www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Королёк - птичка певчая

Сообщений 21 страница 40 из 66

21

У меня в Зейнилер три привязанности.
     Первая  -  родник  под  моим  окном,  чье  неумолчное журчание помогает
коротать томительное одиночество.
     Вторая   -  маленький  Вехби,  тот  самый  шалун,  который  во  времена
царствования  Хатидже-ханым  все  время  в  классе  проводил на дне сундука,
отбывая  наказание.  Я очень полюбила этого проказника, ничем не походившего
ни на одного из своих сверстников.
     Он смешно картавил, но говорил свободно, весело, непринужденно.
     Однажды   в  саду  Вехби  пристально  глянул  на  меня,  прищурив  свои
блестящие глазки.
     - Что смотришь, Вехби? - спросила я.
     Вехби ни капли не смутился и ответил:
     - Какая  ты красивая девушка! Давай я тебя возьму в жены моему старшему
брату, станешь нашей невесткой.
     Все  в  Вехби  замечательно,  все мне нравится, вот только считаться со
мной  он  никак  не желает. Даже когда я, рассердившись, тихонько дергаю его
за  ухо,  он  не  обращает  на это никакого внимания. Но, может быть, именно
поэтому я и люблю его.
     Услышав от Вехби столь фамильярное предложение, я нахмурилась.
     - Разве  можно  своей  учительнице  говорить подобные вещи? Вот услышат
взрослые - ох, и зададут тебе жару!
     Вехби ответил, как бы потешаясь над моим простодушием:
     - Вот уж дудки! Разве я скажу еще кому-нибудь такое?
     Господи, ну и болтун же этот деревенский мальчик с пальчик.
     А Вехби с той же непринужденностью продолжал:
     - Я  буду  называть тебя: "Моя стамбульская невестка..." Буду приносить
тебе каштаны. Брат повесит тебе на шею ожерелье из золотых монет.
     - Как, разве у тебя еще нет невестки?
     - Есть. Но это темная девушка. Мы ее выдадим за чабана Хасана.
     - А кто же твой брат?
     - Жандарм.
     - А что делают жандармы?
     Вехби задумался, почесал голову и сказал:
     - Режут гяуров*.
     ______________
     * Гяур - неверный, немусульманин.

     Мне  нравится,  что  Вехби  горд,  упрям  и независим. Он задирает нос,
совсем  как  взрослый  мужчина.  Когда  я  на  уроках  поправляю  его, Вехби
смущается,  злится  и  ни  за  что  не  хочет  исправить  ошибку.  А  если я
настаиваю, мальчик презрительно глядит мне в лицо и говорит:
     - Ты ведь женщина... Твой ум не понимает...
     Что    касается    моей   третьей   привязанности   -   это   маленькая
девочка-сирота.
     Кажется,  шел уже пятый день занятий. Я окинула взглядом класс, и вдруг
мое  сердце  взволнованно  забилось.  На самой задней парте сидела девочка с
красивым  матовым  личиком,  пушистыми  русыми,  почти  белыми волосами. Она
улыбалась мне, обнажив блестящие, точно жемчужины, зубы.
     Кто эта девочка? Откуда она вдруг появилась?
     - А ну-ка, подойди сюда! - поманила я ее пальцем.
     С  легкостью птички она вскочила и вприпрыжку, совсем как я в пансионе,
подбежала ко мне.
     Она  была  очень  бедно одета. Ноги босые, волосы всклокоченные, сквозь
дыры выцветшего ситцевого платья проглядывала нежная белая кожа.
     Я взяла ее маленькие руки и сказала:
     - Посмотри мне в лицо, крошка.
     Девочка  робко подняла голову, и из-под длинных пушистых ресниц на меня
взглянули блестящие темно-синие глаза.
     Невзгоды  и тяжкая жизнь, с которой я столкнулась в Зейнилер, не смогли
заставить  меня  плакать, но если бы в этот момент я не взяла себя в руки, я
разрыдалась  бы,  - так меня тронули эти прекрасные глаза полуголой девочки,
две жемчужные нити зубов и улыбка алых губ.
     Я погладила девочку по щеке и спросила:
     - Тебя звать Зехра, крошка, или Айше?
     - Меня  зовут  Мунисэ,  ходжаным, - ответила девочка приятным голоском,
на чистом стамбульском наречии.
     - Ты учишься в этой школе?
     - Да, ходжаным.
     - А почему ты не ходила столько дней?
     - Аба*  не  пускала меня, ходжаным. У нас была работа. Но теперь я буду
ходить.
     ______________
     * Аба - искаженное "абла", т.е. старшая сестра.

     - А мама у тебя есть?
     - У меня есть аба, ходжаным.
     - А где твоя мама?
     Девочка  потупилась и не ответила. Мне вдруг показалось, что я нечаянно
задела  тайную  рану  в  сердце ребенка, поэтому не стала повторять вопрос и
заговорила о другом:
     - Это ты вчера под вечер пела песни, Мунисэ?
     Вчера  вечером  я  слышала,  как  в  соседнем саду кто-то пел тоненьким
детским  голоском.  Голос  был  такой  мягкий  и  так  не походил на голоса,
которые  мне  приходилось  слышать до сих пор в Зейнилер, что я высунулась в
окно,  закрыла  глаза,  и  в  течение нескольких минут мне казалось, будто я
нахожусь совсем в другом месте, в какой-то волшебной, неведомой стране.
     Сейчас я была уверена, что никто, кроме этой девочки, не мог так петь.
     Мунисэ стыдливо кивнула головой.
     - Да, это была я, ходжаным.
     Я  разрешила ей вернуться на место и приступила к уроку. На душе у меня
почему-то  сделалось  удивительно  светло  и  радостно. Казалось, сердце мое
ощутило  вдруг  теплое  дыхание  весны. Глаза этой девочки согрели меня, как
согревает  солнечный  луч  птенцов, замерзающих в снегу. Дрожащая в холодном
неуютном  гнезде,  спрятав голову под крыло, слабая, больная Чалыкушу начала
постепенно  оживать, обретать прежнюю жизнерадостность. Мои жесты и движения
стали  более  уверенными и даже чуть кокетливыми. В голосе появились теплые,
веселые нотки.
     Во  время  уроков  я  невольно  поворачивалась  к  Мунисэ.  Она тоже не
спускала  с  меня  глаз.  Любуясь  ее  жемчужными  зубами, приятной улыбкой,
темно-голубыми  глазами,  которые  мне  так хотелось поцеловать, я впервые в
жизни ощутила радость материнской любви.
     Ах,  если  бы у меня была такая малютка! Ведь мне предстоит жить одной!
Как жаль, что это неосуществимо.
     От   Хатидже-ханым   о   Мунисэ  мне  удалось  узнать  очень  немногое.
Оказывается,  женщина,  которую  она  называла  аба,  была  ее  мачеха. Отец
девочки  прежде  служил чиновником в лесничестве. Его вторая жена была родом
из  Зейнилер, потому, уйдя на пенсию, он обосновался здесь. У жены был дом и
участок земли; к тому же они имели около десяти курушей в месяц пенсионных.
     Я сказала Хатидже-ханым:
     - По  твоим  рассказам, семья должна жить не так уж бедно. Почему же за
девочкой не смотрят?
     Старая женщина нахмурилась.
     - Спасибо, что хоть так смотрят. Другая бы вовсе на улицу выбросила...
     - Почему?
     - Мать  этой  девочки  -  скверная  женщина, дочь моя. Не помню хорошо,
кажется,  это  было лет пять тому назад, она убежала с жандармским офицером.
Мунисэ  была тогда совсем маленькой. Потом офицер ее бросил и уехал в другое
место.  О  ней стали поговаривать плохо, молодые парни увели ее в горы и там
развлекались. Словом, она сделалась распутной женщиной.
     - Все это так, Хатидже-ханым, но чем виновата девочка?
     Старая   женщина   покачала   головой.   Лицо  ее  выражало  фанатичную
жестокость.
     - Что  же ты хочешь? Ведь не станут они одевать ребенка такой женщины в
шелковые платья?
     Мунисэ  не  могла посещать школу каждый день. Когда я спрашивала у нее,
почему   она   отсутствовала,   девочка  отвечала:  "Аба  заставила  стирать
белье...",  "Аба  заставила  мыть  пол..."  или:  "Аба  послала за дровами в
горы..."
     Другие  школьницы  относились  к  Мунисэ довольно холодно, держались от
нее  подальше,  старались при случае обидеть исподтишка, довести ее до слез.
В  этой  неприязни  была отчасти виновата и я, так как не могла скрыть своей
любви  к  маленькой  девочке.  Дети  видели,  что я обращаюсь с ней особенно
ласково, в саду подзываю к себе и разговариваю с ней, и это сердило их.
     Однажды,  во  время  перерыва, из сада донесся плач Мунисэ, я услышала,
как она умоляла кого-то:
     - Что я вам сделала? Что я вам делаю плохого? Не надо!..
     Я  выглянула в окно. Девочки, набрав из родника в рот воды, гонялись за
Мунисэ  и  обливали ее. Бедняжка с плачем металась по саду, пыталась закрыть
руками  лицо  и  шею.  А  мои  ученицы, эти безмолвные, робкие, с застывшими
глазами   девочки,  превратились  вдруг  в  охотничьих  собак,  преследующих
раненую  лань.  Словно  воронье  над добычей, они с дикими криками прыгали и
кружились  вокруг  Мунисэ,  то прижимали мою любимицу к забору, то валили на
землю или, набрав полный рот воды, обливали ее лицо и раскрытую грудь.
     Кровь  бросилась  мне  в голову. Как безумная, выскочила я из комнаты и
побежала  вниз.  Я  так торопилась, что проломила ногой прогнившую ступеньку
лестницы  и  застряла  в  дыре.  Когда я влетела в сад, то увидела, что дело
приняло  новый  оборот.  У Мунисэ оказался защитник, такой же маленький, как
она, но сильный и проворный. Это был проказник Вехби.
     Никогда  не  забуду  этого  отважного мальчугана. Вехби залез в грязную
лужу,  куда  стекала  вода  из  источника, и брызгаясь, как утка, забрасывал
обидчиц  Мунисэ  комьями  жидкой  грязи.  Он так перемазался, что походил на
чертенка.  Его  пронзительный  голос, словно пастушья дудка, покрывал голоса
девчонок:
     - Эй,  вы,  дети  гяуров!..  Оставьте  в  покое Мунисэ!.. А то всех вас
перережу!..
     Под  таким  натиском  девочки были вынуждены отступить. Я взяла на руки
обессиленную Мунисэ и перенесла ее к себе в комнату.
     Невозможно  описать,  что я чувствовала, обнимая это маленькое красивое
существо.  Сердце наполнялось волнующей теплотой, словно в глубине моей души
забил  горячий  источник. Этот жар разливался по всему телу, меня охватывала
сладостная  истома,  от  которой на глазах навертывались слезы и было тяжело
дышать.
     Мне   показалось,   что   я  уже  испытывала  когда-то  такое  странное
опьянение. Но когда?.. Где?..
     Сейчас,  когда  я  пишу  эти  строки,  мое  сердце  снова  замирает.  Я
пристально  вглядываюсь  в  прошлое и думаю: "Да, где?.. Когда?.." Наверное,
это  воспоминания  о каком-то далеком, забытом старом сне, потому что в этом
странном,  неопределенном  чувстве  есть что-то такое, чего не может постичь
ум.  Мне  начинает  казаться, будто я лечу в воздушной пустоте. Мимо несется
поток  из  листьев,  которые  шуршат,  задевают  мое лицо, волосы... Где это
было?  Нет,  нет,  все  это выдумка, ничего подобного никогда не было в моей
жизни. Это чувство я испытываю впервые.

0

22

В  тот  день я забыла о своих учениках и занялась только Мунисэ: обмыла
ее  милое  тельце, напоминавшее мне белую лилию, измученную бурей, расчесала
ее русые, почти льняные волосы.
     Бедняжка  долго  не могла успокоиться и плакала навзрыд. Ах, эти слезы!
Мне казалось, они текут не по лицу девочки, а по моему израненному сердцу.
     Постепенно   мне   удалось   успокоить  ее.  На  скорую  руку  я  стала
переделывать  для  нее  одно  из  своих  старых  платьев.  А  Мунисэ, пока я
возилась  с  платьем,  как  котенок  терлась  головой  о мою юбку и серьезно
смотрела мне в лицо своими блестящими глазами.
     Как  и во всех детях, слишком рано познавших трудности и несправедливые
удары  жизни,  в  Мунисэ  было  много  от  взрослого человека. Ей давно были
известны  такие вещи, которые я начала понимать всего лишь несколько месяцев
тому  назад.  Вся  забота  о  младших  братьях лежала на ее плечах. Но разве
угодишь   мачехе?   Бедной  Мунисэ  по  нескольку  раз  в  день  приходилось
отведывать палки.
     Неделю  тому  назад  в  их  сад  забрела  соседская корова. Пока Мунисэ
выгоняла  ее,  самый  младший  братишка  вывалился  из люльки. За это мачеха
сильно  отколотила девочку, заперла в хлеву и три дня ничего не давала есть,
кроме сухих хлебных корок.
     Мунисэ  показала мне на своем белом, как слоновая кость, теле ссадины и
синяки - следы побоев.
     Я не удержалась и спросила:
     - Хорошо, Мунисэ, разве отец тебя не жалеет?
     Девочка   пристально   глянула  мне  в  лицо,  словно  поражалась  моей
наивности, потом улыбнулась:
     - И он меня жалеет, и я его... Ведь у нас с ним ничего нет...
     Сказав  это,  она  вздохнула и развела в стороны крошечные руки, как бы
подчеркивая безнадежность своего положения. У меня даже защемило сердце.
     Какое  удовольствие  я  получила,  наряжая Мунисэ! Можно было подумать,
что  играла  в  куклы. Я подвела девочку к небольшому зеркалу. Она вспыхнула
от  радости,  зарделась.  Но я заметила в ее глазах что-то похожее на испуг.
Иначе  и не могло быть, - коротенькое платье из синей шерсти, длинные черные
чулки,  розовая лента в волосах, заплетенных в две косички, все было для нее
чужим.
     Как  я  потом  узнала,  наряд  Мунисэ  стал  на  много дней поводом для
всевозможных  сплетен  в Зейнилер. Некоторым моя забота пришлась по душе, но
очень  многие  остались  недовольны.  По их мнению, ни к чему было проявлять
сострадание  к  "змеенышу",  мать  которого  развлекается в горах. Нашлись и
такие,  которые  считали,  что  наряжаться  подобным  образом - грех, другие
утверждали,  что  эта  "роскошь" может только испортить девочку и она пойдет
по дурному пути своей матери.
     Бедняжке  Мунисэ  недолго  пришлось наслаждаться своей розовой лентой и
хорошеньким  синим платьем. Мачеха, неизвестно что подумав, спрятала все эти
наряды в сундук. Через два дня девочка пришла на урок в прежнем тряпье.
     Мунисэ  посещает  школу очень редко. Вот уже три дня, как я ее не вижу.
Интересно, что случилось? Завтра я расспрошу о ней маленького Вехби.

                                                        Зейнилер, 30 ноября.

     Я  с  каждым  днем  все  больше  и  больше  привыкаю  к  школе. Некогда
заброшенный  класс стал чистым и опрятным. Мне удалось даже немного украсить
его.
     Дети,  в  первое  время  казавшиеся  мне такими дикими и чужими, теперь
стали  близкими  и  милыми.  Я  ли  к  ним  привыкла, или они благодаря моим
неустанным  усилиям начали постепенно перевоспитываться, - не знаю. Наверно,
тут сказывается и то и другое.
     Я  много  работаю.  Больше  для  себя, чем для них. Я тружусь, не жалея
сил,   чтобы   только   убежать   от  постоянной  тоски,  которую  порождают
бездеятельность  и  одиночество.  Сталкиваясь  с  неудачами,  я  не  унываю.
Радуюсь,  если  чувствую,  что  мне  удается  в  этих  ребятах  с  тусклыми,
застывшими глазами и мрачной душой пробудить вкус к жизни, желание думать.
     Иногда  кто-нибудь  из  односельчан заходит ко мне в гости. Эти люди не
очень  любят  говорить  и  совсем  не  умеют  смеяться.  Наверно,  они  меня
стесняются  и  даже  избегают.  Я  понимаю,  что,  как  ни старалась я проще
одеться  в  первые  дни, все равно они считали меня слишком разряженной и не
одобряли  моих  "туалетов".  Жена  мухтара несколько раз даже делала обидные
намеки.
     Изо  всех сил я старалась понравиться крестьянам, угодить им. Некоторым
оказывала  мелкие услуги: писала письма, шила платья. Сейчас я чувствую, что
мнение обо мне несколько изменилось.
     Позавчера  ко  мне  опять  приходила жена старосты и передала привет от
мужа.   Мухтар-эфенди   просил   сказать  мне  следующее:  "Когда  я  увидел
учительницу  в  первый  раз,  она  мне не очень понравилась. Но аллах видит,
девушка  она  неплохая.  Управляет  школой, как хорошая хозяйка. Если ей что
понадобится, пусть даст мне знать".
     Разумеется,  я поблагодарила жену мухтара за столь неожиданное внимание
и любезность.
     Есть  еще  одна значительная персона, которая мне здесь симпатизирует и
часто  навещает,  -  это деревенская повивальная бабка Назифе Молла. Так как
ее  звать  не  Зехра  и  не  Айше,  думаю,  она  родом  из  других мест, что
подтверждает также и ее чрезмерная болтливость.
     Я  стараюсь  никого  ни  о чем не расспрашивать, не хочу, чтобы думали,
будто  я  собираю  сплетни.  Но  эбе-ханым*  сама  мне  рассказывает  о всех
любопытных  и  забавных  происшествиях  в  деревне.  Она по-своему не лишена
сообразительности  и  деликатности. Как-то раз очень снисходительно и даже с
жалостью  рассказала  мне  о  матери Мунисэ. Говорила она почему-то шепотом,
словно  боялась,  что нас могут услышать, хотя в комнате мы были одни. А под
конец, покачав головой, добавила:
     ______________
     * Эбе - повивальная бабка, акушерка.

     - Виноват  простофиля-муж.  Это  он должен ответить за ее грех. Только,
смотри,  доченька,  не  вздумай кому-нибудь передать мои слова. Здесь за это
человека камнями до смерти изобьют.
     У  Назифе-ханым  есть  сынок,  слывущий  хафизом*.  Сейчас  он уехал на
рамазан  в  Б...  собирать джерр**. Очевидно, его дела идут успешно, так как
он  еще не вернулся. Назифе-ханым собиралась в этом году, "если аллаху будет
угодно",  женить  своего  отпрыска.  Пользуясь  каждым  удобным случаем, она
расхваливала   хафиза,   подмигивая   мне   при   этом   многозначительно  и
обнадеживающе.  Это  должно  было  означать,  что, если мне удастся соблюсти
некоторые условия, я буду удостоена чести стать супругой хафиза-эфенди.
     ______________
     * Хафиз - человек, знающий наизусть весь Коран.
     ** Джерр - подаяние, собираемое муллами во время рамазана.

     Словом, Назифе Молла меня очень развлекает.
     Вот  и  сегодня  утром  она  пришла ко мне и спросила, могу ли я читать
"Мевлюд".   Оказывается,  в  ближайшие  дни  предполагается  свадьба,  а  на
свадьбах в Зейнилер вместо музыки читают "Мевлюд".
     Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и сказала:
     - Читать могу, но у меня нет голоса, эбе-ханым.
     Назифе  Молла  выразила  сожаление  и  сказала,  что  одна  из  прежних
учительниц  очень  хорошо  читала  "Мевлюд"  и  благодаря этому зарабатывала
немалые деньги.
     Но  главная цель сегодняшнего визита эбе-ханым оказалась совсем другой.
Девушка,  которую  выдавали  замуж,  была очень бедна. Соседи решили сделать
благое  дело и собрали ей небольшое приданое: несколько кастрюлек и постель.
От  меня крестьяне хотели получить какое-нибудь старое платье для свадебного
наряда.  Выяснилось,  что  девочка  не  такая  уж  чужая мне, - одна из моих
учениц.
     Это известие удивило меня.
     - Но  ведь  среди  моих  учениц  невест  нет,  эбе-ханым. Самой старшей
двенадцать лет.
     Назифе Молла засмеялась.
     - Моя  божественная  дочь,  разве это мало - двенадцать лет? Когда меня
выдавали  замуж,  мне  было  пятнадцать, и считалось, что я засиделась дома.
Правда,  сейчас  отменены  старые  обычаи, но у бедной сиротки никого нет...
Совсем  на улице, можно сказать, осталась. У нас есть один чабан, Мехмед. За
него отдаем. Как бы там ни было, хоть кусок хлеба у нее будет.
     - А кто эта девочка, эбе-ханым?
     - Зехра...
     В  классе  у  меня  было шесть или семь девочек по имени Зехра. Поэтому
такой  ответ  мне  ничего не говорил. Но когда Назифе Молла объяснила, какая
именно  Зехра  выходит  за  чабана  Мехмеда,  я  остолбенела.  Девочка  была
слабоумной   и   вдобавок   невообразимо   уродливой.   Такая   приснится  -
испугаешься.  У  нее  были  лохматые, жесткие, как кустарник, волосы, словно
крашенные   хной,   серое   восковое   лицо,   усыпанное   темно-коричневыми
веснушками, и выпученные глаза под узким лбом.
     Еще   при   первом   знакомстве   с  нею  я  поняла,  что  эта  девочка
душевнобольная.  Она  совсем  не  разговаривала  в классе, и только когда ей
хотелось  что-нибудь  спросить  или  надо  было  прочесть урок, она начинала
вдруг истерически вопить пронзительным голосом.
     Одного  я  никак не могла постичь. По арифметике и там, где приходилось
запоминать наизусть, Зехра была первой ученицей в школе.
     Как  в  классе,  так  и  в  саду,  она  всегда держалась особняком и не
принимала  участия  ни  в  "веселеньких"  религиозных песнопениях о гробах и
тенеширах, ни в "жизнерадостной" игре в похороны.
     У  Зехры  была  своя  собственная  игра, которой она очень увлекалась и
которая  наводила на меня ужас больше, чем все забавы остальных моих учениц.
Она  останавливалась  посреди  сада  и, казалось, прислушивалась к какому-то
небесному  голосу, затем закатывала глаза и начинала пыхтеть, точно самовар,
издавая  странные,  неприятные звуки. Потом ею овладевал еще больший экстаз.
Красные  волосы  вставали  дыбом, на губах появлялась пена. Девочка с криком
начинала вертеться на одном месте.
     Несомненно,  это  была  игра. Не знаю почему, но, когда я глядела на ее
дикую пляску, меня начинала бить дрожь.
     Теперь  эбе-ханым  рассказала, что Зехра должна стать женой чабана, и я
подумала  про  себя:  "Господи,  а  что,  если  экстаз  овладеет ею в первую
брачную ночь и она захочет продемонстрировать эту игру своему мужу?
     Когда  Назифе  Молла  ушла,  я  распорола  еще  одно  старое  платье  и
принялась  мастерить  для  Зехры  свадебный  наряд. Что поделаешь? Надо хоть
немного  приукрасить несчастную девочку, чтобы чабан Мехмед не сбежал от нее
в первый же день.

0

23

Зейнилер, 1 декабря.

     Вчера  ночью  в доме мухтара сыграли свадьбу. Зехра стала женой чабана.
Чтобы  Мехмед  не  грустил, на площади пищали зурны, били барабаны, боролись
несколько  пар  пехливанов*.  Женщины тоже устроили себе кына-геджеси**, где
читался "Мевлюд".
     ______________
     * Пехливан - борец.
     **  Кына-геджеси  -  "ночь  хны".  Так  называется торжественный вечер,
который устраивают женщины во время свадьбы или чаще за два дня до нее.

     Свадебное   платье,   подаренное   мной  невесте,  показалось  старикам
"слишком  уж  на  европейский манер". До моих ушей отовсюду долетали обрывки
фраз:  "...завтра  на  том  свете...", "Мюнкир... Некир...", "...раскаленная
булава..."  и  так  далее. Но зато у молодых женщин от зависти текли слюнки.
Кажется, некоторые из них даже хотели бы оказаться на месте невесты.
     Вечером  я  немного  развлеклась. Жена мухтара приготовила великолепное
угощение.  По  разговорам,  которые  велись во время "пиршества", можно было
заключить,  что  все эти жертвы принесены не столько ради Зехры, сколько для
того, чтобы пустить пыль в глаза "стамбульской учительнице".
     Перед  тем  как  вручить невесту чабану Мехмеду, была разыграна смешная
церемония  -  воздание  почестей  старшим.  Среди  рук,  которые застенчивый
деревенский  парень  поцеловал  зажмурившись, была и моя. И оказывается, это
не  потому,  что  я  учительница,  а потому, что они считали меня чуть ли не
матерью.
     Во  время  этой  церемонии произошла комическая сцена, на которую почти
никто  не  обратил  внимания,  но  которую  я  никогда не забуду. Пять-шесть
пожилых  женщин, в их числе жена старосты и Назифе Молла, сидели рядышком на
длинном  тюфяке.  Я  еще  не  привыкла сидеть, поджав ноги, и примостилась у
печки на краю сундука с бельем.
     Чабан  Мехмед,  не  смевший  поднять  глаза от пола, сначала не заметил
меня. Тогда эбе-ханым показала парню на меня рукой и сказала:
     - Мехмед, сынок, поцелуй руку и учительнице...
     Чабан  смущенно подошел ко мне. Я с серьезным видом подала ему руку. Но
едва  бедняга  прикоснулся  к  моим  пальцам,  как тут же отпустил их, глупо
тараща глаза, словно не верил, что это человеческая рука.
     Стараясь удержаться от смеха, я сказала:
     - Целуй, сын мой...
     Бедняга  опять  схватил мою руку и, забыв про стеснение, поднял голову.
Наши  глаза встретились. Как на беду, в этот момент в печи вспыхнуло пламя и
осветило  мое  лицо.  Чабан увидел, что я смеюсь. В жизни не встречала более
потешной и растерянной физиономии!
     После  церемонии  целования  рук  жениха  отвели  в комнату, где сидела
невеста.  В новом платье, с красивой прической моего изобретения Зехра могла
сойти  почти  за  хорошенькую.  Но  так как по здешним обычаям ее не покрыли
дуваком*,  а  просто сунули с головой во что-то похожее на мешок из зеленого
шелка,  я  не  смогла  видеть,  какое  впечатление  она  произвела на чабана
Мехмеда.
     ______________
     *  Дувак  -  вуаль,  покрывало невесты, которое жених снимает в брачную
ночь.

                                                       Зейнилер, 15 декабря.

     Проснувшись  сегодня  утром, я почувствовала какую-то перемену, чего-то
недоставало.  Я  принялась  думать,  искать  и,  наконец,  поняла: не слышно
родника,  который  журчал  в  саду  под  окном,  напевая  по  ночам грустную
колыбельную песню.
     Я  вскочила  с  постели,  хотела  открыть  деревянные ставни, но они не
поддавались. Я с силой тряхнула их. Из щелей посыпалось что-то белое...
     Ночью выпал снег. Деревня Зейнилер изменилась до неузнаваемости.
     Хатидже-ханым  говорила мне, что стоило здесь выпасть снегу, как он уже
не  тает, лежит до самого апреля. Как чудесно! Значит, весна в этом скучном,
темном  краю,  где  даже  листья  кажутся  черными, наступает зимой. Я очень
люблю  снег,  - он напоминает мне цветение миндаля весной. В детстве никакие
праздничные  развлечения  не  могли  заменить  мне удовольствия поваляться в
чистой,  белой  и  мягкой  снежной  постели  у  нас  в  саду. И еще... Какая
прекрасная  возможность  отомстить тем, кого ты ненавидишь! В нашем пансионе
училась  девочка,  с  которой  мы враждовали. Она до смерти боялась снега. Я
неожиданно  налетала  на  нее  и  совала  снежный  ком  за  джемпер,  плотно
облегающий  тонкую  нежную  шею. Ее губы, посиневшие от мороза, дрожали, она
менялась в лице, а я приходила в восторг.

                                                       Зейнилер, 17 декабря.

     Снег  все  валит и валит. Зейнилер утопает в сугробах. Дороги занесены.
Многие мои ученики не могут добраться до школы.
     Сегодня  самый  горький,  самый  печальный  день  в  моей  жизни. Утром
девочки   принесли   страшное   известие.  Накануне  вечером  Мунисэ  чем-то
прогневила  свою абу. Мачеха кинулась на нее с поленом, и девочка выпрыгнула
через  окно.  Родители  думали,  что  она  не  сможет пробыть долго на улице
ночью,  в  такую  метель, скоро вернется и попросит прощенья. Но шли часы, а
девочки  все  не  было.  Сообщили  соседям.  Деревенские  парни  с  горящими
лучинами в руках прошли по улицам, но девочку не нашли.
     Бедняжку  Мунисэ  жалели даже те ученицы, которые ее не любили. Сегодня
к   вечеру   обшарили  все  закоулки  в  деревне.  Мухтар-эфенди,  зная  мою
привязанность  к  Мунисэ,  несколько  раз  в течение дня присылал маленького
Вехби сообщить, что поиски пока не дали результатов.
     Сегодня  Вехби  выглядел  огорченным и серьезным, как взрослый мужчина.
Он разводил руками, показывая мне посиневшие от холода ладони, и говорил:
     - Пропала бедная девочка. Наверно, ее съели волки.
     К  вечеру  сомнение  Вехби  передалось  и  взрослым.  "В такую непогоду
ребенок  не  мог  уйти  в  другую  деревню,  - говорили крестьяне. - Или она
замерзла под снегом, или ее разорвали волки".
     Когда  на  снежную  бурю,  в  которой  нельзя  было различить человека,
черным  туманом  опустилась  ночь, мною овладели безнадежность и отчаяние. Я
впервые  согласилась  с  людьми,  которые  говорили,  что  жизнь полна зла и
несправедливости,  впервые роптала на нее. У меня щемило сердце, захватывало
дыхание,  горело  лицо.  Я  рано  легла в постель. Потушила лампу - от света
болели глаза.
     А  буран за окном бушевал все сильнее. Ставни сотрясались от его мощных
ударов.
     Кто  знает,  где  сейчас лежит моя бедная девочка?.. Кто знает, в какой
тьме  она  погребена?..  Мне мерещились ее льняные волосы; на холодном ветру
они трепетали, словно лунные блики на листве.
     Не   помню,  сколько  часов  прошло.  В  такие  минуты  человек  теряет
способность   ощущать   время.   Вдруг  мне  показалось,  что  кто-то  внизу
царапается  в  дверь, выходящую на кладбище. Что это могло быть? Ветер? Нет,
это  было непохоже на порыв ветра. Я приподнялась на локтях, прислушалась. В
ночной  тьме  мне  почудился  глухой стон. Я вскочила с постели, накинула на
плечи  платок  и  бросилась  вниз  к  Хатидже-ханым. Но, оказывается, старая
женщина  тоже  слышала  этот  стон и вышла в коридорчик со свечным огарком в
руке.
     Мы  никак не могли решиться отодвинуть засов. К тому же и за дверью уже
было тихо.
     Грубым мужским голосом Хатидже-ханым закричала:
     - Кто там?!
     Никто не отозвался.
     Старая  женщина крикнула еще раз. И тут сквозь завывание ветра мы опять
услышали слабый стон.
     - Кто там? - снова загремела Хатидже-ханым.
     Но я уже узнала этот голос.
     - Мунисэ! - закричала я и рванула железный засов.
     Дверь  распахнулась, нас обдало порывом холодного снежного ветра. Свеча
Хатидже-ханым  погасла.  В  темноте  прямо  ко  мне  на руки упало маленькое
холодное как лед тело.
     Пока  Хатидже-ханым пыталась зажечь огарок, я прижимала к себе Мунисэ и
плакала навзрыд.
     Девочка  лежала у меня на руках без сознания. Силы оставили ее. Лицо ее
посинело, волосы были растрепаны, платье в снегу...
     Я  раздела  Мунисэ, уложила в свою постель и принялась растирать куском
фланели, которую Хатидже-ханым нагревала над мангалом.
     Первые слова девочки, когда она открыла глаза, были:
     - Кусочек хлеба...
     К  счастью,  у нас оказалось немного молока. Мы согрели его и принялись
из ложки поить беглянку.
     Шли  минуты.  Лицо  Мунисэ  розовело,  в  глазах появился свет. Она без
конца вздыхала и заливалась горючими слезами.
     Ах,  это  выражение признательности в глазах бедной девочки! Нет в мире
прекраснее чувства, тем ощущение, что ты сделал людям хоть каплю добра!
     Моя  темная комнатушка сотрясалась под ударами бури, словно потерпевший
крушение  корабль.  Но  сейчас  в  красных  отблесках  пламени  от печки она
показалась  мне  таким  уютным  и  счастливым  гнездом,  что стало стыдно за
недавнее недоверие к жизни.
     Наконец  девочка  обрела дар речи. Спрятав ручонки у меня на груди, она
смотрела  мне  в  глаза и медленно отвечала на вопросы. Вчера вечером, когда
мачеха  перепугала  ее,  Мунисэ  убежала  из дома и спряталась за околицей в
сарае  с  соломой.  В  соломе  было  тепло,  как в постели. Но утром девочка
сильно  проголодалась.  Она  знала,  что,  если  выйдет наружу, ее поймают и
отведут  домой,  поэтому  решила ждать наступления темноты. Мунисэ надеялась
на  меня,  целый  день  она  утешала  себя словами: "Учительница обязательно
накормит".
     Вдруг  я  заметила,  что  блестящие глаза девочки затуманились печалью,
оживление  и  радость встречи пропали. Я не стала спрашивать причину. Тот же
страх объял и мое сердце: завтра утром Мунисэ должна будет вернуться домой.
     Нельзя  сказать,  что у меня в душе не теплилась слабая надежда. Иногда
в нас живет мечта слишком прекрасная, чтобы казаться осуществимой...
     Я сказала Хатидже-ханым тихо, чтобы не взволновать Мунисэ:
     - Раз  девочку  не  любят,  может,  родители разрешат мне удочерить ее?
Ведь  у  меня  тоже нет никого на свете. Клянусь, я буду любить ее, как свою
собственную дочь. Может, отдадут?
     Потупясь,   я  протягивала  дрожащие  руки  к  старой  женщине,  словно
осуществление моего желания зависело от того, что она сейчас мне скажет.
     Хатидже-ханым  задумалась,  устремив  взгляд  на  печь,  потом медленно
закивала головой:
     - Что  ж,  было  бы  неплохо.  Завтра  посоветуемся с мухтаром. Если он
согласится, мы уговорим и отца. Вот и выйдет по-твоему.
     Не  помню, чтобы мне еще когда-нибудь в жизни приходилось слышать такие
прекрасные  обнадеживающие  слова.  Я  молча  прижала  Мунисэ к своей груди.
Девочка целовала мне руки и шептала, плача:
     - Моя мамочка, моя мамочка!..

     Когда  я  пишу  эти строки, Мунисэ спит в моей постели. На ее белокурой
головке  дрожат отблески веселого пламени, что пляшет в печи. Иногда девочка
тяжело вздыхает и кашляет.
     Господи,  как  я буду счастлива, если мне ее отдадут! Тогда в моей душе
не  будет  страха  ни  перед  ночью,  ни  перед  бурей,  ни перед нищетой. Я
воспитаю  ее,  сделаю  счастливой.  Некогда  я  вот  так же мечтала, тогда я
думала  о  других  малышах...  Но  однажды  под вечер они сразу, все вместе,
умерли в моем сердце.
     Я опять помирилась с жизнью, я снова люблю весь мир.
     Кямран,  это  ты  в  тот вечер убил бедных малюток, похороненных в моем
сердце. Но сегодня я уже не испытываю к тебе ненависти, как прежде.

0

24

Зейнилер, 18 декабря.

     Этой  ночью  я,  наверно,  опять  не  сомкну  глаз.  Счастливым,  как и
больным, ночи кажутся долгими...
     Наутро  вместе  с Хатидже-ханым мы пошли к мухтару. Старик решил, что я
пришла к нему за новостями о Мунисэ, и сразу начал утешать меня:
     - Пока не нашли, но я надеюсь... Поищем еще кое-где...
     Я  рассказала  старосте  о  ночном  происшествии.  Сердце мое билось, в
глазах  темнело.  Под  конец,  сжав  на  груди  руки, словно умоляя о чем-то
несбыточном, я пробормотала:
     - Отдайте  мне  эту  маленькую  девочку... Я прижму ее к своему сердцу.
Это будет мой ребенок! Вы же видите, несчастная погибнет в доме мачехи...
     Мухтар-эфенди закрыл глаза и задумался.
     Наконец он сказал:
     - Хорошо, дочь моя. Ты действительно совершишь благое дело.
     - Значит, вы отдаете мне Мунисэ?!
     - Ее  отцу  трудно прокормить четверых детей, он будет вынужден отдать.
В конце концов мы можем заплатить им пятьдесят курушей...
     Удивляюсь,  как  в  ту  минуту  я не сошла с ума от радости. Могла ли я
надеяться,  что  моя  мечта  сбудется  так  легко!..  Я всю ночь придумывала
ответы  на  возможные  возражения,  приготовила  речь,  которая  должна была
смягчить  их  сердца.  Если  бы и это не помогло, я готова была пожертвовать
несколькими  драгоценностями,  доставшимися  мне  от  матери.  Можно ли было
употребить  их  на  большее  дело?..  Ведь  я спасла бы маленькую несчастную
пленницу.
     Но,  оказалось,  в этом нет никакой необходимости. Мне отдавали Мунисэ,
дарили, как живую игрушку.
     У  каждого  человека  свои  странности.  Когда  у меня большая радость,
когда  я  очень  счастлива,  я  не  могу  выражать свои чувства словами. Мне
хочется  непременно броситься на шею того, кто возле меня, целовать, сжимать
в своих объятиях.
     Мухтару-эфенди  тоже грозила подобная опасность, но он отделался только
тем, что я поцеловала его сморщенную руку.
     Часа  через  два  староста  привел  ко  мне  в  школу  отца  Мунисэ.  Я
представляла  его неприятным человеком с жестоким, страшным лицом, а увидела
жалкого, болезненного старичка.
     Он  рассказал  мне,  что  он  тоже  уроженец Стамбула, но вот уже около
сорока   лет   не  был  на  родине.  Неуверенно,  словно  вспоминая  далекий
запутанный сон, говорил о Сарыйере, Аксарае.
     Он   соглашался   отдать   мне  Мунисэ,  но  видно  было,  ему  нелегко
расставаться  с  дочерью.  Я  обещала  ничего не жалеть для счастья девочки,
сказала, что они всегда будут видеться.
     Я  уверена,  что  бедная,  мрачная  школа  Зейнилер  со  времени своего
основания  не  была  свидетелем  такого  радостного  праздника.  Мы с Мунисэ
сходили  с ума от счастья, нам было тесно в этом доме. Откуда-то сверху тоже
доносились  веселая  возня  и  щебетание. Казалось, наш смех будил воробьев,
дремавших на карнизах крыши.
     Мунисэ  превратилась в маленькую барышню. Я чуть укоротила свое красное
фланелевое  платье,  которое  уже  не  носила,  и получился нарядный детский
туалет.  В  этом  наряде  (не  знаю, как и передать!) Мунисэ стала похожа на
шоколадную  конфету - из тех, которые начинают таять сразу же, едва попадают
в рот.
     Снег  за  окном продолжал падать, хотя и не так сильно, как день назад.
Под  вечер я вышла с Мунисэ в сад. Мы бегали друг за другом, играли в снежки
среди  могильных  камней,  резвились до тех пор, пока Хатидже-ханым не вышла
зажигать светильники для Зейни-баба.
     Наша  радость  вызвала ласковую улыбку даже на суровом лице этой старой
женщины.
     - Идите, идите домой. Замерзнете, заболеете еще...
     Замерзнуть? Замерзнуть, когда в сердце у тебя горят миллионы солнц?!
     В  этот  вечер  небо показалось мне деревом, раскинувшим во все стороны
свои  ветви,  огромным  жасминовым  деревом,  которое, тихонько покачиваясь,
осыпает нас белыми цветами.

                                                       Зейнилер, 30 декабря.

     Мы  с  Мунисэ  так  привязались  друг  к  другу!  Эта маленькая девочка
забирает  у  меня  все  свободное  от  уроков  время. Мне хочется научить ее
всему,  что  я  знаю  сама. Несколько часов в день мы занимаемся французским
языком.  Иногда  я  обучаю ее даже танцам, закрыв наглухо двери и окна. Если
об этом узнают в деревне, нас закидают камнями!..
     Иногда мне хочется смеяться над собой.
     - Чалыкушу,  - говорю я, - стремясь всему обучить Мунисэ, не дай аллах,
ты превратишь ее в Мирата, сына Хаджи-калфы.
     Бедная   маленькая  крестьянка  вдруг  стала  походить  на  девочку  из
благородной  семьи.  Каждое ее слово, каждый жест полны изящества. Сначала я
удивлялась  этому,  но  сейчас  начинаю понимать, в чем дело: очевидно, мать
Мунисэ не была таким уж ничтожеством, как о ней говорят.
     Девочка  бесконечно  благодарна  мне. Иногда она вдруг подходит ко мне,
берет  мои  руки,  прижимает к своему лицу, к губам. Тогда я ловлю крошечные
ручонки Мунисэ и сама начинаю по одному целовать ее пальчики.
     Бедная  девочка  думает, что, взяв ее к себе, я пошла на жертву. Как ей
понять, что по существу это она сделала мне добро!

     Между  нами  иногда происходят очень странные разговоры. На второй день
нашей совместной жизни я сказала:
     - Мунисэ, если хочешь, называй меня мамой. Так будет лучше.
     Девочка ласково улыбнулась и глянула мне в глаза.
     - Разве так можно, абаджиим?*
     ______________
     * Абаджиим - искаж. "абладжиим"; досл.: "милая сестра".

     - А почему бы нет?
     - Ты  ведь  еще  сама  маленькая,  абаджиим. Как же можно называть тебя
мамой?
     Мое самолюбие было уязвлено.
     - Ах  ты,  разбойница!  -  погрозила  я  девочке  пальцем. - Какая же я
маленькая? Я взрослая женщина, мне уже двадцать лет.
     Мунисэ смотрела на меня и улыбалась, зажав кончик языка зубами.
     - Ну, разве не так? Разве я не взрослая женщина?
     Девочка поджала губы и серьезно, совсем не по-детски, ответила:
     - Не  настолько уж ты старше меня, абаджиим. Чуть больше, чем на десять
лет...
     Я не выдержала и рассмеялась.
     Мунисэ набралась смелости и, смущаясь, сказала:
     - Ты  станешь  невестой, абаджиим. Я вплету в твои волосы с двух сторон
золотые нитки. И такой же красивый, как и ты...
     Я зажала девочке рот ладонью и пригрозила:
     - Если ты еще скажешь что-нибудь подобное, я отрежу тебе язык!..

     Моя   малышка   любит   наряжаться,   она   даже  кокетлива.  Я  всегда
недолюбливала  жеманных  девочек,  но  теперь  я  с удовольствием слежу, как
Мунисэ  прихорашивается  перед  зеркалом,  улыбаясь  самой  себе.  А вчера я
поймала  ее  с  обгоревшей спичкой в руках: кокетка хотела тайком подчернить
себе  брови.  Смешно...  Не  знаю,  от  кого  она  этому  научилась? Пока не
страшно,  но  что будет потом, через несколько лет, когда она станет молодой
девушкой,  полюбит  кого-нибудь, будет выходить замуж? Стоит мне подумать об
этом,  и я начинаю волноваться, как все матери волнуются за своих детей, и в
то же время радоваться чему-то.
     Вчера  же  Мунисэ,  краснея  и  стесняясь, обратилась ко мне с просьбой
сделать ей прическу, как у меня.
     Мне  доставляет  огромное  удовольствие играть с моей девочкой, точно с
куклой.  Я  посадила ее к себе на колени, расплела косы и уложила ее волосы,
как она хотела.
     Мунисэ сняла с полки маленькое зеркало и заглянула в него.
     - Абаджиим, милая, иди сюда. Встанем рядом и посмотрим...
     Прижавшись,  как  сестры  перед  аппаратом  фотографа,  мы смотрелись в
зеркало,  смеялись, показывали друг другу языки... Ах, эти темно-синие глаза
на матово-белом миловидном личике! Мне казалось, Мунисэ красива, как ангел.
     Но  девочка  почему-то  осталась  недовольна  сравнением. Она потрогала
рукой мой нос, губы и вздохнула:
     - Эх, напрасно, абаджиим... Я ведь не похожа на тебя...
     - Тем лучше, дитя мое.
     - Что же хорошего, абаджиим? Я не такая красивая, как ты...
     Она  еще  крепче  прижалась  ко мне и погладила по щеке своей маленькой
ручонкой.
     - Абаджиим,  у  тебя  не  кожа,  а  бархат!  В  ней  можно увидеть свое
отражение, как в зеркале.
     Меня  рассмешила  болтовня  этой  странной  девочки,  и я растрепала ей
волосы, которые минуту назад так тщательно укладывала.
     Впрочем,  зачем  скрывать?  Ведь,  кроме  меня,  никто  не  прочтет эти
строки.  Я  нахожу себя гораздо красивее, чем думаю об этом иногда. Пожалуй,
я  даже  согласна  с  теми,  кто говорит: "Феридэ, ты не знаешь себя. В тебе
есть такое, что отличает от всех остальных..."
     О  чем  я  рассказывала?  Да,  о  моей  девочке!  Пока я буду стараться
сделать ее умницей, она превратит меня в такую же кокетку, как сама.

                                                        Зейнилер, 29 января.

     Вот  уже  месяц,  как я не бралась за дневник. У меня есть более важные
дела, чем марать бумагу. Да и что расскажешь о счастливых днях?
     Все  это  время  я  наслаждалась глубоким душевным покоем. Жаль только,
что   такое  состояние  продолжалось  недолго.  Проезжавшая  два  дня  назад
почтовая  повозка  оставила  для  меня  четыре  письма.  Едва я взглянула на
конверты,  меня сразу же бросило в жар. Еще не зная точно, от кого они и что
в  них,  я  подумала:  "Ах,  лучше  б  они пропали в дороге, не добрались до
меня!"
     Я  не ошиблась. Почерк на конверте был мне знаком: письма были от него.
Пока  они  нашли  меня в Зейнилер, им пришлось много раз переходить из рук в
руки.  Конверты  были  испещрены  голубыми  и  красными  подписями, заляпаны
печатями.  Не  решаясь  взять  письма  в  руки, я прочла адрес: "Учительнице
центрального рушдие города Б... Феридэ-ханым-эфенди".
     Скомкав  конверты,  я  швырнула  их на книжную полку, висевшую у печки.
Потом  подошла  к  окну,  прижалась лбом к стеклу и долго задумчиво смотрела
вдаль.
     - Абаджиим,   ты   нездорова?   -   забеспокоилась  Мунисэ.  -  Ты  так
побледнела!
     Я попыталась взять себя в руки и улыбнулась.
     - Нет,  все  в порядке, дитя мое. Немного болит голова. Пойдем погуляем
с тобой в саду, и все пройдет.
     Ночью  я  долго  лежала  без  сна,  устремив глаза в темноту, страдала,
мучилась.  Нерешительность раздирала мое сердце. Кто знает, что бессовестный
злодей  посмел  написать  мне?  Не  раз  я порывалась зажечь лампу и вскрыть
письма, но пересиливала себя. Прочесть их - какой позор, какое унижение!
     Прошло  два  дня.  Письма  по-прежнему  лежали  на  полке  и, казалось,
отравляли  воздух ядом, заставляли меня мучиться. Мое состояние передалось и
Мунисэ.  Бедная девочка понимала, почему я страдаю, и смотрела на полку, где
лежали конверты, принесшие в дом горе, с ненавистью и отвращением.
     Сегодня  вечером  я  опять  стояла  в задумчивости у окна. Мунисэ робко
подошла ко мне и нерешительно сказала:
     - Абаджиим, я что-то сделала... Но не знаю, может, ты рассердишься?
     Я  резко  обернулась  и  невольно  глянула  на полку: писем на месте не
было. Сердце мое тоскливо сжалось.
     - Где письма? - спросила я.
     Девочка потупила голову.
     - Я сожгла их, абаджиим. Думала, будет лучше... Ты так страдала!..
     - Что ты наделала, Мунисэ! - воскликнула я.
     Девочка  испугалась  и  задрожала,  думая,  что  сейчас  я схвачу ее за
плечи, начну трясти. Но я закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.
     - Абаджиим,  не  плачь.  Я не сожгла письма. Я сказала так нарочно. Вот
если бы ты не огорчилась, тогда сожгла бы. Вот они...
     Мунисэ  гладила меня по голове и в то же время старалась всунуть письма
в руку.
     - Возьми  их,  абаджиим.  Они,  наверно, от человека, которого ты очень
любишь!..
     Я вздрогнула.
     - Что ты говоришь, негодница?
     - Не  сердись,  абаджиим...  Если  не от любимого человека, разве ты бы
плакала так?
     Как  она  все  поняла!  Ее  слова пристыдили меня, стало досадно за эти
слезы. Надо было как-то кончать всю эту историю.
     - Ах,  крошка  моя, лучше бы ты ничего не говорила! Но что поделаешь...
Смотри,  я докажу тебе, что письма совсем не от любимого человека. Иди сюда,
мы вместе сожжем их.
     В  комнате  было  темно.  Только  в  печке  порой  вспыхивал догорающий
хворост.  Я  швырнула  в  огонь  первое  письмо.  Конверт  занялся пламенем,
съежился,  покоробился  и мигом превратился в пепел. Тогда я швырнула второе
письмо, третье...
     Мунисэ  стояла рядом, прижимаясь ко мне, охваченная каким-то непонятным
волнением. Пока письма горели, мы молчали, словно у изголовья умирающего.
     Очередь  за  четвертым...  Сердце мое наполнилось невыразимой горечью и
раскаянием.  Три  письма уже сгорели... Могла ли я оставить это? Ах, как мне
было  тяжко!  Сердце разрывалось на части, но я швырнула в огонь и последний
конверт.
     Он  не  вспыхнул  сразу,  как  первые  три, а задымился с одного конца,
потом  медленно  загорелся. Конверт скорчился, потом раскрылся, и я увидела,
как  огонек  перебежал  на бумагу, исписанную знакомым мелким почерком. Я не
могла  больше выносить этой пытки, но Мунисэ, словно угадывая мое состояние,
вдруг   быстро  нагнулась,  сунула  руку  в  печь  и  выхватила  из  пламени
обгоревшее письмо.
     Я  решилась  прочесть  его  только  лишь после того, как уложила Мунисэ
спать. Сохранилась небольшая часть письма:
     "...Сегодня  утром  мама  посмотрела мне в лицо и заплакала. Я спросил:
"Что  случилось,  мама?  Почему  ты  плачешь?"  Сначала она не хотела ничего
говорить,  отнекивалась:  "Так...  Сон  приснился..." Я настаивал, молил, ей
пришлось открыться. Тихонько плача, она рассказала.
     "Сегодня   мне   приснилась   Феридэ.  Я  бродила  по  каким-то  темным
развалинам   и   спрашивала   встречных:  "Здесь  ли  Феридэ?  Скажите  ради
аллаха..."  Вдруг  женщина  с  закутанным  лицом  схватила  меня  за  руку и
втолкнула  в  какую-то  мрачную  комнату,  похожую на келью дервиша: "Феридэ
покоится  здесь.  Умерла  от  дифтерита..." Вижу, мое дитя лежит с закрытыми
глазами.  А лицо даже не изменилось... Плача, я проснулась, сердце болело...
Говорят,  покойник  во  сне  -  это  к встрече... Не так ли, Кямран? Я скоро
увижу свою Феридэ. Ведь верно, сынок?.."
     Это  подлинные слова мамы. О себе уже не говорю. Но разве справедливо -
заставлять  плакать  старую  женщину, которая была тебе матерью? Теперь этот
печальный  сон  стал  и  моим постоянным сновидением. Стоит мне только лечь,
сомкнуть  веки,  и  я  начинаю видеть тебя в каком-то далеком краю, в темной
комнате с закрытыми глазами. Твои черные волосы, твое нежное лицо..."
     На  этом  месте  письмо  обрывалось.  Так я и не узнала ни о чем, кроме
переживаний и тоски своей тетки.
     Кямран,  ты  видишь,  нас  разлучает  буквально все. Мы с тобой даже не
враги, а просто люди, которые никогда-никогда не увидят друг друга.

0

25

Зейнилер, 5 февраля.

     Вчера  ночью  со  стороны  болота послышались выстрелы. Я испугалась, а
Мунисэ как ни в чем не бывало объяснила:
     - Так часто случается, абаджиим. Это жандармы ловят разбойников.
     Выстрелы с небольшими паузами раздавались минут десять.
     Наутро   мы  узнали  подробности.  Слова  Мунисэ  подтвердились.  Ночью
произошло  сражение  между  шайкой  бродяг,  ограбивших почту, и жандармами.
Один  из  жандармов  был  убит,  другого  в  тяжелом  состоянии  доставили в
Зейнилер. Сейчас он находился в доме для приезжих.
     Около  полудня  в  школу,  задыхаясь,  влетел маленький Вехби и схватил
меня за руку:
     - Девушка!  Учительница!  Быстрей надевай свой чаршаф! Идем! Тебя зовут
в дом для приезжих.
     - Кто зовет?
     - Доктор. Отец велел передать.
     Я накинула чаршаф и пошла за Вехби.
     Дом  для  приезжих  представлял  собой  ветхую  хибару  в две маленькие
комнатушки  и  покосившуюся  веранду  с  лестницей.  Сюда  порой заглядывали
проезжие,  которых  настигала в пути ночь, метель или болезнь. Здесь их даже
иногда кормили.
     У  ворот  красивая лошадь била землю копытом. Из ноздрей у нее шел пар.
Я  погладила  ее  морду  и  вошла во двор, освещенный фонарем. Было довольно
темно,  хотя сумерки еще не спустились. На ступеньках лестницы сидел толстый
военный  доктор  в  огромных  сапогах  и  плотной  шинели. Он что-то писал и
одновременно  разговаривал  с  людьми, которые находились тут же во дворе. Я
глядела  на  доктора  сбоку.  У  него были пышные седые усы, лохматые брови,
живое,   приятное  лицо.  Но,  господи,  переговариваясь  с  жандармами,  он
употреблял  такие  грубые,  неприличные  выражения,  что я на мгновение даже
подумала, не уйти ли мне.
     Вот  доктор  снова раскатисто захохотал, собираясь опять сказать что-то
неприличное,  грубое,  и  поднял  голову. Тут он увидел меня и осекся. Потом
обернулся к человеку в сером кителе с огромной черной бородой и крикнул:
     - Эй,  капитан, ты не обижайся, но я считаю, тебе правильно дали кличку
"дядя  медведь".  У нас тут женщина, а из-за тебя я говорю черт знает что...
-  Он  повернулся ко мне: - Извините, сестрица, я не заметил, как вы пришли.
Постойте,  сейчас  спущусь.  Лестница  еле дышит. Двоих нас ей не выдержать.
Ну, а теперь проходите, я спускаюсь.
     Перепрыгивая  через  ступеньки, я взбежала наверх. Мне было слышно, как
старый   доктор   продолжал   издеваться   над  человеком,  которого  назвал
капитаном.
     - Мой  капитан,  эта  учительница приехала из Стамбула. Ты удивляешься,
как  я догадался, не так ли? Ах, мой капитан, ты ведь на все, что творится в
нашей  вселенной,  смотришь  недоуменно, словно глупый баран. Да, я понял по
тому,  как  она взбежала по лестнице. Ты видел? Она летела, как куропатка. А
теперь,  хочешь,  я  отгадаю  ее  возраст? Этой женщине, как там ни крути, а
сорока еще нет...
     Меня  всегда  забавляли подобные разговоры. Улыбнувшись, я подумала: "А
вот тут ты ошибся, доктор-бей!"
     Через  пять  минут,  сотрясая своими сапожищами лестницу, старый доктор
поднялся наверх и заговорил со мной:
     - Как  видите,  ханым-эфенди, у нас раненый. Опасного ничего нет, но он
нуждается  в  уходе.  Я  скоро  должен  уехать.  Что  надо делать? Небольшие
перевязки.  Но  боюсь, больной может получить заражение крови. Здешний народ
не  очень  верит докторам, и при случае крестьяне тотчас прибегают ко всяким
знахарским  снадобьям. Им ничего не стоит залепить рану какой-нибудь дрянью.
Вы  все-таки  женщина  образованная.  Сейчас я вам объясню, что надо делать.
Будете  ухаживать  за  больным,  пока он не встанет на ноги. Только не знаю,
сумеете ли вы выдержать эти...
     - Выдержу, доктор-бей. У меня крепкие нервы. Я ничего не боюсь.
     Старик удивленно взглянул на меня.
     - А ну-ка, открой лицо, я посмотрю, какая ты есть.
     В  бесцеремонных  словах  доктора было что-то подкупающее, искреннее...
Я, не стесняясь, подняла чадру и даже легонько улыбнулась.
     Лицо  доктора  выразило  изумление; он всплеснул руками и вдруг залился
смехом.
     - Что ты делаешь в этой деревне?
     Я  даже растерялась. Может, этот человек знает меня? Мне захотелось все
превратить  в  шутку. У доктора было лицо, внушающее доверие и располагающее
к себе.
     - Надеюсь, вы не станете утверждать, доктор, что знаете меня?
     - Тебя  -  нет,  но  подобных  тебе  людей, такую разновидность я очень
хорошо знаю. К сожалению, они начали вымирать, да, исчезать с лица земли.
     - Как мамонты, эфендим?
     Моя  склонность  к  шуткам,  которую  я  уже  пять  месяцев держала под
замком,  вдруг  прорвалась  наружу.  Сестра Алекси всегда говорила, что меня
нельзя  баловать,  так  как  я  тотчас  начинаю  шалить, беситься, коверкать
слова, в общем, вести себя, как малое дитя.
     Доктор  производил  на  меня  впечатление  человека  мудрого,  с чистым
сердцем. Он опять громко расхохотался и сказал:
     - Ах  ты,  изящное,  маленькое,  веселое  существо, совсем непохожее на
огромных  и  безобразных  предков  теперешних  слонов! Я стар и поэтому могу
добавить  еще  эпитет  "красивое".  Так  вот,  красивый благородный ребенок,
отвечай мне, как ты сюда попала?
     Под  грубым  словцом,  под  раскатистым хохотом уездного военного врача
нельзя было не уловить едва заметного сострадания.
     Стараясь быть серьезной, я ответила:
     - Я  учительница,  доктор-бей.  Хотела  служить своему делу. Вот меня и
прислали сюда. Мне все равно. Я могу работать везде.
     Доктор пристально рассматривал мое лицо.
     - Значит,  ты приехала сюда только для того, чтобы служить своему делу?
Только ради просвещения, ради деревенских детей, не так ли?
     - Да, это моя цель.
     - В  таком  возрасте?  С  такой  внешностью?! Лучше скажи правду. А ну,
посмотри мне в глаза. Вот так... Ты думаешь, я так и поверил тебе?
     Веселые,  милые глаза доктора с белесыми ресницами, глубоко запрятанные
между пухлых щек, казалось, читали у меня в душе.
     - Нет,  дочь моя, - продолжал он. - Это не главная причина. Дело и не в
том,  чтобы добыть себе средства к существованию. Сейчас, когда ты пытаешься
скрыть,  я  вижу  еще  лучше. Разумеется, если я спрошу, кто ты, из какой ты
семьи,  где твой дом и так далее, ты мне ничего не ответишь? Вот видишь, вот
видишь,  как  я  все знаю. Здесь какая-то тайна. Но я не собираюсь копаться.
Мне достаточно маленькой детали.
     Мы оба замолчали.
     После некоторого раздумья старый доктор сказал:
     - Не  позволишь  ли  ты  мне  оказать  тебе маленькую услугу? Хочешь, я
устрою  тебя  на  более  хорошее  место?  У  меня  есть  кое-какие  связи  в
министерстве образования.
     - Нет, благодарю вас, я довольна своим местом.
     Доктор опять улыбнулся, пожал плечами и шутливо сказал:
     - Замечательно!  Превосходно!  Но  знай, самопожертвование - это не так
просто,  как  ты  думаешь!  Если тебе когда-нибудь придется туго, напиши мне
несколько  строк.  Я  оставлю  тебе  свой адрес. Не бойся, я поступаю так из
самых чистых побуждений...
     - Благодарю вас...
     - Итак,  с этим покончено. Теперь приступим к нашему делу. Объясню тебе
твои обязанности.
     Старик  открыл  дверь в соседнюю комнату. На покосившейся кровати лежал
раненый, покрытый с головой солдатским плащом.
     Доктор позвал:
     - Ну, как, Молла, тебе лучше?
     Раненый откинул плащ, хотел приподняться.
     - Лежи, лежи, не шевелись. Болит у тебя что-нибудь?
     - Нет, большое спасибо... Вот только скула немного ноет...
     Доктор опять рассмеялся...
     - Эх  вы,  дорогие  медведи  мои!  Коленную чашечку он называет скулой,
думает,  что  желудок  на  пятке.  Но  тем,  кто станет у него на дороге, он
спуску  не  даст.  Заживет,  Молла,  все будет хорошо! Благодари аллаха, что
пуля  не прошла чуть левее. Хочешь через неделю выздороветь, встать на ноги?
Не  выйдет...  Впрочем,  если  полежишь  здесь,  тогда другое дело. Тут тебе
хорошо!  Смотри  только, исполняй все, что тебе скажет эта девушка. Понятно?
Она   теперь  твой  доктор,  перевязывать  тебя  будет.  Не  вздумай  делать
глупости,  пить какие-нибудь домашние лекарства или еще какую гадость, тогда
пеняй на себя!.. Клянусь аллахом, я приеду и изрежу твою ногу на куски.
     Доктор  принялся разматывать бинты. Когда он прикасался к ране, больной
вскрикивал: "Ах, бей!"
     - Ну,  ну,  замолчи,  - ворчал доктор. - Какой же ты мужчина? Не стыдно
тебе!  Смотри,  какие  огромные  усы  и  бородища,  а  кричишь в присутствии
крошечной  девочки!  У  тебя пустяк, а не рана. Если бы я знал, что попаду к
такой   славной   сестре   милосердия,   сам   бы  себе  нарочно  что-нибудь
продырявил!..
     Час спустя старый доктор и бородатый капитан покинули деревню.
     На  первый  взгляд  кажется:  еще одна обыкновенная встреча в жизни. Не
так  ли?  Но  не помню, чтобы еще когда-нибудь подобные мимолетные встречи с
людьми производили на меня такое незабываемое впечатление.

                                                       Зейнилер, 24 февраля.

     Говорят,  весна  в  этом  году  ожидается  ранняя. Вот уже неделю стоит
ясная  погода.  Все  кругом  залито  солнцем.  Если  бы  не  снег  на горных
вершинах, можно было подумать, что наступил май.
     Сегодня  пятница.  После  обеда  я  начала  рисовать  акварелью портрет
Мунисэ.  Вдруг  открылась  дверь  и в комнату вошла Хатидже-ханым. Платок ее
сбился  на  шею,  она тряслась. Я никогда не видела ее такой взволнованной и
обеспокоенной.
     - Аман*,  ходжаным, там, внизу, пришли какие-то два эфенди. Один из них
как  будто  заведующий  отделом  образования.  Приехал ревизию устраивать...
Быстрей спускайся. Я боюсь с ними разговаривать.
     ______________
     * Аман - ох, о боже! (междометие).

     Торопливо  облачаясь  в чаршаф, я улыбалась сама себе. Невиданное дело:
король  лентяев,  который  в  кабинете боялся лишний раз шевельнуть пальцем,
решился приехать сюда!
     Внизу  около  двери  в  класс  я  увидела  двух  мужчин. Один был очень
высокий, другой - совсем маленький.
     Пока  я  искала  глазами  заведующего  отделом  образования,  маленький
мужчина  подошел  ко  мне. В темноте трудно было различить черты его лица, я
только заметила, что в глазу у него поблескивал монокль.
     - Вы  учительница? Честь имею... Я новый заведующий отделом образования
Решит Назым. Почему здесь так темно? Не школа, а настоящий хлев!
     Я распахнула классную дверь и сказала:
     - Здесь немного светлее, эфендим.
     Маленький  господин  как-то  странно  переступал. Для такого крошечного
роста походка его была чересчур важной.
     Переступив  порог,  он  остановился  и,  размахивая  рукой,  словно  на
митинге, заговорил:
     - Мон  шер*,  ты  посмотри!  Какой  мизер**,  какой мизер! Нужны тысячи
свидетелей,  иначе  не  поверят, что это школа. Каким надо быть радикалом!..
Ну, ты видишь, я тысячу раз прав, когда говорю: "Или все, или ничего!"
     ______________
     * Мой дорогой (от фр. mon cher).
     ** Нищета (от фр. misere).

     Теперь   я   разглядела   гостей   получше.  Новый  заведующий  отделом
образования,  который  на  первый  взгляд показался мне мальчишкой, каким-то
новоиспеченным  денди,  был  человеком  лет пятидесяти, без всяких признаков
растительности  на  лице.  Он  все  время играл бровями, вертел глазами, при
каждом слове его сморщенное личико принимало новое выражение.
     Что  касается  второго, то это, напротив, был высокий сухощавый мужчина
с тоненькими усиками. Он был такой длинный, что невольно горбился.
     Заведующий отделом образования опять обратился ко мне:
     - Ханым-эфенди,  позвольте  представить  вам  моего друга. Мюмтаз-бей -
инженер губернского правления общественных работ.
     Я ответила, чтобы хоть что-нибудь сказать:
     - Вот как, эфендим?.. Очень приятно...
     Заведующий  отделом  образования  бродил  ко классу, притопывал ногами,
словно  испытывая  прочность  пола, и концом своей тросточки дотрагивался до
парт и учебных плакатов.
     - Мой  дорогой,  у  меня  великие  прожекты.  Я  все  разрушу  и заново
построю.  Это  будут  школы  чистые,  светлые!  Горе  тем,  кто  не даст мне
ассигнований,  которые  я  прошу!  Я  приехал  в этот край, имея кое-что про
запас.  Стамбульская  пресса, как артиллерийская батарея, находится в боевой
готовности.  Стоит  мне  подать  маленький сигнал - и бах!.. бух!.. Начнется
страшная  бомбардировка.  Ты  понимаешь?  Или я претворяю в жизнь все планы,
которые у меня в голове, или покину этот пост!
     Без  сомнения, все эти красивые слова говорились только для того, чтобы
пустить пыль в глаза мне, бедной деревенской учительнице.
     Решит Назым поправил монокль и спросил:
     - Сколько у вас учеников?
     - Тринадцать девочек и четыре мальчика, эфендим...
     - Хм,   на  семнадцать  человек  одна  школа?  Странная  роскошь...  Ты
осмотришь здание, Мюмтаз?
     - К чему?.. И так все видно.
     Я  заметила,  что пока заведующий отделом образования распространялся о
своих  грандиозных  "прожектах",  Мюмтаз-бей  украдкой поглядывал на меня. И
вдруг  он  заговорил  на  ломаном  французском языке, - очевидно, чтобы я не
поняла.
     - Послушай,  дорогой...  Заставь учительницу под каким-нибудь предлогом
откинуть  чаршаф.  Сквозь  чадру ее лицо сверкает, словно звездочка. Как она
сюда попала?
     Заведующий  отделом  образования  пытался  сохранить невозмутимость, но
слова  приятеля,  кажется,  покоробили его. Он ответил на еще более скверном
французском языке:
     - Прошу тебя, мой дорогой... Мы ведь в школе. Будь серьезным.
     Решит  Назым  оттянул  морщинистую  кожу на подбородке, словно эта была
резина, и задумался о чем-то. Наконец он решительно обернулся ко мне:
     - Ханым-эфенди, я закрываю эту школу.
     - Почему же, бей-эфенди? - удивилась я. - Что-нибудь случилось?
     - Ханым-эфенди,   детей  невозможно  воспитывать  в  таком  безобразном
здании.  Да  и  учеников  мало...  Пока я работаю в вилайете, все мои усилия
будут  направлены  на  то, чтобы большинство школ имели дешевые, но изящные,
безупречные  в санитарном отношении и модернизированные, то есть современные
здания. А сейчас, будьте добры, дайте мне кое-какие пояснения.
     Он   вытащил  из  кармана  визитки  роскошную  записную  книжку,  задал
несколько вопросов о школе, записал мои ответы и сказал:
     - Что   же  касается  вас,  ханым-эфенди...  Вас  я  переведу  в  более
подходящее  место.  Как  только получите приказ о закрытии школы, немедленно
выезжайте в Б... и мы все устроим. Ваше имя, пожалуйста...
     - Феридэ.
     - Ханым-эфенди,  в  Европе - прекрасный обычай: каждый человек к своему
имени  прибавляет  имя отца. Получается более ясное, более определенное имя.
Вы,  учителя,  должны  применять эти новшества. Например, в классном журнале
вместо  того, чтобы писать про свою ученицу: "Меляхат, отец - Али Ходжа", вы
напишите:  "Меляхат  Али",  и  все.  Договорились, ханым-эфенди? Так как имя
вашего папаши?
     - Низамеддин.
     - Ханым-эфенди,  мы  будем  вас величать Феридэ Низамеддин. Сначала вам
это покажется странным, но потом привыкнете. Что вы кончали?
     Я   постеснялась  назвать  свой  пансион;  инженер  Мюмтаз-бей  мог  бы
сконфузиться  за  свою  вольность,  услышав,  что  я  знаю французский язык.
Поэтому я ответила так:
     - Эфендим, у меня специальное образование.
     - Как  я  вам  сказал,  по  приезде  в Б... вы тотчас посетите меня. Мы
поищем вам подходящее место. Идем, Мюмтаз, у нас по плану еще две деревни.
     Инженер   сидел  на  парте  и  размахивал  своими  длинными  тоненькими
ножками.
     На том же "великолепном" французском языке он ответил:
     - Это  чудесный  кусочек...  Оставь  меня  и  иди.  Я обязательно найду
способ и заставлю ее открыть лицо.
     Заведующий  отделом  образования  опять  сконфузился. Видимо, опасаясь,
чтобы я не заподозрила их в чем-либо, он сказал по-турецки:
     - У  нас  еще  есть  время... Свой отчет вы напишете после. Итак, прошу
вас... - и двинулся к выходу.
     Инженер  пошел  на  крыльцо  и,  делая вид, будто рассматривает крышу и
окна,   ждал,   когда   я  выйду.  Я  же  нарочно  задержалась  в  коридоре,
повернувшись к нему спиной.
     Проходя  садом,  бедняга еще несколько раз обернулся, а выйдя из ворот,
зашагал  вдоль  деревянного  забора,  поднимаясь  на  цыпочки  и  заглядывая
внутрь.
     Известие  в  один миг облетело деревню. Несмотря на пятницу, и ученики,
и  их  матери  прибежали  ко  мне.  Как  они  были  огорчены  тем, что школа
закрывается!  Я  тоже  расстроилась. Девочки, которые раньше, казалось, были
совершенно равнодушны к школе и ко мне, теперь плакали и целовали мои руки.
     Хатидже-ханым  повязала  голову  огромным  платком  и удалилась к себе.
Меня  ожидали  новые  трудности,  но положение этой несчастной было во много
раз хуже.
     Под  вечер  ко  мне  зашли  жена старосты и эбе-ханым. Обе женщины были
печальны,  особенно  эбе-ханым.  Она  многозначительно поглядывала на меня и
говорила, вздыхая:
     - У меня были совсем другие планы, но такова, видно, воля аллаха.
     На это мне оставалось только грустно ответить, потупив глаза:
     - Что поделаешь, эбе-ханым? Видно, не судьба...
     Короче  говоря,  маленький господин с моноклем одним словом взбудоражил
всю деревню. Крестьяне были очень огорчены.
     Хотя  я  знала,  что  трудно  найти  худшее  место, чем Зейнилер, но их
настроение  передалось  и  мне.  Одна  лишь Мунисэ была исключением. Шалунья
радовалась, казалось, у нее выросли крылья.
     - Когда  же  мы  уедем,  абаджиим? - приставала она ко мне. - Через два
дня уедем?

0

26

Зейнилер, 3 марта.

     Завтра в дорогу.
     Сначала  Мунисэ  очень  радовалась  нашему  отъезду,  но вчера ее вдруг
охватила  какая-то  странная  тоска.  Она  часто  задумывалась,  уставившись
глазами в одну точку, на вопросы отвечала рассеянно.
     - Мунисэ,  может,  ты  не  хочешь  со  мной  ехать?  Тогда оставайся, -
сказала я.
     - Не  дай аллах, абаджиим... - встрепенулась девочка. - Лучше я брошусь
в колодец.
     - А не жалко расставаться с братьями?
     - Не жалко, абаджиим.
     - Но ведь ты соскучишься по отцу...
     - Отца мне жалко... Но я не очень его люблю, абаджиим...
     - Хорошо, если так, почему загрустила?
     Мунисэ   молчала,  потупившись.  Я  пробовала  настаивать,  но  девочка
притворно  смеялась, обнимала меня. Я не верила этой фальшивой веселости. Уж
я-то могла отличить подлинную радость моей девочки от наигранной!
     Ее  ясные  глаза  были  подернуты  грустью.  Как  я  ни  вызывала ее на
откровенность, ничего не получалось.
     Сегодня случай помог мне узнать тайное горе детского сердечка.
     Под  вечер  Мунисэ  вдруг исчезла, хотя ей было известно, что она нужна
мне  (мы  еще  не все уложили в дорогу). Я несколько раз позвала ее - ответа
не было. Видно, девочка вышла в сад. Я открыла окно и крикнула:
     - Мунисэ!.. Мунисэ!..
     Тоненький  голосок отозвался издали, оттуда, где находилась усыпальница
Зейни-баба:
     - Я здесь!.. Иду!..
     Когда  Мунисэ  прибежала  домой,  я  спросила,  что  она делала одна на
кладбище.
     Девочка  растерялась,  начала  лепетать  что-то  невразумительное.  Она
хотела  меня  обмануть.  Я  внимательно  посмотрела  ей  в  глаза - они были
красные,   на   побледневших   щеках  следы  недавних  слез.  Меня  охватило
беспокойство.  Я  взяла Мунисэ за руки и принялась настойчиво расспрашивать,
что  она  делала у гробницы, почему плакала. Девочка отворачивалась, прятала
лицо, губы ее дрожали.
     Надо  было  во  что  бы  то  ни  стало заставить Мунисэ признаться, и я
заявила,  что если она будет такой скрытной, то я оставлю ее в Зейнилер. Тут
девочка  не  выдержала,  опустила  голову, точно каялась в смертном грехе, и
робко пробормотала:
     - Меня  пришла  проведать  мама...  Узнала, что я уезжаю... Не сердись,
абаджиим...
     Я  поправила волосы, упавшие ей на лицо, нежно погладила по щеке, мягко
и спокойно сказала:
     - Чего  же  ты боялась? Почему плакала? Ведь это твоя мама. Конечно, ты
должна была проститься с ней...
     Бедняжка  не  верила  своим  ушам.  Она  пугливо  поглядывала на меня и
придумывала  смешные  детские  отговорки, стараясь уверить, что не любит эту
женщину,  которую  все  проклинают  и  ненавидят. А я видела: как горячо она
любит мать!..
     - Дитя  мое,  -  сказала  я,  - это очень плохо, если ты не любишь свою
мать.  Тебе  должно  быть  стыдно. Разве можно не любить маму? Ступай, беги,
верни  ее.  Передай,  что  я  хочу  непременно  ее  видеть. Я сейчас приду к
усыпальнице.
     Мунисэ  припала  к  моим  коленям,  поцеловала  подол  платья  и  бегом
кинулась в сад.
     Знаю,  я  поступила  неосторожно. Если в деревне станет известно, что и
виделась  с  этой женщиной, обо мне подумают очень плохо, возможно даже, что
меня проклянут. Ну и пусть...
     Мне  пришлось  долго  ждать  в  рощице  возле  усыпальницы  Зейни-баба.
Несчастная  мать  успела  уйти  далеко.  Кажется,  чтобы вернуть ее, девочке
пришлось бежать напрямик через заросли камыша.
     Наконец  я  увидела  их,  мать и дочь... Боже, какая это была грустная,
какая  печальная  картина!..  Они  шли не вместе, словно стыдились, избегали
друг друга, нарочно медлили, делали вид, будто вязнут в грязи.
     Я  приготовилась  сказать  этой женщине несколько ласковых слов, полных
любви и нежности. Но, очутившись лицом к лицу, мы не знали, о чем говорить.
     Это  была  высокая  статная женщина в ветхом, заплатанном чаршафе. Лицо
покрывала  не  чадра,  а  фиолетовый  платок.  На ногах стоптанные, насквозь
промокшие  туфли  со  сбитыми  каблуками.  Я  видела, что она дрожит, словно
боится кого-то.
     Как можно спокойнее, стараясь не волноваться, я сказала:
     - Откройте лицо.
     После   некоторого   колебания   женщина   откинула  платок.  Она  была
светловолосая  и  довольно молодая, не более тридцати - тридцати пяти лет на
вид. Но лицо было такое усталое, такое измученное...
     Я  думала,  подобные  женщины  сильно  красятся.  Но на лице у нее я не
увидела  и  следа краски. Больше всего меня поразило их внешнее сходство. На
мгновение  мне  даже почудилось, что эта сама Мунисэ, которая вдруг выросла,
стала взрослой женщиной. Затем, затем...
     Я  схватила  девочку  за плечи, прижала к себе. Грудь моя вздымалась от
волнения,  глаза наполнились слезами. Я взяла на себя большую, очень большую
ответственность.  Но я непременно воспитаю Мунисэ порядочной женщиной, и это
будет моим самым большим утешением в жизни.
     Я  сказала женщине, словно была уверена, что в эту минуту она думает то
же самое:
     - Моя  дорогая  ханым,  волею  судьбы  вам  не выпало счастья воспитать
самой  эту  маленькую  девочку.  Что  поделаешь?  Такова  жизнь.  Я хочу вам
сказать:  пусть ваше сердце будет спокойно. Я приютила Мунисэ и воспитаю ее,
как свою дочь. Я ничего не пожалею для нее.
     Кажется, мои слова приободрили женщину.
     - Я  все  знаю,  милая  барышня,  -  сказала  она. - Мунисэ говорила...
Иногда,   когда   мне   случалось  бывать  в  этих  местах,  я  заходила  ее
проведать... Да наградит вас аллах...
     - Значит, вы виделись с Мунисэ?
     Я  почувствовала, что ручонки Мунисэ, обнимающие меня, задрожали. Опять
открылся  ее  секрет.  Значит, девочка тайком виделась с матерью?.. Но самое
грустное  во  всем  этом было другое - Мунисэ стыдилась говорить матери, что
скрывает от меня эти встречи.
     - Если  бы  мы  остались  здесь,  вы  всегда  могли бы видеть Мунисэ, -
сказала  я.  -  Но  завтра  мы  уезжаем  в  Б...  Куда  мы  двинемся оттуда,
неизвестно.  Пусть  ваше  сердце  не  тревожится, моя дорогая ханым. Не могу
обещать,  что  я  заменю  ей  вас,  -  мать  никто  не  может заменить. Но я
постараюсь быть для нее заботливой сестрой.
     Кто-то  шел  внизу,  в  зарослях  камыша.  Это был, наверно, отец моего
ученика Джафер-аги. Он часто ходил на болото охотиться на диких уток.
     Женщина вдруг заволновалась.
     - Мне  надо  уходить,  моя  дорогая  ханым. Никто не должен видеть меня
рядом с вами...
     Эти  слова  лишний  раз  подтверждали ее чуткость. О том же говорила ее
внешность,  манера держаться. Мунисэ унаследовала от своей несчастной матери
и лицо, и тонкую благородную душу.
     Бедная  женщина  старалась  уберечь  меня  от  сплетен,  но  задела мое
самолюбие.  Так  хотелось,  чтобы  в ее сердце сохранилось теплое чувство ко
мне.
     Я сделала вид, что сплетни нимало не волнуют меня, и сказала:
     - Почему вы торопитесь? Побудьте еще немного.
     Несчастная  мать  с  глубокой  признательностью  смотрела  на  меня.  Я
видела,   что   она  страстно  желает  поцеловать  мою  руку,  но  не  смеет
прикоснуться ко мне.
     Мы  присели  на  тонкий  ствол  тополя,  поваленного последней бурей, и
посадили  между  собой  Мунисэ.  Бедная женщина заговорила. Она волновалась,
спешила,  словно  чувствовала,  что  ей  станет  легче, если она расскажет о
своей жизни. У нее был правильный стамбульский выговор.
     Я  услышала  простую,  но  грустную историю. Она родилась в Стамбуле, в
Румеликавак*,  в  семье  мелкого  чиновника. Вскоре умер отец, затем и мать.
Сироту  удочерила  богатая  семья из Бакыркейя. Девочку воспитывали вместе с
другими  детьми,  обращались  с  ней,  как  с  маленькой  барышней. Когда ей
исполнилось  пятнадцать  -  шестнадцать лет, к ней стали присылать сватов из
состоятельных  семей.  Но  девушка  под  разными предлогами всем отказывала.
Дело  в  том,  что сердце ее было отдано другому. Она любила младшего сына в
приютившей  ее  семье,  юношу,  у  которого  едва  только начали пробиваться
усики.  Он  учился  в  военной  школе  "Харбие".  У  девушки не было никакой
надежды,  она  понимала,  что  является  в  доме всего-навсего приемышем. Но
какое  это  было  счастье  -  видеть хоть раз в неделю его лицо, слышать его
голос!..
     ______________
     * Румеликавак - район Стамбула.

     Неожиданно  главу  семейства  перевели в Б... на должность дефтердара*.
Пришлось  сниматься  с  места.  В  Стамбуле  остался  только  младший  сын -
воспитанник "Харбие".
     ______________
     * Дефтердар - заведующий финансовой частью вилайета.

     Четыре  месяца, пока девушка не видела своего возлюбленного, показались
ей  четырехлетней  разлукой. Она чуть не сошла с ума от тоски. Наконец юноша
приехал  в  Б...  на  летние  каникулы.  И тут все обнаружилось. Бей-эфенди,
ханым-эфенди,  их дочери - все разом ополчились против несчастной сироты, не
захотели  ее больше держать в своем доме и отправили в окрестную деревушку к
какой-то  женщине.  Там и родилась старшая сестренка Мунисэ, умершая потом в
четырехлетнем  возрасте  от  дифтерита.  Кто мог жениться на женщине в таком
положении, с ребенком на руках?
     Наконец  она вынуждена была уступить уговорам и согласилась выйти замуж
за  чиновника  лесничества.  Сначала  она даже пыталась примириться со своей
участью,  покориться  судьбе.  Но  когда  мужа  перевели в деревню Зейнилер,
безысходная  тоска  охватила  ее...  Она  чувствовала,  что  сходит  с ума в
темной, закопченной лачуге, и таяла с каждым днем.
     Рассказывая  все  это,  бедняжка,  казалось,  видела  себя снова на дне
страшной  пропасти.  На лицо ее легла тень усталости, плечи опустились, тело
обмякло.
     Женщина продолжала рассказ.
     Как   раз   в   то   время   в  деревне  остановился  отряд  жандармов,
выслеживавший  разбойников.  Солдаты  разбили  палатку  у  зарослей  камыша.
Молодой  капитан,  командир  отряда,  целый  месяц преследовал ее, добиваясь
любви.  В  конце  концов  она  поддалась  искушению, бросила мужа, ребенка и
сбежала с офицером.
     Не знаю почему, но эта история растрогала меня.
     Опускались  сумерки.  Я  поднялась и пошла к школе, оставив мать и дочь
одних.  Несомненно,  у этих двух людей, которые, возможно, никогда больше не
увидятся,  было  что  сказать  друг  другу  в  минуту  расставания.  В  моем
присутствии  они  не  смогли  бы  свободно обняться, поплакать. В их сердцах
навеки осталась бы боль от невысказанных слов, невыраженных чувств.
     По  дороге  к  школе,  переступая  через  могильные  камни,  я  глубоко
задумалась...
     Мунисэ,  я  любила  тебя  потому, что считала одинокой. Мне всегда было
жаль  маленькую  сиротку.  Но  в  эту  минуту  я ревную тебя. Ревную к твоей
матери.  Она  -  несчастная  падшая  женщина,  но  все-таки  она  тебе мать.
Расставаясь  с  родными местами, ты увезешь с собой в сердце память о нежных
материнских глазах, а на губах горькую сладость материнских слез.

0

27

Б..., 5 марта.

     Сегодня  утром,  когда  Мунисэ  еще  спала, я набила портфель бумагами,
привезенными  из  Зейнилер,  и  отправилась  в  отдел  образования.  Час был
ранний,  двери  учреждения только что открылись, в комнатах сидело несколько
заспанных чиновников. Они лениво пили кофе, курили наргиле.
     За  столом, где когда-то восседал старший секретарь в красном кушаке, я
увидела  худощавого  эфенди с курчавой черной бородкой и засаленным воротом.
Я  справилась  у  какого-то  чиновника,  тот  объяснил  мне,  что  вместе  с
заведующим  отделом  сменился  и  старший  секретарь.  Значит, мне следовало
обратиться именно к этому бородатому эфенди.
     Я  подошла,  поздоровалась, представилась и сказала, что мне надо сдать
документы   школы   Зейнилер,   которая   была  закрыта  по  приказу  нового
заведующего отделом образования.
     Старший секретарь подумал и сказал:
     - Да,  да,  верно...  Хорошо... Вы немного подождите в коридоре. Сейчас
придет господин заведующий.
     Ровно  три  часа  пришлось  мне  провести  в  мрачном коридоре с низким
потолком.  Проходившие мимо косо поглядывали в мою сторону, а некоторые даже
зубоскалили.
     У  подоконника  стояла  сломанная  лестница. Я присела на перекладину и
принялась  ждать. Окно выходило в запущенный двор медресе*. Какой-то софта**
в  голубых  штанах,  засучив  рукава,  мыл в бассейне зелень. На развесистой
чинаре,  крона  которой подступала к самому окну, резвилась стайка воробьев.
Я сидела, упершись локтями в колени и подперев подбородок ладонями.
     ______________
     * Медресе - духовная школа.
     ** Софта - учащийся медресе.

     Вчера  утром  в  это время мы еще были в Зейнилер. Мои ученики, от мала
до велика, проводили меня до самой дороги, которая тянулась между скал.
     Какое у меня глупое сердце! Я так быстро привязываюсь к людям.
     Когда  я жила в Текирдаге, муж тетки Айше, дядя Азиз, брал меня за руки
и говорил:
     - Ох,  и  назойливая  же ты! Сначала дичишься людей, убегаешь от них, а
потом так пристанешь, хуже, чем липучая смола.
     Дядюшка  верно определил эту черту моего характера. Покидая Зейнилер, я
жалела  детишек,  потому  что они были для меня и самыми красивыми, и самыми
уродливыми, и самыми бедными...
     Что  ж  станет  со  мной,  если  в  каждом  месте,  откуда мне придется
уезжать, будет оставаться частичка моего сердца?
     У  дороги  бедные дети один за другим подходили ко мне и целовали руку.
Чабан  Мехмед  и Зехра прислали мне новорожденного козленка, у которого даже
еще  не  открылись  глаза.  Я  передала  этот  теплый комочек в руки Мунисэ.
Подарок   пастуха   растрогал   меня  до  слез.  Наконец  грустно  зазвенели
колокольчики,  и телега покатила по безлюдной дороге, оставив позади деревню
Зейнилер.  Мы с Мунисэ махали ребятам до тех пор, пока их головы не скрылись
за черными скалами.

     Едва   наша   телега   остановилась   перед  гостиницей,  мы  оказались
свидетелями  веселой  картины. Старый Хаджи-калфа гнался за огромной кошкой,
которая  выскочила из дверей с куском печенки в зубах. Размахивая марпучем*,
как плеткой, он промчался мимо телеги, крича:
     ______________
     * Марпуч - длинная кожаная трубка наргиле, по которой проходит дым.

     - Погоди у меня, проклятая кошка! Я тебе шкуру спущу!
     Я окликнула:
     - Хаджи-калфа!
     Старик остановился, но не мог сразу сообразить, кто его зовет.
     Тут  наши  глаза  встретились.  Хаджи-калфа  вскинул вверх руки и прямо
посреди улицы что было силы завопил:
     - Ах, моя дорогая учительница!
     Надо  было  видеть  радость  старого номерного. Он весело крикнул вслед
кошке,   которая   с   добычей  в  зубах  пыталась  вскарабкаться  на  стену
разрушенного сарая:
     - Беги,  жри себе на здоровье! Не бойся, все тебе прощаю!.. - и кинулся
ко мне.
     Хаджи-калфа  был  так  рад  встрече,  что  заметил  Мунисэ, которая шла
следом за мной с козленком на руках, только на втором этаже гостиницы.
     - Вай, ходжаным, а кто это? Откуда она взялась? - спросил старик.
     - Это  моя  дочь,  Хаджи-калфа.  Разве ты не знаешь? Я в Зейнилер вышла
замуж, и теперь у меня дочь.
     Хаджи-калфа погладил Мунисэ по щеке.
     - Смотри  не  на того, кто говорит, а на того, кто заставляет говорить.
И такое случается, если бог захочет. Девочка хорошая, крепкая, ладная.
     По   счастливой  случайности  моя  старая  комната  с  голубыми  обоями
оказалась незанятой. Как я обрадовалась!
     Вечером  Хаджи-калфа  потащил  меня  к  себе  домой  ужинать.  Я хотела
отказаться, сославшись на усталость. Но старик и слушать не хотел.
     - Вы  посмотрите  на  нее!  Устала!..  Хоть  шесть  месяцев будешь идти
пешком - все равно цвет твоего лица не изменится. Клянусь тебе!..

     Все  хорошо,  все  прекрасно,  но  вот  только  один вопрос не дает мне
покоя...  Вчера  вечером,  перед  сном,  я  занялась  финансовыми расчетами.
Результат  оказался  столь  плачевным,  что  мне  не хотелось даже верить. Я
вторично  посчитала,  уже  по  пальцам. К сожалению, ошибки никакой не было.
Все  складывалось  очень  грустно, но я не могла удержаться от смеха. До сих
пор  мне  казалось,  что  я  живу  на  деньги,  заработанные моим трудом. Но
оказывается, я расходовала те скромные сбережения, которые у меня имелись.
     Моя   бедная   Гюльмисаль-калфа   говорила,   что   я   поступаю  очень
опрометчиво,  отправляясь  в чужие края и не имея при себе достаточно денег.
Она  продала  бриллиант, доставшийся мне от матери, зашила вырученные деньги
в мешочек и отдала мне.
     Все  это  время у меня было много расходов. И понятно: ведь я так долго
сидела  без  работы. Много денег ушло на переезды. Да я никогда и не думала,
что  мне  придется  работать  всего-навсего сельской учительницей с мизерным
окладом.  Меня  окружали голодные, несчастные дети, и я считала своим долгом
оказывать  им посильную помощь. Но люди часто бывают бессовестными... Видно,
мое  доброе лицо придавало беднякам смелость, и в последнее время количество
рук, протянутых ко мне за подаянием, увеличилось.
     Конечно,  моего  жалованья  (я  до  сих  пор так и не знаю, сколько оно
составляло)  не  могло  хватить  на все мои нужды. За два месяца мне даже не
уплатили.  Итак, расходов было много, и всякий раз, когда наступали денежные
затруднения,  я обращалась к своему заветному мешочку. Но сейчас мешочек был
так   легок,   что  я  даже  не  осмеливалась  пересчитать  его  содержимое.
Оказывается,  несмотря  на все мытарства и страдания, последние пять месяцев
я  могла просуществовать только благодаря средствам, оставшимся у меня после
смерти родителей.
     Я  сидела  в  коридоре  на  лестничной перекладине и задумчиво теребила
листочки  чинары, которые лезли в окно. От этих грустных мыслей мне хотелось
и плакать и смеяться. Но я снова придумала себе утешение:
     "Не  горюй, Чалыкушу! Да, ты ничего не заработала... Но ведь ты узнала,
что  такое  жизнь,  узнала,  что  значит  перебиваться, научилась терпеть. А
разве   этого   мало?  Теперь  ты  бросишь  ребячество  и  станешь  солидной
благовоспитанной дамой..."
     Вдруг  в  темном  коридорчике  поднялся  переполох.  Старый служитель с
пальто  в  одной  руке,  с  тросточкой  -  в  другой  промчался  к  кабинету
заведующего.
     Через  несколько  минут  на  лестнице  показался сам крошка-заведующий.
Величественно подняв голову, поблескивая моноклем, он проследовал к себе.
     Я  хотела  войти  следом  за  ним,  но  тут передо мной вырос бородатый
служитель, который только что пронес пальто и трость Решита Назыма.
     - Погоди,  погоди,  ханым,  -  остановил  он  меня.  - Пусть бей-эфенди
передохнет.  Куда  торопишься?  Удивляюсь,  как ты девять месяцев высидела в
животе у матери?
     Я  уже  успела  привыкнуть к подобному обращению, поэтому и не подумала
сердиться, а, напротив, мягко попросила:
     - Дорогой  папаша,  когда  бей-эфенди  выпьет свой кофе, дай ему знать.
Скажи: "Приехала учительница, которую вы ждете..."
     Разумеется,  заведующий  отделом образования не ждал меня. Но я решила,
что,  если  скажу  так,  служащий,  возможно,  проявит  большее усердие. Что
делать? Приходилось прибегать к подобным хитростям.
     Через  пять  минут  старый служитель опять появился в дверях. Так как я
была в черном чаршафе, он не сразу заметил меня и принялся ворчать:
     - Где  эта  женщина?  Хай,  аллах!..  Торопит  только  человека, а сама
убегает.
     - Не сердись, отец, я здесь. Можно войти?
     - Входи, входи, желаю удачи.
     Решит  Назым с непокрытой головой восседал за столом. Он разговаривал с
пожилым  мужчиной,  который  развалился  в  кресле.  Важный, надменный голос
заведующего как-то не вязался с его крошечной фигурой.
     - Эфендим,  что  за  страна, что за страна! - восклицал он. - Совершают
такое  мотовство,  живут так расточительно и не могут заказать себе визитную
карточку!  Сотни человек в день передают через служителя, что они хотят меня
видеть.  Но  разве  может  служитель  правильно выговорить их имена!.. Вот и
получается  неразбериха!  Я  сторонник  того,  чтобы в учреждениях применять
систему  Петра  Безумного*. За чиновниками надо следить не только на работе,
но  и в их личной, частной жизни. Надо смотреть, что они едят, что пьют, где
сидят,  где  гуляют,  как одеваются. Надо повсеместно вторгаться в их жизнь.
Как  только  я пришел, первым делом разослал по школам указ, где заявил, что
уволю  всех  учителей,  которые  не  будут  бриться  хотя  бы раз в два дня,
которые  будут  ходить в неглаженых брюках и носить рубашки без воротничков.
Вчера  делал ревизию в одной школе. Встречаю у дверей учителя. Я сделал вид,
что  не узнаю его, и говорю: "Пойди скажи учителю, пришел заведующий отделом
образования".  Тот  мне отвечает: "Эфендим, учитель - ваш покорный слуга..."
Я  ему  говорю:  "Нет,  ты,  наверно,  сторож в этой школе. Учитель не может
ходить  в таком тряпье. Если бы я встретил учителя, одетого таким образом, я
бы  за  шиворот  вытолкал  его  на улицу..." Неряха даже остолбенел, а я, не
глядя  на  него,  вошел  внутрь.  Завтра опять наведаюсь в эту школу и, если
увижу учителя в таком же одеянии, тотчас уволю.
     ______________
     * Петр Безумный - так турки называли русского царя Петра I.

     Я  ждала,  когда заведующий замолчит, чтобы заговорить самой. Но он уже
не мог остановиться и кипятился все больше и больше:
     - Да,  эфендим...  Недавно  я  разослал  по  школам  приказ: "Учителя и
учительницы  должны  непременно заказывать себе визитные карточки. Обращения
в  инстанции  без  оных  будут оставаться без внимания". Но разве кто поймет
тебя...  -  Тут  заведующий  неожиданно обернулся ко мне и сердито сказал: -
Держу  пари,  что госпожа учительница тоже получила мой приказ. Но, несмотря
на  это,  она  обращается  ко  мне  все-таки  без  визитной  карточки. И вот
служитель  опять  пропел  свою  старую  песню:  "Вы вызывали одну ханым, она
пришла..." Какая ханым? Что за ханым? Мехмед-ага в желтых сапогах?..
     Я  остолбенела.  Выходит,  весь  этот поток красноречия, весь этот гнев
были  адресованы  мне,  и только потому, что я осмелилась войти без визитной
карточки.
     - Я не получала от вас приказа, - сказала я.
     - Это почему же? Где вы учительствуете?
     - В  селении  Зейнилер.  Вы приезжали к нам на прошлой неделе... Это та
самая школа, которую вы приказали закрыть.
     Заведующий вскинул вверх одну бровь, подумал немного, затем сказал:
     - Ах да, вспомнил... Так что вы сделали? Формальности окончены?
     - Все  сделано,  как  вы приказали, эфендим. Я привезла бумаги, которые
были затребованы.
     - Хорошо, отдайте их старшему секретарю, пусть изучает...
     Старший  секретарь  с засаленым воротом допрашивал меня битых два часа.
Он  несколько  раз  перечитывал  одни  и  те  же документы, спрашивал у меня
что-то  такое,  чего  я  никак  не могла понять, требовал расписки за мелкие
расходы,  расписки  в  получении денег, счета, копии заявлений и так далее и
тому  подобное.  Наконец  он заявил, что считает недействительными протоколы
деревенского совета старейшин, которые я привезла с собой из Зейнилер.
     Отвечая,   я   все   время   путалась,   сбивалась.  Старший  секретарь
пренебрежительно   кривил   губы,   словно   хотел   сказать:   "Разве   это
учительница!"  Он  чуть  не  заставил  меня  разреветься  из-за  неправильно
наклеенной  гербовой марки. Он придирался к каждой мелочи. Не помню, сколько
лет  тому  назад  какой-то  учительнице  в  Зейнилер  дали  двести пятьдесят
курушей  на  ремонт  школьной крыши. Так вот расписки в получении этих денег
не оказалось.
     Старший секретарь прямо-таки вскипел:
     - Где  же  счет,  подтверждающий  затраты  на  ремонт? Где расписка? Не
найдешь - пойдешь под суд!
     - Бей-эфенди,  -  сказала я, - что вы говорите? Я ведь там и полгода не
работаю...
     Я чуть не плакала, но старший секретарь и знать ничего не хотел.
     Наконец он воскликнул:
     - Хватит,  ханым-эфенди!  Я  не  допущу  такого  безобразия. У меня нет
времени,  от  ваших  дел  с  ума можно сойти! - и, схватив бумаги, кинулся в
кабинет заведующего.
     В  комнате сидели еще два секретаря. Один был в чалме, другой - молодой
человек,  у  которого  только начали пробиваться усики. Во время моей беседы
со  старшим  секретарем  они,  казалось, были всецело поглощены работой и не
обращали на нас никакого внимания.
     Но  не  успел  старший секретарь выйти из канцелярии, как оба чиновника
вскочили  со  своих  мест,  припали  к  двери  кабинета  заведующего и стали
подслушивать.
     Впрочем,  секретари  старались  напрасно:  через две минуты Решит Назым
разразился  такой  громовой  бранью, что его можно было услышать не только в
соседней комнате, но даже на улице.
     Секретарь в чалме радостно похлопал молодого по спине и сказал:
     - Да  наградит  аллах  нашего  мюдюр-бея.  Дай-ка жару этому рогоносцу!
Пусть неверный проучит безбожника!
     Заведующий выговаривал старшему секретарю:
     - Надоел   ты   мне,   милый,   надоел!   Что  это  за  формализм?!  Ты
заплесневелый  бюрократ.  Женщина права. Ведь не может она родить тебе такую
стародавнюю  расписку!..  Если  ты  ничего  не соображаешь, - ступай отсюда.
Иди,  можешь  убираться  куда  хочешь.  Сам  не  уйдешь, я тебя уберу. Живо!
Тотчас пиши заявление об отставке. Не напишешь - ты не мужчина!
     Я чувствовала себя очень неловко.
     - Послушайте,  господа,  -  обратилась  я  к  чиновникам,  - кажется, я
невольно  стала причиной большой неприятности. Может, мне лучше уйти?.. А то
разгневанный старший секретарь скажет мне что-нибудь неприятное.
     Секретарь в чалме готов был плясать от радости.
     - Нет,  сестричка,  - сказал он, - не придавай этому никакого значения.
Так  и  надо  рогоносцу!  Наглый пес на шею сядет, если кто-нибудь еще более
бессовестный  изредка  не  будет воздавать ему по заслугам. Да наградит тебя
аллах.  После  такой  взбучки  он  успокаивается  на  несколько  дней. И сам
отдыхает, и мы тоже.
     Заведующий  за  дверью  умолк.  Чиновники  тотчас  бросились  по  своим
местам. Секретарь в чалме громко зашептал:
     - Хорошая поговорка: "Пусть неверный проучит безбожника..."
     В  канцелярию вошел старший секретарь. У него заметно тряслись колени и
борода.  Не  поворачивая головы, он краем глаза взглянул на своих коллег. Те
так  смиренно  и  старательно  работали, что бюрократ, получивший только что
взбучку,  успокоился  и, бормоча себе под нос, сел на место. Но он еще долго
не мог оправиться, пыхтел, отдувался, наконец тихо заговорил:
     - Пятьдесят  лет  рогоносцу,  занимал  такие  посты, а в делах разумеет
меньше  нашего  сторожа!  Сам он завтра уберется отсюда к чертовой матери, а
гром  грянет  на  наши  головы.  Так и будет. Наскочит какой-нибудь ревизор,
глянет  в  наши  бумаги  и  тут  же скажет: "Ну и типы, ну и ослиные головы!
Почему  нет расписки на эти двести пятьдесят курушей? Как вы допустили такое
безобразие?"  Он  будет  прав,  если  всех нас загонят на скамью подсудимых.
Есть  закон  о  государственной  казне.  С ним шутки плохи. Клянусь аллахом,
если даже мы все околеем, эти деньги вычтут с наших внуков.
     Секретари  подняли  головы  от  конторских  книг и с почтительным видом
слушали эти проникновенные слова.
     Старший секретарь счел обстановку благоприятной и спросил:
     - Слыхали, какую чепуху нес этот тип?
     Секретарь в чалме сделал удивленное лицо:
     - А   что  такое?  Мы  слышали  какой-то  голос...  Но  к  вам  ли  это
относилось?
     - Частично ко мне... Пустомеля!
     - Не  огорчайтесь.  Что  он понимает в делопроизводстве? Не будь вас, в
этом учреждении в три дня все пошло бы прахом...
     И  это  говорил секретарь в чалме, тот самый, который минуту назад, как
ребенок,  радовался,  слушая,  каким  оскорблениям  подвергается его старший
коллега! Господи, что за странные люди!
     Но  прогнозы  секретаря  в  чалме  оказались  верными. После полученной
взбучки  старший секретарь заметно смягчился и успокоился. Он закурил сигару
и, попыхивая во все стороны, сказал:
     - Эх,   и   это   благодарность  людям,  которые  так  преданно  служат
государству!
     Старший  секретарь  больше  не  придирался  и в один миг принял от меня
дела.
     Когда  я  минуту  спустя  опять  вошла в кабинет заведующего, у меня от
усталости подкашивались ноги, а в глазах потемнело.
     Решит  Назым  был  занят  уже  другим делом. Под его руководством слуги
вытирали   в   комнате  пыль.  Он  ругал  их,  заставлял  по  нескольку  раз
перевешивать  картины  на  стенах,  а  сам  то  и  дело  поглядывал в ручное
зеркальце, поправляя прическу или галстук.
     Несколько   фраз,  которыми  заведующий  обменялся  с  пожилым  эфенди,
по-прежнему  сидевшим в углу комнаты, объяснили мне причину столь тщательных
приготовлений:  в  Б...  приехал  французский  журналист  Пьер Фор. Вчера на
приеме  у  губернатора Решит Назым познакомился с ним и его женой. По словам
заведующего,  Пьер  Фор  был  очень интересным человеком, и он надеялся, что
журналист  обязательно  напишет ряд статей под заголовком: "Несколько дней в
зеленом Б...".
     Решит Назым взволнованно рассказывал:
     - Супруги  обещали  нанести  мне  визит сегодня в три часа. Я покажу им
несколько  наших  школ. Правда, у нас нет такой школы, которую мы могли бы с
гордостью  показать  европейцу,  но мы прибегнем к политическому маневру. Во
всяком  случае,  я  надеюсь,  нам  удастся  вырвать  статейку в нашу пользу.
Хорошо,  что  здесь  я. Случись это при моем предшественнике, мы бы с головы
до ног опозорились в глазах европейцев.
     Я продолжала стоять у дверей возле ширмы.
     - Ну, что еще, ханым-эфенди? - спросил меня торопливо заведующий.
     - Я сдала все дела. С формальностями покончено, эфендим.
     - Отлично. Благодарю вас.
     Я стояла и смотрела на него.
     - Благодарю вас, вы можете идти.
     - Вы  собирались  распорядиться  в  отношении меня. Я имею в виду новое
назначение.
     - Да...  Но  сейчас у меня нет вакантных мест. При случае мы что-нибудь
придумаем. Встаньте на учет в канцелярии.
     Эти  слова  заведующий  произнес  торопливо  и  резко. Он ждал, чтобы я
поскорее ушла.
     Вакантное место!
     Эту  фразу  я  часто  слышала  в Стамбуле в министерстве образования. К
сожалению, ее смысл был мне очень хорошо известен.
     Раздраженный  тон  заведующего  пробудил  во  мне  странный  протест. Я
сделала  шаг  к двери, намереваясь выйти, но в эту минуту вспомнила про свою
Мунисэ,  которая ждала меня в гостинице в нашем маленьком номере, забавляясь
с крошечным козленком.
     Да,  теперь  я  была  уже не прежней Феридэ. Я была матерью, на которой
лежала ответственность за судьбу ребенка.
     И  тогда  я  вернулась  опять  к  столу.  Я стояла, опустив голову, как
нищенка,  просящая  милостыню  под  дождем.  В  моем  голосе звучали страх и
мольба.
     - Бей-эфенди,  я  не  могу  ждать.  Мне  стыдно говорить, но я стеснена
материально. Если вы сейчас же не дадите мне работу...
     К  горлу  подступил ком, глаза наполнились слезами. Как мне было стыдно
и горько!
     Заведующий все так же раздраженно и нетерпеливо ответил:
     - Я  уже  сказал  вам,  ханым: у меня нет вакансий. Правда, в деревушке
Чадырлы  есть  школа... Если хотите, отправляйтесь туда. Но пеняйте потом на
себя.  Говорят,  это  ужасное место. Кажется, дети там занимаются в сельской
кофейне.  Жилья для преподавателя нет. Если вы согласны, я назначу вас туда.
Если хотите лучшего места - терпите...
     Я молчала.
     - Ну, ханым-эфенди, жду вашего ответа...
     Я  слышала,  что  деревня  Чадырлы во много раз хуже Зейнилер. Но лучше
было  ехать  туда, чем месяцами прозябать в Б... и подвергаться всевозможным
оскорблениям.
     Я еще ниже опустила голову и не сказала, а скорее вздохнула:
     - Хорошо, я вынуждена согласиться...
     Но  заведующий  не услышал моего ответа. Неожиданно распахнулась дверь,
и ворвался возглас: "Идут!"
     Решит  Назым  поспешно  застегнул  свой долгополый сюртук и выскочил из
кабинета.  Мне  не  оставалось  ничего  другого, как только уйти. У дверей я
услышала французскую речь. Говорил заведующий:
     - Входите, прошу вас...
     На  пороге появилась молодая женщина в широком манто. Увидев ее лицо, я
не  могла  сдержать  возглас  удивления.  Супругой  журналиста оказалась моя
старая подруга по пансиону Кристиана Варез.
     Когда-то  во  время  каникул  Кристиана уехала с родителями во Францию,
там  вышла  замуж  за своего кузена, молодого журналиста, и больше в Стамбул
не вернулась.
     За эти годы она сильно изменилась, превратилась в важную даму.
     Услышав  мой  возглас, Кристиана повернула голову и тотчас узнала меня,
хотя мое лицо было закрыто плотной чадрой.
     - Чалыкушу!  - воскликнула она. - Моя маленькая Чалыкушу! Ты здесь? Ах,
какая встреча.
     Кристиана   была  одной  из  тех  девушек,  которые  любили  проказницу
Чалыкушу.  Она  схватила  меня  за руки, вытащила на середину комнаты, почти
насильно откинула с лица чадру и расцеловала в обе щеки.
     Представляю,  как  растерялся  муж  Кристианы, которого мне пока еще не
удалось увидеть, и особенно заведующий отделом образования.
     Я   поворачивалась  к  ним  спиной,  прятала  лицо  на  плече  подруги,
стараясь, чтобы никто не заметил моих слез.
     - Ах,  Чалыкушу,  я  могла  допустить  все,  что  угодно, но никогда не
думала  встретить  тебя здесь, в этом черном турецком чаршафе, со слезами на
глазах...
     Наконец  мне  удалось взять себя в руки. Я хотела незаметно накинуть на
лицо  чадру,  но Кристиана воспротивилась. Она насильно повернула меня лицом
к мужу и сказала:
     - Пьер, познакомься. Это Чалыкушу.
     Пьер  Фор  был  красивый шатен высокого роста. Правда, он показался мне
немного  чудаковатым,  но,  возможно,  это  оттого,  что я долгое время жила
среди тугодумов, которые в разговоре взвешивают каждое слово.
     Журналист поцеловал мою руку и заговорил как со старой знакомой.
     - Я  очень  счастлив, мадемуазель. Вы знаете, мы вовсе не чужие с вами.
Кристиана  столько  рассказывала  о вас!.. Она могла бы сейчас совсем ничего
не  говорить. Я и сам бы узнал Чалыкушу. У нас есть школьная фотография, где
вы  сняты  всем классом вместе с воспитательницами. Помните, вы еще положили
подбородок на плечо Кристианы... Вот видите, как я вас хорошо знаю.
     Супруги  Фор,  забыв  про  заведующего  отделом  образования, без конца
болтали со мной.
     Неожиданно  я повернула голову и увидела такую картину, что, будь это в
другом  месте,  я  непременно  расхохоталась  бы. Вместе с гостями в кабинет
вошли  еще  несколько чиновников. Они образовали полукруг, в центре которого
стоял  заведующий  отделом  образования. Слушая, как я говорю по-французски,
все  изумленно  пораскрыли  рты, словно крестьяне, созерцающие увлекательное
искусство фокусника.
     Среди  присутствующих  вдруг  очутился и долговязый инженер губернского
правления  общественных  работ,  приезжавший  в  Зейнилер  вместе  с Решитом
Назымом.   Потом   я   узнала,   что   при   гостях   он  был  кем-то  вроде
церемониймейстера.  Думаю,  инженер  смутился,  если  только  не забыл своих
упражнений по-французски в Зейнилер.
     Но,  боже,  как страдало мое самолюбие: старая школьная подруга увидела
меня  в  таком  плачевном  положении.  Однако что делать, чему быть, того не
миновать.  Не  желая,  чтобы  она  вдобавок  ко  всему  узнала  еще и о моем
моральном  унижении,  я  призвала  на  помощь  всю свою смелость и оптимизм,
продолжала говорить бодро, громко и весело.
     Наконец  заведующий  немного  опомнился.  Он  сделал  своими крошечными
ножками смешной реверанс и показал на кресло:
     - Прошу вас сесть, не утруждайте себя...
     Мне надо было уходить. Я шепнула Кристиане:
     - Ну, давай прощаться.
     Но  Кристиана  прилипла  ко  мне,  как  смола,  и  ни  за что не хотела
отпускать.   Настойчивость   моей   подруги   не   ускользнула  от  внимания
заведующего.  Несколько  минут  назад  он  был со мной холоден и небрежен, а
сейчас склонился в глубоком почтительном поклоне и пододвинул кресло:
     - Присядьте, ханым-эфенди, прошу вас.
     Мы сели.
     Кристиана  все  еще  недоумевала,  как я могла носить такой старомодный
чаршаф.
     - Ах,  Пьер,  - говорила она мужу, - ты не знаешь, какая это интересная
девушка,  наша  Феридэ.  Она  принадлежит к одной из самых благородных семей
Стамбула.  У  нее  такой  изящный ум, такой чудесный характер. Я была просто
поражена, увидев ее здесь.
     Слушать  похвалы  подруги мне было и приятно и немного стыдно. Время от
времени  я  поглядывала на заведующего отделом. Бедняга все еще никак не мог
прийти  в  себя  от изумления. Что касается нахального долговязого инженера,
то  он забился в угол и пожирал меня оттуда глазами. Я, конечно, не смотрела
в  его  сторону.  Но  вам  знакомо  неприятное ощущение, когда по вашей щеке
ползет  букашка?  Вот  и я чувствовала, что его глаза, словно букашки, шарят
по моему лицу, и это мне все время мешало.
     Для  того  чтобы  удовлетворить  любопытство  Кристианы,  мне  пришлось
сделать следующее объяснение:
     - Здесь   нет   ничего   удивительного.   Каждый   человек   чем-нибудь
увлекается,  к  чему-нибудь  стремится...  Вот  и  у меня появилась страсть:
школа.  По призыву сердца мне захотелось работать в этом вилайете, посвятить
себя  детям.  Я  довольна  своей жизнью. Во всяком случае, это менее опасный
каприз,  чем  выходить  в кругосветное плавание на паруснике. Удивляюсь, как
ты не можешь понять такой простой вещи!..
     Мосье Пьер Фор с умным видом пробасил:
     - Мне  все  ясно, мадемуазель. Несомненно, это тонкое побуждение сердца
прекрасно  понимает  и  Кристиана. Она не может сразу опомниться, вот и все.
Из  всего  этого я сделал следующее заключение: в Стамбуле есть новая плеяда
молодых  девушек,  получивших западное воспитание. Они принадлежат не к тому
поколению,  которое,  словно  "разочарованные"*  Пьера  Лоти,  изводит  себя
бесполезной  тоской,  а  к  совершенно  новому  типу людей. Пустой мечте они
предпочитают   действие.   Оставив  по  доброй  воле  счастливую,  спокойную
стамбульскую  жизнь,  они  едут  в  дальние  края, чтобы пробудить Анатолию.
Какой   прекрасный,   какой   возвышенный  образец  самоотречения!  И  какая
замечательная  тема  для  моей  статьи!  С  вашего  возволения, когда я буду
говорить   о   пробуждении   турок,   я  упомяну  и  ваше  имя,  мадемуазель
Феридэ-Чалыкушу!
     ______________
     *  "Разочарованные"  - роман французского писателя Пьера Лоти Пьер Лоти
(1850  -  1923)  -  буржуазный  романист, описавший в своих любовных романах
Восток  как  счастливый,  богатый край; пользовался огромной популярностью в
Османской империи.

     Я забеспокоилась.
     - Кристиана,  если ты позволишь своему мужу упомянуть мое имя в газете,
я с тобой поссорюсь.
     Пьер Фор по-своему истолковал мое желание остаться в неизвестности.
     - Ваша  скромность тоже великолепна, мадемуазель! - сказал он. - Считаю
своим  долгом  подчиняться желаниям такой девушки, как вы. Могу ли я узнать,
в какой счастливой школе страны вы преподаете?
     Я   уже   сказала:   "Чему  быть,  того  не  миновать".  Обернувшись  к
заведующему отделом образования, я спросила:
     - Где  находится  школа,  которую  вы  предложили вашей покорной слуге?
Кажется, вы изволили назвать деревню Чадырлы...
     Пьер Фор торопливо раскрыл записную книжку.
     - Постойте,   постойте...   Как   вы   сказали?  Чагырла  или  Чанырлы?
Мадемуазель,  если  представится  случай, во время нашей поездки по вилайету
мы посетим прелестную деревню, дабы взглянуть на вас среди ваших учеников.
     Заведующий  отделом образования вскочил со своего места. Я взглянула на
него. Он был красен как рак.
     - Мадемуазель  ханым-эфенди  настаивает  на  том,  чтобы  преподавать в
деревне,  -  сказал  он.  -  Но  я лично считаю, что она может принести куда
большую   пользу   в   качестве   преподавательницы   французского  языка  в
центральном женском педагогическом училище.
     Я   недоуменно  посмотрела  на  заведующего.  Он  начал  мне  объяснять
по-турецки:
     - Вы   же  не  сказали,  что  окончили  французский  пансион  и  знаете
французский   язык.   Если   так,   положение   меняется.   Сейчас   я  буду
ходатайствовать  о  вас  перед  министерством.  А  пока не придет приказ, вы
будете работать внештатно. Завтра с утра приступайте к занятиям. Согласны?
     Вот  так всегда после неприятностей жизнь награждает человека счастьем.
Об   этом   как  раз  говорила  любимая  поговорка  Гюльмисаль-калфы:  "Если
пятнадцать  ночей  месяца  темные,  то  остальные  пятнадцать  -  непременно
светлые,  лунные..."  Но  я  никак  не могла предполагать, что "лунный свет"
проглянет в кромешной тьме именно теперь, в такую неожиданную минуту.
     И  опять  я думала о Мунисэ. Но на этот раз перед моим взором предстала
не  бедная  девочка,  играющая  с  козленком в гостиничном номере, а нарядно
одетая  барышня,  бегающая  с  обручем  вокруг цветочной клумбы в саду перед
красивым домом.

     Когда мы расставались, Кристиана отвела меня в сторону.
     - Феридэ,  я  хочу  спросить про него. Ведь ты была обручена. Почему ты
не вышла замуж?.. Ты не отвечаешь? Где твой жених?
     Я потупилась и тихо сказала:
     - Прошлой весной мы потеряли его...
     Мой ответ взволновал Кристиану.
     - Как,  Феридэ?  Ты  говоришь  правду?  Ах, бедная Чалыкушу! Теперь мне
понятно, каким ветром занесло тебя сюда.
     Ее руки, сжимавшие мои пальцы, задрожали.
     - Феридэ,  ты ведь очень любила его, не так ли? Не скрывай, дорогая. Ты
не хотела признаваться, но это всем было известно.
     Глаза  Кристианы  затуманились,  словно  она вспомнила какой-то далекий
сон.
     - Ты  была  права, - взволнованно продолжала она. - Его было невозможно
не  любить. Он часто приезжал к тебе в пансион. Помню, тогда я и увидела его
впервые.  У  него  была  такая  необыкновенная внешность! Ах, как жалко!.. Я
тебе  так сочувствую, Феридэ! Мне кажется, для молодой девушки не может быть
большего несчастья, чем смерть любимого жениха...

     "Я  так  тебе  сочувствую,  Феридэ! Мне кажется, для молодой девушки не
может быть большего несчастья, чем смерть любимого жениха..."
     Когда  ты  это  сказала, Кристиана, я потупилась, потом закрыла глаза и
пробормотала:  "Да,  да,  ты  права..."  Что  еще  можно было ответить. Но я
обманула  тебя,  Кристиана.  У молодых девушек бывает большее горе. Пережить
смерть  любимого  жениха  не  такое уж несчастье, как ты думаешь. У них есть
большое  утешение.  Пройдут  месяцы,  годы,  и  когда-нибудь, ночью в темной
холодной  комнате,  в чужом краю, они смогут представить себе лицо жениха, у
них  будет  право  сказать:  "Последний взгляд любимых глаз был устремлен на
меня". Губами своего сердца они поцелуют лицо милого видения.
     А я лишена такого права, Кристиана.

0

28

Б..., 9 марта.

     Сегодня  утром  я  приступила к урокам в женском педагогическом училище
Б...  Наверное,  я быстро привыкну к новому месту. Но вы не поверите, если я
скажу, что после Зейнилер мне здесь не понравилось.
     Мои  сослуживцы,  кажется,  неплохие  люди.  Мои ученицы примерно моего
возраста, некоторые даже старше, совсем взрослые женщины.
     Директор  -  славный  человек, зовут его Реджеб-эфенди. Он носит чалму.
Когда  я  пришла  в  училище,  муавинэ-ханым*  сразу  же  отвела  меня в его
кабинет.  Она  сказала,  что  Реджеб-эфенди  ушел  в  отдел  образования, но
вот-вот должен вернуться, и попросила подождать.
     ______________
     * Муавинэ - заместительница.

     Полчаса  я  разглядывала  из  окна  сад  и пыталась прочесть надписи на
табличках, висящих на стене.
     Наконец  директор  пришел.  По дороге он попал под проливной дождь. Его
лята* промокла насквозь.
     ______________
     * Лята - верхняя одежда с широкими рукавами, халат.

     Увидев меня, он сказал:
     - Добро  пожаловать,  дочь моя. Мне только что сказали о тебе в отделе.
Да благословит нас всех аллах!
     У  директора было круглое, как луна, лицо, обрамленное такой же круглой
седой  бородкой;  щеки  красные,  словно  яблоки:  раскосые глаза смотрели в
разные стороны.
     Поглядев на струйки воды, стекавшие с ляты, он сказал:
     - Ах,  будь  ты  неладен!..  Забыл взять зонтик. И вот такое получилось
теперь.  Говорят, дурная голова ногам покоя не дает. А на этот раз досталось
моей ляте. Извини, дочь моя, я чуть пообсохну. - И он принялся раздеваться.
     Я поднялась со стула и сказала:
     - Эфендим, не буду вас беспокоить. Зайду попозже...
     Реджеб-эфенди движением руки приказал мне сесть.
     - Нет,  милая,  -  сказал  он.  -  К чему церемониться? Я ведь тебе как
отец.
     Под  лятой  на  директоре  оказалась  полужилетка-полурубаха из желтого
атласа  с фиолетовыми полосками. Судя по воротнику, это была рубашка, а судя
по карманам - жилетка.
     Реджеб-эфенди  придвинул  стул  к печке и протянул к огню свои огромные
кожаные ботинки, подбитые здоровенными гвоздями в форме лошадиной подковы.
     Директор  говорил  очень  зычным  голосом,  от которого в ушах звенело,
словно  рядом  колотили  молотком по наковальне. Букву "к" он произносил как
"г".
     - Да ты совсем ребенок, дочь моя! - сказал он.
     Эти слова, которые я слышала почти везде, уже порядком мне надоели.
     - Конечно,  тебе  нелегко  досталось  это место, но гораздо труднее его
сохранить.  Поэтому  ты  будешь стараться. Мои преподавательницы - все равно
что  мои  дочери.  Они  должны  быть  обязательно  серьезными.  Как-то  одна
совершила  глупость.  Будь она неладна! Я даже не посоветовался с заведующим
отделом  образования,  отдал  ей  паспорт  и  выгнал вон. Разве не так было,
Шехназэ-ханым? Ты что, дала зарок рта не открывать?
     Муавинэ-ханым  была тщедушной женщиной средних лет с болезненным лицом.
Перед  тем  как что-нибудь сказать, она долго откашливалась. Я заметила, что
она давно уже пыталась вмешаться в разговор.
     - Да,  да!  Было  такое, - раздраженно ответила она директору; и тут же
ни  с  того  ни  с сего выпалила, как бы не желая упустить случая, раз уж ей
дали  слово:  -  Хамалы*  не соглашаются меньше чем за два меджидие. Что нам
делать?
     ______________
     * Xамал - носильщик.

     Реджеб-эфенди  вскочил  со стула, словно загорелись подкованные подошвы
его ботинок, над которыми уже заклубился пар.
     - Вы  посмотрите на этих болванов, будь они неладны! Честное слово, мне
самому  придется взвалить на спину вещи и тащить. Я человек сумасшедший. Так
и  сделаю.  Пойди и передай им это! - затем он опять повернулся ко мне: - Ты
видишь  мои  косые  глаза?  Клянусь  аллахом,  я за тысячу лир не продам их.
Стоит  мне  взглянуть  на  моих подчиненных вот так, и они теряют голову. То
есть  я  хочу  сказать,  что  девушка  должна  быть  умной, благопристойной,
воспитанной.  При  исполнении своих обязанностей она должна быть аккуратной,
а   вне  стен  училища  должна  строго  соблюдать  достоинство  учительницы.
Шехназэ-ханым, ты говоришь, уже пора начинать занятия?
     - Пора, эфендим. Ученицы в классе.
     - Пойдем,  дочь моя, я представлю тебя учащимся. Только сначала пойди и
хорошенько умой лицо.
     Последнюю  фразу  Реджеб-эфенди сказал немного смущаясь, понизив голос.
Я растерялась и удивилась. Неужели у меня испачканное лицо?
     Мы   переглянулись   с   Шехназэ-ханым.  Она,  как  и  я,  пребывала  в
недоумении.
     - Разве у меня грязное лицо, эфендим? - спросила я.
     - Дочь   моя,   женщины   имеют   природную   непреодолимую  страсть  к
украшениям,  но  учительница  не  имеет  права входить в класс с накрашенным
лицом.
     - Но  ведь  на мне нет краски, господин директор... - сказала я, робея.
- Я еще ни разу в жизни не красилась.
     Реджеб-эфенди недоверчиво смотрел на меня.
     - Что ты мне говоришь? Что ты мне говоришь?
     Тут я все поняла и, не удержавшись, рассмеялась:
     - Господин  директор,  я  сама  в  претензии  на  эту  краску,  но  что
поделаешь? Ею наградил меня сам аллах. Водой не смоешь.
     Шехназэ-ханым тоже засмеялась:
     - Это природный цвет лица нашей новой учительницы, Реджеб-эфенди.
     Наша  веселость  передалась  и  директору.  Впервые  в жизни я слышала,
чтобы люди так странно смеялись.
     - Ха-ха-ха!.. - гремел Реджеб-эфенди.
     Это  "ха"  он  произносил  как-то  отрывисто,  раздельно, словно обучал
алфавиту первоклассников.
     - Вот  удивительная вещь! Аллах наградил... Аллах... Значит, от аллаха.
Ты  когда-нибудь  видела  такое ослепительное лицо, Шехназэ-ханым? Дочь моя,
может,  мать  тебя  в детстве кормила не молоком, а розовым вареньем?.. Хай,
аллах!..
     Реджеб-эфенди  произвел  на меня впечатление очень славного человека. Я
была в прекрасном настроении.
     Он  снова  облачился  в свою ляту, от которой шел пар, и мы отправились
на урок.
     Когда  в коридоре через окно я увидела своих будущих учениц, мое сердце
от  страха  ушло  в  пятки.  Мы  вошли. Господи, как их было много! В классе
сидело  по  крайней  мере  человек  пятьдесят,  и  почти  все мои ровесницы,
взрослые  девушки.  Я готова была провалиться сквозь землю под пристальными,
любопытными взглядами десятков пар глаз.
     Если  бы Реджеб-эфенди вдруг ушел в эту минуту, я оказалась бы в весьма
затруднительном  положении,  так  как  была  крайне  смущена  и растеряна. К
счастью, директор обладал удивительной силой внушения.
     - А  ну,  дочь  моя,  ступай  на  свое  место!..  - загремел он и почти
насильно втащил меня на кафедру, потом начал пространную речь.

     Чего только Реджеб-эфенди не говорил!
     - Коль  скоро,  -  заявил  он, - европейцы переняли от арабов медицину,
химию,  астрономию,  математику,  почему  же  мы  совершаем  глупость  и  не
заимствуем  у  них  новые  науки? Проникать в сокровищницу знаний и мудрости
европейцев,  захватывать  их  научные  достижения  - это законный грабеж. Он
совершается  не  с  помощью  пушек и ружей, а всего-навсего только с помощью
французского языка.
     Реджеб-эфенди  разошелся  не  на шутку. Оглашая класс громовым голосом,
от  которого  едва  не  лопались  барабанные перепонки, он показывал на меня
пальцем и говорил:
     - Ключ  к знаниям, которыми обладают все страны мира, находится в руках
вот  этой  крошечной  девочки.  Не  смотрите  на  ее внешность. Она ростом с
мизинец,  но  носит  в себе драгоценные россыпи. Ухватитесь за нее, возьмите
за горло, вырвите у нее изо рта науку, выжмите ее, как лимон!
     Улыбка  уже кривила мои губы. Я чувствовала, мною вот-вот овладеет один
из  моих  проклятых  приступов хохота, и готова была убежать. Господи, какой
будет  позор!  Тут  я  впервые  осмелилась  взглянуть на класс. Что это? Все
смеялись.   Мой   первый   контакт   с  ученицами  был  установлен  ласковой
простодушной  улыбкой.  Думаю,  что  этот  тайный обмен взглядами и улыбками
исподтишка расположил нас с этой минуты друг к другу.
     Смех  в  классе  усиливался,  и  наконец  это заметил даже директор. Он
опустил  на  кафедру  кулак,  обвел  класс  своими страшными косыми глазами,
которые, как он выразился, не продал бы и за тысячу лир, и закричал:
     - Это  что  такое?!  Это  что  такое?! Это что такое?! Посади свинью за
стол,  она и ноги на стол. Вашу женскую породу баловать не годится. Клянусь,
я вас всех изничтожу! Закройте живо рты! Что вы ржете, как лошади?
     Но  девушки  не  обращали  внимания  на  брань Реджеба-эфенди. Пожалуй,
только я испугалась.
     Речь  директора  продолжалась  минут  пятнадцать.  Когда  смех в классе
усиливался,    он    стучал    по    кафедре    кулаком,   грозил   девушкам
полушутя-полусерьезно:
     - Вот я притащу "чипцы". Чего скалите зубы?
     Под конец Реджеб-эфенди прокричал:
     - Крепче  в  нее  вцепитесь,  не  отставайте  от нее, выжимайте ее, как
лимон.  Если  вы  не  вырвете у нее изо рта науку, пусть будут прокляты ваши
предки,  пусть  станет  ядом  хлеб, который вам давали матери, отцы, страна,
народ! - И Реджеб-эфенди вышел.
     Никогда  не  думала,  что минута, когда я останусь одна, лицом к лицу с
классом,  окажется  такой  трудной. Болтливая Чалыкушу, которая раньше могла
говорить  с  утра  до  вечера  без  остановки,  сейчас молчала, как соловей,
объевшийся  тутовником. В голове - ни одной мысли: что говорить? Наконец, не
выдержав,  я опять тихонько улыбнулась. К счастью, ученицы решили, что я все
еще  смеюсь  над  директором.  Они  тоже заулыбались. Неожиданно я осмелела,
взяла себя в руки и сказала:
     - Девушки,  я  немного  знаю французский язык. Буду счастлива, если мои
знания пойдут вам на пользу.
     Робость  мою  как  рукой  сняло,  язык  развязался.  Я говорила легко и
свободно,  чувствуя, что ученицы постепенно проникаются ко мне доверием. Как
приятно  обращаться  к  таким взрослым ханым: "Мои девушки!" Одно нехорошо -
уж  слишком  они любили посмеяться. Я ничего не имела против этого, но ведь,
не  дай  аллах,  в  классное  окошко заглянут раскосые глаза Реджеба-эфенди,
стоящие  более  тысячи  лир.  Поэтому  я сочла нужным сделать своим ученицам
маленькое внушение:
     - Девушки!  Ваша  веселость  может  выразиться  максимум  в  улыбке. Не
больше.  Я  не  обладаю  таким грозным оружием, как "чипцы", которыми грозил
вам директор, но я просто на вас рассержусь.
     Короче  говоря,  мой первый урок прошел очень успешно. Когда я выходила
из  класса,  одна  девушка  подошла ко мне и объяснила, что "чипцы" - это не
что   иное,  как  "щипцы".  Директор  имел  обыкновение  весьма  педагогично
угрожать тем, кто очень много смеялся: "Я выдеру вам зубы "чипцами"!

0

29

Б..., 28 марта.

     Я  очень,  очень  довольна своими ученицами. Они так полюбили меня, что
даже  на  переменах  ходят  за мной по пятам. Что касается моих товарищей по
работе,  о  них  я  тоже  не  могу  сказать ничего плохого. Есть, конечно, и
такие,   которые  держатся  со  мной  холодно,  косо  поглядывают,  наверно,
нашептывают  друг  другу  обо  мне  всякие  гадости.  Но  даже в родном доме
человек  не  бывает  со  всеми  в  ладах. Среди моих коллег мне больше всего
нравятся   две   милые   молоденькие  учительницы,  уроженки  Стамбула,  две
неразлучные  подружки.  Одну звать Незихе, другую - Васфие. Но муавинэ-ханым
почему-то  посоветовала  мне  не  сближаться  с  ними. Не могу понять, в чем
дело.  В  училище  я  встретила  старых  знакомых. Первая - та самая высокая
учительница  с  черными проницательными глазами, которая когда-то вступилась
за  меня  в  центральном  рушдие.  Она  дает  у  нас уроки раз в неделю. Это
единственный  человек, который не боится косых глаз Реджеба-эфенди. Пожалуй,
наоборот,  сам  директор побаивается ее. Когда о ней заходит речь, он как-то
ежится  под  своей  лятой  и  говорит: "Ну и характерец! Не знаю, как от нее
избавиться. Клянусь, только тогда и вздохну свободно".
     Вторая  -  пожилая  учительница  с  лошадиными  зубами,  она никогда не
снимает  свои  огромные  очки.  Когда я жила в Стамбуле, нам часто случалось
ездить  с  ней  в  одном  пригородном  поезде.  Она учительствовала где-то в
районе  Гезтепе.  Старушка,  видимо,  меня  узнала  и  все время внимательно
приглядывается.
     - Аллах,  аллах, - говорит она, - какое удивительное сходство! Когда-то
в  пригородном  поезде  я встречала шалунью школьницу. Вы так на нее похожи!
Но  та  как  будто была француженка, словом, иностранка. Она вытворяла такие
фокусы, что весь вагон умирал со смеху.
     Потупясь, я отвечаю:
     - Возможно... Все может быть...
     В  училище  есть  несколько преподавателей-мужчин: Захид-эфенди, старый
учитель  богословия; учитель географии Омер-бей, седой полковник в отставке;
учитель  чистописания,  имени  которого  я  еще не знаю, и, наконец, учитель
музыки  Шейх*  Юсуф-эфенди, личность знаменитая не только в училище, но и во
всем  городе.  В  прошлом  он  действительно  был  шейхом дервишского ордена
"Мевлеви"**.   Несколько   лет   назад   бедняга   тяжело  заболел,  кажется
туберкулезом,  и  доктора  заявили,  что  если  он  не  переменит климат, то
непременно  умрет.  Два  года назад Шейх Юсуф-эфенди со своей сестрой-вдовой
переехал  в  Б...  и поселился в маленьком уединенном домике. Кому случалось
побывать  у него, говорили, что там настоящий музыкальный музей. У него была
собрана  коллекция сазов и других музыкальных инструментов. Шейх Юсуф-эфенди
слывет   здесь   известным   композитором.   Им  созданы  такие  музыкальные
произведения,  которые  человек  не  может  слушать  без  слез. Первый раз я
увидела  его  как-то  холодным  дождливым  днем. На большой перемене мы всем
классом  вышли  в сад немного размяться. Я обучала девочек новой игре в мяч.
Когда мы вернулись, мое черное платье было насквозь мокрое от дождя.
     ______________
     * Шейх - глава дервишского ордена.
     **  "Мевлеви"  - дервишский орден, основанный поэтом Джеляледдином Руми
(1207-1273).

     Кстати,   фасон  рабочего  платья,  придуманный  когда-то  мною,  начал
постепенно  пользоваться  успехом  во  всей  школе,  даже среди моих учениц.
Реджеб-эфенди возражал против цвета:
     - Мусульманке  не  годится  ходить в черной одежде!.. Надо облачаться в
зеленое...
     Но  мы  пропускали  мимо  ушей  это  замечание,  отговариваясь тем, что
зеленый цвет очень маркий.
     В  учительской  топилась  огромная  кафельная  печь. Чтобы обсохнуть, я
встала  между  стеной  и  печкой  и  сунула  руки в карманы. Вдруг открылась
дверь.  В комнату вошел высокий худощавый мужчина лет тридцати пяти. Одет он
был,  как  все  наши преподаватели. Но все же я сразу поняла, что вошедший и
есть  тот  самый  Шейх Юсуф-эфенди, о котором я так много слышала. В училище
его  очень  любили.  Учителя тотчас окружили товарища, помогли снять пальто.
Укрывшись за печку, я принялась наблюдать.
     Это  был  тихий,  приятный человек. Его меланхоличное лицо покрывала та
прозрачная  бледность,  которая  свойственна  только  больным, обреченным на
смерть.  Жидкая  рыжая бородка, широко раскрытые голубые глаза напомнили мне
Иисуса  Христа,  который грустно улыбался на всех изображениях, что висели в
мрачных  коридорах  моего пансиона. Особенно приятно было слушать его голос,
мягкий,  с  едва  уловимыми  жалобными нотками. Как смиренная тайная жалоба,
которую  слышишь,  когда  разговариваешь  с  больными  детьми.  Он жаловался
педагогам,  обступившим  его  плотным  кольцом,  на  дожди,  которые идут не
переставая, говорил, что обижен на природу и с нетерпением ждет солнца.
     Неожиданно  наши  глаза  встретились. Шейх Юсуф-эфенди чуть прищурился,
чтобы лучше рассмотреть меня в темном углу.
     - Кто эта барышня? - спросил он. - Наша ученица?
     Учителя разом повернулись в мою сторону.
     Васфие, засмеявшись, сказала:
     - Извините,  бей-эфенди,  мы  забыли  вам представить... Это наша новая
учительница французского языка Феридэ-ханым.
     Не выходя из-за печки, я кивнула Шейху Юсуфу-эфенди и сказала:
     - Эфендим,  мне  весьма  приятно  познакомиться  с  нашим замечательным
композитором.
     Люди  искусства очень чувствительны к подобным комплиментам. На бледных
щеках  Шейха  Юсуфа-эфенди  вспыхнул  слабый румянец. Он поклонился, потирая
руки, и сказал:
     - Ваш  покорный слуга не уверен, что им созданы произведения, достойные
звания  композитора.  Если  какие-нибудь  маленькие  вещички  и  заслуживают
похвалы,  так  это  только  потому,  что в них мне удалось искренне выразить
божественную  грусть,  живущую  в  стихах  наших  великих поэтов, таких, как
Хамид и Фикрет*.
     ______________
     *  Абдулхакк  Хамид  (1851-1937)  -  турецкий поэт и драматург, классик
эпохи  Танзимата - буржуазных реформ. Тевфик Фикрет (1868-1915) - выдающийся
турецкий  поэт,  демократ,  один  из  основателей  литературно  критического
журнала   "Сервети-Фюнун"  ("Сокровищница  знаний"),  объединяющего  ведущих
писателей того времени.

     Короче  говоря,  Шейха  Юсуфа-эфенди  я  полюбила,  как своего старшего
брата.

0

30

Б..., 7 апреля.

     Исполнилось  еще одно мое заветное желание. Мы сняли красивый маленький
чистенький  домик.  Его  нам  подыскал  Хаджи-калфа,  да благословит старика
аллах.  Это  крошечный  уютный  домик  из трех комнат, с садом, в нескольких
минутах  ходьбы  от  жилища  Хаджи-калфы.  Нам  его  сдали  вместе  со  всей
обстановкой, это очень удобно.
     Вчера  у  нас  было  чудесное  настроение. Мы собирались навести в доме
порядок,  прибраться,  расставить  вещи.  Куда  там!  Так ничего и не успели
сделать,  без  конца  только  смеялись,  гонялись друг за другом и возились.
Бедняжка  Мунисэ  не  могла  поверить  своим  глазам. Ей казалось, будто она
попала  во  дворец. Вот только Мазлум (так мы называли козленка, подаренного
чабаном  Мехмедом)  сильно  нас напугал. Через открытую кухонную дверь шалун
выскочил  в  сад  и  помчался к глубокому оврагу с крутыми, отвесными, как у
минарета,  стенами.  Еще  немного  - и он свалился бы вниз с обрыва. Хорошо,
что  ноги  у  этих существ более проворные и ловкие, чем у людей. Однако нам
все-таки пришлось порядком поволноваться, пока мы его поймали.
     Да,  мы  очень довольны нашим домиком. Мунисэ разбегается и скользит по
голубым  кафельным плитам внутреннего дворика, гладит ладошками намалеванные
на  заборе  цветы. Вот только вечером, когда начинает смеркаться, мы немного
тоскуем.  Наших соседей приходят навещать отцы, братья с узелками в руках. А
к нам в эти часы никто не постучит. И так будет всегда.
     В  этом  краю чудесная весна. Все кругом утопает в зелени. В нашем саду
распускаются  пестрые цветы. По карнизу моего окна карабкается плющ. А обрыв
возле  нашего  сада похож на изумрудный водопад. Среди пышной зелени свежими
ранами  алеют  маки.  Все свободное время я провожу в этом саду. Мы играем с
Мунисэ  в  прятки,  прыгаем  через  веревку, а когда устаем, я принимаюсь за
рисование,  Мунисэ  с  козленком  растягивается  на  лужайке.  Во  мне вновь
пробудилась  страсть  к  живописи.  Вот  уже  несколько  дней пишу акварелью
портрет  Мунисэ.  Если  бы шалунья сидела спокойно, моя работа давно была бы
закончена.  Но ей надоедает позировать. Не хватает терпения усидеть на одном
месте  с  козленком  на обнаженных руках, с венком полевых цветов на голове.
Иногда   Мазлум  начинает  артачиться,  брыкаться  своими  длинными  тонкими
ножками. Тогда Мунисэ вскакивает и говорит:
     - Абаджиим,  честное  слово, я хочу сидеть спокойно, а Мазлум не может.
Я тут ни при чем - и убегает.
     Я сержусь, грожу ей пальцем:
     - Ты  думаешь,  я  не  понимаю  твоей  хитрости,  коварная  девочка? Ты
нарочно щекочешь козленка.
     Работа  в школе тоже идет успешно. Директор Реджеб-эфенди мной доволен.
Правда, иногда он сердится на меня за то, что я слишком люблю посмеяться.
     - Смотри, - говорит он, - я и для тебя притащу "чипцы".
     Я притворно надуваю губы и отвечаю:
     - Что  я  могу  поделать,  Реджеб-эфенди?.. У меня верхняя губа слишком
короткая. Поэтому, даже когда я серьезна, вам кажется, что я смеюсь.
     Реджеб-эфенди,  оказывается,  питает  слабость к иностранным языкам. Он
даже  раскопал  где-то  старый  французский букварь и читает его по складам.
Иногда  спрашивает  у  меня  значения  слов и записывает карандашом на полях
учебника.
     Я  очень  дружна  с Шейхом Юсуфом-эфенди. Мне нравится этот деликатный,
грустный,  больной  человек.  О  каких  прекрасных вещах рассказывает он мне
своим задушевным голосом, в котором скрыта тайная печаль.
     Дней десять тому назад произошла очень странная история.
     У  нас  в  училище  есть  заброшенный зал, заваленный старыми ненужными
вещами.  Я зашла туда днем за учебной таблицей. Ставни были закрыты, поэтому
казалось,  что  наступил  вечер.  Оглядевшись по сторонам, я заметила в углу
старый,   покрытый  пылью  орган.  Сердце  вдруг  сладостно  забилось.  Меня
охватила  грусть.  Счастливые  дни  моего  детства  прошли среди печальных и
торжественных  органных  мелодий.  Я  подошла  к  инструменту, волнуясь, как
подходят  к  забытой  могиле  друга.  Я  уже  не помнила, зачем пришла сюда,
забыла,  где  я. Осторожно нажав ногой на педаль, я тронула пальцем клавиши.
Орган  медленно  издал  тяжкий  вздох, который, казалось, исходил из глубины
раненого сердца.
     Ах, этот звук!
     Не  думая  ни  о  чем,  машинально, я пододвинула к органу стул, села и
тихо, очень тихо заиграла один из своих любимых гимнов.
     Орган  звучал,  и  я  постепенно  забывала  обо  всем  на свете, словно
погружалась  в  глубокий  сон.  Перед  глазами  вставали полутемные коридоры
нашего   пансиона.   По  ним  группами  проходили  мои  подружки,  в  черных
передниках, коротко остриженные.
     Не  знаю,  сколько  времени  я  так  играла,  долго ли продолжался этот
странный сон.
     Вдруг  за  моей  спиной  кто-то вздохнул. Казалось, ветерок пробежал по
листве  дерева. Я вздрогнула и обернулась. В полутьме вырисовывалось бледное
лицо   Шейха   Юсуфа-эфенди.  Он  слушал  меня,  опустив  голову  на  грудь,
прислонившись к сломанному шкафу. Весь его облик выражал глубокую скорбь.
     Увидев, что я остановилась, он сказал:
     - Продолжай, дитя мое, продолжай. Прошу тебя.
     Я  ничего  не ответила, еще ниже склонилась над органом и играла до тех
пор,  пока  не  высохли слезы на моих глазах. Поднялась я усталая, разбитая,
прерывисто дыша.
     - У  вас  замечательные  музыкальные  способности, Феридэ-ханым. Какое,
оказывается,  у  вас чуткое сердце! Просто поражаюсь!.. Неужели детская душа
может так глубоко чувствовать грусть?..
     Я ответила, стараясь казаться равнодушной:
     - Это  религиозные  гимны, эфендим... Они очень печально звучат. Грусть
не во мне, а в них.
     Юсуф-эфенди не поверил мне, покачал головой и сказал:
     - Я  не  считаю  себя  таким  уж  знатоком  в искусстве... Но если надо
определить,   разбирая   достоинства   музыкального   отрывка,  где  заслуга
композитора,  а  где  исполнителя, я никогда не ошибусь. Как в голосе певца,
так  и в пальцах музыканта живет своеобразное волнение... Его рождает грусть
чувствительного сердца. Не могли бы вы мне дать ноты некоторых гимнов?
     - Я играла на слух, эфендим. Откуда мне знать их ноты?
     - Ничего...  Как-нибудь  вы  опять  любезно  сыграете  на органе, а ваш
покорный  слуга,  с  вашего разрешения, запишет в свою тетрадь. В свое время
ваш   покорный   слуга   купил  орган,  который  прежде  принадлежал  одному
священнику,  ныне  покойному.  У  меня  большое  пристрастие  к  музыкальным
инструментам,  ханым-эфенди.  Этот  орган  я поставил у себя в углу комнаты.
Мне бы хотелось играть ваши гимны...
     Разговаривая  таким  образом,  мы  вышли  из  зала.  На  прощанье  Шейх
Юсуф-эфенди пообещал мне:
     - У  меня  есть  вещи, написанные в минуты душевной тоски. Их никто еще
не  слышал.  Я  был  уверен,  что  их  не поймут. Как-нибудь я вам сыграю...
Хотите, барышня?
     Этот случай еще больше укрепил нашу дружбу с Шейхом Юсуфом-эфенди.
     Пока  я  не  слышала  вещей,  которые мне обещал сыграть композитор, но
предполагаю,  что это чудесная музыка. Мне кажется, прикоснись этот больной,
чувствительный  человек  к  обыкновенному  куску дерева - и дерево застонет.
Несколько  дней  назад  один  из  наших  учителей  принес  показать ему уд*,
который  собирался купить. Шейх Юсуф-эфенди только легонько тронул струны, а
мне уже стало казаться, будто он коснулся моего сердца.
     ______________
     * Уд - восточный музыкальный инструмент.

0

31

Б..., 5 мая.

     Вчера  я,  кажется,  нарушила  правила  учительской  морали. Со страхом
думаю,  что  все  может  открыться. Знаю: я поступила неблагоразумно. Но что
делать? Так мне подсказало сердце.
     Каждый  учитель  раз  в  неделю остается в училище на ночное дежурство.
Вчера  была моя очередь. Вечером, когда девушки готовили в классах уроки, мы
с  Шехназэ-ханым  делали  обход.  Заметив,  что в одном классе газовый рожок
горит  недостаточно  ярко, мы вошли туда. Муавинэ-ханым была мастером на все
руки.  Она  пододвинула к стене скамейку и стала осматривать горелку. В этот
момент  в  класс  вошла  старая  уборщица.  Она  подошла  к девушке по имени
Джемиле, сидевшей на задней парте, и протянула ей письмо.
     Вдруг раздался голос Шехназэ-ханым:
     - Стой, Айше! Что это у тебя?
     - Ничего... У привратника оставили письмо для Джемиле-ханым.
     - Дай  его  сюда.  Сколько  раз  вам  говорилось,  что  письма, которые
приходят ученицам, сначала должна читать я! Какая ты бестолковая!
     И  тут  случилось  неожиданное. Джемиле вдруг вскочила и вырвала письмо
из рук уборщицы.
     Сохраняя спокойствие, Шехназэ-ханым приказала:
     - Подойди ко мне, Джемиле.
     Джемиле не шевелилась.
     - Я сказала, подойди ко мне. Почему ты не слушаешься, Джемиле?
     У  худенькой,  болезненной  Шехназэ-ханым был такой властный голос, что
даже  я  вздрогнула. В классе воцарилась мертвая тишина. Можно было услышать
полет мухи.
     Джемиле,  потупившись,  медленно  подошла  к  нам. Это была симпатичная
девушка  лет  шестнадцати.  Я  замечала,  что  она всегда сторонится подруг,
задумчиво  бродит  одна  в  пустынных уголках сада. И на уроках Джемиле тоже
рассеянна и грустна.
     Посмотрев  на  девушку вблизи, я поняла, что она страдает. В лице ее не
было  ни кровинки, губы побелели. Она часто моргала глазами, казалось, у нее
дрожат веки.
     - Джемиле, дай сюда письмо!
     Шехназэ-ханым гневно, нетерпеливо топнула ногой.
     - Ну, чего ты ждешь?
     - Зачем вам оно, ханым-эфенди? Зачем?
     В этом "зачем", в этом маленьком слове, звучал тоскливый протест.
     Резким  движением  Шехназэ-ханым протянула руку, разжала пальцы девушки
и вырвала письмо.
     - Так, а теперь иди на свое место!
     Шехназэ-ханым  бросила  взгляд  на  адрес,  и брови ее чуть сдвинулись.
Однако  она  тут  же взяла себя в руки. В классе по-прежнему царила гробовая
тишина, но чувствовалось, что девушки взволнованы.
     - Письмо  от брата Джемиле, который в Сирии! - сказала Шехназэ-ханым. -
Но так как она повиновалась мне не сразу, я отдам ей письмо только завтра.
     Ученицы опять склонились над учебниками.
     На  пороге  я  украдкой  обернулась. Несколько девушек на задних партах
собрались  в  кружок  и  о  чем-то  перешептывались. Джемиле сидела, положив
голову на парту, плечи ее легонько вздрагивали.
     В коридоре я сказала Шехназэ-ханым:
     - Вы  очень строго наказали девушку. Как она будет ждать до завтра? Кто
знает, как ей сейчас мучительно и тяжко!
     - Не  беспокойся, дочь моя, - ответила муавинэ-ханым. - Джемиле поняла,
что никогда не прочтет письмо.
     - Как, Шехназе-ханым? Разве вы не отдадите ей его? Ведь это от брата!
     - Не отдам, дочь моя.
     - Почему же?
     - Потому  что  оно  не  от  брата.  -  Шехназэ-ханым  понизила  голос и
продолжала:  -  Джемиле - дочь довольно состоятельных родителей. В этом году
она  влюбилась  в  молодого  лейтенанта.  Но  отец  слышать  не  хочет об их
помолвке.  И  дома  и  в  школе  девушка  находится под надзором. Лейтенанта
отправили  в  Бандырму.  Мы стараемся постепенно излечить девушку. Но офицер
без конца бередит ее рану. Уже третье письмо попадает мне в руки.
     Мы  вошли  в  кабинет  Шехназэ-ханым.  Она  резким  движением  скомкала
письмо, открыла дверцы печки и швырнула туда комок бумаги.
     Была  уже  полночь. Я сидела в комнате для дежурных учителей и никак не
могла  уснуть.  Наконец  я решилась. Отослав под каким-то предлогом дежурную
служанку,  я  направилась  в  кабинет  Шехназэ-ханым. Там было пусто, сквозь
незанавешенные  окна  падал  тусклый  лунный  свет.  Дрожа,  как  воришка, я
открыла  печную  дверцу и нашла в куче порванных, смятых бумаг письмо бедной
Джемиле.
     Мне  нравится  во  время  ночных  дежурств,  когда все спят, бродить по
пустым   коридорам,   темным,   безмолвным   спальням.  Я  укрываю  девушку,
разметавшуюся  во  сне,  поправляю  у  больной  ученицы матрац, бедную мучит
кашель  даже  во сне, и я тихонько касаюсь ладонью ее горячего лба. Я смотрю
на  девушку,  каштановые  волосы которой рассыпались по подушке, и спрашиваю
себя,  какая радость, какая надежда вызвали улыбку на ее тонких полуоткрытых
губах?  Мне  кажется,  что  эту  темную,  безмолвную спальню, спящих девушек
окутал  тяжелый  сонный  туман.  И чтобы не рассеять его и не нарушить покой
спящих,  которым  рано  еще  просыпаться  от  безмятежного  сна, я ступаю на
цыпочках, и сердце мое стучит тихо-тихо.
     Подойдя  в ту ночь к кровати Джемиле, я поняла, что бедняжка только что
заснула.   Слезы  на  ее  ресницах  еще  не  успели  высохнуть.  Я  тихонько
склонилась над ней и прошептала:
     - Славная  маленькая  девочка,  кто  знает,  как  ты обрадуешься, когда
утром  найдешь в кармане своего передника письмо от возлюбленного! Ты будешь
спрашивать,  какая  добрая  фея  принесла  этот листочек, который ты считала
навеки  потерянным.  Джемиле!  Это  не  фея!  Это  всего-навсего  несчастная
неудачница.  Ей  суждено  вечно  сжигать письма от ненавистного ей человека,
сжигать вместе с частицей своего сердца.

0

32

Б..., 20 мая.

     Вчера в училище кончились занятия. Через три дня - экзамены.
     Все  женские  школы  Б...  устроили  сегодня  по  случаю  праздника мая
гулянье на берегу речки, протекающей в часе ходьбы от города.
     Я  не  люблю  шумные  увеселения,  поэтому  решила  никуда  не ходить и
провести  день  у себя в саду. Но Мунисэ, увидев толпы школьниц, проходившие
по  улицам  с  песнями,  надулась.  Я  стала  успокаивать ее. Вдруг в ворота
постучали.  Оказалось,  что  это моя сослуживица Васфие и несколько учениц с
последнего  курса.  Директор  послал  Васфие, приказав во что бы то ни стало
доставить   меня   к   месту   гулянья.   Молодая  женщина  рассказала,  что
Реджеб-эфенди  разгневан.  "Клянусь вам, - кричал он, - я специально для нее
велел  нашпиговать  козленка, сделать халву. Что за безобразие?! Нельзя так,
милые, нельзя!"
     Что  касается моих учениц, то их послали девочки старшего курса с таким
требованием: "Если Шелкопряд не придет, мы все уйдем с гулянья!"
     Шелкопряд  -  это  мое  новое  имя.  Чалыкушу  уже нет. Теперь появился
Шелкопряд. Ученицы старших курсов не боятся называть меня так даже в лицо.
     Честное  слово,  это  прозвище  задевает мое самолюбие, мое учительское
достоинство.  Я  не  жаловалась  бы, если бы оно не вышло за стены школы. Но
вчера,  когда  я проходила мимо какой-то кофейни, грубый мужчина в шароварах
и минтане*, по слухам очень богатый торговец шелком, закричал на всю улицу:
     ______________
     * Минтан - род камзола с рукавами.

     - У  меня  восемь  тутовых  садов!..  Да  будут  все они жертвой такому
Шелкопряду!..
     От  стыда  я  готова была провалиться сквозь землю. Ноги моей больше не
будет на той улице.
     Я  была  в  затруднении:  если  заупрямлюсь,  откажусь,  скажут,  что я
кривляюсь,  начнут  насмехаться.  Пришлось  надеть  чаршаф и пойти следом за
посланницами.
     Берег  реки напоминал луг, усыпанный ромашками. Ученицы младших классов
были  в  беленьких  платьицах. Господи, как много, оказывается, в этом месте
женских   школ!   По   узким  тропинкам,  извивающимся  меж  зеленых  садов,
нескончаемым потоком шли ученицы, распевая марши.
     Учителя-мужчины  уединились в рощице на противоположном берегу речушки.
С   нами  остался  только  Реджеб-эфенди.  Он  бродил  по  лужайке  в  своей
неизменной  голубой ляте, размахивал огромным черным зонтиком и, покрикивая,
отдавал   распоряжения  поварам,  сооружающим  в  стороне  очаг  из  камней.
Учительницам  и  взрослым  девушкам  хотелось  снять чаршафы и порезвиться с
непокрытой  головой.  Они долго уговаривали Реджеба-эфенди пойти к мужчинам.
В конце концов им удалось прогнать его.
     Сегодня  я  почему-то  не  могла  развлекаться  со  всеми.  Беззаботное
веселье этих девушек, их радость нагоняли на меня грусть и задумчивость.
     Рядом   девочки   начальной   школы   пели  под  музыку.  Чуть  поодаль
молоденькие  девушки, толкаясь и крича, кидали мяч или играли в разбойников.
Еще  дальше  ученицы,  столпившись  в беспорядочную кучу, аплодировали своей
подружке, которая читала стихи, а может быть, произносила речь.
     Мунисэ  исчезла  в  толпе,  разве  станет  шалунья  скучать возле меня?
Неподалеку,   на   краю   оврага,  росло  несколько  каштанов,  там  молодые
учительницы  и старшеклассницы устроили качели. Среди густой листвы мелькали
разноцветные платья, повсюду слышны были громкий крик и смех.
     Незамеченной  мне  удалось  спуститься к реке, я уселась в тени большой
скалы.  На  берегу  меж  камней  росли тощие желтые цветочки. Я срывала их и
бросала   в   воду,   плескавшуюся   у  моих  ног.  Мысли  мои  были  где-то
далеко-далеко.
     Вдруг сзади кто-то закричал тоненьким голоском:
     - Нашла!.. Шелкопряд здесь!..
     Оказалось,  меня разыскивали, чтобы качаться на качелях. Почти насильно
девушки  отвели  меня  к  каштановым  деревьям.  Я  отказывалась:  "Не могу,
устала,  не умею!" Но разве их уговоришь. Ни мои коллеги, ни ученицы слушать
ничего   не   хотели.   Мюрювет-ханым,   та   самая  учительница  с  черными
проницательными  глазами,  изъявила желание во что бы то ни стало покачаться
со  мной.  Мы  забрались  на  доску.  Но  у  меня ничего не получалось: руки
дрожали,    колени   подгибались.   Бедняжке   Мюрювет   пришлось   порядком
потрудиться, чтобы раскачать качели. В конце концов она отказалась:
     - Все  напрасно,  мой  Шелкопряд!  Ты  действительно  боишься  качелей.
Побледнела, как полотно. Еще упадешь...
     Во  время  обеда  Реджеб-эфенди был с нами. От него тоже не ускользнуло
мое грустное настроение. Он все время кричал мне:
     - Эй,  ты  чего не смеешься, проказница? Когда я говорю: "Не смейся!" -
ты хохочешь. А почему теперь такая хмурая?
     Он  не оставлял меня в покое и после обеда, - специально для меня велел
притащить из школы самовар и хотел собственноручно заварить чай.
     Вдруг  одна  из  учительниц издали позвала меня. Я подошла. Учительница
сказал:
     - Мы  послали  служанку,  и  она принесла тамбур*. Надо уйти подальше и
заставить  Шейха  Юсуфа-эфенди  сыграть  нам.  Только как-нибудь избавься от
этого пустомели.
     ______________
     * Тамбур - шестиструнный музыкальный инструмент.

     Действительно,   такой   случай  нельзя  было  упускать.  Музыка  Шейха
Юсуфа-эфенди  все  больше  и  больше захватывала меня. Бедный учитель долгое
время  болел  и  не появлялся в школе... Несколько дней назад мы узнали, что
композитор  встал  с  постели.  И  вот  сегодня  он  захотел вместе со всеми
принять участие в весеннем празднике.
     Наши  учительницы под каким-то предлогом отозвали Шейха Юсуфа-эфенди от
мужчин.  Всего нас набралось человек десять. Стараясь быть незамеченными, мы
направились по узенькой тропинке вдоль реки.
     Шейх  Юсуф-эфенди  выглядел  хорошо,  он  был  оживлен,  весел  и  даже
подтрунивал над теми, кто беспокоился, не устал ли он.
     - Пусть  эта  тропинка  тянется  до  бесконечности! - говорил он. - Все
равно не устану. Сегодня я чувствую себя сильным и бодрым!
     Кто-то  из  нашей компании шепнул мне на ухо, что мужчины, уединившись,
пили  водку,  и  Шейх  Юсуф-эфенди  тоже  выпил  несколько  рюмок. Возможно,
бодрость Шейха и была в какой-то степени результатом действия спиртного.
     Минут  через  пятнадцать  мы дошли до разрушенной водяной мельницы. Это
место  называлось  Водопад.  Скалистые  берега  речушки неожиданно сужались,
образуя  глубокое  ущелье,  куда  редко  заглядывали  лучи  солнца.  Поэтому
казалось, будто под водой только что наступил рассвет.
     Мы   могли  быть  уверены,  что  здесь  нас  никто  не  услышит.  Шейха
Юсуфа-эфенди усадили под густым ореховым деревом и дали ему в руки тамбур.
     Я  примостилась  чуть  поодаль на скале, вокруг которой, пенясь, бежала
река. Но приятельницы опять не дали мне покоя.
     - Нет, нет, иди сюда! - закричали они. - Непременно иди к нам!
     Меня  посадили  напротив  композитора.  Тамбур зазвенел. Эта музыка всю
жизнь  будет звучать в моих ушах! Учительницы полулежали на зеленой лужайке.
Даже  у  наиболее  бесчувственных  дрожали  губы,  а  на глаза навертывались
слезы. Я шепнула Васфие, прижав губы к ее каштановым волосам:
     - В  первый  раз  я  услышала  игру  Шейха в училище. Конечно, это было
прекрасно, но не так, как сейчас.
     Грустный взгляд Васфие сверкнул многозначительной улыбкой.
     - Да,  -  сказала она. - Это потому, что Юсуф-эфенди никогда в жизни не
был таким счастливым и в то же время несчастным, как сегодня...
     - Почему? - удивилась я.
     Васфие  пристально  посмотрела мне в глаза, потом опять склонила голову
мне на плечо и сказала:
     - Молчи. Давай слушать.
     Сегодня  Шейх  Юсуф-эфенди играл и пел только старинные песни. Я прежде
никогда  не  слышала  их.  Каждый раз, когда он кончал, мое сердце замирало:
"Все...  Неужели  больше  не  споет?!"  Но  песни сменяли одна другую. Глаза
композитора   были   полузакрыты,   щеки   заметно  побледнели  и  покрылись
испариной.  Я  не  могла  отвести  взора  от этих полузакрытых глаз. Вдруг я
увидела,  что по его впалым щекам поползли слезы. Сердце мое защемило: разве
это  не грех - так утомлять больного человека? Я не выдержала и, когда после
очередной песни наступила пауза, сказала:
     - Может быть, вы отдохнете немного? Вы так взволнованы... Что с вами?
     Шейх  Юсуф-эфенди  ничего  не ответил, только взглянул на меня печально
своими  чистыми  детскими  глазами,  подернутыми  слезой,  и снова прислонил
голову к грифу тамбура. Он запел новую песню:

                Моя светля любовь, не открывай мне уста, не надо!
                Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада.
                Жестокая, не перечь мне. В тебе лишь отрада.
                Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада.

     Юсуф-эфенди  закончил  песню,  и  голова  его обессиленно склонилась на
тамбур. Все растерялись. Я сказала:
     - Это мы виноваты. Не надо было так утомлять его.
     Перепрыгивая  с  камня  на  камень,  я  кинулась к реке, чтобы намочить
платок.  Это  был легкий обморок, пожалуй, даже просто головокружение. Когда
я подошла к Шейху Юсуф-эфенди с мокрым платком, он уже открыл глаза.
     - Вы нас напугали, эфендим, - сказала я.
     Композитор слабо улыбнулся и ответил:
     - Ничего... Со мной это случается.
     Мне  показалось,  что  коллеги  мои  ведут  себя  как-то  странно.  Они
многозначительно поглядывали на меня, перешептывались.
     Назад  наша  компания  возвращалась  той  же  дорогой.  Мы с Васфие шли
позади всех.
     - С  Шейхом  Юсуфом-эфенди  что-то  происходит,  -  сказала я. - У меня
такое впечатление, будто он тайно страдает.
     Васфие опять глянула на меня многозначительно и спросила:
     - Ты  со  мной  искренне  говоришь,  Феридэ?  Не  сердись, но я не могу
поверить. Неужели ты ничего не знаешь?
     Я изумленно уставилась в лицо приятельнице.
     - Ничего не знаю. Зачем же скрывать?
     Васфие не захотела верить.
     - Как ты можешь не знать того, о чем говорит весь Б...?
     Это рассмешило меня. Я пожала плечами.
     - Тебе  ведь  известно, я живу уединенно, обособленно. Мне нет никакого
дела до других.
     Васфие схватила меня за руки.
     - Феридэ, ведь Шейх Юсуф-эфенди влюблен в тебя!
     От неожиданности я даже закрыла лицо руками.
     На  берегу  реки все еще продолжалось веселье. Девочки кричали, шумели,
смеялись.  Я  незаметно  отделилась  от всех, свернула на узенькую тропинку,
бегущую меж двух садов, и вернулась домой.

0

33

Б..., 25 июля.

     Кажется,  лето  будет  тянуться  до  бесконечности. Жара невыносимая. В
городе  не  найдешь зеленого листочка. Все сожжено солнцем. Изумрудные холмы
стали   бледно-желтыми.   Под   ослепительным  летним  солнцем  они  кажутся
мертвыми,   бесцветными.  Можно  подумать,  что  это  огромные  кучи  пепла.
Тоскливо.  Тоскливо  до  смерти,  хоть  в петлю лезь. Город опустел. Ученицы
разъехались.  Многие наши учителя тоже на летние месяцы покинули Б... Незихе
и  Васфие  присылают мне иногда из Стамбула письма. Они пишут, что Стамбул в
этом  году  особенно  красив,  восхищаются  Босфором, Принцевыми островами и
надеются остаться там, если представится хоть малейшая возможность.
     Откровенно  говоря,  мне  тоже  не  хочется здесь оставаться. История с
Шейхом  Юсуфом-эфенди  сильно  меня  огорчила.  Мне  стыдно появляться среди
людей.  Когда  начнется  новый  учебный  год,  я  попрошу  перевести  меня в
какое-нибудь  другое  место.  Согласна  даже  поехать в глушь. Пусть мне там
придется  туго,  пусть  надо  много  работать и я буду уставать. Это ничего.
Лишь бы остаться наедине с собой.

                                                            Б..., 5 августа.

     Вот  уже  второй раз я вижу, как мои ученицы выходят замуж. На этот раз
обстояло  иначе,  чем в Зейнилер, когда мы отдавали Зехру за чабана Мехмеда.
Сегодня  ночью,  в  этот  час  Джемиле  уже  не  лежит  в  своей  постели  с
невысохшими  слезинками на ресницах. В эту ночь, в этот час красивая головка
Джемиле   покоится  на  груди  ее  возлюбленного  лейтенанта.  Молодые  люди
проявили  такую  стойкость  в  своем чувстве, что их родители были вынуждены
сдаться.
     Джемиле,  как  и  Зехру,  я  наряжала своими руками. Уже давно я упорно
отказывалась  бывать  на  вечеринках  и  гуляньях,  но Джемиле пришла ко мне
домой,  целовала  мне руки, умоляла. Интересно, догадалась ли она, что это я
тогда  ночью вложила в карман ее передника конфискованное письмо? Не знаю...
Но  в  тот  день,  когда  девушке  удалось  наконец склонить на свою сторону
родителей,  я  была  первой,  кому  она сообщила радостную весть. Думаю, она
все-таки догадалась.
     Да,  я  сама  нарядила Джемиле, сама накинула на нее дувак. В Б... есть
обычай  вплетать  в  волосы  молодых  девушек  серебряные нити, какие обычно
носят  только  невесты.  Считают,  что они приносят счастье. Несмотря на мой
решительный  протест,  мать  Джемиле  вдела сбоку в мои волосы кусочек такой
нити. Я ничего не могла поделать.
     Мне  очень  хотелось  взглянуть на лейтенанта. Я могла поверить счастью
молодых,  только  увидев их вместе рука об руку. Но этому желанию не суждено
было сбыться. Мне пришлось раньше времени уйти со свадьбы.
     В   тот   вечер  женщины,  как  всегда,  тайком  поглядывали  на  меня,
перешептывались. С уст у них не сходило слово "Шелкопряд".
     Жена   председателя  муниципалитета,  толстая  женщина,  вся  увешанная
золотыми  безделушками  и  бриллиантами,  пристально  глянула на меня, затем
громко, так что даже я услышала, сказала соседкам:
     - Этот   Шелкопряд   действительно   способен   погубить...   Неспроста
несчастный мучается!..
     Нельзя  было  больше  терпеть.  Я  извинилась  перед  матерью Джемиле и
сказала, что больна и не могу остаться.
     Невеста  стояла в окружении нескольких моих коллег по училищу. Старушка
показала в их сторону рукой.
     - Учителя  дают  Джемиле  советы  и  наставления.  Ты бы тоже, барышня,
сказала ей несколько слов.
     Улыбнувшись,  я  согласилась  выполнить  это  невинное  желание, отвела
девушку в сторону и сказала:
     - Джемиле,  мама  просила,  чтобы  я,  как твоя учительница, что-нибудь
посоветовала  тебе. Лучшее наставление дало твое сердце. Я хочу посоветовать
только  одно...  Смотри,  дитя  мое,  если сейчас, перед тем как придет твой
жених,  вдруг  кто-нибудь сообщит, что на улице тебя ждет незнакомая женщина
и  хочет  поговорить  с  тобой  по  секрету,  не слушай никого, беги от этой
женщины, спрячь свою голову на сильной груди лейтенанта...
     Кто  знает, как удивилась моим словам Джемиле! Она права. Даже сейчас я
сама  удивляюсь  и  спрашиваю себя, в чем смысл этих слов, точно услышала их
от кого-то другого.

                                                           Б..., 27 августа.

     Сегодня  вечером  в  нашем  маленьком  садике было веселье. Мы с Мунисэ
пригласили  на  ужин  семью  Хаджи-калфы.  Ради  шутки  я попросила купить в
городе  несколько  красивых  бумажных  фонариков.  Мы  повесили их на ветках
миндального  деревца  над столом. Увидев это украшение, Хаджи-калфа пришел в
восторг:
     - Эй, да ведь это не ужин, а праздник Десятого июля*.
     ______________
     *  Десятое июля - день провозглашения конституционной монархии в Турции
(по старому стилю).

     Я улыбнулась.
     - Сегодняшний вечер - это мое собственное Десятое июля.
     Да,  этот вечер был праздником моего освобождения. Ровно год тому назад
Чалыкушу  вырвалась  из  клетки.  Год - это триста шестьдесят пять дней. Как
много!
     В  начале ужина я была очень весела, без конца смеялась, болтала. Я так
шутила,  что  мадам  из Саматьи задыхалась от хохота. Засветившееся радостью
пухленькое  личико  Айкануш  сделалось  того  же  цвета,  что  мои фонарики.
Хаджи-калфа хлопал себя по коленям и заливался безудержным смехом.
     - Уж не бесенок ли в тебя вселился, дочь моя?
     Мы  допоздна болтали в саду. На прощанье я подарила Айкануш и Мирату по
красному фонарику и проводила гостей.
     Мунисэ  набегалась  за  день  и  клевала  носом  еще за столом, пока мы
разговаривали. Я отправила ее спать, а сама осталась в саду.
     Была  дивная  ночь.  В  соседних  домах погасли огни. На фоне звездного
неба  вырисовывался  черный, страшный горб горы. Я прижалась руками и лбом к
холодной  решетке  сада.  Кругом  было  тихо,  безмолвно.  Только  внизу под
обрывом  еле слышно журчала речушка, не пересыхающая даже в такую жару. В ее
воде отражался клочок звездного неба.
     Свечи  догорали  в бумажных фонариках. Я чувствовала, как вместе с ними
угасала   и  радость  в  моем  сердце.  Душа  моя  погружалась  в  глубокую,
беспросветную тьму.
     Я  перебирала  в  памяти и светлые и темные дни минувшего года. Как все
это было давно, господи! Как давно!
     У  меня  крепкое  тело...  Оно  безропотно  переносит холод, страдания,
другие  тяготы. Возможно, я проживу еще сорок, даже пятьдесят лет. Возможно,
и  тогда мне придется праздновать печальную годовщину этой печальной победы.
Как бесконечна жизнь, господи! Как долог этот путь!
     Возможно,  у  меня  тогда  не будет даже Мунисэ. Волосы мои поседеют. Я
буду  надеяться, терпеть. Хорошо!.. Я согласна и на это. Но для чего? Чего я
жду?  В течение года я несколько раз не могла совладать с собой, плакала. Но
ни  разу  еще  в  моих  слезах не было такой горечи, как сегодня. Этой ночью
слезы  жгли  мои щеки, как расплавленный свинец. Тогда плакали только глаза,
а сегодня плачет мое сердце.

                                                            Б..., 1 октября.

     Вот  уже  неделю  идут  занятия. Почти все наши учительницы вернулись в
Б...,  даже  Васфие,  которая  любой  ценой  стремилась остаться в Стамбуле.
Бедняжка  так  и  не нашла вакантного места в столице. А вот Незихе повезло.
Как-то  раз,  в  пятницу,  они  встретили  на  берегу Золотого Рога молодого
офицера.  Он  проводил  их до самого Фатиха. Мужчины, с которыми знакомились
мои  подружки, всегда отдавали предпочтение Васфие. На этот раз случилось то
же  самое.  Офицер  назначил  ей  свидание  в парке, не помню каком. Но, как
назло,  у  Васфие  в  этот день были гости. Не желая обманывать офицера, она
попросила подругу:
     - Дорогая  Незихе,  пойди  вместо  меня, предупреди, что я не могу быть
сегодня, и сговорись о встрече на другой день.
     Вернувшись   вечером,   Незихе   сказала,  что  не  встретила  молодого
человека. Но с девушкой творилось что-то странное...
     Через  несколько  дней  все  выяснилось.  Незихе  в тот вечер завоевала
симпатию молодого человека, и через неделю они обручились.
     Васфие  мучительно  переживала это событие. Ей было обидно, что любимая
подруга  обманула  ее; вместе с тем она грустила, потому что осталась совсем
одна.
     Теперь она часто говорит мне, вздыхая:
     - Ах,  Феридэ-ханым, какими замечательными подругами могли бы мы быть с
вами!  Как  жаль... Вы очень славная, веселая, общительная девушка, но у вас
нет вкуса к жизни...

     Когда  вылупятся  птенцы,  в  гнезде  начинается  веселая жизнь. Сейчас
школа кажется мне именно таким гнездом.
     Сильная  гроза  с  молнией и громом, которая разразилась несколько дней
назад,  как  рукой  сняла  мою  преждевременную  жизненную усталость, тоску,
навеянную жарким, спокойным летом. Мне так легко! Я так весела!

0

34

Б..., 17 октября.

     Вот  уже  дней  десять  льют дожди, да такие сильные! Погибли последние
цветы,  которые  в  начале  весны радовались солнцу вместе со мной. Тогда их
бледные  стебли  тянулись  к свету, медленно наливались живительным соком, а
сейчас  они  дрожат  в  саду,  понурые,  съежились  под нескончаемым дождем,
словно хотят сказать ему: "Хватит, довольно, перестань!"
     Такой  же  плачевный  вид  был,  вероятно,  и  у  меня, когда я сегодня
вечером  вернулась  из  школы.  Я  промокла  до нитки, чаршаф прилип к телу,
чадра - к лицу. Прохожие на улице посмеивались, глядя на меня.
     Мунисэ   показалась   мне   чересчур   бледной.  Испугавшись,  что  она
простудилась,  я  насильно  уложила ее в постель пораньше и заварила липовый
цвет. Девочка капризничала, подсмеивалась над моей мнительностью.
     - Абаджиим,  -  говорила  девочка,  - что может холод сделать человеку?
Разве ты забыла, как прошлой зимой ночью я спряталась в соломе?
     Мне  почему-то  не  спалось.  Уложив  Мунисэ,  я взяла книгу и легла на
тахту,  прислушиваясь  к  раздраженному  говору  дождя, который барабанил по
крыше,  шумел  в  водосточной  трубе.  Вот  уже  две недели продолжалась эта
траурная музыка.
     Не  знаю,  сколько времени прошло. Вдруг раздался сильный стук в дверь.
Кто это мог быть в такой поздний час?
     Я  побоялась сразу открывать, прошла в гостиную и выглянула из джумбы*.
У  двери,  стараясь  укрыться  от  дождя, стояла высокая женщина. В руке она
держала  фонарь,  прикрытый  сверху  клеенкой.  Свет  от  фонаря отражался в
лужах.
     ______________
     *  Джумба  - окно в старых турецких домах с решеткой, как жалюзи. Глядя
через джумбу, самому можно оставаться не замеченным.

     - Кто это? - спросила я.
     Дрожащий голос ответил:
     - Откройте, мне нужно повидать Феридэ-ханым.
     Открывая  дверь,  я вся тряслась. С того злополучного вечера в Стамбуле
незнакомые  женщины-гостьи  наводили  на  меня страх. Стоило мне узнать, что
какая-нибудь  незнакомка  ищет меня, как я сразу же начинала думать о дурном
известии.
     Переступив  порог, женщина подняла фонарь, чтобы лучше разглядеть меня.
Я увидела бледное лицо и печальные глаза.
     - Позвольте войти, ходжаным...
     Это  лицо  и  голос  придали мне смелость. Я даже не спросила, кто она,
зачем пришла, и показала на дверь гостиной.
     - Пожалуйста...
     Боясь  наследить,  женщина  осторожно  вошла  в  комнату,  но  сесть не
решалась.
     - Ну  и дождь, ну и дождь... Утонуть можно! - сказала она, чтобы как-то
нарушить неловкое молчание.
     Я  внимательно разглядывала незнакомку. Было ясно, что столь жалкий вид
женщины  вызван  вовсе  не  дождем,  а  чем-то иным. Я поняла, что она хочет
немного  успокоиться,  прежде  чем  объяснить  мне  причину  своего позднего
визита, поэтому не стала ни о чем расспрашивать.
     Мое  первое  впечатление  оказалось  верным:  у  женщины  было кроткое,
благородное лицо.
     Наконец я спросила:
     - С кем я говорю, ханым-эфенди?
     Женщина опустила голову, словно испугалась этого вопроса.
     - Феридэ-ханым,  -  начала она. - Мы немного знакомы. Правда, ни я вас,
ни  вы  меня не видели до сих пор, но я вас знаю заочно. - Женщина на минуту
умолкла,  затем,  как  бы собравшись с силами, продолжала: - Я сестра вашего
товарища по училищу, преподавателя музыки Шейха Юсуфа-эфенди.
     Сердце  мое  так  и замерло. Однако надо было держать себя в руках и не
подавать виду.
     - Вот  как,  ханым-эфенди,  -  сказала  я. - Очень рада познакомиться с
вами. Надеюсь, ваш брат чувствует себя лучше?
     Конечно,  с  гостьей,  которая  пришла  в таком состоянии, в такой час,
надо было говорить как-то по-другому. Но что я могла ей сказать?
     Женщина  молчала,  видимо, не находя слов для ответа. Я не осмеливалась
взглянуть  на  нее и сидела, потупив голову. Послышалось всхлипывание. Я еще
ниже  опустила  голову,  точно  покоряясь  неизбежному  несчастью.  Чтобы не
плакать, женщина сжимала руками шею.
     - Брат  умирает...  -  сказала  она. - К вечеру ему стало совсем плохо.
Вот уже шесть часов он без сознания. До утра не протянет...
     Я молчала. Что я могла ответить?
     - Барышня,  - продолжала женщина. - Юсуф младше меня всего на три года,
но  я  считаю  его  своим  сыном.  Когда  умерла  наша мать, Юсуф был совсем
крошкой.  И  я  была  мала,  но,  несмотря на это, мне пришлось заменить ему
мать.  Я  посвятила Юсуфу всю свою жизнь. Когда я овдовела, мне было столько
лет,  сколько  вам  сейчас.  Я  могла  выйти  замуж еще раз, но не захотела.
Боялась,  что  мой  любимый  Юсуф  останется  один.  И вот теперь он уходит,
покидает  меня...  Вы спросите, зачем я вам все это говорю, ханым-эфенди? Не
сердитесь  на  меня  за  то,  что  я  вас беспокою в такой поздний час!.. Не
сердитесь  на  меня  за то, о чем я вас сейчас буду умолять!.. Не прогоняйте
меня...
     У  женщины вдруг подкосились ноги, ее тело обмякло и опустилось на пол.
Я  подумала, что бедняжке плохо, хотела поднять ее. Но она с плачем металась
по полу, обнимая и целуя мои ноги.
     Осторожным  движением я отстранила женщину и сказала, стараясь казаться
как можно спокойнее, если в такую минуту вообще можно было быть спокойной:
     - Ханым-эфенди,  мне понятно ваше горе. Говорите... Если я только смогу
что-нибудь сделать...
     В  ее бледно-голубых глазах под опухшими от слез веками сверкнула искра
надежды, бедная женщина руками сдавила горло, стараясь унять-рыдания.
     - Юсуф  болен  уже десять лет, - сказала она. - Как я ни старалась, как
ни  билась,  проклятая болезнь не хотела оставлять брата и тайно подтачивала
его  силы!.. Наконец свершилось... Юсуф увидел вас. Он такой впечатлительный
человек! С того дня брат стал чахнуть...
     Я не удержалась и запротестовала:
     - Клянусь  вам, ханым-эфенди, я не сделала ничего плохого вашему брату.
Да и я... что? Всего-навсего подстреленная птица...
     Сестра Юсуфа-эфенди опять припала к моим коленям:
     - Милая,   дитя  мое,  у  вас,  наверно,  тоже  есть  возлюбленный.  Не
сердитесь...  Клянусь  вам, я пришла не для того, чтобы жаловаться. Не такая
уж  я  грубая,  как  это кажется на первый взгляд. Просто я сестра Юсуфа. За
много  лет  я  сжилась с его музыкой. Я не в обиде на вас и не сетую на ваше
знакомство.  Юсуф слег и на моих глазах горит и тает, как свеча. Но вижу: он
умирает  счастливым.  Ни  жалоб,  ни  страданий,  ни горьких слез. Иногда он
терял  сознание,  тогда  веки  его  начинали  легонько дрожать, бледные губы
улыбались  и  тихо  шептали  ваше  имя. Юсуф мне ни слова не говорил о своем
горе.  Но вчера взял мои руки, поцеловал по одному все пальцы и, как ребенок
начал  умолять:  "Покажи мне ее еще хоть разочек, абла!" Ради Юсуфа я готова
была  пойти  на  любые  жертвы,  но  эта  просьба казалась мне невыполнимой.
Сердце  мое  разрывалось на части. "Выздоравливай, Юсуф, вставай на ноги, ты
ее  увидишь  еще..."  -  так  я  утешала  брата,  поглаживая рукой его лоб и
волосы.  Ах,  Феридэ-ханым,  видели  бы  вы,  как  обиделся больной!.. Какая
безнадежная  тоска  мелькнула  в  его взгляде. Он молча отвернулся к стене и
закрыл  глаза.  Этого  не передашь словами. А сегодня под вечер Юсуф лишился
чувств.  Я поняла, что он уже больше никогда не очнется. Я пожертвовала ради
него  своей  жизнью, счастьем, никогда ему ни в чем не отказывала. Видеть, с
какой  тоской  он  закрыл  глаза,  и  не  дать  ему возможности повидаться с
человеком,  которого он любит больше всего на свете!.. Я не в силах передать
его  страдания,  Феридэ-ханым!.. Сделайте благое дело!.. Это будет последней
каплей воды, которую дают человеку в предсмертной агонии...
     Несчастная женщина не могла дальше говорить.
     Я  шла под проливным дождем за тусклым фонарем по каким-то темным узким
улочкам.  Ничего  не  чувствовала,  ни о чем не думала, тащилась безвольная,
как лист, увлекаемый потоком.
     Меня  провели  в  высокую  просторную комнату, полную теней. Стены были
увешаны  тамбурами,  удами,  скрипками,  на  тесных  полках  лежали  флейты.
Композитор  умирал  на  широкой  железной  кровати. Мы на цыпочках подошли к
нему.  Восковое  лицо Шейха уже застыло в предсмертном спокойствии. Глазницы
наполнились  тьмой.  Только  на  приоткрытых  губах, обнаживших ослепительно
белые зубы, еще теплилась жизнь.
     Бедная  женщина,  казавшаяся  полчаса  назад  совершенно  убитой горем,
выполнив  последнюю  волю  умирающего, стала удивительно спокойной. Господи,
какие  чудеса  таит в себе чувство, называемое любовью! Как мать будит сына,
чтобы  проводить  его  в  школу,  так  и  она  положила  руку брату на лоб и
позвала:
     - Юсуф,   дитя   мое,  посмотри...  Твой  товарищ  Феридэ-ханым  пришла
навестить тебя.
     Больной  ничего  не  слышал,  ничего  не  чувствовал.  Женщиной овладел
страх.  Неужели  брат  умрет,  не  открыв  больше  глаз? Самообладание снова
покинуло ее.
     - Юсуф,  дитя мое, открой хоть раз глаза. Если ты умрешь, не увидев ее,
я буду мучиться всю жизнь...
     Сердце  мое  разрывалось от жалости. Ноги подкашивались. Я облокотилась
на  какой-то  предмет  у  изголовья  больного, который в полутьме приняла за
стол.  Это  был орган! Я задрожала. Сердце подсказывало мне, что только чудо
способно  заставить  несчастного  в  последний  раз  открыть глаза. Не знаю,
может  быть,  мысль,  которая  пришла  мне  в голову, - преступление или еще
больший  грех,  но этот орган, как пропасть, манящая каждого, кто заглянет в
нее,  притягивал  меня  к  себе.  Я нажала ногой на педаль и пальцем тронула
клавиши.
     Орган  жалобно застонал, как раненое сердце. Темные углы комнаты, сазы,
тамбуры,   скрипки,   бросавшие   длинные   тени   по  стенам,  задрожали  и
откликнулись  странным  тоскливым  звуком.  Наверно, мне показалось, так как
взор  мой  был  затуманен  слезами,  но  я  вдруг  увидела,  что  больной на
мгновение открыл свои голубые глаза.
     Я  склонилась  над  усопшим  и  коснулась губами закрытых век, которые,
казалось,  еще  хранили  последнее  тепло жизни. Неужели свой первый поцелуй
мне было суждено отдать потухшим глазам мертвеца?

                                                             Б..., 2 ноября.

     Этот  вечер  -  последний  в  Б...  Завтра очень рано мы отправляемся в
путь.
     После  кончины Шейха Юсуфа-эфенди мне нельзя оставаться здесь. В городе
только и говорят обо мне.
     Сколько  раз, когда я направлялась в училище или возвращалась домой, за
мной  шли  следом;  сколько  раз  перерезали  дорогу,  чтобы  разглядеть под
двойной  чадрой  мое лицо. Сколько раз мне приходилось слышать, как люди, не
считая даже нужным понизить голос, говорили:
     - Да ведь это Шелкопряд! Бедный Шейх...
     Я  сторонилась  подруг.  Входя  в класс, я чувствовала, что краснею как
рак.
     Дольше  так не могло продолжаться. Пришлось пойти к заведующему отделом
образования  и  сказать,  что  мне  не  подходит  здешний  климат  и я прошу
перевести  меня  в  другое  место.  Очевидно,  Решиту  Назыму  были известны
городские  сплетни,  он не стал противиться моему желанию, но тут же заявил,
что  не  так-то  легко  подыскать  работу  в  другом  месте. Я ответила, что
согласна на меньшее жалованье и лишь бы уехать подальше от Б...
     Через два дня пришел приказ. Меня назначили в рушдие города Ч...
     Бедная Чалыкушу! Словно осенний листок, подхваченный порывом ветра...

0

35

* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *

                                                            Ч..., 23 апреля.

     Сегодня  день Хызыр-Ильяса*. Я одна дома и не только дома, но, пожалуй,
во  всем  городке. Улицы опустели, лавки закрыты. Все жители с раннего утра,
прихватив  корзинки  с провизией, отправились есть кебаб из барашка за город
в  Ивовую  рощу. На нашем углу всегда сидит нищий-паралитик. Но сегодня даже
он  не  захотел  лишать  себя развлечения. С важным видом взобрался нищий на
спину хамала, словно на сиденье фаэтона, и направился вслед за всеми.
     ______________
     *   День  Хызыр-Ильяса  -  праздник  первого  дня  лета  (соответствует
русскому празднику - егорьеву дню).

     Но   больше  всего  мне  понравилось  поведение  собак.  Хитрые  бестии
почуяли,  что  будет чем поживиться. Люди шли группами, в плащах, с узелками
или корзинами, а позади обязательно плелись псы.
     Мунисэ   я   отправила   вместе   с   женой   полкового   моллы  Хафиза
Курбана-эфенди,  живущего по соседству. Девочка раскапризничалась, не хотела
идти без меня, но я повязала голову платком и сказала:
     - Мне нездоровится. Если станет легче, приду попозже.
     Но  я  обманывала  Мунисэ. Сегодня у меня очень хорошее настроение, и я
отлично  себя чувствую. Что же касается причины, по которой я осталась дома,
- просто мне не по душе шумные, многолюдные увеселения.
     Как  только  все  ушли,  я  сорвала с головы платок и, мурлыча себе под
нос, занялась по хозяйству.
     Как  иногда приятно сменить свою подчас очень трудную работу в школе на
домашние хлопоты.
     Закончив  хозяйственные  дела, я занялась нашими птицами. Сменила воду,
вычистила  клетки  и  вынесла их в сад, чтобы птички побыли на солнце. У нас
их  ровно  полдюжины.  Уезжая  из  Б...,  нам  пришлось  оставить Мазлума на
попечение  сына  Хаджи-калфы.  Мунисэ  очень  горевала,  проливая  слезы  по
козленку.  Чтобы  девочка  не грустила, я купила ей птиц. Потом возня с ними
захватила  и  меня.  Вот  только  соседский  рыжий  кот  не дает покоя нашим
пернатым  друзьям.  Стоит мне вынести клетки в сад, как он тут как тут - уже
сидит  напротив,  тихий и спокойный, чуть приоткрыв зеленые глаза. Он даже с
нежностью   смотрит   на  наших  птичек,  поглядывает  и  мурлыкает,  словно
рассказывает им что-то.
     Сегодня  я  вынула  одну  птичку из клетки и поднесла к морде кота. Мне
было  интересно,  как  он  будет  себя  вести. Коварное существо! Его желтая
шерсть  заволновалась,  словно  подул ветерок. Зеленые глаза заискрились, из
мягких  лап  вылезли  когти.  Кот  готовился  броситься на пташку. Бедняжка,
дрожа, съежилась у меня в кулаке.
     Я схватила свободной рукой кота за шиворот и сказала:
     - Глядя,  как  ты  сладенько  щуришь свои зеленые предательские глазки,
можно  подумать,  что ты грезишь об ангелах, живущих на небе. Но у тебя одно
на  уме: растерзать эту несчастную. Не так ли? Вот, смотри! Ну что, получил?
-  И  я  разжала пальцы. Крошечная птичка встрепенулась и замерла, словно не
веря  в освобождение. Затем она легонько пискнула и полетела. Я приблизила к
своему  лицу  морду  кота,  который  с  изумлением  и тоской следил зелеными
глазами за полетом птицы, и захохотала, издеваясь над ним.
     - Ну, как, желтый дьявол, разорвал птичку?
     Сердце  мое  восторженно  билось.  Я  радовалась,  словно  отомстила не
только  этому  желтому  коту,  но  и  всей их зеленоглазой породе, обижающей
маленьких птичек.
     Но  мое  веселье  было  омрачено жалобным писком других птиц. По-моему,
они  действительно  жаловались,  как  бы  говорили:  "Почему  ты  и  нас  не
осчастливишь, как нашу подружку?".
     Повинуясь    призыву    сердца,   желанию,   которому   невозможно   не
повиноваться,  я  подошла  к  клеткам  с  твердым намерением освободить всех
птиц.  Но  вдруг  вспомнила  Мунисэ.  Прижавшись  щекой  к  прутьям одной из
клеток, я сказала:
     - Хорошо,  вас можно выпустить, но что мы потом ответим Мунисэ, другому
желтоволосому  тирану? Что же делать, крошки? Как бы мы ни старались, нам не
удастся навеки освободиться от рыжих деспотов.

     После птиц настал черед заняться собой.
     Всегда,   когда  погода  солнечная,  я  мою  волосы  холодной  водой  и
наслаждаюсь, высушивая их на солнце.
     Сегодня  я сделала то же самое: взобралась на сливу и подставила мокрую
голову  легкому  весеннему  ветерку. Волосы мои уже отросли и доходили почти
до  пояса.  В  Б...  я  не  рассказывала  своим приятельницам, почему у меня
стриженые  волосы.  Они  считали,  что  женщине  неприлично  быть стриженой,
вернее,  это большой недостаток. Я специально доставала у кого можно, даже у
Хаджи-калфы, различные средства для укрепления волос.
     А  потом  каждый  считал  это  личной заслугой и, доказывая кому-нибудь
чудодейственность своих средств, ссылался на мои длинные, пышные кудри.
     Слива  находилась  как  раз  на  уровне  окна, где стояли клетки. Птицы
распевали  на  все  лады,  уставясь  на  солнце блестящими бусинками глаз. Я
посвистывала,  передразнивая  их,  и  раскачивалась  на тонкой ветке, как на
качелях.  Вдруг мой взгляд упал на окошко соседнего дома, и что я увидела!..
За  мной  наблюдал  наш  сосед,  полковой молла Хафиз Курбан-эфенди. Круглые
гноящиеся  глазки светились на толстой физиономии, как лампадки в мечети. Не
могу  передать,  как  я перепугалась! Хоть бы одета была поприличнее, а то -
ноги  голые, рубашка с большим вырезом. Инстинктивно я запахнулась в тяжелую
копну  волос  и  кубарем  скатилась  вниз.  На  мое  счастье,  деревце  было
невысокое.  До  моих  ушей донесся вопль соседа: "Аман, эй, - вах!" Упала я,
больно было мне, а кричал Хафиз Курбан-эфенди!
     Мой  сосед,  имени  которого  я  не  могу  произносить  без  смеха, был
пятидесятилетним  полковым  моллой. Он без конца хвастался своим богатством.
Я  была  в  хороших отношениях с его женой, красивой молодой черкешенкой (ей
не  исполнилось и тридцати), стройной и черноглазой. Это она взяла сегодня с
собой   на  гулянье  Мунисэ.  Детей  у  соседей  не  было,  поэтому  женщина
привязалась к маленькой шалунье и полюбила ее, как родную дочь.
     Сегодняшнее   происшествие   испортило  мне  настроение.  Ах,  как  все
нехорошо получилось! Бог знает, что обо мне теперь подумает пожилой молла.
     Сейчас,  когда  я пишу эти строки, мои щеки горят от стыда, я чувствую,
что  покраснела  до корней волос. Ах, господи! Стала учительницей, а все еще
не   избавилась   от   сумасбродных   выходок.   Недаром   директор  училища
Реджеб-эфенди  говорил:  "Конечно,  не  дай  аллах, но и к тебе когда-нибудь
придет  смерть.  Начнут  хоронить,  так  ты имама рассмешишь, когда он будет
читать надгробную молитву..."
     Я  намеревалась  сегодня  после  обеда  записать  в  дневник  все,  что
произошло  за  эти  полгода.  Бедный  дневник не вынимался из портфеля с тех
пор, как мы сюда приехали.
     Я  подошла  к  окну. Отсюда хорошо виден пролив и военные укрепления на
берегу.  В этом доме мы потому и поселились, что мне очень понравился вид на
море... Больше наше жилье ничем не примечательно.
     Спеша  поскорее  уехать  из  Б...,  я  согласилась  на первое вакантное
место,  которое  было  мне  предложено. Я не думала о том, понравится ли мне
Ч...,  не придавала никакого значения тому, что жалованье здесь скудное. Но,
на  мое  счастье,  местечко  оказалось  совсем  неплохим: спокойный, славный
военный  городок. Кого бы вы ни спросили из его обитателей, будь то старожил
или  приезжий,  об отце, брате, сыне, муже, вам скажут, что это либо солдат,
либо  офицер, - словом, военный. Даже многие учителя в школах - или полковые
моллы,  или  полковые  муфтии;*  в общем, весь народ здесь имеет отношение к
армии.  Наш  сосед  Хафиз  Курбан-эфенди  надевает  иногда  вместе  с чалмой
военный мундир и даже цепляет сбоку саблю.
     ______________
     *   Муфтий   -   мусульманский  богослов,  толкователь  Корана,  дающий
заключения по юридическим и духовным вопросам.

     Женщины  Ч...  мне  очень  нравятся.  Верные  и  работящие,  простые  и
скромные,  они  довольны своей жизнью и всегда не прочь повеселиться. Каждую
неделю   здесь   справляют   свадьбы.  А  каждая  свадьба  со  всевозможными
торжественными  предсвадебными  вечерами под разными названиями длится ровно
неделю.  Выходит,  женщины  развлекаются  почти  каждый  вечер. Сначала я не
могла  понять,  как  выдерживают  их карманы. Но все оказалось очень просто:
например,  каждая  женщина надевает свое нарядное свадебное платье в течение
десяти  -  пятнадцати  лет  к  любой  свадьбе.  Затем  это  платье, чистое и
аккуратное, переходит к дочери.
     Развлечения  у  них  очень простые. Какая-нибудь пожилая армянка играет
на  гармони.  Если  ей потом за это дадут отрез на скромное платье и немного
денег, она бывает очень довольна.
     Да,  развлечения  у женщин Ч... очень простые, они вполне удовлетворены
ими. Как чудесно! Ах, почему я не родилась в этом городе!
     Ну  да  что там... Теперь о другом. К моему удивлению, соседки полюбили
меня.  Только  они  сердятся,  что  я  редко  вижусь с ними и не разделяю их
увеселения.   Чтобы   меня  не  считали  заносчивой,  я  стараюсь  оказывать
всевозможные  услуги  и  всячески  помогаю  как их дочерям в школе, так и им
самим.

     Мое  любимое  место  в  Ч...  - лесок на берегу реки, называемый Ивовой
рощей.  В праздничные дни я не осмеливаюсь туда ходить, но в обычные вечера,
после  занятий,  мы с Мунисэ иногда совершаем прогулки в рощу. Там растут не
только  ивы,  но  и  чинары.  Кто  знает,  сколько  веков они стоят! У чинар
обрезаны  нижние ветви, поэтому стволы кажутся голыми; на самом верху густая
крона.   Если  человека  застают  в  роще  вечерние  сумерки,  ему  начинает
казаться,  будто  он стоит под разрушенным куполом, не имеющим конца-края. В
лучах  заходящего  солнца  роща  напоминает  бесконечные ряды колонн. На той
стороне  реки  тянутся  сады,  окруженные  плетнями.  Меж  них  вьются узкие
тенистые  тропинки.  Глядя на эти тропинки издали, невольно думаешь, что они
могут  увести  человека  в  какой-то  другой  мир,  где  сбудутся  его самые
заветные мечты.
     Дома  местных богачей расположены на горе Хасталар-тепеси*. Несмотря на
унылое  название, здесь живут самые счастливые, самые веселые люди. Когда мы
приехали,  мне  предложили снять там красивый домик. Но пришлось отказаться:
сейчас я не так богата, как в Б... Мы вынуждены жить скромно.
     ______________
     * Хасталар-тепеси - букв.: Холм больных.

     Впрочем,  наш  маленький  дом тоже находится в хорошем месте. Это очень
оживленная  часть  городка: здесь площадь, кофейня, лавки. Например, сегодня
утром  все  жители  Ч...  шли  в  Ивовую  рощу  мимо  наших окон. Сейчас они
возвращаются,  хотя  времени  еще  не  так  много.  Только что прошла группа
офицеров. Они остановили лейтенанта, который торопливо шел им навстречу.
     - Почему  так рано? - спросил лейтенант. - А я только иду, сию минуту с
дежурства.
     Толстый  пожилой  кол-агасы*,  которого  я  часто  встречаю  на улице в
неизменно распахнутом мундире, ответил:
     ______________
     *  Кол-агасы - военный чин в султанской армии, следующий после капитана
перед майором (соответствовал чину штабс-капитана в царской армии).

     - Не  трудись,  можешь возвращаться. Сегодня в Ивовой роще неинтересно.
Сколько мы ни рыскали, гюльбешекер* не нашли.
     ______________
     * Гюльбешекер - варенье из лепестков роз.

     По-моему,   жители  этого  городка  удивительные  сластены.  И  дети  и
взрослые  только  и  говорят  про  гюльбешекер. Офицеры меня удивили: искать
розовое  варенье  на  гулянии  в  день  Хызыр-Ильяса  и огорчаться, не найдя
его!.. - Господи, совсем как дети!
     Слово  "гюльбешекер"  мне приходилось часто слышать на улице от детей и
взрослых  мужчин.  Однажды  вечером я возвращалась из школы. Передо мной шло
несколько  бедно  одетых  молодых людей. Одного из них стали чем-то угощать.
Он отказывался.
     - Честное  слово,  не  могу...  Только  что  обедал.  Ничего  в  рот не
полезет...
     Другой спросил, похлопывая товарища по плечу:
     - Так ничего и не съешь? Может, и от гюльбешекер откажешься?
     Юноша тотчас размяк, улыбнулся:
     - Ну, гюльбешекер не для меня...
     Мне   приходилось  наблюдать,  как  мужчины,  сидящие  перед  кофейней,
посмеивались  над  бедным,  но  веселым и приветливым мальчуганом-водоносом,
которому его ремесло давало возможность кое-как перебиваться.
     - Эй, Сулейман, скажи, когда мы отпразднуем твою свадьбу?
     - Когда хотите. Я всегда готов.
     - А как ты сведешь концы с концами? Ты ведь бедняк, Сулейман?
     - Ничего, как-нибудь... Буду макать сухой хлеб в гюльбешекер и есть.
     Эта  шутка  повторяется почти ежедневно. Три дня тому назад меня удивил
наш  сосед  Хафиз  Курбан-эфенди.  Поймав  у своих ворот Мунисэ, он насильно
поцеловал ее в щеку и сказала:
     - Ох, ты пахнешь совсем как гюльбешекер!
     На  улице  стало многолюдно. Гулянье в Ивовой роще закончилось. Я слышу
звонкий  смех.  Это  моя  крошка.  Она  тоже  вернулась. Я не видела шалунью
четыре часа, а кажется, будто прошло четыре года.

0

36

23 апреля (2 часа спустя).

     Только  что  узнала, что такое гюльбешекер. На гулянье Мунисэ встретила
наших  учительниц  и  сказала, что я больна. Те забеспокоились и на обратном
пути зашли меня проведать.
     Пришлось  несколько  минут  уговаривать  их  войти в дом. Шутки ради, я
сказала одной:
     - Ну,  а  вы нашли гюльбешекер? Тут офицеры проходили и жаловались, что
им не удалось.
     Приятельница засмеялась.
     - Вам хорошо известно, что мы тоже были лишены такого удовольствия.
     - Почему?
     - Потому что вас не было с нами...
     Я растерянно смотрела в лицо женщины, пытаясь улыбнуться.
     - То есть как это?..
     Гостьи  засмеялись. Молодая учительница в недоумении уставилась на меня
и спросила:
     - Вы действительно не знаете?
     - Клянусь аллахом.
     - Моя  бедная Феридэ, как ты наивна. Гюльбешекер - это же твое имя. Так
тебя прозвали мужчины Ч... за прекрасный цвет лица.
     От растерянности я даже стала заикаться.
     - Как?..  Это  я?.. Выходит, это меня называют гюльбешекер? Значит, это
обо  мне  говорили  на  улице  мальчишки,  собираясь намазать гюльбешекер на
хлеб?! Господи!
     От  стыда  я  закрыла  лицо  руками.  Оказывается, обо мне говорит весь
город. О боже, какой позор!
     Молодая  учительница  насильно  отвела  мои  руки  от  лица и полушутя,
полусерьезно сказала:
     - Что  же  здесь  обидного? Вы привлекаете мужчин всего города. Женщина
редко удостаивается такой чести.
     Ах,  какие  скверные  существа  эти  мужчины!  Они  и здесь не дают мне
покоя.  Господи,  как  же  мне теперь вести себя на людях?! Какими глазами я
буду смотреть на своих соседей?

                                                                Ч..., 1 мая.

     Я  сидела  дома  и проверяла тетрадки своих учениц. В ворота постучали.
Мунисэ закричала снизу:
     - Абаджиим, к нам гости!
     По  каменному  дворику  прохаживалась женщина в черном чаршафе. Лицо ее
было закрыто, и я не могла узнать незнакомку.
     - Кто вы, ханым-эфенди? - нерешительно спросила я.
     Раздался  смех. Ханым, как кошка, кинулась мне на шею. Это была Мунисэ.
Шалунья  схватила  меня  за  талию  и  закружила  по  дворику. Она покрывала
поцелуями мое лицо, шею. Чаршаф придал моей крошке вид взрослой девушки.
     За  эти  два  года  Мунисэ  сильно  выросла  и превратилась в стройную,
изящную,  кокетливую барышню. Она хорошела с каждым днем, как распускавшийся
цветок.  Мы  с  ней  были  уже  почти  одного  роста. Но человек не замечает
изменений,  которые  происходят  у него на глазах. Наверно, увидев девочку в
таком  одеянии, мне следовало обрадоваться, но я огорчилась. Мунисэ заметила
это.
     - Что случилось, абаджиим? Это просто шутка... Может, я обидела тебя?
     Бедняжка  огорченно  смотрела  мне  в  лицо,  словно стараясь загладить
тяжкий проступок.
     - Мунисэ,  -  сказала  я,  -  мне не удастся удержать тебя навеки возле
себя.  Вижу,  ты  не  вытерпишь.  Уже сейчас ты радуешься, когда на свадьбах
вплетаешь  себе в волосы золотые нити. Я понимаю, моя девочка, ты непременно
хочешь стать невестой и бросишь меня одну.
     Страх  перед  одиночеством  сжал мое сердце. Глаза наполнились слезами.
Мысленно  я  молила  Мунисэ:  "Ну,  утешь  меня  хоть  одним  словечком"! Но
скверная девчонка ответила, надув губы:
     - Что делать, абаджиим? Таков обычай...
     - Значит,   ты   оставишь   меня  одну  и  сделаешься  женой  какого-то
неизвестного мужчины?
     Мунисэ  не  ответила,  только  улыбнулась.  Но  что это была за улыбка.
Жестокая девочка! Она уже сейчас любила его больше, чем меня!
     Тогда я повела разговор по-другому:
     - Хорошо, пусть ты станешь невестой... Но до двадцати лет еще далеко.
     - Двадцати лет? Не слишком ли это много, абаджиим?
     - Ну,  скажем,  девятнадцать,  может  быть,  даже  восемнадцать.  Ты не
отвечаешь?  Смеешься?  Твоя  насмешливая  улыбка как бы говорит: "Я все знаю
сама". Честное слово, раньше восемнадцати лет я не разрешу!
     Шалунья  хохотала.  Эта торговля забавляла ее. Мне было стыдно, а то бы
я  разрыдалась.  Рыжеволосые  всегда  неверны.  Они приносят человеку только
огорчения.

0

37

Ч..., 10 мая.

     У  нас  в  школе  учится  дочь  богатого паши*, имя которой Надидэ. Это
девочка  лет  двенадцати,  с  гнилыми зубами, низкорослая, худенькая и очень
заносчивая.  Я несколько раз в шутку назвала ее Надидэ-ханым-эфенди. Так это
прозвище за ней и осталось.
     ______________
     *  Паша  -  высший  гражданский  и  военный титул (генерал) в Османской
империи.

     Надидэ  живет в самом красивом особняке на Хасталар-тепеси. Каждый день
она  подъезжает к школе в экипаже своего отца-паши в сопровождении адъютанта
с длинными усами, на манер бараньих рогов.
     У  меня  создалось  впечатление,  что эта маленькая барышня приезжает в
школу    не   столько   учиться,   сколько   покрасоваться   перед   бедными
одноклассницами   и   даже   учителями.   Она   помыкает  подругами,  словно
служанками.   Учителя  считают  за  честь  терпеть  всевозможные  капризы  и
выполнять  прихоти  Надидэ.  Иногда  жена  паши  приглашает в гости учителей
своей  дочери  и  угощает  их.  Мои  бедные  коллеги на все лады превозносят
пышность  и  богатство  генеральского  дома,  туалеты  хозяйки,  приходят  в
восторг  от  яств,  которыми их там потчуют. Эти восторги смешат меня и в то
же  время  внушают отвращение. Я думаю, что семья у этого Абдюррахима-паши -
кучка  грубых зазнаек, которая получает наслаждение, ослепляя своим величием
и богатством глаза наивных, простодушных людей.
     Несколько  раз мои приятельницы хотели затащить в дом паши и меня. Но я
восприняла это как оскорбление и рассердилась.
     Я  никогда  не  гнушаюсь  завязать шнурки бедным ученицам, отряхнуть их
запачканные  платьица.  Но  маленькая  заносчивая  "ханым-эфенди"  мне очень
неприятна.  Случается  даже,  что  я начинаю распекать ее на уроках. Она же,
как назло, подлизывается ко мне, не отстает от меня ни на шаг.
     Сегодня  в  полдень  у  нашего дома остановился экипаж. Я узнала экипаж
Абдюррахима-паши.  Длинноусый  адъютант  распахнул  калитку,  и  во  двор  с
важностью  принцессы,  в окружении уличных мальчишек вошла Надидэ. Вся улица
переполошилась, окна соседних домов украсились женскими головами.
     Надидэ-ханьш привезла мне записку от своей старшей сестры:
     "Муаллиме-ханым*,  наш  отец,  паша-эфенди,  наша  мама и ваша покорная
слуга  просим  вас  пожаловать  сегодня  к нам. Вас доставит экипаж, который
передаем в полное ваше распоряжение".
     ______________
     * Муаллиме - учительница.

     Я  сразу  догадалась,  что  им  нужно:  они  хотят  и  мне,  как другим
учительницам,  пустить  пыль  в глаза своей роскошью и богатством. Сначала я
хотела  холодно  поблагодарить  за  столь  "высокую  честь" и отослать назад
маленькую  госпожу,  адъютанта  и  экипаж. Но потом передумала. Во мне вдруг
проснулось     желание     дать     хороший     урок     этим     заносчивым
аристократам-нуворишам.  Мне  приходилось  видеть  в Стамбуле более важных и
высокопоставленных  пашей.  Для  Чалыкушу  не было большего наслаждения, чем
сорвать  фальшивую  маску,  обнажить  их  ничтожество и никчемность, которые
скрывались  под  величественной  осанкой.  Что  делать, такой уж мне суждено
было  родиться. Я не очень плохая и люблю бесхитростных, простодушных людей.
Но  я  всегда  беспощадна  к  тем,  кто хвастается своим богатством, кичится
благородным  происхождением,  важничает.  Два  года  я жила тихо и спокойно,
поэтому сегодня у меня было право немного "развлечься".
     На  этот  раз, вопреки своему обыкновению, я оделась очень изящно, хотя
и  просто. Меня выручил темно-синий костюм, привезенный некогда дядей Азизом
из Парижа.
     Надидэ  пришлось  долго ждать внизу. Еще в Б... я вырезала из какого-то
европейского  журнала  женскую головку с модной прической. Приколов картинку
к  раме зеркала, я приложила все свое искусство и умение, чтобы сделать себе
точно  такую прическу. Получилось очень замысловато и экстравагантно. Но что
мне  до  этого?  Сегодня  я,  как актриса, должна думать только о том, чтобы
произвести впечатление на всех этих провинциальных красоток.
     Я  заставила  ждать  внизу  маленькую госпожу не только потому, что мне
надо  было  одеться. В темной, бедно обставленной комнате мне хотелось также
рассмотреть  в  зеркале улыбающееся лицо молодой девушки. Я застенчиво, даже
как-то  стыдливо  смотрела на себя, словно на постороннюю. Мой дневник никто
никогда  не  прочтет! Так почему же не описать всего?.. Девушка казалась мне
хорошенькой.  Я  внимательно  приглядывалась  и  находила,  что именно такая
красота  повергает людей в изумление. На меня смотрели какие-то новые глаза;
не  те  веселые,  беззаботные глаза Чалыкушу, которую я знала по Стамбулу. У
той  были  светло-голубые  и, казалось, состояли из золотой пыли, пляшущей в
прозрачном  свете.  А  в  этих  светилась  черная  горечь - следы одиноких и
тоскливых  ночей,  усталости,  задумчивости  и  грусти.  Когда  эти глаза не
смеются,  они кажутся большими и глубокими, как живое страдание. Но стоит им
заискриться  смехом,  они  уменьшаются,  свет  перестает  в  них  вмещаться,
кажется, что по щекам рассыпаются маленькие бриллианты.
     Какие  красивые,  какие  тонкие  черты  лица!  На  картинах  такие лица
трогают  до  слез.  Даже в его недостатках мне виделась какая-то прелесть. В
Текирдаге  муж  тетки Айше часто говорил: "Феридэ, твои брови похожи на твою
речь:   начинаются   красиво-красиво,  тонко-тонко,  но  потом  сбиваются  с
пути..."  Я  пригляделась  к  ним  сейчас: изогнутые стрелы тянулись к самым
вискам.  Верхняя  губа  была  немного  коротка  и слегка обнажала ряд зубов.
Казалось,  я всегда чуть-чуть улыбаюсь. Недаром Реджеб-эфенди говорил, что я
и после смерти не перестану смеяться.
     Я   слышала,  как  Надидэ  нетерпеливо  расхаживала  внизу,  постукивая
каблучками, но не могла оторваться от зеркала.
     Сколько  мучений, сколько неприятностей доставляли мне прозвища: в Б...
-  Шелкопряд,  здесь в Ч... - Гюльбешекер. Но сейчас я не стыдилась называть
этими  именами  девушку,  которая смотрела на меня в зеркале, существо юное,
свежее,  как  апрельская роза, усыпанная капельками росы, с лицом ясным, как
утренний  свет.  Оглядевшись  по  сторонам,  словно  боясь,  как  бы меня не
увидели,  я  припала  к  зеркалу.  Мне хотелось поцеловать себя, свои глаза,
щеки,  подбородок.  Сердце  мое почему-то забилось, влажные губы дрожали. Но
увы!..  Зеркало  ведь  тоже  придумали  мужчины. Человек ни за что не сможет
поцеловать  свои  волосы,  глаза.  И  сколько бы он ни старался, ему удастся
коснуться только своих губ.
     Боже,  что  я  пишу? Сестра Алекси говорила нам: "Поповская ряса делает
человека  ханжой".  Может  быть, кокетливо убранная головка и женщину делает
кокеткой?   Какие   глупости,   какие   неприличные  вещи!  И  это  школьная
учительница!
     Как  уже  я  сказала,  после двух лет смиренной жизни у меня было право
немного развлечься сегодня.
     Увидев   в   гостиной   женщин,  которые  при  моем  появлении  приняли
неестественные  позы, словно начинающие актрисы, я улыбнулась и подумала про
себя: "Ничего, потерпите немного, сейчас вы узнаете меня..."
     Как  они были поражены, когда я не поцеловала, как другие, подол платья
у  госпожи  и  молодых  барышень, а ограничилась лишь простым непринужденным
поклоном.  Все переглядывались. Пожилая гречанка, довольно вульгарно одетая,
-  мне думается, какая-нибудь гувернантка с Бейоглу*, - нацепила на нос очки
в золотой оправе и окинула меня взглядом с головы до ног.
     ______________
     * Бейоглу - аристократический квартал в Стамбуле.

     Моя  манера  держаться,  мои жесты были так естественны и в моих словах
было  столько  непринужденной  уверенности,  что  вызвали  в гостиной полное
замешательство.
     В  комнате  не  было  ни одного изящного предмета, говорящего о хорошем
вкусе  хозяев.  Дом  походил  на  мануфактурную лавку, набитую всевозможными
дорогими  вещами,  для  того чтобы изумлять и поражать бедных, бесхитростных
женщин Ч...
     Действуя  свободно, дерзко, смело, я постепенно овладела вниманием всех
присутствующих  и поставила самих хозяек в положение неискушенных, неуклюжих
гостей.  Разыгрывая  эту  грубую,  смешную  комедию, я старалась не нарушить
естественности,  дабы  никто  не понял, что это игра. Я дала понять, что мне
не  нравится  все,  что  они  показывают,  говорят  и  делают.  Мне хотелось
раздразнить  их, чтобы они как можно глубже почувствовали свое ничтожество и
невежество.  Когда старшая дочь паши показывала мне картины, я деликатно, но
недвусмысленно  назвала  все  мазней;  а  потом,  заметив  в  углу крошечную
миниатюру,  спросила,  почему это произведение искусства, единственно ценная
вещь  в гостиной, так далеко упрятана? Короче говоря, я не одобрила ни одной
безделушки.  Я  критиковала  буквально  все.  Особенно им досталось во время
ужина.  Кто  знает,  у  скольких дам за этим великолепным столом застревал в
горле  кусок;  сколько  гостей  растерянно вертели ножи и вилки, не умея ими
пользоваться;  сколько  несчастных  были  вынуждены  отказаться  от лакомого
блюда, так как не знали, как его есть, как положить себе на тарелку.
     Сегодня  я  отомстила  всем.  У  меня  были  такие  изящные,  уверенные
движения,  что  дамы  не  могли  сдержать  изумления  и все время исподтишка
поглядывали  в мою сторону. Я изредка тоже посматривала на окружающих. Но от
этих  взглядов  вилки  в  их  руках  дрожали.  Гости  и  хозяева  давились и
захлебывались.  Особенно  осрамилась  гувернантка  с  Бейоглу.  Она, видимо,
считала   себя   во   много   раз   воспитаннее  и  образованнее  всех  этих
неискушенных,  невежественных  женщин и хвасталась перед ними своим потешным
французским  языком. Поскольку я учительница, то она решила, что мы коллеги,
и  сочла  своим  профессиональным  долгом  помериться  со  мной силами. Ну и
задала я ей жару! Она попыталась было спастись.
     - Я плохо говорю по-турецки, - сказала она мне.
     - Это ничего, мадемуазель, поговорим по-французски... - ответила я.
     Гречанка стала говорить на французском языке. И тут я высмеяла ее.
     Словом,  маленькая  незаметная  учительница  начальной школы исчезла. Я
снова   превратилась   в  Чалыкушу,  отчаянную,  язвительную,  безжалостную,
которая  доводила  до слез самых сладкоречивых учительниц пансиона "Dames de
Sion".
     Мы  спорили  с  гувернанткой о правилах этикета. Она тут же запуталась.
Ей  не  хватало  знаний французского языка, и в конце концов она решила меня
"уничтожить".
     - А  все-таки  мне  приходилось  бывать  в самом высшем обществе. Я все
видела своими глазами.
     Я насмешливо поглядела на нее и сказала:
     - Да,  но  бывать  -  этого  недостаточно.  Человек  должен жить в этом
обществе естественной жизнью!
     Выпад,  надо  сознаться,  был лишен деликатности. Бедняжка изменилась в
лице  и  поспешила  убраться,  сославшись на то, что она должна заниматься с
одним из маленьких наследников паши.
     Хозяйка  дома,  ее  дочери  превратились  в  ягнят.  Безобразная  маска
надменности  и  высокомерия  слетела; женщины стали похожи на самих себя. И,
откровенно  говоря,  это  были совсем неплохие люди. Тогда и я приняла облик
простой  школьной учительницы, которая понимает свое положение и сознает его
незначительность.
     Ханым-эфенди  и  молодые  барышни  искренне  просили,  чтобы  я  почаще
навещала их дом.
     Я ответила:
     - Иногда   я  буду  вас  беспокоить,  не  часто,  конечно.  Иначе  люди
подумают, что мне от вас что-нибудь надо.
     Ханым-эфенди  интересовалась  моим  происхождением, вызывая всячески на
откровенность.
     Я  сказала,  что родители мои из знатной семьи, но попали в бедственное
положение.
     - Ханым,  дочь  моя, - растрогалась хозяйка, - вы такая красивая, у вас
столько  достоинств!  Вы можете стать невестой человека из очень благородной
семьи.
     - Может  быть,  ханым-эфенди, и существует такой человек, который хотел
бы  на  мне  жениться...  Но я предпочитаю зарабатывать на жизнь собственным
трудом. Ведь в этом нет ничего зазорного.
     - А  что  бы вы сказали, если бы вас захотела удочерить очень приличная
семья?
     - Я,  конечно,  благодарю  за  честь,  которой вы меня удостаиваете, но
думаю, что не соглашусь.
     Намерения  хозяек дома я поняла только потом, когда выяснилось, что они
пригласили  меня  не  только для того, чтобы похвастаться своим богатством и
пустить пыль в глаза.
     Неожиданно  старшей  дочери  захотелось  показать мне сад. Он напоминал
гостиную.  Каких  только  не  было  тут  цветов,  деревьев, трав, кустов. На
каждом  шагу  попадались  цветочные  горшки. И вот в небольшом искусственном
лесочке, меж низкорослых молоденьких сосен...
     Впрочем,  чтобы  все  было  понятно,  я  вынуждена  вернуться к случаю,
который произошел недели две назад.
     По  соседству  со школьным садом, где ученицы бегают во время перемены,
расположен  огромный  виноградник.  Детвора  растащила плетень, и теперь наш
сад  и  виноградник  представляют  собой  единое  целое. В этом винограднике
работало  несколько  батраков в красных повязках на голове. Во время перемен
я наблюдала, как несчастные, обливаясь потом, ковыряют землю мотыгами.
     В  тот  день,  о  котором  идет  речь,  я обратила внимание на молодого
рабочего,  который  трудился  вместе со всеми. Он был одет, как и остальные,
но  лицо, весь облик молодого человека выделяли его среди окружающих. Сквозь
загар   просвечивала   благородная   бледность,   глаза  светились  каким-то
особенным  блеском.  Больше  всего  меня  поразили  его  руки  -  маленькие,
изящные,  как  у женщины. Так как он, в отличие от остальных, был молод, мне
неудобно  было  подходить  к  нему. Но юноша сам приблизился ко мне, сказал,
что его мучает жажда, и попросил послать кого-нибудь из школьниц за водой.
     Не  выношу  женщин-ханжей,  которые  бегают  даже от петуха. Я не стала
стесняться молодого человека (как-никак я школьная учительница) и сказала:
     - Хорошо, сынок, погоди немного, сейчас схожу.
     А  про  себя подумала: "Уверена, он из благородной семьи, которая впала
в нищету".
     Молодой  рабочий был и застенчив, и в то же время смел. Разговаривая со
мной,  он  заикался  от  смущения.  Но,  с другой стороны, задавал все время
очень  странные  вопросы:  "Дешева ли здесь жизнь?.. Сурова ли зима?.. Много
ли в Ч... яблок и груш?.." Молодой человек назвался приезжим.
     Когда   он   пил   воду,  я  думала,  посмеиваясь:  "Бедняга,  наверно,
придурковат..."
     Этих  подробностей достаточно, чтобы понять мое удивление, когда в саду
паши,   среди  несчастных  деревьев,  которым  выпала  оскорбительная  честь
изображать  сосновый  лес,  я  столкнулась  с  тем  самым бедным рабочим. Но
сейчас  он выглядел совсем иначе. Это был штабной офицер в чине капитана. На
нем   все  блестело:  сабля,  пуговицы,  ордена,  воротничок,  зубы  и  даже
напомаженные  волосы.  Он  стоял  между  двух сосен, вытянувшись в струнку -
даже  гетры  на  его  ногах, казалось, прилипли друг к другу, - задрав гордо
подбородок,  молодой  человек  словно  позировал  фотографу.  У офицера были
тоненькие  усики;  полуоткрытые  губы обнажали ряд ослепительно белых зубов.
Блестящие  глаза  смотрели смело. Казалось, молодой капитан вот-вот взмахнет
рукой, затянутой в белую перчатку, выхватит саблю и даст команду: "Смирно!"
     Но я тут же поняла, что команду "смирно" офицер получил от других.
     Нериме-ханым притворилась удивленной.
     - Ах, Ихсан, ты был здесь? Послушай, откуда ты взялся?
     Старшая  дочь  паши  так скверно сыграла свою роль, что в ее голосе без
труда можно было уловить: "Боже, как ясно, что мы лжем!"
     Итак,  на  фоне  оперных  декораций  нам  предстояло  разыграть смешную
комедию.  Для  чего?  Это я пойму позже. А пока надо было держаться как ни в
чем не бывало, спокойно и смело.
     Кажется,  в  генеральской  семье  очень  любили делать сюрпризы. Но и я
сегодня  была  настроена  по-боевому  и  знала,  что  не растеряюсь ни перед
какими  фокусами.  Очевидно,  они  ждали, что я застыжусь и убегу. Но я даже
виду не подала.
     Нериме сказала:
     - Феридэ-ханым-эфенди,  вы, как и мы, родом из Стамбула. Надеюсь, вы не
заподозрите  ничего дурного в том, что я представлю вам своего двоюродного и
молочного брата Ихсана.
     - Напротив,   буду   очень   довольна,   ханым-эфенди,   -  ответила  я
бесцеремонно  и,  не  дав  ей  возможности  говорить,  представилась сама: -
Феридэ Низамеддин, один из самых младших офицеров армии просвещения.
     Молодому  офицеру  недолго удавалось сохранять бравую невозмутимость. И
можно  ли  было  винить  его  в этом? Маленькая школьная учительница увидела
человека,  с  которым  она  несколько  дней  тому назад разговаривала, как с
простым  рабочим.  Сегодня  перед  ней  был  блестящий,  как солнце, офицер,
красивый,  точно  сказочный  принц...  Она увидела его и не лишилась чувств.
Поразительная вещь!..
     Получилось   наоборот,  растерялся  офицер.  Видимо,  он  плохо  усвоил
церемонию  приветствия,  которой  нас годами на все лады обучали в пансионе,
словно  это  была  основа основ всех наук. Рука офицера, поднятая, очевидно,
для  военного  приветствия,  повисла  в  воздухе. Ихсан-бей передумал, решив
обменяться  со мной рукопожатием, но тут увидел, что он в перчатках, и резко
отдернул  руку.  Я  даже  подумала,  уж не превратилась ли бедная перчатка в
раскаленные угли.
     Минут  пять  я о чем-то непринужденно болтала с ним. Встречаясь со мной
глазами,  молодой  человек стыдливо отводил их в сторону, видимо, вспоминал,
как  он  в  костюме чернорабочего просил у меня воды. Но я делала вид, будто
ничего не помню и разговариваю с ним впервые.
     Скоро  мы  с  Нериме-ханым  вернулись  в  дом.  Дочь  паши нерешительно
спросила:
     - Вы конечно узнали Ихсана, Феридэ-ханым?
     Вот как! Значит, и ей был известен случай в школьном саду?
     - Да, - ответила я просто, - узнала.
     - Может,  это  что-нибудь  говорит  вам?  Я хочу объяснить, в чем дело,
ханым-эфенди.   Ихсан   поспорил  со  своими  товарищами.  Молодость!..  Что
поделаешь, ханым-эфенди? Бывает...
     Я не удержалась:
     - Но с какой стати, ханым-эфенди?
     Нериме-ханым покраснела и, стараясь скрыть смущение, засмеялась.
     - Ханым-эфенди,    некоторые    офицеры   встречают   вас,   когда   вы
возвращаетесь  из  школы.  Они сказали, что вы очень красивы. Мы из Стамбула
и,   конечно,  не  считаем,  как  здешние  жители,  что  подобные  разговоры
оскорбительны.  Не  так  ли,  моя красавица? Ихсан поспорил с товарищами: "Я
непременно   найду   способ   поговорить   с  этой  учительницей..."  Он  не
постеснялся  переодеться в тряпье батрака и выиграл пари. Странно, не правда
ли?
     Я  ничего  не  ответила.  Бедная  Нериме-ханым  поняла,  что рассказ ее
произвел на меня неприятное впечатление.
     Последнее  действие  сегодняшней  комедии развернулось опять в гостиной
наверху.  Известие о том, что я познакомилась с Ихсаном-беем, добралось туда
гораздо быстрее, чем мы. Об этом говорили лица всех присутствующих.

     По  тайному  знаку  хозяйки  дома все гости вышли. В комнате, кроме нее
самой, остались только Нериме-ханым и я.
     После небольшого колебания ханым-эфенди спросила:
     - Как вам понравился Ихсан, дочь моя?
     - Кажется, неплохой молодой человек, ханым-эфенди.
     - И  на  лицо  он  симпатичный, - продолжала хозяйка, - и образование у
него великолепное. Сейчас его назначили с повышением в Бейрут.
     - Как  замечательно!  -  сказала  я.  -  Действительно,  это  красивый,
славный  молодой  человек.  Видимо,  и  образование,  как вы сказали, у него
великолепное...
     Мать  с  дочерью  переглянулись,  не  зная,  радоваться моим словам или
удивляться. Ханым-эфенди захихикала:
     - Да  наградит  тебя аллах, дочь моя. Ты облегчила мне труд. Я молочная
мать  Ихсана,  воспитала  его  в  своем  доме,  как  родное  дитя. Дочь моя,
Феридэ-ханым,  с  молодыми  девушками  трудно говорить откровенно, напрямик.
Но,  слава  аллаху,  вы  умная  и  скромная. На все, конечно, воля аллаха. Я
хочу,  чтобы  вы  стали женой Ихсана... Вы ему очень понравились. А раз и он
вам  так  приглянулся,  значит, вы будете с ним счастливы, если того захочет
аллах...  Возьмем  для  него  на месяц отпуск и сыграем здесь свадьбу... Ну,
как?.. А потом вы вместе поедете в Бейрут.
     Я  еще  в саду догадалась, к чему затеяли эту комедию. Поистине смешной
случай:  на  чужбине  меня  сватают почти за незнакомого мужчину!.. Не знаю,
почему,  но мне вдруг сделалось как-то очень тоскливо. Однако я взяла себя в
руки, и никто ничего не заметил.
     - Ханым-эфенди,  это  большая  честь для вашей покорной слуги. От всего
сердца благодарна и вам, и Ихсану-бею. Но это невозможно...
     Хозяйка дома опешила:
     - Почему,  дочь  моя?  Вы  ведь сами минуту назад признались, что Ихсан
вам понравился, что вы нашли его красивым...
     Я улыбнулась:
     - Ханым-эфенди,  я  и  сейчас говорю, что Ихсан-бей красивый, достойный
молодой  человек.  Но  посудите  сами,  если  бы  я  хоть мысленно допускала
возможность   нашего   брака,   могла  бы  я  так  открыто  говорить  о  его
достоинствах? Разве это не было бы излишней вольностью для молодой девушки?
     Мать  с  дочерью  опять переглянулись. Наступило молчание. Потом Нериме
схватила мои руки:
     - Феридэ-ханым,   во   всяком   случае,   пусть   это  не  будет  вашим
окончательным ответом. Ихсан-бей так огорчится!
     - Я  опять  повторяю:  Ихсан-бей  очень  красивый молодой человек, и за
него выйдет любая девушка.
     - Да,  но  он  мечтает  только о вас. Нам пришлось сказать, будто Ихсан
бился  об  заклад  со  своими  товарищами,  но на самом деле это не так, моя
красавица.  Бедный  мальчик  вот  уже  две  недели  страдает,  все  твердит:
"Непременно женюсь на ней... Умру, но не откажусь!.."
     Я   почувствовала,  что  Нериме-ханым  будет  долго  меня  уговаривать,
поэтому   вежливо,   но   очень   решительно  заявила,  что  их  предложение
неосуществимо, и попросила разрешения удалиться.
     Нериме-ханым совсем расстроилась.
     - Мамочка,  милая,  -  обратилась  она  к  матери,  -  скажи  все  сама
Ихсану...  У  меня  язык не повернется. Он и думать не мог, что Феридэ-ханым
ему откажет. Как он будет переживать отказ!..
     Ах,  эти  мужчины!..  Все  такие самодовольные, самоуверенные. Никто из
них  и  не  подумает,  что  и  у  нас тоже есть сердце, в котором живут свои
сокровенные мечты.

     Когда  экипаж  паши  доставил  меня  домой,  Мунисэ  была  у соседей. В
комнате  стоял  полумрак. На стене висело зеркало, похожее на тусклый лунный
блик.  Прежде  чем  раздеться, мне захотелось взглянуть на себя. Лицо я едва
различала,  а короткий темно-синий костюм показался мне белоснежным шелковым
платьем,  длинные  полы  которого  исчезали  во тьме. Какая причудливая игра
света и теней!
     Я закрыла лицо руками. В эту минуту в комнату вбежала Мунисэ.
     - Абаджиим! - крикнула она.
     Я  протянула  к  ней  руки,  словно  молила  о  помощи, хотела сказать:
"Мунисэ!"  -  но  с  губ  сорвалось  другое  имя, имя моего страшного врага,
которого я так ненавижу!

0

38

Ч..., 6 мая.

     Я  стала модной невестой. Не успела оправиться после вчерашней комедии,
как  сделалась  героиней сегодняшней. Но по сравнению с тем, что было вчера,
новое происшествие в тысячу раз смешнее и в тысячу раз безобразнее.
     Опишу  все  как  было.  Действие  развернулось внизу, в нашей гостиной.
Неожиданно  появляется  жена Хафиза Курбана-эфенди. На ней роскошный чаршаф,
который  она надевает только по случаю праздничных торжеств. На шее ожерелье
из  золотых  монет в несколько рядов. Женщина держится как-то странно. Глаза
как будто заплаканы.
     Начинаем разговаривать.
     Я:
     - Вы, очевидно, куда-нибудь приглашены? Собрались в гости?
     - Она:
     - Нет, сестричка, я пришла специально к вам.
     Я:
     - Какая вы сегодня нарядная. Это для меня?
     Она:
     - Да, сестричка, для вас.
     Я не могу удержаться от шутки:
     - Очевидно, вы пришли сватать меня?
     В простодушных глазах соседки наивное удивление.
     - Как вы узнали?
     Я растерялась.
     - Как?! Вы пришли меня сватать?
     Гостья со вздохом:
     - Да, сестричка...
     - За кого же?
     - За  моего  мужа...  -  отвечает она, словно речь идет о самой обычной
вещи в мире.
     Конечно,  мне  очень  нравится, что эта бесхитростная женщина так умело
шутит,  не  моргнув  глазом. Я хохочу, но соседка не смеется. Наоборот, в ее
глазах блестят слезы.
     Она:
     - Сестричка,  мой  эфенди  присмотрел  вас  и хочет развестись со мной,
чтобы  жениться  снова. Я его молила, просила, уговаривала: "Что особенного,
возьми  и  ту  ханым,  только  меня  не  бросай.  Я  буду  готовить вам еду,
прислуживать..." Родная моя сестричка, пожалей меня.
     - А  уверен  ли Курбан-эфенди, что, бросив вас, ему удастся жениться на
мне?
     Гостья изумлена.
     - Ну  конечно, - отвечает она простодушно, - он сказал: "Я готов отдать
за нее ровно пятьдесят золотых монет..."
     Я:
     - Моя славная соседушка, не беспокойся. Этого никогда не будет.
     Бедная женщина произносит молитвы.
     Занавес.

                                                               Ч..., 15 мая.

     Сегодня  вечером  после  занятий  мюдюре-ханым  вызвала  меня  к себе в
кабинет. Я заметила, что лицо у нее мрачное.
     - Феридэ-ханым,   дочь   моя,  -  сказала  она,  -  нам  нравится  ваша
серьезность  и  усердие.  Но у вас есть один недостаток: вам кажется, что вы
все   еще   в   Стамбуле.  Говорят,  красота  -  это  несчастье,  дочь  моя.
Справедливые  слова.  Вы  красивы,  молоды,  одиноки...  Поэтому вам следует
беречь  себя.  Однако были случаи, когда вы вели себя весьма неосторожно. Не
огорчайтесь,  дочь  моя.  Я ведь не говорю, что это тяжкий проступок. Просто
это  неосторожность.  Наш  городок  не  такое  уж  захолустье. Женщины здесь
одеваются  довольно  нарядно. Я имею в виду также и наших учительниц. Но то,
что  для  других  естественно,  в  вас привлекает внимание. Дело в том, дочь
моя,   что   ваша   молодость,  ваша  красота  заставляют  встречных  мужчин
оборачиваться.  И  вот  по городу начали ходить сплетни. Я здесь сижу, будто
ничего  не ведаю, но на самом деле мне все известно. Нет ни одного мужчины в
городе,  начиная  от  офицеров  в  казармах  и лавочников в кофейнях, кончая
школьниками-старшеклассниками,  который  бы  не  знал вас, не говорил о вас.
Если  вы спросите, по какому праву я завела с вами об этом разговор, отвечу:
на  это есть две причины. Во-первых, вы девушка неопытная, но славная. Мы-то
разбираемся  в  людях. Поэтому я хочу быть для вас матерью, старшей сестрой.
Во-вторых, дочь моя, существует еще престиж нашей школы... Не так ли?..
     Мюдюре-ханым   помолчала,  потом,  стараясь  не  глядеть  мне  в  лицо,
нерешительно продолжала:
     - Школа  такое  же священное место, как и мечеть. Наш наипервейший долг
охранять  ее  от  сплетен,  клеветы  и  прочей  грязи.  Не так ли? Однако, к
сожалению,  безобразные  сплетни  уже  распускают  и  в  школе.  Вы обратили
внимание,  как  много  отцов  и братьев стало приходить под вечер к школе за
своими  дочерями  и  сестрами?  Возможно,  вы этого не замечаете. Но мне все
известно.  Они  приходят  не столько за школьницами, сколько для того, чтобы
взглянуть  на  вас.  Как-то,  заплетая косы одной из наших бедных учениц, вы
завязали  ей волосы лентой. Не знаю, кто уже разгласил об этом по городу, но
какой-то  повеса,  лейтенант,  прямо на улице всучил девочке деньги и забрал
ленту.  Теперь он прикалывает ленту к мундиру и забавляет товарищей, говоря:
"Вы  должны  меня  звать  генералиссимусом.  Я  получил  этот орден от самой
Гюльбешекер!"  А  вчера  привратник Мехмед-ага сообщил мне еще одну новость:
накануне  ночью  из  кабака  возвращалась  компания  подвыпивших мужчин. Они
остановились  перед  дверью  нашей  школы,  и  один из них произнес речь: "Я
видел,  как Гюльбешекер коснулась рукой этого черного камня в стене. Давайте
же  теперь  во  имя аллаха считать его святым камнем". Вот видите, дочь моя,
все  это  очень  неприятно  и для вас и для школы. Мало того, на днях в доме
Абдюррахима-паши  вы  разговаривали  с  капитаном  Ихсаном-беем.  Если бы вы
приняли  предложение  супруги  паши, в этом бы не было ничего дурного. Но то
обстоятельство,  что  вы  поговорили с молодым человеком, а потом отказались
от  такой  выгодной  партии,  привлекло  внимание  всего  городка.  Начались
сплетни: "Раз Гюльбешекер отвергла Ихсана-бея, значит, она любит другого".
     Я  слушала  молча,  не  двигаясь.  Вначале  мюдюре-ханым боялась, что я
начну  протестовать,  возражать, а сейчас ее волновало мое молчание. Наконец
она спросила нерешительно:
     - Что вы скажете на это, Феридэ-ханым?
     Я тихо вздохнула и заговорила медленно и задумчиво:
     - Все,  что вы сказали, правда, мюдюре-ханым. Я и сама догадывалась обо
всем  этом...  Жаль  покидать  этот  счастливый  город,  но  что  поделаешь?
Напишите  в министерство, найдите какой-нибудь предлог и попросите перевести
меня  в  другое  место. Но вы проявили бы большую гуманность и благородство,
если  бы не указали истинной причины, а придумали какой-нибудь другой повод.
Что  я  нерадива,  неопытна, невежественна, своенравна. Напишите что хотите,
мюдюре-ханым,  я  на  вас  не  обижусь...  Только  не  пишите: "Нам не нужна
учительница, о которой в городе ходят сплетни".
     Мюдюре-ханым  молча  раздумывала.  Чтобы  скрыть слезы, я отвернулась к
окну  и стала глядеть на горы, которые казались легким клубящимся туманом на
фоне светло-голубого вечернего неба.
     Чалыкушу смотрела на эти горы, и ей опять чудился запах чужбины.
     Запах  чужбины!..  Бессмысленные  слова  для  тех,  кто не жил вдали от
родных мест.
     В  моем  воображении  уже  рисовались  дороги, бесконечные дороги чужих
краев,  которые  убегают  вдаль,  превращаются  в  тоненькую,  едва заметную
ленту,  унылую,  нагоняющую тоску. Мне слышался печальный скрип крестьянских
телег, грустный плач колокольчика.
     До  каких  пор,  господи,  я буду кочевать, до каких пор? Для чего? Для
какой цели?

                                                               Ч..., 5 июня.

     Наверно,  мои  птицы прокляли меня. В эти длинные месяцы каникул я, как
и  они,  оказалась  в  заключении.  Мюдюре-ханым  сказала,  что о переводе в
другое  место  раньше  сентября  нечего и думать. Пока я стараюсь, чтобы обо
мне  забыли,  и  совсем не показываюсь на улице. Соседи перестали беспокоить
меня.  Возможно,  их  напугали сплетни, что ходят по городу. Иногда только я
разговариваю  со  своей  пожилой соседкой, которая напоминает мне мою тетку.
Особенно  похожи  у  них  голоса.  Когда  мы  с  ней  болтали  вчера, я даже
попросила:
     - Моя  дорогая  ханым-эфенди,  не  называйте  меня  "ходжаным",  зовите
просто Феридэ. Если можно...
     Женщина  немного  растерялась,  но просьбе моей вняла. Теперь, когда мы
говорим  с ней, я закрываю глаза, и мне кажется, что я снова у нас в саду, в
Козъятагы...
     Какие  глупости я пишу. Наверно, у меня начинается нервное заболевание.
В  моей  душе  поселилась  какая-то неуверенность, странное беспокойство. Я,
как  и  прежде,  смеюсь, мы так же возимся с Мунисэ, боремся, словно уличные
мальчишки,  я  по-прежнему люблю насвистывать, передразнивая птиц, но грусть
моя не проходит.
     Когда  мы  ночью  на  пароходе  ехали в Ч..., мне не спалось. Море было
темное.   Какой-то  пассажир  на  палубе  напевал  заунывным  голосом:  "Мое
беспокойное  сердце  у  тебя,  с тобой..." Я тут же забыла эту песню. Прошли
месяцы.   Но  вот  однажды  апрельским  днем,  когда  у  нас  в  саду  стали
распускаться  первые  цветы,  я вдруг ни с того ни с сего принялась напевать
эту  песню.  Непонятная  загадка  -  душа  человека!  Каким  образом я могла
запомнить  эту  мелодию,  эти  слова?  Ведь  я слышала их всего только раз в
жизни.
     Вчера  вечером,  повторяя  последнюю строчку: "Мое беспокойное сердце у
тебя,  с  тобой..."  - я вдруг расплакалась, ни с того ни с сего, без всякой
причины.  Ни  в  мелодии,  ни  в  словах  нет ничего грустного. Я же говорю:
нервы...
     Больше никогда не буду петь эту песню.

0

39

Ч..., 20 июня.

     В  школе  у  меня  есть  приятельница,  звать  ее  Назмие.  Это веселая
симпатичная  девушка  лет  двадцати  пяти. Говорит она очень приятно. Каждый
вечер  куда-нибудь  приглашена.  Наши  учительницы ее не особенно любят. Мне
приходилось  слышать  о  ней  кое-какие  сплетни.  По-моему,  женщинам не по
вкусу,  что  она  одевается  слишком  нарядно,  даже  вызывающе. А может, ей
просто  завидуют.  Не знаю. У Назмие есть жених: армейский капитан, кажется,
очень  хороший молодой человек. Но его родители не дают согласия на их брак,
поэтому  молодым  людям  приходится  пока  скрывать  свои отношения. Об этом
приятельница рассказала мне по секрету и просила не выдавать ее.
     Вчера, когда я изнывала дома от скуки, Назмие заглянула ко мне.
     - Феридэ-ханым,  я пришла за вами, - сказала она. - Тетя моего Феридуна
сегодня  пригласила  меня  к  себе на вечеринку, которую устраивает у себя в
поместье.  Она  не  знакома  с  вами,  но  просила  передать  вам  привет  и
непременно пожаловать к ней.
     - Как можно? - удивилась я. - Пойти в гости к чужим, незнакомым людям?
     Назмие с грустью и укоризной посмотрела на меня:
     - Тетку  моего  жениха ты называешь чужой?.. А я так хотела познакомить
тебя с моим женихом! Клянусь аллахом, если ты не пойдешь, то и я не пойду!
     Я  не соглашалась, придумывая всевозможные причины. Но Назмие отвергала
все  мои  доводы,  которые, надо сознаться, были весьма нелепы и несерьезны.
Приятельница  моя,  как  я  уже  сказала, была девушкой с характером и могла
кого  угодно  обвести вокруг пальца. Она так упрашивала, так уговаривал, что
я, наконец, не выдержала и согласилась.
     Только  одно  ее замечание заставило меня насторожиться. Когда я начала
одевать Мунисэ, Назмие нахмурилась и спросила:
     - Ты девочку хочешь взять с собой?
     - Конечно. Как я могу оставить ее одну? А что, разве ты возражаешь?
     - Нет,  не возражаю, конечно... Еще лучше. Но ведь ты иногда оставляешь
ее одну. Я поэтому...
     - Да, но я еще никогда не уходила на весь вечер.
     Нельзя  сказать,  чтобы  я  была такой уж непонятливой. За два года мне
пришлось  увидеть и услышать очень многое. Но какую я допустила оплошность в
тот   день!   Удивляюсь,   как   эти   слова   Назмие   не   показались  мне
подозрительными.  Возможно,  скука,  желание  побыть на свежем воздухе сбили
меня с толку.
     Маленький  фаэтон перевез нас через реку и покатил по тропинке, скрытой
деревьями.  Нам встретилось стадо на водопое. Старый чабан доставал журавлем
из  колодца  воду  и  наполнял  ею  каменное  корыто,  у  которого толпились
маленькие  козлята  с  тоненькими  рожками.  Мы  вспомнили  нашего  Мазлума,
спрыгнули  с  фаэтона,  поймали  одного  козленка  и  принялись целовать его
длинные  ушки  и крохотную мордочку, с которой капала вода. У меня мелькнула
мысль:  не купить ли у чабана этого козленка. Но я тут же отказалась от нее.
Ведь  скоро  опять  уезжать. Мало у нас горя? К чему еще одна привязанность,
еще одна боль?
     Через  полчаса  мы подъехали к старому дому, окруженному со всех сторон
навесом,  увитым  зеленью.  Вокруг,  насколько  хватало  глаз,  простирались
виноградники.
     Тетка  Феридуна-бея  оказалась  полной  пожилой  женщиной.  Она  мне не
понравилась.  Женщине  в  таком возрасте не подобает одеваться так крикливо.
Волосы  ее  были  выкрашены  в  рыжий  цвет,  брови  насурьмлены,  щеки ярко
нарумянены. Словом, на нее было страшно смотреть.
     Она  провела  нас в комнаты на втором этаже, сняла с меня чаршаф, затем
с  излишней  фамильярностью  поцеловала  меня  в  щеки,  словно  обнюхала, и
сказала:
     - Как  я  рада  нашему  знакомству, золотко, дочь моя! Ах, Гюльбешекер!
Что  за  Гюльбешекер!  Действительно,  прямо  хочется  попробовать... Просто
зажигаешь!..
     Я  ужасно  сконфузилась. Однако надо было держаться и не подавать виду.
Есть  безалаберные  люди,  которые  часто  не думают, что говорят. Очевидно,
тетка Феридуна-бея была именно такой.
     Нас  с  Мунисэ  надолго  оставили одних в комнате. Солнце село. Розовый
вечерний  свет,  который  пробивался сквозь густую листву навеса, постепенно
угасал.  Я  шутила  с  Мунисэ,  пыталась  развлечься,  но в сердце заползала
тайная  тревога.  Мною  овладело  беспокойство. Из сада доносились мужские и
женские голоса, возгласы, смех, звуки настраиваемых скрипок.
     Я  выглянула  в  окно,  но  сквозь  густую  листву  нельзя  было ничего
увидеть.
     Наконец  на лестнице послышались шаги. Дверь открылась. Вошла хозяйка с
огромной лампой в руках.
     - Дочь  моя,  золотко, это я нарочно оставила тебя в темноте. На закате
наши сады такие чудесные... Невозможно насладиться их прелестью.
     Старуха  поправила в лампе фитиль и принялась рассказывать о том, что в
лунные ночи эти сады превращаются в рай.
     В  этот момент в комнату вошла Назмие. Я успела заметить за дверью двух
офицеров  в  форме.  Голова  у  меня  была  непокрыта, я сделала шаг назад и
хотела закрыть волосы руками.
     Назмие засмеялась:
     - Милая,  какой  ты стала провинциалкой! Но ты, конечно, не собираешься
бежать от моего жениха. Убери руки. Стыдно, клянусь аллахом!
     Приятельница была права. Причин смущаться не было.
     Офицеры, неловко ступая, вошли в комнату. Назмие представила одного:
     - Феридун-бей,  мой  жених. Феридэ-ханым, моя подруга. Как я счастлива,
что имена двух дорогих мне людей так похожи.
     На  эту  шутку  молодой офицер улыбнулся, широко растягивая рот. Помню,
когда  я  была  маленькой, бабушка покупала оригинальные спички. На коробках
был  изображен  ярмарочный  красавец  с  закрученными  усиками, приподнятыми
плечами,  курчавыми  волосами,  а  один  локон  опускался  к  самому  глазу.
Феридун-бей словно сошел с этикетки такой спичечной коробки.
     Он взял мою руку в свою твердую ладонь, сжал ее, потряс и сказал:
     - Ханым-эфенди,   мы   вам   крайне   благодарны   и  признательны.  Вы
осчастливили  нашу  компанию.  Благодарим  вас.  -  Затем  он представил мне
офицера,  стоявшего  сзади.  -  С  вашего позволения познакомлю вас с лучшим
другом  вашего  покорного  слуги.  Мой благодетель майор Бурханеддин-бей. Он
майор,  но  не  из  простых  майоров. Это - младший отпрыск знаменитого рода
Солак-заде...
     Младшему  отпрыску  знаменитого рода Солак-заде было уже за сорок пять.
Голова  и  усы его отливали серебром. По всему было видно, что он из знатной
семьи.   Одежда,   манера   держаться,  говорить  выгодно  отличали  его  от
Феридуна-бея.  Это  благородное  лицо  и  седые  волосы  несколько  рассеяли
скверное  впечатление,  почти страх, который произвел на меня его товарищ. Я
немного успокоилась.
     Речь  Бурханеддина-бея  была  легкой и живой. Вежливым кивком головы он
поздоровался со мной издали, затем поклонился и сказал:
     - Ваш  покорный  слуга Бурханеддин. Из всех своих владений мой покойный
родитель  больше  всего  любил  этот  виноградник.  Он  часто  говорил: "Это
счастливое  место.  Все  радостные минуты моей жизни связаны с ним". Когда я
увидел,  что  вы  соизволили  пожаловать к нам, я вспомнил слова покойника и
посчитал их за чудо.
     Очевидно,   любезное   обращение   Бурханеддина-бея  следовало  считать
комплиментом.  Но  какое отношение он имел к этому винограднику? Я удивленно
взглянула  на  Назмие,  думая  получить разъяснение. Приятельница настойчиво
избегала  моих  глаз.  Пожилая  ханым,  которую  я  до  этой  минуты считала
хозяйкой виноградника, взяла Мунисэ за руку и вывела из комнаты.
     Более  получаса мы болтали о разных пустяках. Вернее, болтали они. Я не
в  состоянии  была  не  то  что говорить, но даже понимать, о чем идет речь.
Страх  железным  обручем  сжимал  мое  сердце, мне трудно было дышать, точно
мозг  замер.  Я  ни  о  чем  не  думала,  ничего не чувствовала, съежившись,
забилась  в угол, объятая инстинктивным страхом звереныша, который подвергся
нападению в своем гнезде.
     Внизу  кто-то  играл  на  скрипке.  После этого была исполнена газель*.
Затем несколько песен спел хор, в котором звучали тонкие и грубые голоса.
     ______________
     * Газель - вид восточной песни, стихотворная форма.

     Назмие  и  ее  жених  сидели  рядышком  на  диване  и все ближе и ближе
придвигались  друг  к другу. В конце концов мне пришлось отвернуться от них.
Ни  капельки  не  смущаясь,  они  обнимались в присутствии двух посторонних,
словно  разыгрывали  одну  из  тех  безобразных  любовных  сцен,  какие  нам
приходится видеть в кино. Да, это были очень грубые и вульгарные люди!
     Пожилая  ханым  поставила  на  стол  несколько бутылок и поднос с едой.
Бурханеддин-бей  расхаживал  по  комнате,  время  от  времени останавливаясь
перед столом. Вдруг он подошел ко мне, поклонился и сказал:
     - Не соблаговолите ли принять, ханым-эфенди?
     Я  удивленно  подняла  глаза:  майор  держал в руках маленький бокал, в
котором   поблескивал  красный,  как  рубин,  напиток.  Я  отказалась  тихим
голосом:
     - Не хочу...
     Бурханеддин   еще   ниже  склонился  надо  мной;  его  горячее  дыхание
коснулось моего лица.
     - Здесь  нет  ничего  вредного,  ханым-эфенди.  Это самый тонкий, самый
невинный в мире ликер. Не так ли, Назмие-ханым?
     Назмие кивнула головой:
     - Не  настаивайте,  Бурханеддин-бей.  Феридэ  чувствует  себя как дома.
Пусть делает все, что захочет.
     До  сего  момента  седые  волосы Бурханеддина-бея, кроткое, благородное
лицо  внушали  мне доверие. А сейчас я начала бояться и его. Господи, что же
со мной будет? Куда я попала? Как мне спастись?
     Лампа  постепенно угасала. Комната погружалась во тьму. Перед глазами у
меня  поплыли  огненные  круги.  Звуки музыки доносились, как рокот далекого
моря.
     - Золотко,  дочь моя, пора ужинать. У нас за столом несколько гостей...
Все ждут вас.
     Это сказала пожилая ханым. Я как будто очнулась.
     - Благодарю вас, мне нездоровится. Оставьте меня здесь.
     Ко мне подошла Назмие.
     - Феридэ,  милая,  честное  слово,  там  нет чужих. Несколько товарищей
Феридуна  и  Бурханеддина-бея,  их  невесты, жены... Ну да, жены. Если ты не
спустишься, будет очень неудобно. Ведь они пришли ради тебя.
     Я  прижималась  к  спинке  кресла,  втягивала голову в плечи и не могла
выговорить  ни  слова.  Не  стисни я что было силы зубы, они застучали бы от
страха.
     Бурханеддин-бей сказал:
     - Наш  долг  делать  все,  как  прикажет  гостья,  как  она захочет. Вы
спускайтесь  вниз,  скажите, что нашей Феридэ-ханым слегка нездоровится... А
вы,  Бинназ-ханым, принесите нам ужин сюда. Считаю своим долгом не оставлять
мою гостью одну.
     Я   чуть   не   сошла   с  ума.  Остаться  в  этой  комнате  наедине  с
Бурханеддином-беем? Ужинать с ним один на один?!
     Не  понимая,  что  я  делаю,  не  отдавая  отчета  в своих поступках, я
вскочила с кресла и воскликнула:
     - Хорошо! Пусть будет по-вашему. Пойдемте вниз.
     Назмие  с  женихом  шли  под  руку впереди. Бурханеддин-бей следовал за
мной.
     Мы  миновали  темный  каменный  дворик.  Открылась  дверь, и яркий свет
ослепил  меня.  Пошатываясь,  я  сделала  несколько  шагов по комнате. Стены
сверкали  зеркалами,  отчего  гостиная  казалась бесконечно длинной. Люстры,
свисающие  с  потолка,  отражались  в  них, словно факелы, бегущие по темной
дороге.
     Что  со  мной?  Словно  во  сне,  я видела множество глаз, неясные лица
мужчин,  женщин.  Потом  вдруг раздались оглушительные аплодисменты. Людские
голоса  перекрывали  оркестр,  становились  все громче и громче, сливались в
один гул, напоминая завывание ветра в горах. До меня донеслись выкрики:
     - Да   здравствует  Бурханеддин-бей!  Да  здравствует  Гюльбешекер!  Да
здравствует Гюльбешекер!..

     Открыв  глаза,  я  увидела  себя  на  руках  Мунисэ.  Девочка  плакала,
причитая:  "Абаджиим!..  Абаджиим!.."  -  и прижималась своим лицом к моему.
Она  целовала  мои  влажные  волосы,  глаза,  которые  щипало  от одеколона.
Комнату  окутал  полумрак,  но  я  чувствовала,  что  на меня со всех сторон
смотрят чьи-то глаза. Инстинктивно я прикрыла руками обнаженную грудь.
     Какой-то незнакомый голос закричал:
     - Выйдите все, прошу вас! Выйдите все.
     Я сделала усилие, хотела подняться.

     - Не бойся, дочь моя... Страшного ничего нет, не бойся.
     Это  говорил  толстый  кол-агасы,  тот  самый,  который  всегда ходил в
распахнутом  мундире.  Офицер  взглянул  на  меня  и  сказал,  обернувшись к
какому-то мужчине:
     - Бедняжка, она действительно совсем ребенок.
     Назмие стояла возле меня на коленях и растирала кисти рук.
     - Феридэ, милая, как ты нас перепугала!
     Я отвернулась и закрыла глаза, чтобы не видеть ее.
     Как  я  потом  узнала,  обморок  продолжался  более четверти часа. Меня
растирали  одеколоном,  давали нюхать паленую шерсть, но ничего не помогало.
Все  потеряли  надежду  привести меня в чувство. Приготовили садовый фургон,
чтобы послать в город за доктором.
     Придя  в  себя,  я  потребовала,  чтобы  меня в этом фургоне немедленно
отправили  домой,  и  пригрозила,  что,  если  они этого не сделают, я пойду
пешком.  Им пришлось согласиться. Толстый кол-агасы надел шинель и сел рядом
с кучером.
     Когда  мы  уже  забрались в фургон, подошел Бурханеддин-бей. Видно, ему
было неловко.
     - Феридэ-ханым,  -  сказал  он,  не смея взглянуть мне в лицо. - Вы нас
неправильно  поняли. Уверяю вас, по отношению к вам ни у кого не было дурных
намерений.  Просто  мы хотели угостить вас как следует, показать, что значит
вечеринка  на  винограднике.  Как  мы  могли  предполагать,  что у маленькой
барышни,  получившей воспитание в Стамбуле, которая несколько дней назад так
свободно  разговаривала  с  одним  из  наших  офицеров, окажется такой дикий
нрав?  Я  еще  раз  заверяю, что по отношению к вам ни у кого не было дурных
намерений.  И  вместе  с  этим  я  прошу  у  вас  прощения за то, что мы вас
огорчили.

     Повозка  окунулась  в  темноту  и  покатила по узеньким тропинкам среди
виноградников.  Я  закрыла  глаза,  забилась  в  угол  и  дрожала, словно от
холода.  Мне  вспомнилась  другая  ночь,  ночь  моего  бегства из особняка в
Козъятагы,  когда  я,  не  думая  о том, что делаю, пустилась одна в путь по
ночным дорогам.
     Пахучие  ветки  лоха  хлестали в окно фургона, били по лицу, пробуждали
меня от дремоты.
     Я услышала, как Мунисэ глубоко-глубоко вздохнула.
     - Ты проснулась, крошка? - спросила я тихо.
     Девочка  ничего  не  ответила.  Я  увидела,  что она плачет, совсем как
взрослая, стараясь скрыть свои слезы. Я схватила ее за руку и спросила:
     - Что случилось, девочка?
     Мунисэ  порывисто  обняла  меня  и  зашептала  тоскливо,  как  взрослый
человек, который больше жил и больше моего понимает:
     - Ах,  абаджиим,  как  я  там  плакала, как я испугалась! Я знаю, зачем
тебя  туда  позвали,  абаджиим.  Больше  никогда  не  поедем с тобой к таким
людям.  Да?  А  ты?..  Упаси аллах, как моя мать... Что тогда будет со мной,
абаджиим?..
     Ах,  какой  позор! Какое унижение! Мне, как падшей женщине, было стыдно
этой  девочки.  Я  не  смела  взглянуть  ей  в  глаза. Уткнувшись лицом в ее
маленькие  колени, я до самого дома плакала навзрыд, словно ребенок на руках
у матери.

     Солнце  только  что  поднялось  над  горизонтом, когда я подошла к дому
мюдюре-ханым.  Пожилая  женщина  растерялась, увидев меня в такой ранний час
на ногах, с опухшими от слез глазами.
     - Что-нибудь  случилось, Феридэ-ханым? Что с тобой, дочь моя? Я никогда
не видела тебя такой... Уж не заболела ли?
     Спокойствие  и  невозмутимость  этой женщины, ее холодное, строгое лицо
всегда  немного  пугали  меня  и  мешали быть с ней откровенной. Но сейчас в
этом  чужом городе у меня не было, кроме нее, человека, с которым я могла бы
поделиться горем.
     Заикаясь  и  дрожа,  я рассказала мюдюре-ханым о ночном происшествии. Я
ничего  не  утаила.  Пожилая  женщина  слушала  молча  и  хмурилась. В конце
рассказа я взглянула на нее умоляющими глазами, словно просила утешения.
     - Мюдюре-ханым,  вы старше меня. Вы больше знаете. Ради аллаха, скажите
правду. Неужели меня уже следует считать дурной женщиной?
     Мой   вопрос   взволновал   мюдюре-ханым,   лицо  ее  выражало  горе  и
сострадание.  Она  схватила  меня  за  подбородок и заглянула в глаза, но не
так,  как  всегда, как директриса, как чужой человек. Нет. Это была любящая,
все понимающая мать. Гладя меня по щеке, она сказала дрожащим голосом:
     - Феридэ,  я никогда не думала, что ты такая чистая, такой еще невинный
ребенок.  Ты заслуживаешь доброго отношения и большой любви. Бедняжка моя...
Ах,  эта  Назмие!  Мне  известно  многое,  девочка.  Я все понимаю. Но жизнь
устроена  так,  что  приходится скрывать даже то, что знаешь. Назмие - очень
гадкий  человек, дурная женщина. Я много раз пыталась избавить от нее школу,
но  все  мои усилия ни к чему не привели. Она стоит, как скала. Потому что у
нее   бесчисленное   количество   поклонников,   начиная  от  мутесаррифа  и
начальника   гарнизона,  кончая  батальонными  имамами.  Кто  будет  льстить
благородным  дамам,  если  Назмие  уедет  отсюда? Кто будет играть на уде на
ночных  пирушках,  которые  устраиваются  тайком  крупными  чиновниками? Кто
будет   там   плясать?   Как  смогут  тогда  эти  прожигатели  жизни,  вроде
Бурханеддина-бея,  заполучать  таких,  как  ты,  невинных, чистых, молодых и
красивых  девушек?  Феридэ,  я  все понимаю: они устроили тебе западню! Этот
Бурханеддин-бей  -  известный сластолюбец. Обманывая несчастных женщин, губя
невинные  создания,  он  промотал  все  состояние,  которое досталось ему от
отца.  Для него вопрос чести - заполучить девушку, о красоте которой говорит
весь  Ч...  Взять под руку девочку, которую молодые офицеры, звякая саблями,
поджидают  на  улице и считают за счастье увидеть хотя бы в чадре, ввести ее
в  салон,  где  кутят распутники, заставить таких же сластолюбцев от зависти
кричать:   "Да   здравствует   Бурханеддин-бей!"   -  для  него  это  высшее
наслаждение.  Особенно  после  того,  как  стало  известно,  что ты отказала
Ихсану-бею...  Теперь  понимаешь,  девочка моя? Они обратились к Назмие, бог
знает  что  ей  пообещали  и сыграли с тобой злую шутку. Спасибо еще, что ты
так  легко  отделалась, дочь моя. Вот что... тебе нельзя больше оставаться в
этом  городе.  Несомненно,  через несколько дней все узнают о происшедшем. С
первым  же  пароходом  ты  должна  уехать.  Тебе  есть куда?.. Родственники,
знакомые...
     - У меня никого нет, мюдюре-ханым.
     - Тогда  поезжай в Измир. Там у меня есть знакомые: моя близкая подруга
-  учительница  и  старший  секретарь в отделе образования. Я напишу письмо.
Надеюсь, там помогут тебе устроиться на работу.
     Такое  участие  растрогало  меня.  Как  котенок,  спасенный  от смерти,
попавший  в  тепло  после  дождя и снега, я все ближе и ближе придвигалась к
мюдюре-ханым,  робко терлась щекой о руки, которые гладили мои волосы, затем
переворачивала их, целовала ладони.
     Пожилая женщина тихо вздохнула и продолжала:
     - В  таком  виде  тебе  нельзя возвращаться домой, Феридэ. Пойдем, дочь
моя,  я  положу  тебя  наверху,  поспи  немного. Я перевезу сюда твои вещи и
Мунисэ. До отъезда поживешь у меня.
     До  вечера  провалялась я наверху в комнате мюдюре-ханым, просыпалась и
снова  засыпала.  Когда  я  открывала  глаза,  старая  женщина  подходила  к
кровати,  клала  мне  руку на лоб, гладила волосы, которые я теперь, как все
девушки Ч..., заплетала в две толстые косы.
     - Ты  больна, Феридэ? У тебя что-нибудь болит, дочь моя? - беспокоилась
она.
     Я  была  здорова, но бессильно откидывала голову на подушке и нежилась,
точно  маленькая девочка. Мне казалось, чем больше она меня будет целовать и
ласкать,  тем  больше  тепла  останется  в  моем  сердце,  тем дольше я буду
помнить  любовь этой суровой женщины. В дни одиночества и огорчений, которые
еще будут впереди, эта вновь обретенная материнская любовь согреет меня.

0

40

Пароход "Принцесса Мария", 2 июля.

     Закутавшись  в  пальто,  я сидела на ветру до тех пор, пока не скрылась
луна.  Палуба была пуста. Только какой-то долговязый пассажир, облокотившись
на  перила,  насвистывал  грустные  мелодии,  подставив  ветру лицо. За весь
вечер он ни разу не изменил своей позы.
     Я  знаю  и  люблю  море. Для меня это нечто одушевленное, живущее своей
внутренней  жизнью.  Оно  всегда смеется, говорит, стонет, сердится. Но в ту
ночь   черная   водяная   пустыня   показалась   мне   огромным  бесконечным
одиночеством, тоскливым и безутешным.
     Я  спустилась  в каюту. Меня знобило, словно ночная сырость проникла до
самых  костей.  Мунисэ  спала  на  койке.  Прислушиваясь  к толчкам и стуку,
которые  раздавались  где-то  внизу,  в  глубине,  точно биение сердца этого
великого одиночества, я села за свой дневник.
     Сегодня  мюдюре-ханым проводила меня на пристань. Я не попрощалась ни с
кем  из  своих  знакомых, только зашла к пожилой соседке, так похожей на мою
тетку,  и,  закрыв  глаза, слушала, как она в последний раз называет меня по
имени "Феридэ"...
     В  Б...  мы  оставили  Мазлума,  а  теперь пришлось расстаться с нашими
птицами. Я поручила их мюдюре-ханым.
     Добрая женщина сказала:
     - Феридэ,  раз ты их так любишь, выпусти на волю своей рукой. Так будет
более угодно аллаху.
     Я грустно улыбнулась.
     - Нет,  мюдюре-ханым.  Раньше  я согласилась бы с вами. Но теперь думаю
иначе.  Птицы  - это неразумные существа, которые сами не знают, чего хотят.
Пока  не вырвутся из клетки, они бьются и страдают. Но уверены ли вы, что на
воле  их  ждет счастье? Нет, это не так... Я думаю, эти несчастные, несмотря
ни  на  что,  привыкают  к  своим  клеткам,  а  если им удается вырваться на
свободу,  они  всю  ночь напролет тоскуют, сидя на ветке, спрятав головы под
крылья,  или, уставившись крошечными глазками на освещенные окна, вспоминают
прежнюю  жизнь.  Птиц надо насильно сажать в клетку, мюдюре-ханым, насильно,
насильно... - Слезы душили меня.
     Старая женщина погладила меня по щеке.
     - Феридэ,  ты  очень  странная девочка. Разве можно плакать из-за таких
пустяков?

     На  пароходе  есть  несколько пассажиров из Ч... Среди них два офицера.
Мне удалось подслушать их разговор.
     Молодой офицер сказал пожилому:
     - Ихсан-бей  собирался  ехать  четыре  дня тому назад. Я предложил ему:
"Подожди  несколько дней, поедем в Бейрут вместе". Таким образом, я невольно
явился  причиной  этого несчастья. Ну да, если б он уехал в тот день, ничего
не случилось бы.
     - Действительно,  неприятная  история,  -  ответил  пожилой. - Ихсан не
такой   уж   задира.   Не  понимаю,  как  это  могло  случиться.  Ты  знаешь
подробности?
     - Я   все   видел   своими   глазами.   Вчера   мы   сидели  в  казино.
Бурханеддин-бей  играл  на бильярде. Вошел Ихсан, отозвал майора в сторону и
начал  ему  что-то  говорить.  Сначала они разговаривали мирно. Не знаю, что
потом   произошло,  только  вижу,  Ихсан-бей  сделал  шаг  назад  и  залепил
Бурханеддину  оплеуху.  Майор  схватился за кобуру. Но Ихсан раньше выхватил
револьвер.  Если  бы  на них сразу не кинулось несколько человек, непременно
пролилась бы кровь. Завтра Ихсан предстанет перед военным трибуналом.
     - Сделай  это  кто-нибудь из нас, плохо бы ему пришлось. Кажется, Ихсан
- родственник паши?
     - Он и племянник и молочный сын его жены.
     - Отделается   небольшим   наказанием.  Но  Бурханеддину  досталось  по
заслугам. А то он совсем распустился...
     - Интересно, из-за чего повздорили?
     - Оба  говорят:  ссора  на  политической  почве.  Ох, не могут избавить
армию от политики...
     - А  я  думаю, тут опять замешана женщина, клянусь аллахом. Будто мы не
знаем Бурханеддина...
     Офицеры, переговариваясь, отошли.
     Теперь  я  понимаю,  от  кого  был  букет  роз, который перед отплытием
принес мне в каюту старый лодочник.
     Ихсан-бей,  я,  наверное,  никогда  больше  не  встречу  вас.  А если и
встречу,  мне придется сделать вид, будто мы незнакомы. Но я до самой смерти
не  забуду,  что  в день, когда вы готовились предстать перед военным судом,
вы  опять  вспомнили обо мне. Вы велели скрыть, от кого цветы. Это говорит о
тонкости  вашей  души.  Я  сохраню  в своем дневнике маленький лепесток, а в
сердце - память о вас, чистом, благородном человеке.
     На   палубе   долговязый   пассажир  продолжает  насвистывать  грустные
песенки.  Я  высунула  голову  в  открытый иллюминатор. Над морем начинается
прозрачный рассвет. Кажется, он, словно пар, поднимается из воды.
     Чалыкушу,  ложись  спать.  Ночь и усталость наливают свинцом твои веки.
Зачем  тебе  нужен  рассвет?  Рассвет  -  это  время,  когда "желтые цветы",
насытившись  сном  и любовью, где-то далеко-далеко открывают свои счастливые
глаза.

0