил, а может, богатые родственники помогают студенту. Ведь так бывает, не правда ли?
— Да, со мной именно так все и было, — воспользовался подсказкой Жозе Мануэл. — Я работал вместе с отцом в пекарне и скопил себе денег на учебу. Но их оказалось мало, они вот-вот закончатся. Не знаю, что и делать. Университет бросать не хочется, а найти какой-то приработок сейчас практически невозможно.
—  Ну вот все и объяснилось, — с облегчением вздохнул Мариу. — Я рад, что не ошибся в тебе, и попробую подыскать для тебя работу. Пойдешь грузчиком на рынок? У меня там работает приятель, я поговорю с ним, если хочешь.
—  Грузчиком? — растерянно произнес Жозе Мануэл, никогда прежде не работавший физически. — А справлюсь ли я?
—  Справишься! — уверенно заявил Мариу. — Ты парень крепкий, плечистый, а главное, молодой и здоровый.
—  Ну что ж, я буду вам очень признателен, если вы устроите меня на рынок, — сказал Жозе Мануэл и, вспомнив о домыслах Мадалены, добавил: — Я буду просто счастлив поработать грузчиком! Но прежде чем пойдете к своему приятелю, объясните, пожалуйста, доне Мадалене, что я не вор, а то Нина уже стала меня сторониться, и я не мог понять почему.
Мариу сделал все, что обещал, и все, о чем просил его новый постоялец: и на работу его устроил, и с Мадаленой провел разъяснительную беседу.
— Вы можете быть спокойны, дона Мадалена, — сказал он ей,—и за свое имущество, и за свою дочку. Жозе Мануэл.— честный работящий парень, вполне достойный вашей Нины. Он вкалывает грузчиком на рынке, чтобы заработать себе на учебу и на пропитание.
— Много вы знаете, кто достоин моей Нины! — опять осталась недовольной Мадалена. — Выдумаете, на нее зарятся только, грузчики да те безобразники, что подглядывали в душе? Нет, сеньор Мариу, у моей Нины есть и приличные поклонники. Вы наверняка видели того сеньора, что приезжает к нам на роскошном авто? Видели? Так вот, этот сеньор —владелец ткацкой фабрики. Это вам не грузчик какой-нибудь! И этот сеньор очень любит Нину, он даже подарил ей квартиру в центре города и сам привез мне ключи!
— Вот как? — изумился Мариу. —Значит, вы от нас уезжаете? Рад за вас, хотя и жаль с вами расставаться..
Мадалена опомнилась, да было поздно. Слово, как известно, не воробей... И она резко включила задний ход:
—  Я вижу, сеньор Мариу, вы совсем нас не понимаете. Ни меня, ни мою дочь. Мы так воспитаны, что не можем принимать такие дорогие подарки... до свадьбы, разумеется.
—  Значит, Нина собирается замуж за этого богатого сеньора?
—  Нина пока что думает! — горделиво вскинула голову Мадалена, и тут Мариу поддержал ее:
— Это правильно. Девушке всегда стоит хорошенько подумать, чтобы не ошибиться с замужеством.
В этом заочном споре претендентов симпатии Мариу были на стороже Жозе Мануэла, и он счел необходимым предупредить его о богатом сопернике, соблазняющем Нину квартирой.
Жозе Мануэл, конечно, принял это к сведению, но не слишком обеспокоился, беспечно заявив:
—  У этого фабриканта практически нет шансов. Нина терпеть не может богачей!
Более опытный Мариу придерживался иного мнения на сей счет:
—  Нина, конечно, девушка принципиальная, это всем известно. Только если тот фабрикант западет ей в душу, то она, уверяю тебя, запросто полюбит и его миллионы. Сердцу не прикажешь!
Реакция Жозе Мануэла на это поучение удивила Мариу. Странный все-таки парень этот студент! Ему бы огорчиться, а он воскликнул едва ли не с восторгом:
— Спасибо, сеньор Мариу! Вы подарили мне надежду на успех. Все правильно: сердцу не прикажешь! И как я сам до этого не додумался?
—  Не понимаю, чему ты радуешься? — недоуменно уставился на него Мариу.
Жозе Мануэл вовремя смекнул, что он опять вывалился из роли, и поспешил исправить допущенную оплошность.
—  А что тут непонятного? — озорно усмехнулся он. — Все просто. У вас железная логика, сеньор Мариу. Если Нина полюбит меня, то заодно полюбит и мои грузчицкие мозоли! Верно?
— Все может быть,— согласился Мариу. — Только ты не расслабляйся, действуй! Тебе еще надо завоевать ее сердце, а это непросто.

+1

36

а у меня такая книга есть, давно купила, тольк оещё не прочла, у меня все три, просто времени не хватает

0

37

LENA198526 написал(а):

а у меня такая книга есть, давно купила, тольк оещё не прочла, у меня все три, просто времени не хватает

Когда будет время, то выложите, пожалуйста, 3 том книги. У меня только два тома.

0

38

я могу выложить 3 . ты сначала с 1 и 2 закончи, я тогда фото выложу 3 книги.

0

39

Мария Злюка написал(а):

я могу выложить 3 . ты сначала с 1 и 2 закончи, я тогда фото выложу 3 книги.

ОК. Спасибочки

0

40

Глава 27

Эзекиел все же сумел уговорить раввина, чтобы тот разрешил Тони жениться без предварительного обрезания. И Тони был счастлив. Еще бы! Ведь ему удалось избежать болезненной и, с его точки зрения, унизительной процедуры обращения католика в иудея. Во время свадьбы блаженная улыбка не сходила с лица Тони, и мало кто из гостей, собравшихся в синагоге, догадывался, отчего на самом деле так счастлив жених. Камилия тоже была счастлива, но по другой причине: ей удалось дважды женить на себе мужчину, которого она выбрала в мужья. Какая еще невеста может этим похвастаться? Никакая! Только ей, Камилии, хватило ума и настойчивости, чтобы дожать и Тони, и отца. А в результате все устроилось наилучшим образом: красавчик Тони стал ее законным мужем, и теперь можно было спокойно подумать о продолжении рода. А поскольку в то счастливое время все желания Камилии тотчас же исполнялись, то и потомство не заставило себя долго ждать. Уже через неделю после второй, еврейской, свадьбы Камилия объявила мужу и родителям о своей беременности.
Тони воспринял это известие без особой радости, но и без печали. А к чему суетиться и нагнетать эмоции? Ведь дело-то обычное: раз женился, значит, и дети пойдут, это же так естественно. Никакой дополнительной ответственности перед семьей Тони не почувствовал, но Эзекиел ему все объяснил и попытался наставить зятя на путь истинный.
— Тебе надо уже сейчас подыскать для себя такое дело, которое бы кормило не только тебя, но и твою семью, — изрек Эзекиел свой главный тезис, и Тони нечем было возразить тестю.
Он стал думать, каким бы доходным делом заняться, но ничего, кроме торговли, ему в голову не приходило, а торговлю он отметал безоговорочно, поскольку понял уже, что это не его стезя.
Камилия тоже это понимала и всегда отстаивала мужа перед своими родителями, когда те за спиной у зятя выражали недовольство его малыми заработками.
— Как вы не поймете, что Тони — артист, художник! Его призвание — искусство! — с горячностью втолковывала она Эзекиелу и Ципоре. — Он же не бездельничает, а работает в мастерской сеньора Агостино и в музыкальном магазине.
— Никто не говорит, что он бездельник, — мягко отвечал дочери Эзекиел. — Но Манчини ему платит жалкие крохи, а Агостино уже давно работает себе в убыток — пишет картины, которые никто не покупает. Я считаю, это дурной при¬мер для твоего мужа. Нельзя допустить, чтобы он тоже пошел по пути своего учителя.
— Так помоги ему, подскажи что-нибудь дельное. Ты же такой умный, папа! — просила Камилия.
— Да я сам хочу помочь моему зятю, но не знаю как, — разводил руками Эзекиел. — Вот если бы он научился писать картины, которые бы имели спрос, тут бы я помог ему как-то их пристроить.
Эта идея показалась Камилии заслуживающей внимания, и она стала внушать мужу, что можно заниматься искусством, которое будет приносить доход. Другими словами, Камилия предлагала Тони найти такое дело, в котором он мог бы реализовывать свои творческие амбиции, да еще и деньги за это получать.
Тони такая идея тоже понравилась, и вскоре он нашел, как ему казалось, ту золотую середину, которая могла бы устроить всех.
— Я случайно познакомился с одним мастером, который изготавливает спортивные кубки, — сказал он своему учителю Агостино. — По его словам, у него нет отбоя от покупателей. Ведь футбольные клубы растут в нашей стране как грибы, а с ними растет и количество турниров, на которых победителям вручаются кубки и медали. Вот бы и нам заняться этим делом!
Агостино не разделил энтузиазма Тони: во-первых, ему самому было неинтересно это занятие, а во-вторых, изготовление кубков и медалей не так-то просто освоить, тут нужно специальное оборудование и знание важных секретов технологии.
Но Тони уже загорелся этой идеей:
—  Не боги горшки обжигают! Мы можем начать с простых кубков, а потом, постепенно, перейдем к сложным. Новое дело всегда трудно начинать, но у меня нет выхода, я должен кормить семью.
—  Ну если ты так уверен в успехе, — сказал Агостино, — то купи у меня мастерскую и делай там свои кубки. Я тебе недорого продам.
—  Вы шутите?
—  Нет, не шучу, — серьезным тоном ответил Агостино. — Мне давно уже надоела и живопись, и скульптура. И вообще я устал от жизни. Если бы кто-то купил у меня эту мастерскую вместе с картинами, я бы уехал на родину, в Италию, и там бы доживал свой век. У меня там есть брат, сестра, а здесь я один как перст...
—  Но вы же знаете, что у меня нет денег, — растерянно произнес Тони.
—  А ты возьми у, своего тестя. Взаймы. Мне все-таки: хотелось бы передать мою мастерскую в хорошие руки!
О предложении Агостино Тони рассказал Камилии, а та — Ципоре.
—  Пусть папа даст денег на покупку мастерской, он же все время твердит, что хочет помочь Тони, — не столько просила, сколько требовала Камилия.
Но Ципора тоже была умной женщиной, под стать своему мужу, и сразу же ударила не в бровь, а в глаз:
— А что будет, если кубки тоже никто не станет покупать: и твой Тони прогорит? Надо бы сначала попробовать, как пойдет это дело. Иначе отец не станет рисковать деньгами.
Камилия передала этот разговор мужу, и. Тони нашел компромиссное решение:
—  Если бы у меня было достаточно денег, я бы оптом купил партию кубков у того мастера и посмотрел бы, как они продаются. Все их переговоры велись пока что за спиной у Эзекиела, но в какой-то момент Ципора сочла возможным подключить и его к обсуждению этой проблемы.
А Эзекиел рассудил просто: если Агостино продает по дешевке свой дом, который он использовал под мастерскую, то почему бы этим и не воспользоваться? Пусть зять затевает там свою возню с кубками — кто знает, может, из этого что-то и получится. А если дело у Тони не пойдет, что вероятнее всего, то помещение можно будет использовать под магазин готовой одежды.
Разумеется, все эти соображения Эзекиел высказал только Ципоре, а зятя просто поставил в известность о совершенной сделке:
—  Я уже обо всем договорился с Агостино, мы с ним сошлись в цене, и теперь осталось только оформить купчую на твое имя.
—  Значит, вы даете мне деньги в долг? Спасибо! — растрогался Тони. — Как только кубки станут приносить прибыль, я буду возвращать вам долг по частям. Вы согласны?
Эзекиел по-отечески похлопал зятя по плечу:
— Ну зачем же я буду давать тебе в долг, если мы — одна семья?
— Но тогда вы могли бы оформить эту покупку и на свое имя, — резонно заметил Тони.
Эзекиел лукаво усмехнулся:
— Э, нет, тогда бы мне эта мастерская обошлась гораздо дороже! Это для тебя Агостино сделал скидку, поэтому ты и должен быть официальным владельцем его студии. Получай ее и пользуйся!
—  Спасибо, вы так добры ко мне,— принялся благодарить его Тони, и Эзекиел на сей раз не стал скромничать.
— Да, повезло тебе с тестем,— сказал он полушутя-полусерьезно. — Хотя, с другой стороны, разве мог я поступить иначе? Нет, не мог. Потому что я уже сейчас должен позаботиться о своем будущем внуке!

Пока Агостино готовился к отъезду в Европу, за бесценок распродавая свои картины и скульптуры, Тони целыми днями играл на фортепиано у Манчини, стремясь заработать побольше денег, чтобы купить пробную партию кубков.
Однажды в магазин Манчини вновь забрела Мадалена, которую почему-то тянуло сюда еще с той поры, когда она впервые увидела Тони, да все было недосуг. И вот наконец она перестирала все, что только можно было перестирать в их пансионе, и направилась в музыкальный магазин, надеясь не просто увидеть Тони, но, возможно, и поговорить с ним.
Тони в тот день исполнял популярные классические мелодии — этюды Шопена, «К Элизе» и «Лунную сонату» Бетховена. Эти музыкальные пьесы не вызвали у Мадалены ассоциаций с Джузеппе, как в прошлый раз, когда звучала итальянская музыка, но сам пианист был так похож на ее мужа, что уйти, не поговорив с ним, было невозможно.
И Мадалена отважилась подойти к Тони в перерыве между пьесами.
—  Простите, вы итальянец? — спросила она робко.
— Да, — приветливо улыбнулся ей Тони, — я из Италии.
— А как вас зовут? — осмелела Мадалена.
— Тони.
— Хорошее имя, — ласково произнесла она. — Итальянское!.. А из какого города вы приехали?
—  Из Чивиты ди Баньореджио.
— Неужели?.. — обомлела Мадалена.
Ей надо было перевести дух, прежде чем задать следующий вопрос, но тут к ней подошел администратор и строго спросил:
—  Сеньора, вы хотите что-то купить?
—  Н-нет... — выдавила из себя Мадалена.
— В таком случае не отвлекайте, пожалуйста, пианиста, — сказал он строго и вежливо проводил ее до двери.
Домой Мадалена пришла в сильном волнении.
— Этот пианист из тех же мест, что и твой отец, — сказала она Нине. — Может, они даже родственники? Или, может, он просто что-нибудь слышал о Джузеппе?
— А почему же ты его об этом не спросила?
— Я растерялась. А потом меня оттуда выставили, чтобы не мешала Тони.
—  Его зовут Тони? Красивое имя, — заметила Нина. — Ладно, я сама к нему схожу и все выясню.
— Тебя тоже к нему не подпустят, — сказала Мадалена. — Я думаю, с ним хотят познакомиться многие девушки, поэтому сеньор Манчини и завел у себя такие строгие порядки.
— Я найду способ, как к нему подступиться, — уверенно заявила Нина.
И она нашла такой способ. Отправившись в музыкальный магазин на следующий день, сразу же подошла к строгому администратору и сообщила ему:
— Я ищу учителя музыки для моего младшего брата. Как вы думаете, ваш пианист согласится давать ему уроки?
—  Вполне возможно, — ответил администратор. — Насколько я знаю, ему сейчас очень нужны деньги. Вы поговорите с ним, я думаю, он согласится.
Подойдя к Тони, Нина, разумеется, заговорила совсем о другом.
— Здравствуйте, Тони, — сказала она.  — Я знаю, что вы приехали сюда из Чивиты ди Баньореджио.
— Да, — подтвердил он, не скрывая своего удивления. — А откуда вы знаете?
— Вчера здесь была моя мама, она с вами говорила.
— Да, я помню ее...
—  Так вот, — продолжила Нина. — Мой отец тоже был родом из Чивиты ди Баньореджио, его звали Джузеппе...
— Как?! — прервал ее Тони, — Джузеппе? А вас, случайно, зовут не Ниной?
— Да, я Нина, — ответила она не менее удивленно. — А вы откуда знаете?
Вместо ответа Тони задал ей следующий вопрос:
— А как зовут вашу маму?
—  Мадалена...
—  Невероятно! Вот так встреча! — воскликнул Тони. — Вы знаете, с кем сейчас говорите? Я же ваш двоюродный брат!
— Вы...
— Да, я родной племянник дяди Джузеппе, вашего отца!
—  Неужели? Я так рада! — разволновалась Нина. — Не зря мама говорила, что вы напомнили ей отца.
—  Это неудивительно, я и в самом деле похож на дядю Джузеппе. А вы, значит, его дочь? Вот бы он обрадовался, узнав, что вы такая красавица!
—  Скажите, вам что-нибудь известно о нем? — наконец задала главный вопрос Нина. — Мы не виделись уже много лет и не получали от него никаких вестей.
— Да, я знаю, дядя мне говорил, — нахмурился Тони.
— Значит, вы общаетесь с ним? — обрадовалась Нина. — Он живет здесь, в Сан-Паулу?
—  Нет, — печально помотал головой Тони. — С дядей Джузеппе я познакомился в Италии. Он вернулся туда после тюрьмы, был тяжело болен и прожил с нами недолго...
—  Где же он сейчас? Вы знаете его адрес? — нетерпеливо спросила Нина. — Я напишу ему!
—  К сожалению, дядя Джузеппе умер, — вынужден был огорчить ее Тони.
Радость, сверкавшая в глазах Нины, мгновенно уступила место печали, а затем и горьким слезам.
Тони понял, что в этот день больше не сможет развлекать слушателей фортепьянной музыкой, и поспешно свернул свое выступление.
—  Пойдемте, я провожу вас домой, — сказал он Нине, бережно поддерживая ее под руку.
Она согласно кивнула головой, и они вместе вышли из магазина.
По дороге Тони подробно рассказал ей о дяде, о том, что Джузеппе часто вспоминал жену и дочь, не теряя надежды на встречу с ними.
— Даже перед самой смертью он говорил о тебе, Нина, и хотел, чтобы я разыскал тебя в Бразилии.
—  Ну вот ты и выполнил его пожелание, — печально произнесла она.
—  Нет, это не я, а ты меня нашла, — справедливости ради заметил Тони.
— Тебя нашла моя мама, — уточнила Нина. — Сердце подсказало ей дорогу к тебе. Не представляю, что с ней будет, когда она узнает о смерти отца.
Опасения Нины были не напрасными: сердце Мадалены в этот раз отозвалось острой, нестерпимой болью, которую удалось погасить лишь с помощью лекарств.
Когда Мадалена понемногу стала приходить в себя, Тони специально для нее повторил все то же, о чем недавно рассказывал Нине.
— Дядя умер от туберкулеза, которым он заболел еще в тюрьме, — в частности, сказал он, и Мадалену, до той поры молча плакавшую, прорвало:
—  Вот чем все кончилось! Он хотел изменить мир, а в итоге всю жизнь провел в тюрьмах, не нажил ни кола, ни двора, даже семью свою потерял и умер от туберкулеза! И что же осталось от его благих намерений?
— А я все равно горжусь моим отцом! — гордо вскинула голову Нина.
—  Потому что твоя голова тоже забита этими дурацкими идеями, — упрекнула ее Мадалена и спросила у Тони: — Может, он хоть перед смертью понял, что зря потратил свою жизнь?
— Нет, дядя разочаровался только в анархизме, а коммунистические идеи ему были по-прежнему дороги, — честно ответил Тони. — Правда, мне он советовал держаться подальше от политики. Говорил, что жизнь удается только тем, кто много трудится.
— Значит, он так ничего и не понял, — печально констатировала Мадалена. — Я вот с детства тружусь без продыху, а разве мою жизнь можно назвать удавшейся? Так и помру в нищете!
— Так отец как раз и боролся за то, чтобы трудящиеся не жили в нищете! — вступила с ней в спор Нина, однако Мадалене вновь стало плохо, и словесная схватка матери с дочерью на этом прекратилась.
Когда Нина вышла во двор вместе с Тони, чтобы проводить его до ворот, их увидел Жозе Мануэл и решил, что этот молодой красавец и есть сеньор Умберту. «Кажется, она уже сделала выбор, и отнюдь не в мою пользу, — с горечью подумал Жозе Мануэл. — Вон как они мило воркуют и нежно смотрят друг на друга!»
К нему подошел озадаченный Мариу.
—  Кто бы это мог быть? Я вижу его в первый раз, —обратился он к Жозе Мануэлу.
—  А разве это не фабрикант? — в свою очередь спросил тот.
— Нет, — ответил Мариу. — Фабрикант — обычный муж¬чина, а этот прямо-таки красавчик! Если ты и дальше будешь только любоваться Ниной со стороны, он запросто уведет ее у тебя из-под носа.
— Нет, я этого не допущу! — встрепенулся Жозе Мануэл и помчался навстречу Нине, которая уже проводила Тони и возвращалась домой.
Увидев Жозе Мануэла, она приветливо улыбнулась ему:
— Здравствуй, как хорошо, что я тебя встретила! Знаешь, у меня сегодня произошло такое событие... И радость, и горе одновременно... Я нашла своего двоюродного брата, но потеряла навсегда отца...
А Тони, едва переступив порог своего дома, поспешил поделиться радостной новостью с Камилой:
—  Представь, сегодня произошло чудо! Меня отыскала моя двоюродная сестра Нина!
— Так это с ней ты где-то пропадал допоздна? — грозно спросила Камилия, не разделяя его радости.
— Да, я был у нее дома...
— Даже так? — возмутилась Камилия. — А мы тут уже не знали, что и думать. Ужин стынет на столе, а ты развлекаешься с некой Ниной!..
— Да это же моя сестра. Ты что, ничего не поняла?
—  Я все про тебя поняла! Тебе лишь бы уйти из дома!
— Ну как ты можешь такое говорить? — огорчился Тони. — Я же тебе давно рассказывал, что у моего дяди Джузеппе здесь остались дочь и жена, что я хотел их найти, но не знал адреса... А сегодня случай помог мне встретиться с Ниной и доной Мадаленой.
—  Она молодая? Красивая? — кипя от злости, спросила Камилия.
— Кто? Дона Мадалена? — не понял Тони. — Вероятно, в молодости она была привлекательной, если дядя Джузеппе в нее влюбился.
—  Да при чем тут дядя Джузеппе, при чем тут его любовь? — рассердилась Камилия. — Ты мне зубы не заговаривай! Я спрашиваю про Нину! Какая она?
Тони расплылся в улыбке:
— Должен сказать, что мне очень повезло с сестрой. Она молодая, как ты, и такая же красивая, как ты!
Камилия буквально затряслась от негодования:
— Да как ты посмел сравнивать меня с этой...
Она осеклась, не решаясь все-таки оскорблять родственницу мужа.
А Тони произнес с обидой:
—  Но ты же ее не видела, она и в самом деле очень красивая.
— Не видела и видеть не желаю! — отрезала Камилия. — А ты, конечно, мечтаешь встретиться с ней снова?
—  Ну а как же иначе? — недоуменно спросил Тони. — Ты пойми, я нашел родственников здесь, в Бразилии, на чужбине. Это же такое счастье!
—  А я думала, что твои родственники — это я и мои родители! Выходит, это не так? Твоя жена — чужой для тебя человек? Что ж, можешь идти к своей родне, удерживать тебя не стану!
Выпалив это, Камилия забилась в истерических рыданиях, и Тони пришлось долго ее успокаивать, прежде чем она вновь посмотрела на него с прежней благосклонностью.
Так радость встречи с Ниной и Мадаленой была омрачена для Тони грандиозным семейным скандалом.

+1


Вы здесь » ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански » Книги по мотивам сериалов » Земля любви, земля надежды. Расставания и встречи