www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Девушка по имени Судьба

Сообщений 61 страница 71 из 71

61

Глава 29

Театр Амансио снимался с места, готовясь ехать в Санта-Марию. И тут Катриэль взбунтовался: в Санта-Марию он не поедет! Что, нет других городов на свете? Почему нужно непременно ехать туда, где его знает каждая собака?!
— Не волнуйся,— убеждал его Амансио.— Подумай, сколько перемен произошло с той поры, как ты жил там. И потом, ты же не выступаешь! Твоя пьеса пользуется небывалым успехом. Санта-Мария—самый близкий у нас на пути крупный город. Мы не можем не заехать туда.
Но уговорить Катриэля было невозможно. Он будто помешался, не слышал ни единого слова из того, что говорили ему Мануэла и Амансио. Они уже были в пути, но Катриэль все просил свернуть и объехать Санта-Марию.
Может, друзья и пошли бы ему навстречу, видя его болезненное состояние... Но вмешалась судьба, и Катриэль уже сам погонял лошадей, торопясь в Санта-Марию. Дело в том, что у маленькой Айлен поднялась температура. Глазки у нее закатились, горячая, неподвижная лежала она на коленях у Мануэлы, и та настороженно ловила ее дыхание.
Катриэль, погоняя лошадей, молился про себя:
— «Господи! Пощади ее! Она—единственное, что у меня осталось. Ради нее я готов на все. Не отнимай ее у меня. Господи!»
Амансио как мог ободрял Катриэля:
— Не впадай в панику. И поверь, у меня есть дар предвидения. Еще родители замечали: сбывалось все, что я говорил. Так вот, в Санта-Марии случится что-то такое, что совершенно изменит твою жизнь. Изменит в хорошую сторону, а не в плохую.
Но до предсказаний ли было Катриэлю? Он спешил, чтобы как можно скорее показать врачу свою крошку Айлен.
— «Если она умрет, то и мне не жить»,— твердил он про себя.
Потом Катриэль метался по Санта-Марии, разыскивая доктора. Он бы отправился прямо в больницу, но больница на днях сгорела. И все-таки он отыскал доктора. Старый доктор Падин осмотрел малышку. Если бы он только знал, что держит на руках внучку Виктории Оласабль, которая когда-то так самоотверженно спасала его больницу для бедняков.
Старый мудрый доктор не стал говорить взволнованному отцу, что надежды на спасение очень мало, его дело было бороться за жизнь малышки и надеяться до последнего.
Он оставил Катриэля с дочкой у себя и всю ночь делал припарки, капал капли, давал микстуру, внимательно следя за температурой и дыханием. К утру должен был наступить кризис. Если не дать погаснуть теплящемуся огоньку жизни в эту ночь, к утру он разгорится и смерть отступит. Кризис наступил. Маленькое тельце покрылось испариной, дыхание выровнялось.
— Ваша дочь проживет не меньше ста лет,— улыбаясь, сказал седенький доктор.—Жаль, что я не увижу ее детей и внуков...
Он прописал рецепт, рассказал, как ухаживать за девочкой, и отпустил Катриэля. А тот был так счастлив, идя ранним утром по Санта-Марии, что забыл все свои опасения. Санта-Мария стала для него лучшим на свете городом!
Придя в театр, счастливый Катриэль написал для Амансио объявление о спектакле, которое тот понес в газету.
Объявление принял сам Пабло Сандоваль. Его привлекло название театра
— Мы были знакомы с прежними владельцами «Олимпико». Меня заинтересовала ваша пьеса, расскажите о ней поподробнее.
Выслушав рассказ Амансио, Пабло торопливо стал задавать вопросы:
— Кто автор пьесы? Откуда появилась эта история?
Амансио отвечал осторожно и дипломатично:
— История старая, цирковая. Кто-то из бывшей труппы рассказал ее кому-то из наших, а мы уж все вместе сочинили пьесу.
— Потрясающе. Никогда бы не подумал, что сочинение пьес—коллективное творчество!
Амансио вежливо улыбнулся и попрощался.
Пабло позвал Лусию. В последнее время она стала его правой рукой в редакции—толковая, расторопная, сообразительная, с точной деловой хваткой. Конечно, они были совершенно разные с Камилой, у Камилы—творческий полет, у Лусии— задатки директора крупного концерна. Пабло очень гордился своей женой и без конца хвалил ее, а Лусия расцветала от каждой похвалы.
Она мгновенно прибежала на зов мужа, и Пабло рассказал ей о пьесе и бродячем театре.
—Мне она напоминает историю Милагрос и Катриэля,—сказала Лусия и вдруг побелела, явно теряя сознание.
Пабло уже ругал себя: зачем он хотел проверить свое впечатление? Но неужели раскаяние так сильно в Лусии? Как-то она повинилась перед ним за то, что когда-то преследовала его друга Катриэля.
Пабло принес жене воды, дал понюхать нашатыря, и Лусия пришла в себя.
— Неужели прошлое имеет над тобой такую власть?—спросил он с ревнивой ноткой в голосе, имея в виду Августо.
— Не прошлое, а будущее, родной,—ответила Лусия.—Я хотела прежде удостовериться, а потом уж порадовать тебя. Но теперь могу сказать точно: у нас будет малыш!
Пабло поднял и закружил в восторге свою жену: счастливее него не было человека на свете!
— Вечером идем к Камиле и Мариано! Нам есть чем с ними поделиться. И непременно надо посмотреть спектакль! Мы должны поближе познакомиться с этим театром. В память о наших друзьях и близких!

Примерно в это же время Камила сидела на чердаке и, заливаясь слезами, читала дневники Виктории, на которые наткнулась совершенно случайно—когда-то, ремонтируя дом, Мануэль многие старые вещи свез в заброшенный дом Асунсьон, и корзину с бумагами тоже. Только сейчас Камила узнавала свою мать. Как они были похожи! Порывистая, прямодушная, деятельная Виктория! И талант у Камилы тоже в мать. Виктория была, безусловно, одарена литературным талантом—как живы все ее зарисовки домашней жизни, как хорошо схвачены характеры!
Прижимая к груди пожелтевшие, пахнущие пылью тетради, Камила наконец спустилась вниз и положила найденную драгоценность к себе на бюро. Потом она возилась со своими любимыми малышами, а в голове у нее бились и пульсировали строки рождающегося стихотворения: «Как цветок без воды, умирала вдали от тебя... Слово нежности было живительной влагой...» Жгучее раскаяние захлестывало Камилу: как она могла оставить свою мать в беспросветной бездне отчаяния? Теперь она понимала и ее высокомерие, и ее вспыльчивость: израненная душа всеми силами защищалась от болезненных прикосновений окружающих! Как она, ее дочь, смела судить ее?! Воплем отчаяния кончалось стихотворение, Камила просила прощения за то, что оставила свою мать одну в страшный смертный час.
К вечеру пришли Пабло и Лусия с новостями. Одна была замечательная, вторая—тревожащая, будоражащая.
— Я согласна с Пабло, здесь есть какая- то тайна,—тут же заговорила Камила, услышав про пьесу. Ее буйная фантазия мгновенно заработала.— Мы посмотрим спектакль и многое поймем. А что, если Катриэль?.. —Представляете?
Все на секунду замолчали, представив себе, что будет, если Катриэль жив...
— Нет, не будем предвосхищать, загадывать,—тут же оборвала сама себя Камила.—Можно сказать одно—нам есть чего ждать от будущего.—И они с Лусией понимающе улыбнулись друг другу.—А я сегодняшний день провела в прошлом...—И Камила прочитала свое стихотворение.
— Потрясающе!—воскликнули Лусия и Пабло в один голос.
— Мы напечатаем его завтра же на первой полосе с посвящением Виктории Оласабль. Может быть, оно поможет нам получить какие-то сведения о ее кончине,—пообещал Пабло.
— Или хотя бы о могиле,—прибавила Камила.—Мне так не хватает моей любимой мамочки.
— А мне отца,— грустно сказал Мариано.
И все невольно загрустили, вспомнив тех, кто ушел от них навсегда
Что удивительного, если после убийства Эрнесто Виктория запила? И окончательно махнула на себя рукой. Ей было все равно, кто с ней, что с ней. Розалинда и не пыталась ей ничего сказать, как-то ее утешить. У нее и для самой себя не было слов утешения.
Рассеять сгустившийся вокруг Виктории мрак пыталась одна бородатая Хуана. Она позабыла о былой неприязни, и, жалея Викторию, все пыталась найти слова ободрения, которые нашли бы отклик в сердце несчастной.
— В жизни никогда нельзя отчаиваться,— твердила она.—Придет миг, и ваша жизнь будет совсем другой. Нужно только поймать этот миг. Поверьте, жизнь совсем не так ужасна и безнадежна, как вам сейчас кажется!
Но что могло перемениться в жизни Виктории? Ничего!—так она считала и опрокидывала очередной стакан джина.
Однако пришел день, когда, просматривая с утра газеты—давняя глупая привычка! — Виктория наткнулась на стихотворение, посвященное ей Камилой.
Она читала и перечитывала его, а слезы текли и текли...Боже, почему ее сердце забыло, как сладостна материнская любовь? Почему роптала она на Господа? Ведь на самом дне, в грязи и смраде, Он протянул к ней руку спасения, вложив в нее семя новой жизни! Почему же она ничего не поняла? Почему не стала жить ради дочери? Почему обрекла ее на сиротскую, лишенную материнской заботы жизнь? Почему избрала путь ненависти, а не любви?
Виктория плакала возрождающими душу слезами покаяния. Она увидела в себе корень своих собственных бед. А с собой человек способен сладить. Да, конечно, он должен ежечасно просить помощи у Господа, но справиться с собой человек может. До тех пор, пока он винит в своих бедах мир, борьба его бессмысленна и непродуктивна.

«Скосишь ли всю траву, выкорчуешь ли все леса, скроешь ли все горы, которые застят тебе свет? Но ты сам—обозримое для себя поле, и если попросишь, то тебе дадут силы возделать его». Вот что поняла, горько плача, Виктория, и в ее выжженном ненавистью сердце вспыхнул новый огонь любви.
Вспомнила она и слова Хуаны, и поняла, что настал для нее тот самый миг перемен, который она не должна упустить ни за что на свете. Но могла ли она представить себе, какой будет эта перемена? Могла ли вообще надеяться на нее? Однако перемена произошла. Воистину, пути Господни неисповедимы.
— Я поеду к своей дочери, Розалинда,—сказала Виктория давней товарке.—Я очень нужна ей. А еще мне обязательно надо передать Мариано последние слова Эрнесто...
И у нее в ушах зазвучал его слабеющий голос:  — «Ты справишься и без меня, Виктория, ты справишься и без меня...»

0

62

Глава 30

Франсиско страшно разозлился на Хасинту: какого черта она заявилась в «Эсперансу»? Немедленно обратно! В безопасное место! Он решил даже проводить ее, чтобы быть уверенным, что она добралась благополучно.
А дорогой расхвастался:
— Денег у нас теперь куры не клюют! А кончатся, всегда под боком Августо, даст, сколько понадобится. Так что заживем как у Христа за пазухой!
Августо, который незаметно следовал за ними, надеясь выведать, за какой же такой секрет Франсиско рассчитывает получить у него место управляющего, скрипнул от ярости зубами: ну и мразь! Но напрасно они надеются взять его голыми руками! Не та-то он прост, Августо!
Франсиско прятал Хасинту на маленьком постоялом дворе, неподалеку от Арройо-Секо. Место было тихое, уединенное, что и было Августо на руку. Он решил, что немедленно сведет счеты с этими проходимцами.
Едва Франсиско с Хасинтой вошли к себе в комнату, как сразу же вслед за ними вошел Августо и плотно закрыл за собой дверь. Франсиско побелел как мел. Он понял, что, пожалуй, Хасинта была права, когда настаивала на дальнем путешествии.
Августо вытащил нож, хоть и не собирался марать руки об это отродье, его надо было припугнуть как следует.
— Клянусь, мы немедленно уедем отсюда, - залепетал Франсиско, глядя в побелевшие от ярости глаза Августо.
— Значит, мозгляк Августо будет набивать твой зоб монетами, пока ты не лопнешь, так, по-твоему? – угрожающе проговорил Августо, сгребая мощной рукой Франсиско.
Тут уж ему не надо было разыгрывать из себя беспомощного калеку, тут уж он вволю мог потешаться над негодяем, который задумал его скрутить!
— А ну давай сюда деньги, которые получил! – рявкнул Августо.
— Сжальтесь над нами, - заголосила Хасинта. – Клянусь, мы уедем и вы никогда о нас больше не услышите! Не трогайте нас. Пощадите! Отпустите его, сеньор!
— А если отпущу, что получу взамен? Что этот негодяй хотел открыть Милагрос? Ну, говори! – И Августо приставил к горлу дрожащего Франсиско нож.
— Что Катриэль не умер, что он жив, - зачастила Хасинта.
Рука Августо невольно сжала нож еще крепче. Воскрес его смертельный враг, и он сделает все, чтобы вновь закопать его в землю!
— А ну выкладывай, что тебе известно, - процедил он.
Так Августо узнал про бродячий театр «Олимпико», с которым вместе кочует Катриэль.
Катриэль был обречен, но обречены были и эти двое. Слишком много они знали и были слишком продажны, чтобы и дальше гулять по свету с подобной тайной! Речь шла о счастье с Милагрос, и Августо был безжалостен. Сначала он прикончил Хасинту, потом Франсиско. Поглядев на них, усмехнулся и сказал:
— Извините, но я сделал все, что мог, и вынужден вас покинуть. Предстоит слишком много дел! И как закономерно выглядит ваш конец: у вас появилось много денег, вас решили ограбить, вы сопротивлялись, и вас прикончили…

Весть о смерти Франсиско и Хасинты принесла в «Эсперансу» Ресуррексьон, она первая прочитала в газете о страшном ограблении, что произошло на маленьком постоялом дворе неподалеку от Арройо-Секо.
Милагрос и Мария невольно вздрогнули. Вздрогнул и Августо, но постарался взять себя в руки. Что ему до други? Он боролся за свое счастье, а оно зависело от его самообладания, твердости, выдержки.
Когда виноват и не хочешь или не можешь сказать правду, полуправда  звучит всегда искренней и удается лучше откровенной лжи.
– Я виноват в их гибели! – внезапно сказал Августо. – Я уволил Франсиско и дал ему денег. Эти деньги их и сгубили!
Признавшись публично в своем злодеянии, Августо облегчил себе душу и вдобавок вернул расположение окружающих, так как его совестливость показалась всем достойной и уважения, и сострадания. Милагрос опять смотрела на него с былым сочувствием. Августо уже не возвращался к разговорам о том, кто в имении главный, и Милагрос увидела в этом добрый знак и подтверждение его любви. Да, Августо был человеком не во всем доброкачественным, но умел признавать свои ошибки и не настаивать на них, так считала Милагрос и видела в этом благую основу их будущего союза.
Между тем приближался день, назначенный Марией и Энрике для своей свадьбы. Они послали приглашения Камиле с Мариано и Лусии с Пабло и с нетерпением ожидали прибытия своих взрослых детей.

Дорогой в «Эсперансу» взрослые дети обсуждали только что увиденный спектакль. Они были потрясены им. И не сомневались, что душераздирающая история о растоптанной прекрасной любви – крик отчаявшегося человека, с которым безжалостно обошлись и люди, и судьба.
– В некоторых сценах среди врагов Милагрос и Катриэля я узнавала себя, - призналась Лусия. – Я была так жестока к ним и поступала ничуть не лучше своего бессердечного отца. Теперь я так раскаиваюсь…
– Знаешь, каждый из нас, вольно или невольно, словом, взглядом или собственным равнодушием был причастен к их трагедии и ее печальному концу. Мне почему-то кажется, что и автор из раскаявшихся, и поэтому мы должны уважать его право на инкогнито. Наше уважение будет знаком признательности за его талантливое произведение, - сказала Камила, как бы призывая всех больше не искать разгадки возникшей тайны.
Однако сам Катриэль, уже был готов к тому, чтобы выйти из-за кулис,  пусть не на авансцену, но на свет Божий. Виня себя в смерти Милагрос, он как бы разделил с нею смерть – умер для прошлой жизни, для всех друзей. Но видя их взволнованные после спектакля лица, он понял, что продолжает жить в их сердцах, что друзья по-прежнему болеют и страдают за него, и ему показалось нелепой жестокостью продолжать скрываться и дальше. Он поделился своими мыслями с Амансио, и тот горячо поддержал его.
– Мне показалось, что Пабло Сандоваль очень озабочен твоей судьбой, - подтвердил он. – И я уверен, он будет счастлив, когда ты появишься перед ним живым и невредимым.
– Знаешь, я сделаю это даже не столько ради себя или Пабло, сколько ради Айлен, - задумчиво продолжал Катриэль. – Моя жизнь кончена, но ее только начинается, и я хотел бы, чтобы вокруг моей дочери было как можно больше любящих людей.
– Ты прав, и я очень рад от тебя это слышать.
Катриэль решился и поехал к Пабло, но  не застал его. Ему сказали, что сеньор Сандоваль уехал на несколько дней.
Что ж, Катриэль готов был ждать и дольше. «Главное, что я решил больше не скрываться, что устал от жизни изгоя, что готов снова жить, хоть и не ради себя, но ради дочери», - думал Катриэль, возвращаясь из редакции в театр.

Тот же ответ: «Она уехала на несколько дней» получила и Виктория, когда, узнав в редакции адрес Камилы, пришла в такой знакомый и все таки уже чужой дом Асунсьон.
Но Виктория не удовольствовалась пустым «уехала», она настояла, чтобы ей сказали куда. Выяснилось, что молодые хозяева отправились в театр «Олимпико», а потом поедут в имение «Эсперанса».
Виктория заторопилась в театр – спектакль уже кончился. Она наняла коляску и распорядилась: «В «Эсперансу»!» Но неудачи преследовали ее: дорогой коляска сломалась, и Виктории ничего не оставалось, как проделать остаток пути пешком. Хорошо еще, что дорогу она знала как свои пять пальцев: сколько раз, бывало, скакала по ней на любимой лошадке!..
Едва завидев освещенные окна такого знакомого, такого родного дома, Виктория чуть не расплакалась. Нервы у нее были натянуты до предела. Да и как могло быть иначе, если она вступала в новую жизнь, твердо решив зачеркнуть постыдное и мучительное прошлое и раскрыть объятия своим близким? Но сначала она хотела видеть только дочь. Свою Камилу!..
  Оглядев свое измятое пыльное платье, Виктория направилась к черному ходу. Кому как не ей было знать все ходы и выходы родного дома?! На кухне, как и в былые времена, хлопотала Доминга. Только дочего постарела, бедняжка! Стала совсем седой!
– Доминга! – окликнула она. – Это я, Виктория! Я вернулась.
Суеверная негритянка быстро-быстро закрестилась: что за напасть на нее. Что ни день, чудятся покойники! Видно, никому из них не лежится! Вчера Гонсало, сегодня Виктория.
– Завтра, завтра отслужим по вас мессу, и успокойтесь, - пообещала она привидению.
– Ох, Доминга, ты такая же суеверная, как в детстве, когда я таскала у тебя из кухни горячий хлеб, - невольно улыбнулась Виктория.
– Господи! Да неужели такое возможно? – просияв, воскликнула старая негритянка и бросилась обнимать свою любимицу.
– Дай мне умыться, переодеться и позови ко мне Камилу. Я пока никому не хочу сообщать о своем о своем возвращении, кроме нее.
Доминга заколыхалась по кухне, налила в таз теплой воды, принесла чистое платье, а потом отправилась наверх в гостиную. Выведя Камилу в коридор, она прошептала ей о вернувшейся Виктории. Камила еще под впечатлением только что свершившейся брачной церемонии, соединившей ее отца и любимую тетю Марию, взволнованная, растревоженная, заплакала, с сожалением глядя на старую негритянку, которая окончательно повредилась в уме, смешав прошлое и настоящее.
– Вот увидишь, завтра все станет на свои места, - стала утешать она старуху, - я и сама не знаю, что явь, а что сон. Лучше принеси-ка нам всем прохладительное! Я думаю, всем нужно отвлечься и успокоиться.
Домигна вернулась на кухню, раздумывая, увидит она там Викторию или нет? Посвежевшая, в чистом платье Виктория сидела за столом и смотрела на дверь тревожно блестевшими глазами.
– Камила твоя решила, что старуха вконец спятила, - принялась причитать Доминга. – Мне тут на днях Гонсало привиделся, вот она и решила, что у меня что ни день – новый покойник!
– Ну хорошо, тогда я сама к ним поднимусь, - решительно сказала Виктория. И Доминга заторопилась впереди нее с криком:
– Виктория! Виктория вернулась!
В гостиной все невольно привстали со своих мест, недоумевая, перешептываясь, но на пороге действительно появилась Виктория, живая Виктория. И все бросились к ней с восклицаниями, объятиями, поцелуями …
Однако чаша страданий бедной Виктории не была испита до конца. Ко многому готовила она себя, со многим справилась, но, услышав, что Мария и Энрике только что стали мужем и женой, невольно побледнела, почувствовав ту же боль, что и тогда в парке, когда сестра и генерал ее мечты смотрели друг на друга, не отрывая глаз.
«Этого я не перенесу, нет, не перенесу, - твердила Виктория про себя, - мне было бы легче, если бы я увидела его мертвым!»
И глаза ее все время невольно искали Энрике, а не Камилу, к которой она ехала, единственную, кого хотела видеть …
– Наверное, мне лучше пойти отдохнуть, - наконец решила Виктория, поглядев на Милагрос совсем уж недобрым взглядом, тем самым, камим смотрела на всех она прежняя, всех ненавидящая…
И Милагрос невольно сжалась под этим взглядом. «Да она же просто испепелить меня хочет, - подумала она. – Мне и под одной крышей быть с ней страшно!»
А Виктория поднялась в ту комнату, которую по старой памяти считала своей. Поднялась с мыслью, что должна наконец поквитаться с обманщицей судьбой. Вся ее жизнь была одним сплошным грехом. Почему же не совершить и еще один? Последний?
В гостиной все жалели Викторию, но с какой-то невольной опаской. Слишком уж чувствовалось , что ее страшная и неведомая жизнь сделала ее способной на все: не жалея себя, она не пожалеет и других.
– Как испугал меня взгляд Виктории, которым она смотрела на тебя, - невольно сказала мужу Мария.
– Оставь. Чего пугаться? Сейчас я пойду и поговорю с ней, - ответил Энрике.
– Знаешь, лучше я сама с ней поговорю, - отвечала Мария. – Моя вина. Что она так изменилась. Я хочу попросить у нее прощения.
– Я тоже, - тихо сказал Энрике.
– Да, мы очень перед ней виноваты, - признала Мария, и глаза ее наполнились слезами. – И если она опять будет мстить нам, мы будем знать, что месть ее справедлива.
Мысль об убийстве витала в воздухе, заряжая его тревогой.
Бедная Виктория! Да, она решилась и на убийство. Решилась убить себя. Убить, раз не в силах совладать со своими чувствами, раз опять боль, обида и негодование разрывали ей сердце. Раз снова забыла о дочери и чувствует себя смертельно оскорбленной, попранной женщиной!..
И может быть, рука ее и взяла бы револьвер, который она с некоторого времени всегда носила с собой, но тут вошла Мария, бросилась к ней, обняла ее колени и стала молить о прощении.
– Моя мечта исполнилась, - говорила она, - но еще ни секунды я не была счастлива! И никогда не буду, если вновь не стану единой душой, единым сердцем с моей Викторией. Я казнила себя, казню и буду казнить за все, что ты пережила по моей вине!
Если бы слова исцеляли, то они пролились бы бальзамом на раны Виктории, но слова – всегда только слова. И как же трудно, как мучительно трудно было Виктории справиться со своей невыносимой обидой и вымолвить: я тебя простила. Все ее существо бунтовало против прощения. И она сидела, не в силах ничего сказать.
– Виктория, у тебя от любимого есть ребенок. Наша с ним любовь останется бесплодной. Ты все равно богаче меня, так прости же меня, ты видишь как я мучаюсь!
– Моего сына, ребенка Энрике, - сожгли индейцы, - глухо ответила Виктория.
– А Камила? – с испугом спросила Мария.
– Я сама не знаю, кто ее отец, - так же глухо ответила Виктория.
И Мария зарыдала, обнимая Викторию, и повторяя:
– Если не можешь, не прощай меня! Но знай одно, ты для меня всегда самая близкая, самая любимая, ты – моя сестра, мы во всем сестры. И если ты свою жизнь прожила в аду, то я жила в аду, который многим казался раем.
И она рассказала историю своей Милагрос, рассказала, как унижал, как издевался над ней Гонсало, как долго разрывала ей сердце Лусия.
И слушая Марию, заплакала Виктория, потому что в стране страданий не меряют, чья мука больше, а сострадают друг другу, и Виктория обняла свою сестру, и сама попросила у нее прощения, ведь когда ее сжигала ненависть, она сама не ведала, что творила.
Две сестры сидели обнявшись, сидели тихо-тихо. Наслаждаясь неизмеримым покоем любви, который снизошел на них.
Дверь осторожно приоткрылась, и в нее проскользнула Камила.
– Можно к вам? – спросила она, понимая, что ее ждут, и Виктория открыла ей свои объятия.
– А папе можно? – спросила она.
– Ты имеешь в виду Энрике? – спросила Виктория.
– Конечно, - счастливо засмеялась Камила.
– У тебя есть только мать, доченька. Имени твоего отца я не знаю. А наш с Энрике сын погиб в огне. Прости, но пусть больше нигде и никогда не будет обманов и фальши.
Камила застыла потрясенная, готовая плакать, но тут вошел Энрике и крепко обнял ее.
– Я все слышал, Виктория, но я привык считать Камилу своей дочкой. Я всегда мечтал о дочке. У меня был сын Августо и дочка Камила, я принял ее в свое сердце вместе с тобой. И вот мы теперь все вместе, неотделимо, неотторжимо.
Виктория встала, слезы текли по ее щекам. Энрике поцеловал ей руку, а она поцеловала его в склоненную голову.
Они спустились в гостиную, и Виктория уже совсем другими глазами смотрела на Милагрос, полюбовалась крошкой Асунсьон, потом притянула к себе и Хуасито. Ее сын тоже стал бы таким же хорошеньким мальчуганом с живыми смышлеными глазками… Но что это? На шее Хуансито она увидела распятие, которое оставил ей Энрике, которое она надела на своего Адальберто.
– Откуда? – только и спросила Виктория.
– Катриэль носил его с самого младенчества, - ответила Милагрос, - а потом подарил Хуансито.
– Катриэль? – переспросила Виктория, и у нее в голове мелькнула страшная догадка. Неужели? И его воспитала Асунсьон? Воспитала ее сына, которого она потом так преследовала, ослепленная дикой ненасытной ненавистью? А ведь он всегда ей напоминал кого-то… Только кого, она никак не могла понять. А теперь поняла – Энрике Муньиса, генерала ее мечты!
«Господи! Сотвори чудо! Сделай так, чтобы он был жив! Чтобы я могла попросить у него прощения, - молилась про себя Виктория. – Ты отнял у меня всех, кто любил меня и хотел спасти. Так сотвори же чудо в знак того, что мне не закрыт путь к спасению! Сделай так, чтобы мой сын был жив!»
И Господь сотворил чудо.
Огненные слова загорелись над распятием в гостиной и гласили: «КАТРИЭЛЬ ЖИВ».
Вспыхнули эти слова на стене или только в мозгу Виктории – кто знает? Виктория поняла одно: завтра она отправится искать Катриэля, чтобы прижать его к груди и попросить прощения. Потому что она знала: Бог не гневается на нее, он благословил ее детьми.

+1

63

Глава 31

Утром Мария зашла в спальню к Виктории, но не нашла там сестры. Комната выглядела так, будто никто в ней и не ночевал.
- Пойду - ка узнаю, какая из лошадок унесла от нас сестричку Викторию, - сказала себе Мария, спускаясь вниз.
Заглянув в конюшню, она недосчиталась Красотки, чуткой и нервной кобылки.
- Ну что ж, - вздохнула она. – Будем ждать, когда Виктория вернется к нам насовсем.

Виктория выехала на рассвете и держала путь к индейским землям. Она должна была убедиться, что не ошиблась в своей догадке. Прошло столько лет, а ехала она будто все по тем же полям, и лошадь ее точно так же, как в те незапамятные дни юности, перешла вброд речку …
Виктория впервые  думала без ненависти о тех людях, которых ненавидела так долго. А что, если они приняли к себе и растили ее сына? Как смела она питать к ним ненависть и преследовать их?
Индейцы встретили белую женщину настороженно. Им не за что было любить белых, которые приносили им только несчастья. Они обступили лошадь белой женщины и ждали, что она скажет.
- Я ищу индейца по имени Катриэль, - сказала Виктория.
- Его нет среди нас, - ответил один из индейцев. – Мы думаем, что нет его и в живых.
Виктория думала иначе, но не стала спорить. Ей нужно было выяснить тайну рождения Катриэля.
- Кто из вас помнит, как появился Катриэль в вашем племени? – спросила Виктория. – Он носил крест, который я повесила на грудь своему сыну. Мой сын исчез. Мой дом сгорел. Я вернулась на пепелище.
- Слезь с коня, женщина, и пойдем со мной, - пригласил Викторию старый касик, - я расскажу тебе все, что помню.
Он усадил Викторию на шкуру возле очага в вигваме и рассказал:
- Мальчика держала в объятиях Науиль, которая ходила кормить ваших детей, детей белых. Мальчик был в рубашке, а под рубашкой у него был крест, тот самый, о котором ты сказала. Мы не сняли крест с Катриэля, чтобы он никогда не забывал об измене Науиль, которую мы считали его матерью. Да, Науиль изменила своему народу, она ушла к белым. Но Катриэлю мы не ставили в вину ее измены, он вырос настоящим воином и всегда помогал своему племени. Но теперь он ушел от нас.
- Куда же? – спросила в нетерпении  Виктория, последние ее сомнения развеялись будто дым.
- Инти тебе расскажет. Он видел Катриэля последним.
Так Виктория узнала, в каком отчаянии был Катриэль, уверившись, что потерял Милагрос. Как он похоронил себя для белых и вернулся к своему племени. Как женился на Лилеен и потерял ее, оставшись с новорожденной дочкой.
- Он ушел с шатрами «Олимпико», - сказал Инти. – Он стал странником без роду без племени.
Виктория поблагодарила молодого индейца. Теперь она знала, почему ее дочь с зятем отправились на спектакль театра «Олимпико» - им тоже была небезразлична судьба Катриэля. Но зачем ей чужое имя – Катриэль? Когда они встретятся, она назовет его Адальберто; ее незабвенный друг заслужил, чтобы память о нем не исчезла!
Скорей, скорей в Санта-Марию!

После семейного праздника в Санта-Марию вместе с Пабло и Лусией отправились и Августо с Милагрос. Милагрос надеялась, что Августо отказался от мысли о путешествии, но нет, - он только о нем и твердил. Но причина была уже другая.
- Ты не представляешь, - говорил Августо, - как тяжело на меня подействовала скоропалительная женитьба отца! Мама только недавно умерла, его женитьба мне кажется кощунством. Я не могу с ней примириться. Помоги мне! Давай уедем!
Что могла возразить на это Милагрос? Ведь Августо упрекал ее мать и, упрекая, не щадил и Милагрос. Не щадил и малышку Асунсьон. Он опять думал только о себе и своих переживаниях. Ах, если бы Августо попробовал справиться с собой! Ведь Милагрос чувствовала – им не нужно, нет, не нужно уезжать в Европу!
С тяжелым сердцем ехала она в Санта-Марию, и, когда Лусия с Августо отправились в порт узнавать, когда в ближайшее время отплывает корабль в Европу, пошла помолиться в церковь. Она молилась о том, чтобы Бог помог ей найти верное решение, найти и осуществить его.
У выхода из церкви она встретилась с Мануэлой. Женщины узнали друг друга, обрадовались, разговорились.
- А мы только что окрестили нашего сынишку Хосе, - сказала Мануэла, - на радостях я даже сумку здесь забыла, пришлось вернуться. А у нас в театре скоро премьера, приходите! Чудо что за пьеса. Вас ведь интересуют индейцы? Так она про необыкновенную судьбу индейского мальчика …
И сердце Милагрос сжалось – знак! Опять знак!

Катриэль написал новую пьесу и посвятил ее Асунсьон, своей матери. В его жизни была загадка, которую он пока так и не мог разрешить. Рассказывая Мануэле о своей жизни, он упомянул, что писал под псевдонимом князя де ла Круус.
- А почему такой странный псевдоним? – заинтересовалась Мануэла. – Князь Крест?
- Дело в том, что, сколько я себя помню, на шее у меня висел крест. Моя мать-индианка велела мне никогда с ним не расставаться, потому что он поможет мне вспомнить … Но что? Она погибла и не успела рассказать мне его историю. А я на всю жизнь остался «индейцем с крестом», князем да ла Крусом. 
Катриэль вот уже несколько раз заходил в редакцию и никак не мог застать Пабло. Зато он твердо сказал Мануэле и Амансио, что дальше с ними не пойдет, останется в Санта-Марии и будет растить дочь.
Мануэла, которая очень привязалась к малышке Айлен, вопросительно посмотрела на мужа.
- Может, пора и нам расстаться с кочевой жизнью? Сын как-никак подрастает. А пьесы Катриэля пользуются таким успехом!..
- Подумаем, - отвечал Амансио. – ну что? Убедился, что у меня дар предвиденья и мои слова сбываются? – спросил он Катриэля.
- Убедился, - отвечал Катриэль с улыбкой и отправился расклеивать по городу афиши с сообщением о новой пьесе:
«Премьера театра «Олимпико»!!!

Августо не терпелось уехать самому и увезти Милагрос. Но порт его не порадовал – пассажирское судно отплывало в Европу только через неделю.
Увидев отразившееся на лице Августо разочарование служащий предложил:
- А почему бы вам не отправится в Северную Америку? Торговое судно отплывает туда сегодня, и места еще есть…
Августо поблагодарил, и они с Лусией пустились в обратный путь. Он бы отправился и в Северную Америку … Но как объяснить Милагрос подобную спешку? В общем, следовало все хорошенько обдумать, и Августо попросил Лусию отвести его в таверну неподалеку от дома.
- Не беспокойся, до дома потом я и сам доберусь, - пообещал он. – Спасибо тебе, Лусия, ты так добра ко мне …
Августо уселся за столик и исподтишка оглядел полупустой зал таверны. И вдруг его будто ударило электрическим током – в углу сидел Катриэль! Августо узнал его, он не мог ошибиться. Что ж, следовало сосредоточиться и решить, как действовать дальше. Продолжая разыгрывать слепого, Августо попросил принести ему стаканчик вина. Пусть Катриэль сам узнает своего смертельного врага, и в зависимости от его поведения будет действовать и Августо.
Неизвестно, чем кончилось бы дело, но тут к Августо привязался пьяный гаучо.
- Здесь что, таверна или дом для убогих? – орал он. – Мотай отсюда, слепой крот! Или я тебе голову отверчу!
И он уже угрожающе поднес кулак к самому лицу Августо, и тому стоило большого труда продолжать разыгрывать слепого, а не съездить зарвавшемуся негодяю по уху. Но Августо не пожалел о своей сдержанности, потому что со своего места поднялся Катриэль и медленно произнес:
- А ну отойди, оставь человека в покое или будешь иметь дело со мной.
Угроза только раззадорила захмелевшего забияку, и он занес руку, чтобы отвесить Августо хорошую оплеуху, но Катриэль поймал его за руку  и заломил за спину. Гаучо лягнул Катриэля, но тот поймал и ногу, и вынес беспомощного коротышку за дверь.
- Попробуй только заявиться обратно, хуже будет, - пригрозил он.
Августо встал и громко произнес:
- Меня зовут Августо Монтильо, сердечно благодарю вас за помощь и прошу выпить со мной стаканчик джина. Хочу сказать, что ваш голос … он напоминает мне голос моего давнего врага. Я ненавидел его, но человек он был достойный, храбрый и благородный.
Катриэль охотно сел за столик ослепшего Августо. И он не питал уже никакой злобы к своему когда-то заклятому врагу. Жизнь уже наказала Августо, Милагрос умерла, из-за чего им было воевать? Катриэль выслушал рассказ Августо о том, как живется слепцам среди зрячих, и посочувствовал ему.
- А повстречай вы сейчас своего злейшего врага, - спросил Катриэль, - что бы вы стали делать?
- Попросил бы прощения. И снисхождения. Мы ведь враждовали всерьез. Откуда ему знать, что я изменился. Жаль, что мы никогда не встретимся, ведь мой враг, который мог бы стать моим другом, погиб …
- Нет, Августо, я жив, с тобой рядом сидит Катриэль. Погибла несчастная Милагрос, на свою беду, я пережил ее.
- Когда я услышал о ее смерти, - глухо сказал Августо, - я был так потрясен, что оставил военную службу. А зрение я потерял во время восстания: попав под обстрел.
- А как поживают твои родители? – осведомился Катриэль. – Они были так добры ко мне!
- Спасибо за память, у них все в порядке, - не моргнув глазом, отвечал Августо.
В нескольких словах Катриэль, поведал Августо свою историю, а Августо сообщил Катриэлю, что Мариано женился на Камиле, а Пабло Сандоваль на Лусии Линч.
- Пабло был моим лучшим другом, - вздохнул Катриэль, - и я бы очень хотел с ним повидаться. Наша с вами встреча кажется мне знаменательной. Тяжкий груз прошлого становится сразу легче, когда видишь, что врагов больше нет. Я простил всех и надеюсь, что и меня простили.
- А почему бы нам не отправиться к Пабло немедленно? -  спросил Августо.
- Я уже несколько раз заходил к нему в редакцию, - ответил Катриэль, - но никак не могу застать.
- И не застанете. Большую часть дня они с Лусией проводят в порту, в конторе Гонсало Линча, проводят его дела в порядок. Ну что? Берем извозчика и едем!
Августо распорядился, куда их везти, и они сели в карету. Порт Августо знал неплохо, особенно ту часть, где находились заброшенные склады …

Виктория благополучно добралась до Санта-Марии и тут же поспешила в театр «Олимпико». В театре никого не оказалось, все ушли крестить маленького Хосе. Виктория побывала и в церкви, но увидела только падре Орестеса, который обласкал возродившуюся к жизни Викторию и благословил ее.
- Ты найдешь своего сына, - пообещал он ей. – Возвращайся в театр. Вы очень скоро встретитесь.
Вернувшись, Виктория застала в театре Мануэлу, и та попросила ее подождать Катриэля – он должен скоро вернуться, пошел за какими-то покупками.
- Это его дочь, - показала на Айлен Мануэла, - а жена умерла родами.
Виктория взяла на руки свою внучку. Так с внучкой на руках она и смотрела репетицию новой пьесы Катриэля, которую он посвятил своей матери, как объяснила ей Мануэла. Виктория невольно вздрогнула. Но потом поняла.
«Адальберто посвятил пьесу нашей любимой Асунсьон. Но как бы мне хотелось, чтобы такие же слова он когда-нибудь сказал и мне. Чтобы мой сын меня понял. Чтобы простил меня», - думала она.
Катриэля все не было, и Виктория решила, что непременно встретит его на одной из улиц, простилась с Мануэлой и ушла.
Она шла не спеша, поглядывая по сторонам, и вдруг увидела: Катриэль! Он садился в карету!
- В порт! – услышала она приказ и не медля ни секунды поехала следом. Ей не терпелось все рассказать своему сыну, обнять его и попросить у него прощения.
Карета Катриэля остановилась возле старых портовых складов, Виктория поспешно расплатилась с извозчиком, боясь одного: как бы не потерять из виду Катриэля и его спутника. Она чуть ли не бежала за ними, как вдруг два полупьяных матроса загородили ей дорогу. Виктория научилась справляться с любыми наглецами, подхватила железяку, замахнулась и—свобода! Но на это у нее ушло еще несколько драгоценных минут. Ничего! Она опять бежит среди мрачных пустых складов, пытаясь понять, куда могли пойти или свернуть Адальберто с приятелем.
Вскрик, похожий на стон, привлек ее внимание.
— Катриэль! Катриэль!—закричала она.— Где ты?

+1

64

Глава 32

— Я убью тебя как бешеную собаку,—пообещал Августо и обрушил на голову Катриэля здоровенную дубину.
Катриэль даже не успел удивиться, обернуться, он рухнул как подкошенный, издав что-то вроде вскрика или стона.
И сразу же женский голос прокричал:
— Катриэль! Где ты?
— Виктория! — мгновенно узнал Августо и поспешил скрыться, опасаясь, как бы его не узнали.
Но первым на лежащего у дверей Катриэля наткнулись два подгулявших матроса.
— Это что еще за пьянчуга?—удивились они.— Возьмем-ка его на корабль. Проснется и будет нам палубу драить! Юнг-то не хватает!
Довольные своей сообразительностью и везением, матросы взяли Катриэля за руки и за ноги ей и поволокли на корабль.
— Куда? Куда вы его тащите?—кинулась   к ним в отчаянии Виктория.
— Как куда? На «Эдуарда II»! Он к нам нанялся, да вот маленечко перепил,—отвечали ей со смехом матросы.
— Давай и ты с нами, красотка! Славно повеселимся в дороге!
Чувствуя, что дело тут нечисто, Виктория бросилась узнавать, когда отплывает «Эдуард II».  В кассе ей ответили: через два часа, билеты пока есть.
Билеты-то были, да у Виктории не было денег на билет. Ну да ничего! Нет у нее, есть у родни. И Виктория тут же помчалась в старинный особняк Оласаблей, где теперь жила Лусия с мужем. На извозчика ей еще хватило.

Но как назло в доме не было никого, кроме Хуансито. Ждать Виктория не могла. Она решительно отправилась в кабинет, обшарила бюро, взломала потайной ящик и выгребла все, что там было. Жаль, что было там совсем немного, поэтому пришлось захватить и старинные золотые часики.
Скажи Милагрос, что мне нужна помощь, пусть немедленно едет в порт! — бросила она на ходу насмерть перепуганному ее вторжением Хуансито и снова помчалась в порт.
— Ворвалась как безумная, — рассказывал Хуансито Милагрос.— Что-то делала в кабинете. Просила тебя немедленно приехать в порт.
Обнаружив в кабинете сломанное бюро, Милагрос согласилась с Хуансито: Виктория окончательно повредилась в уме, значит, в порт нужно было ехать срочно! И хотя эта женщина причинила ей много зла, Милагрос не хотела платить ей злом за зло. Августо она так и не нашла. Хозяин таверны, где его оставила Лусия, объяснил ей, что он повстречал своего старинного приятеля и они отправились в порт. — Что Августо тянет в порт, она могла понять, но что там делать Виктории?
Хуансито вцепился в Милагрос, твердя: — нет! Больше я не останусь один! Нет! Ни за что!
Милагрос застыла в растерянности, но тут, на ее счастье, вернулся Августо.
— Побудь с Хуансито,—попросила Милагрос,— а я съезжу в порт. Там что-то с Викторией. А потом ты расскажешь все, что узнал.
— Не смей никуда ездить!—вскинулся Августо.—Какое тебе дело до сумасшедшей, которая только и знает, что всем вредит. Почем ты знаешь, что это не ловушка?
— Не будем спорить, Августо! Дорога каждая минута! Я понимаю, что Виктория больна, и очень давно. Только больные люди делают зло другим. Но я же здоровая. Я ее не боюсь и хочу помочь.
Что мог поделать Августо? Только стараться, чтобы Милагрос ни за что не узнала правды, потому что она никогда не поймет его и не простит...
В кассе порта Милагрос сказали, что описанная ею дама действительно взяла билет на корабль «Эдуард II», заплатив за него старинными золотыми часиками, поскольку денег у нее не хватило. Корабль только что отчалил.
Поступок Виктории говорил о полном безумии, но поделать уже ничего было нельзя, и Милагрос вернулась домой, моля Бога, чтобы Он вернул несчастной разум и она вернулась в лоно семьи.
В доме все было в порядке, и Милагрос вздохнула с облегчением. Хуансито не стал говорить сестре, что Августо куда-то уходил. Мальчик понимал, что волнений и беспокойства у любимой сестры сегодня в избытке.
Вздохнул с облегчением и Августо, узнав о неудачной поездке Милагрос. Отъезд Виктории был ему на руку.
— Милагрос! Прошу! Не будем откладывать нашей свадьбы,—заговорил он.—Лично я не вижу причины откладывать наше с тобой обоюдное решение.
Причина была одна: все существо Милагрос противилось этой свадьбе, но эта причина не казалась ей уважительной. Может, если их повенчают, ей станет легче? А так она постоянно чего-то ждет... Будто что-то должно случиться и все изменить... После венчания ждать ей будет нечего!
— Хорошо,—согласилась она.— Не будем откладывать. Пойдем завтра в церковь и поговорим с падре Орестесом.

Катриэль очнулся и попытался встать, но не смог. Слишком сильно качало. Он решил полежать еще немного с закрытыми глазами, чтобы качка прекратилась. Крепкий удар, ничего не скажешь. А от верной смерти спас его женский голос, который звал: «Катриэль! Катриэль!» А потом он провалился в темноту. Но теперь вроде бы пришел в себя, хотя и не совсем. Качает, даже когда лежишь с закрытыми глазами. Ну ничего, еще немного, и качка прекратится. Жаль что Августо по-прежнему гложет ненависть. Он поверил ему потому, что сам действительно изменился и даже теперь не испытывает ненависти к Августо. Пожалуй, что жалеет. Ненависть иссушает, и он устал от нее и в себе, и в других...
Качка не прекращалась, и Катриэль снова попытался подняться. На этот раз ему удалось сесть, он огляделся. Пол ходил под ним ходуном, и Катриэль понял, что дело не в голове. Куда же он попал?
— Очухался? — спросил незнакомый грубый голос и, подняв глаза, Катриэль увидел полупьяного кривоногого человека в матросской форме. Он стоял и тоже покачивался. «Я на корабле! — догадался Катриэль.—Только как я сюда попал? И как же моя маленькая Айлен?»
— Ну давай, подписывай контракт,—и матрос протянул Катриэлю бумагу.—Ты что, забыл? Ты же зафрахтовался на наш корабль. И правильно сделал. Будешь себе драить палубу и каждый месяц денежки в карман складывать. Так что можешь себя поздравить с выгодной сделкой.
Сознание Катриэль терял, но мозги у него не отшибло. Он прекрасно помнил, что не пил и ни о каких кораблях речи не было. Продать его на корабль мог только Августо. Но тогда бы от него не требовали подписывать контракт.
— Вы ответите перед законом за то, что пытаетесь принудить меня силой подписывать какие-то контракты. За то, что против моей воли приволокли меня на корабль! Я немедленно обращусь к капитану, и он заставит отвечать вас или ответит перед законом сам!—Катриэль говорил уверенно и резко, и матрос, похоже, струхнул, не ожидая такого сопротивления.
— Он еще и рассуждает! — раздался другой, но такой же грубый голос, и рядом с первым появился второй матрос.—Он нам еще и капитаном грозит! Заруби себе на носу, ты тут сгниешь, о тебе и знать никто не будет. Шутка сказать, два месяца в море! Да от тебя и костей не останется! Так что давай по-доброму, переходи на морской харч и живи себе. Или через неделю мы тебя рыбам скормим. Выбирай!
— Рыбам!—резко ответил Катриэль. Он понял, что попал в нешуточную переделку и если сдрейфит, то никогда отсюда не выберется. Сдрейфить должны были эти негодяи.
— Раз не понимаешь по-хорошему, может, поймешь по-плохому,—ухмыльнулся второй и как следует наподдал Катриэлю.
Катриэль не остался в долгу, но матросов было двое, и после очередного удара он опять потерял сознание.
— Пусть полежит подумает,—сказали матросы и ушли.
Едва попав на корабль, Виктория столкнулась с двумя матросами,  которые приставали к ней в порту и потом волокли Адальберто.
— Ты все-таки решила проехаться с нами, красотка?—задал вопрос один из них, загородив ей проход.
— Еще одно слово, и пристрелю,— в бешенстве процедила Виктория, берясь за сумочку, и матросы расступились.
— Серьезная дамочка,—покачали они головой ей вслед.
Виктория заперлась в каюте, привела себя в порядок, и вскоре скучающая светская дама с рассеянным любопытством прогуливалась по палубе. Пассажиров на корабле было совсем немного. Несколько семейств, коммерсанты, чиновники.
Виктория смотрела, как все меньше и меньше становится Санта-Мария, и соображала, что же ей  делать. Катриэля наверняка где-то заперли, вероятнее всего в трюме. Значит, с наступлением сумерек она должна пробраться туда. А до этого ей необходимо выяснить, где находится ведущий в трюм люк.
По палубе прошел капитан, приветствуя своих пассажиров, и Виктория задала ему несколько вопросов: какие товары обычно перевозит «Эдуард II»? Где они их размещают? Где размещаются матросы? Каков распорядок жизни на корабле? Достаточно ли у них продовольствия?
Капитан с удовольствием удовлетворил любопытство приятной пассажирки. После разговора Виктория решила, что Адальберто находится где-то в носовой части трюма. И убедилась в своей правоте, увидев, как из люка вылезают ее недруги матросы, явно чем-то недовольные. Они и на нее только злобно покосились, не решаясь больше заговаривать с дамой, которая прогуливается по палубе с капитаном…
Теперь Виктории оставалось только дождаться сумерек, и она удалилась в свою каюту.
Когда Катриэль очнулся во второй раз, над ним склонялось женское лицо. И хотя качало по-прежнему, он решил, что бредит или видит сон, потому что женщина явно напоминала Викторию и при этом шептала:
— Я твоя мать... Я твоя мать..
Ну могло ли быть что-нибудь бредовее? Катриэль вновь закрыл глаза, пытаясь избавиться от досадного видения.
Но женщина не исчезла, она теребила его за плечо, повторяя:
— Вставай, Адальберто! Обопрись на меня и пойдем! Мы должны выбраться отсюда.
Тут Катриэль был согласен с видением - выбраться отсюда было необходимо, поэтому он не стал выяснять, во сне он видит Викторию или наяву, и попытался встать на ноги. С большим трудом ему это удалось, и, опираясь на незнакомку, он добрался до лестницы. С невероятными усилиями преодолели они и лестницу, потом, очевидно, какое-то время пробирались по палубе и, наконец, оказались в каюте. И тут Катриэль вновь потерял сознание.
Окончательно он пришел в себя, когда было совсем светло, и совершенно ясно увидел сидящую возле него Викторию.
— Вы в сговоре с Августо,—проговорил он.— Вы поймали меня в ловушку. Но для чего? И куда хотите меня увезти?
— Выслушай меня, Катриэль, и если, выслушав, ты меня простишь, то станешь моим Адальберто, за которого я мстила всем на свете индейцам и тебе в том числе.
Честно говоря, у Катриэля не было другого выхода, и он, покорившись своей участи, стал слушать рассказ Виктории.
Мало-помалу ее рассказ увлек и растрогал его. Раскрывалась загадка «индейца с крестом». Перед глазами Катриэля замелькали картины из его прошлой жизни, они сменялись картинами из жизни Виктории, трагическими и печальными. Вот у него появилась сестра Камила. Она росла одиноко, вдали от матери, в монастыре... Виктория ничего не скрывала от своего взрослого сына. Пусть он станет ее судьей. Пусть помилует или казнит. Он один имел право судить ее...
Когда она кончила свой рассказ, плакали они оба.
— Странно очнуться совершенно в ином мире и узнать, что у тебя живы отец и мать,— задумчиво сказал Катриэль.— Вы ведь не будете меня торопить? Мне нужно как-то осмыслить все происходящее, привыкнуть к нему... Пока передо мной готовая книга, которую я когда-нибудь напишу. Сжиться со всем куда труднее. Как вы не могли простить индейцам моей смерти, так я не могу простить белым моей Милагрос. Я до сих пор оплакиваю ее...
— Но твоя Милагрос жива, Адальберто! — воскликнула Виктория.—Она мне и рассказала, что ты всегда носил это распятие, а потом подарил его Хуансито. Она родила тебе дочь и назвала ее Асунсьон. Вместе с твоей Милагрос живет и твой отец, Энрике Муньис, который женился на моей сестре Марии...
Услышав о Милагрос, о дочери, Катриэль едва опять не лишился сознания, так велико было его потрясение.
— Узнай уж всю правду до конца,— продолжала Виктория.— Сейчас твоя Милагрос из жалости и сострадания собралась выйти замуж за слепого Августо, который, потеряв свою мать, остался беспомощным калекой...
Услышав о калеке Августо, Катриэль тут же пришел в себя.
— Теперь разгадана и вторая тайна. Тайна ненависти Августо. Теперь я понимаю, почему он хотел убить меня. Но имейте в виду, он обманывает вас всех. Он совсем не слеп. Он только выдает себя за слепого.
— Адальберто! Мы должны как можно скорее вернуться в Санта-Марию! Мы не должны допустить этой свадьбы!
— Боже! Милагрос! Свадьба! Моя крошка Айлен! Представляю себе, как тревожится Мануэла! Что же нам делать, мама?
«Мама»! Он назвал ее «мамой»! Он был ее ребенком и нуждался в материнской помощи!
— Как только ты немного окрепнешь, Адальберто, — быстро сказала Виктория,—мы найдем выход. Я уверена, что можно сойти на ближайшей стоянке и сесть на обратный корабль. Вот и все!
Виктория говорила очень решительно, чувствуя себя всемогущей,—если даже не предполагалось никакой стоянки, она упросит капитана высадить их с сыном в ближайшем порту!

+1

65

Глава 33

Милагрос поговорила с падре Орестесом о венчании, и он охотно согласился обвенчать их с Августо, но не раньше чем через две недели. Венчание слишком серьезное таинство, и к нему нужно подготовиться всерьез.
Августо рвал и метал, но про себя. Что он мог возразить старичку священнику? Но ждать целых две недели?! Катриэль того и гляди мог опять появиться на их горизонте... Августо не мог этого допустить, он нанял двух верных людей и поручил им всеми правдами и неправдами разыскать Катриэля. А рызыскав, убить.
Августо знал, что уснет спокойно только тогда, когда будет знать, что Катриэль спит вечным сном.
На душе у Милагрос становилось все тревожнее. Она будто видела рядом с собой Катриэля, будто чувствовала его прикосновение и невольно отшатывалась, когда к ней подходил Августо.
— Слепец, несчастный слепец, несмотря на вернувшееся к нему зрение! Как он мог домогаться женщины, которая возненавидит его после первой же супружеской ночи? Которая инстинктивно отворачивается от его поцелуев? Которая, и обвенчавшись, никогда не станет его женой?
Маргарита прекрасно видела, сколько страданий сулит безнадежный брак Милагрос, и пыталась образумить ее, но та упорно твердила: «Я поклялась мертвой Росауре, и я выполню свой долг во что бы то ни стало!»
И Маргарита молилась за двух безумных слепцов, готовых устроить друг другу ад, но верящих, что хотят взаимного блага.

Наемные убийцы начали по совету Августо свои поиски с порта, и вскоре им удалось узнать, что мертвецки пьяный Катриэль отплыл на «Эдуарде II» в Северную Америку. Так рассказывали очевидцы, которые видели, как его несли на корабль. Имени его они не знали, но цвет волос, одежда—все сходилось точка в точку.
— Ну что ж, тем лучше,—усмехнулся про себя Августо, он-то знал, отчего так опьянел Катриэль. И тут же отдал новое распоряжение.   — Негодяй может появиться в любую секунду. Один из вас караулит его в порту. Другой охраняет дом.
Августо не отменил своего приказа и тогда, когда разнеслась весть о гибели «Эдуарда II», который попал в шторм и сел на мель, где его и разбило. Про себя Августо ликовал, но предпочел принять меры предосторожности, ведь однажды Катриэль уже спасся от верной гибели...
Вся семья оплакивала гибель безумной Виктории. Энрике даже предложил перенести свадьбу, считая неудобным праздновать ее в дни траура, но Августо и слышать не хотел об отсрочке.
В последнее время он вновь огорчал своего приемного отца, вновь вел себя как малодушный себялюбец. Энрике настаивал, чтобы сын открыл Милагрос правду об атаке на «Эсперансу»—открыл, что он был во главе отряда. Но Августо отказался наотрез. Прошлое должно оставаться прошлым—так он считал. И если его не тревожить, оно никогда не даст о себе знать!
Но Августо ошибался: по его следам уже шел местный полицейский, расследовавший дело об убийстве Франсиско и Хасинты. Он побывал уже и у Браулио и долго расспрашивал его об убитых работниках, и у Августо, все больше убеждаясь, что дело тут нечисто. Недаром хозяин постоялого двора слышал, как громко они ссорились...

Амансио и Мануэла места не находили от беспокойства. Они понимали, что с Катриэлем произошло несчастье, но продолжали ждать его. Они не могли смириться с тем, что их друг останется в прошлом, предпочитая с надеждой смотреть в будущее.
— Мы работаем над его пьесой, и он непременно увидит ее на сцене,—твердила Мануэла. — Айлен давно нам как родная дочка, но я уверена, она дождется своего отца!
Любящее сердце Мануэлы не ошибалось, как не ошибалось и любящее сердце Милагрос: Катриэль был жив, постоянно думая о своих двух дочках и любимой жене.
Как только Катриэлю стало лучше, Виктория отправилась к капитану, чтобы узнать, в каком из ближайших портов собирается бросить якорь его судно.
— Вынужден вас огорчить, сударыня,—отвечал капитан,— но на судне обнаружено опасное заразное заболевание. Мы на карантине, и в течение двух ближайших недель ни один пассажир не имеет права покинуть судно. Советую вам как можно реже выходить из каюты, хотя больных мы надежно изолировали.
И опять Виктория с Катриэлем почувствовали, что судьба поймала их в ловушку. Они метались по каюте, отчаиваясь и негодуя, и волны бурно негодовали вместе с ними. Они вздымались все выше и выше, гневно швыряя корабль, который стал казаться утлой скорлупкой, грозя разбить его, чтобы высвободить тех, кто так страдал на нем.
Вдруг раздался страшный треск, и корабль сел на мель. Матросы проверяли, велика ли пробоина, пассажиры метались в панике, и только двое из них сохраняли хладнокровие и присутствие духа. Воспользовавшись суетой, Катриэль и Виктория сняли шлюпку, спустили ее на воду, и... прощай «Эдуард II»!
Они сделали это, потому что видели впереди берег и не сомневались, что вскоре доберутся до него. И действительно, спустя часа два нос лодки ткнулся в песок. Мать и сын радостно обнялись.
В потемках приветливо светилось окошко небольшого домика. Потерпевшие постучались в него, прося пищи, тепла и крова—они промокли до костей и дрожали от холода. Рыбак охотно приютил их до утра, а наутро дал лошадей.
— Только лошадок-то мне вернете!—сказал он на прощание.
Они мчались как ветер, мчались, потому что их окрыляла надежда и подгоняло нетерпение. Сейчас! Сейчас рухнет последний обман! Сейчас Катриэль обнимет свою Милагрос и увидит свою дочь.
— Нет,—дочерей. Одну и вторую! Господи! Да бывает ли такое счастье?!
— Вы дали мне вторую жизнь, мама!—крикнул Виктории ее Адальберто, и она почувствовала себя на седьмом небе.
На взмыленных конях подлетели они к дому Оласаблей.
— Милагрос должна быть еще в Санта-Марии, сынок,—говорила Виктория.—Но если вдруг уже уехала, мы немедленно скачем в «Эсперансу»!
Когда они соскочили с взмыленных коней и вошли в такой знакомый Виктории дом, она невольно ожидала увидеть старую Домингу, но появилась молоденькая незнакомая горничная и сказала:
— Господа уехали на венчание сеньора Августо и сеньоры Милагрос.
Виктория и Катриэль в ужасе переглянулись. Но Церковь неподалеку. Скорее туда! Бегом!
— Мы успеем! Успеем!—твердила на бегу, задыхаясь, Виктория.
В горячке счастливых надежд Катриэль совсем забыл об Августо, зато Августо не позабыл о нем. Миг, и на Катриэля сзади набросились два бандита. Они тут же повалили его и приставили к горлу нож.
— Скажите хотя бы, за что убиваете?—спросил Катриэль, оттягивая время, соображая, как же с ними справиться.
— Убить индейца всегда дело доброе, но за твою голову нам неплохо заплатит благородный сеньор Августо Монтильо!—глумясь, воскликнул один из них.
И тут же получил по голове удар палкой. Виктория отыскала ее у ближайшего забора и обрушила на голову негодяю. Тот свалился, а со вторым Катриэль справился и сам.
— Успеем! Успеем!—твердила Виктория.
Бегущих Катриэля и Викторию увидел Амансио и бросился за ними вслед. Он понял, что случилось что-то необыкновенно важное.
— Айлен жива, здорова!—крикнул он.— Ждем тебя с нетерпением.
Катриэль благодарно ему кивнул.
Бандиты вскоре пришли в себя и бросились вдогонку за Катриэлем. Теперь покончить с проклятым индейцем было делом чести.
— Придушим обоих!—грозились они на бегу.
На перекрестке они разделились, один побежал к театру, другой к церкви.
Виктория с Катриэлем уже поднимались по ступенькам храма, как вдруг Виктория заметила появившегося откуда-то сбоку бандита с занесенным ножом, который сейчас вонзится в спину ее Адальберто, и она заслонила сына собственным телом.
Катриэль обернулся и увидел убегающего бандита и сползающую по ступенькам вниз, прикрывающую рану на груди Викторию. Он бросился к ней.
— В церковь! Скорее в церковь!—повторяла она.—Я дождусь тебя вместе с Милагрос! Вместе с Милагрос! Скорей!
— Я позабочусь о ней, Катриэль!—крикнул подбегающий Амансио.—Торопись!
И Катриэль ринулся в церковь.

0

66

Глава 34

В белом платье, с венком на голове стояла Милагрос у алтаря, и глаза ее были полны слез. Вчера они с мамой навестили могилу Асунсьон, и теперь она опять была полна мыслей о Катриэле и ничего не могла с собой поделать.
Но Катриэля первым увидел Августо. Увидел как раз тогда, когда священник приготовился благословить их, объявив мужем и женой. Катриэль появился в боковом проходе и шел, освещенный падающим из двери солнцем, прямо к алтарю.

Августо вздронул, лицо его исказилось, и изумленная Милагрос невольно перевела глаза туда, куда смотрел Августо. Да, именно так,—смотрел! Но, увидев Катриэля, она забыла и о чуде, свершившемся с Августо. Сон это или явь? Неужели ее Катриэль? И она бросилась ему навстречу и прильнула к его груди, смеясь и плача от радости.
— Любимая моя, любимая! Теперь нас не разлучит никто и никогда!—прошептал он, крепко обнимая ее.—А сейчас поспешим к Виктории, она там на ступеньках... Ее жизнь в опасности!
— Что, сестра здесь?—встрепенулась Мария.
Милагрос и Катриэль уже стояли в тесном кругу изумленных, недоумевающих и улыбающихся друзей и родственников. Но Катриэль торопливо увлек всех к выходу.
Заторопился с ними и падре Орестес. Похоже, что ему придется совершать сегодня не венчание, а принимать исповедь и давать последнее причастие...

В церкви остался один Августо. Он стоял в полумраке, глядя на косые лучи солнца, падающие из окон. Они казались ему ножами, что тянутся к нему, и он отодвигался все глубже и глубже во мрак, к противоположному боковому входу. Потом он повернулся и торопливо вышел. За дверью его уже ждали жандармы.
— Пойдемте с нами,—сказал ему сержант.— От обвинения в убийстве вас спасала только слепота. Но раз вы видите и к тому же скрывали это, мы вынуждены вас задержать до выяснения всех обстоятельств.
Когда Августо вели мимо толпы родственников, что окружала лежащую в тени деревьев Викторию, он не мог удержаться и крикнул:
— Отец! Спасите меня! Это все ложь!
Энрике встрепенулся: что? Что там с Августо?
— Почему с ним жандармы?
Мариано тут же откликнулся:
— Сейчас я поеду с ними и все выясню. Не беспокойтесь! Я сделаю все: и возможное, и необходимое.
— Я поеду с тобой,—немедленно решил Энрике.
А невозможное нужно было делать для Виктории. Приехавший врач не обнадежил их. Да и сама Виктория чувствовала, что умирает.
— Не трогайте меня, я попрощаюсь со всеми вами и умру счастливая,—сказала она после перевязки.
— Нет, мама, нет,— возразил Катриэль.—Я сейчас же отвезу вас в больницу! Я не дам вам умереть! Вы будете счастливо жить с нами—со мной, с Милагрос, с вашими внучками!
— Прости меня, доченька,—заливаясь слезами, говорила Виктория Милагрос. —Я была так несправедлива к тебе, я причинила тебе столько зла! Если можешь, прости меня, прости!..
— Вы вернули мне любимого мужа, и в сердце у меня одна благодарность,—отвечала, тоже заливаясь слезами, Милагрос.
— Ангел, Ангел,—шептала Виктория, любуясь своей невесткой, и тут силы оставили ее, и она потеряла сознание.
В полицейском управлении Мариано поговорил со следователем и вернулся к Энрике очень сумрачным.
— Обвинение предъявлено очень серьезное, — сказал он.—Августо обвиняют в убийстве одного крестьянина и его жены. Хозяин постоялого двоpa, где жила жена этого крестьянина, не раз видел, как Августо ссорился с ее мужем. В день убийства он видел удаляющегося от постоялого двора Августо. Когда выяснилось, что Августо только притворялся слепым, последние сомнения отпали.
Энрико понурил голову.
— В первый раз,—сказал он,—я благодарю Бога за то, что Росаура умерла. Иначе бы ее золотое сердце разорвалось сегодня, И я знаю, кто был убит, это Франсиско, работник «Эсперансы», и его жена Хасинта. Он все чего-то вымогал у Августо... Могу я повидать своего сына?
— Да, можете,—сказал Мариано.—Судья дал мне разрешение, и я вас провожу.
Сторож впустил Энрике в тюрьму, потом в камеру и прикрыл за ним дверь. За те полчаса, что они с Мариано шли до тюрьмы, Энрике постарел на десять лет.
Августо сидел сгорбившись, свесив между колен руки, глядя в пол. На секунду он вскинул голову, узнал Энрике и вновь потупился.
— Отец,—начал он тихо.
Но Энрике, прижав его голову к своей груди, остановил его:
— Не надо оправдываться, сынок.
— А что надо?—с возмущением и горечью выкрикнул Августо.—Я не мог! Не мог ее потерять!
— Ты все равно потерял ее. А если говорить правду, то никогда и не находил. Ведь Милагрос не любила тебя, и все мы были против вашей женитьбы. Ты спросил меня, что надо? Я отвечу: надо пить свое горе терпеливо, до самого дна, и на дне может найтись твое счастье. А сейчас ты знай одно: ты не одинок. Я по-прежнему с тобой и по-прежнему люблю тебя, но свое горе ты должен выпить сам. Здесь тебе никто не в помощь.
И поцеловав на прощание своего несчастного сына, с состраданием и горем в сердце Энрике вышел.

Виктория очнулась в больнице, возле нее сидела Мария и держала ее за руку.
— Крепись, сестричка,—ласково сказала Мария.—Женщины из семьи Оласабль просто так не сдаются!
— Я дождусь Энрике, чтобы сказать ему, что наш сын жив. Это я обещаю, а дальше...
— Дальше ты дождешься сына с невесткой и внучками, потом дождешься их первого причастия, потом свадьбы, потом правнуков...
Виктория невольно улыбнулась той долгой череде лет, какую ей сулила Мария.
Но первым к ней пришел ее Адальберто. За это время Катриэль и Милагрос успели сходить в театр и забрать там Айлен.
Мануэла поплакала и от радости, и от горя, что расстается с любимицей.
— Я как только ее увидела, поняла, как она мне пришлась по сердцу,—сказала Милагрос, прижимая к себе Айлен.
Катриэль уже держал на руках Асунсьон и не мог налюбоваться на своих двух девочек, на свою Милагрос.
— А теперь мы в больницу!—сказал он Мануэле и Амансио.— Малышки должны придать нашей маме желания жить!
Виктории и вправду хотелось жить, глядя на своих дорогих внучек. Так же Умиленно смотрела на малышек и Мария. Подумать только! У них с Викторией теперь общие внучки. И с Викторией, и с Энрике.
— Айлен и Асунсьон будут дружить, как вы, наши дорогие бабушки,— с улыбкой сказала Милагрос.
— Но они будут гораздо счастливее нас,— в один голос ответили обе бабушки, которые сидели обнявшись и тихо любовались своими детьми.
Теперь сестры видели, как похож Катриэль-Адальберто на Энрике в молодости, а Милагрос— вылитая Мария...
— А вот Асунсьон, мне кажется, точь-в-точь бабушка Виктория,— сказала опять Милагрос.
И Виктория согласилась: действительно, что-то есть.
Вскоре пришел и Энрике, опечаленный, постаревший! Он рассказал о судьбе Августо. И все невольно примолкли, сострадая несчастному, который навлек на себя столько бед. Никому уже не хотелось его винить в тех страданиях, которые из-за него претерпели. Здесь все были в чем-то виноваты, и поэтому умели прощать...
— Он искупит свою вину, — сказала Мария.
— Он творил зло потому, что не хотел смириться со своей судьбой,— сказал Катриэль.
— Энрике! — окликнула капитана Виктория и показала на Катриэля.— Посмотри на него, это наш с тобой сын!
Энрике Муньис с Катриэлем застыли, глядя друг на друга, веря и не веря, а потом бросились друг другу в объятия.
Теперь Катриэлю осталось только обнять свою дорогую сестру Камилу, и я умру счастливая,—прошептала Виктория.
Лишь мятущаяся душа узнает беспредельность покоя, когда он наконец снисходит на нее. Каждая струнка исстрадавшейся души Виктории дышала сейчас покоем, и он казался ей благодатным покоем смерти. Но в свой смертный час она чувствовала себя счастливее, чем за всю прожитую жизнь, и была благодарна судьбе за то, что она дает ей отойти так легко и беспечально.
Но печалились ее близкие, теряя только что обретенного родного человека. И всеми силами старались удержать ее. Катриэлю, пережившему столько потерь, нестерпимо было думать еще об одной.
Камила молила о долгих днях для Виктории, чтобы наконец насладиться полнотой обоюдной любви.
Мария мечтала, что они поживут еще с сестрой вместе, наслаждаясь таким же безмятежным закатом, каким был и рассвет их жизни, совсем не предвещавший столько мучительных бурь...
Много дней находилась Виктория между жизнью и смертью, но все-таки жизнь взяла свое, и она пошла на поправку.
Наконец настал день, когда врач сказал Катриэлю:
— Лучшее лекарство для вашей мамы—деревенский воздух!
И благодатная «Эсперанса» открыла свои зеленые объятия девочкам, которых когда-то она взрастила и которые, поседев, возвращались к ней навсегда.

0

67

Глава 35

Для Катриэля и Милагрос «Эсперанса» была счастливым будущим, для Марии и Виктории— счастливым прошлым. Счастливым и несчастливым одновременно.
День клонился к вечеру. Мария с Домингой хлопотали, занимаясь ужином. Около них вертелись две малышки и тянули то одну, то другую за юбки, умильно выпрашивая печенье, печь которое была такая мастерица Доминга.
Дверь открылась, и в просторную деревенскую кухню, где в будние дни вся семья и завтракала, и обедала, и ужинала за большим столом, вошли Милагрос с Катриэлем и Энрике. Они только что обошли с Браулио все хозяйство и обсуждали предстоящие работы. Увидев родителей, девочки с радостным криком бросились к ним.
— А где мама?—спросил Катриэль.
— Как всегда, на любимой лошадке! Поехала, кажется, к реке. Поезжай, позови ее. Скоро ужинать! —отозвалась Мария.
Виктория сидела у одинокого креста, что затерялся среди бескрайних полей.
— Ах, Адальберто,—говорила она,—сколько времени прошло с того грустного серого дня, когда я тебя потеряла, когда я потеряла все... А сегодня я пришла сказать тебе, что малыш, которому ты помог родиться, снова рядом со мной. И он будет любить тебя так же, как всегда любила тебя я...
Катриэль, увидев издалека Викторию, спешился и подошел к ней. Он давно знал эту одинокую могилу, но не знал, чья она.
— Здесь лежит мой друг Адальберто Гутьеррес,— ответила Виктория на немой вопрос сына. — Он помог тебе появиться на свет, он дал тебе имя, он спас мне жизнь ценой своей жизни. Скажи ему спасибо, сынок, и носи его имя с честью. Он был очень достойным человеком.
И Катриэль-Адальберто поклонился тому, кто так хотел заменить ему отца...
Многое вспомнилось Виктории, и многое рассказала она своему сыну.
В доме их ждали к ужину, но не дождались.
— Я, кажется, знаю, где они,—сказала Мария.
— Они вспоминают того, кто был и нам с то¬бой верным другом,— со вздохом сказал Энрике.
— Им так нужно побыть вдвоем,—прибавила Мария.

Через несколько дней Катриэль-Адальберто и Милагрос, взяв с собой Айлен и Асунсьон, поехали в индейскую деревню. Даже узнав, что по рождению он белый, Катриэль не отказался от народа, с которым породнился. Он продолжал считать себя сыном индейского племени и хотел, чтобы его дочь Айлен сохранила связь с родом его матери. Милагрос была одного мнения с мужем. Она не питала неприязни к той, что была женой Катриэля, подарила ему дочь и умерла. Познакомившись с Инти, она искренне почувствовала к нему симпатию. Своим спокойным достоинством и благородством он невольно напомнил ей Катриэля.
— В нашем доме мы всегда будем чтить память вашей сестры,—сказала ему Милагрос,—и наш дом всегда будет открыт для вас. Моя маленькая Айлен никогда не забудет свою маму, обещаю вам!
— У вас золотое сердце, Милагрос,— ответил ей растроганный Инти,—у моей сестры было точно такое же.
Благосклонно принял Катриэля с женой и вождь племени. Раз уж белые поселились на здешних землях, так пусть уж лучше роднятся с индейцами, чем воюют с ними. Рожать детей лучше, чем убивать. Так считал старый и мудрый вождь, который много воевал на своем веку, чьи сыновья стали могучими воинами и погибли, чьи внуки подрастали, и он хотел поглядеть и на правнуков.
— Я запишу наши индейские предания и легенды,—сказал Катриэль Милагрос, когда они возвращались из селения.—Земля, на которой поселились белые, помнит их. И для того, чтобы жить на ней счастливо, каждый должен их знать.
Закатное солнце золотило бескрайние прерии. Древняя эта земля приняла в свое лоно разных детей человеческих: и красных, и черных, и желтых, и белых. Она давала им кров и пищу для того, чтобы они породнились и создали новую расу, жизнестойкую и жизнелюбивую, помнящую разных богов, и поэтому терпимую и терпеливую...

— Доминга! Ты куда?—окликнула Мария старую служанку, которая поставила супницу на хрустящую скатерть и пошла к двери. Вся семья сидела в большой столовой за воскресным столом.— Ты же сидишь с нами, Доминга! Ты давно член нашей семьи, и мы не будем обедать без тебя! Хватит тебе сидеть одной на кухне!
— Ты заменила нам мать, Доминга,—поддержала сестру Виктория.—А для наших внучек ты—бабушка. Пришел наш черед заботиться о тебе,—и первой она налила суп старой Доминге.
Вечером Доминга поила Браулио чаем на кухне и говорила:
— Я стала старая, Браулио. Для меня настало то время, когда все хвори обрушиваются разом. Но я прожила хорошую жизнь. Вырастила своих девочек—Марию с Викторией. И ты, если что, заботься о них. Смотри, чтобы не случилось чего плохого! Заботься и о них, и о Милагрос, и о детках...
— Что это ты, Доминга? Как будто умирать собралась?—похлопав по руке старую приятельницу, засмеялся Браулио.
— Все под Богом ходим,—отвечала старуха.—А тебе я вот что скажу: женись, Браулио! Тебе сейчас самое время жениться. Вон как Паулина на тебя заглядывается! Не заставляй девушку томиться. Таких, как она, днем с огнем поискать.
Быстрая и проворная смуглянка Паулина была по душе и Браулио, но он считал себя слишком старым для женитьбы. Слова Доминги смутили его: — неужели и вправду заглядывается? Но Доминге можно было верить—она знала про все сердечные дела во всей округе.
Однако отвечать Доминге он не стал, только отпил еще глоток крепкого душистого чая.
— Хорошо бы построить здесь часовенку,— сказала Мария, когда они с Викторией и двумя малышками добрались до кладбища.
И сестры подошли к могиле Хуана и Амалии, на которой не были так давно. Обитатели «Эсперансы» не оставили ее в забвении—все вокруг было убрано, цвели цветы.
— Мама, папа, дорога оказалась очень длинной и трудной, но мы вернулись. Мы снова здесь, как обещали, мы опять вместе,—говорила Мария.
— Да, мы вместе и счастливы,—подхватила Виктория,—а это наши внучки.
— Они—залог нашей крепкой и счастливой семьи,—продолжала Мария,—и мы клянемся...
— ...что всегда будем любящими сестрами,— закончила Виктория.
Подошел Энрике и обнял сестер за плечи.
— Пойдем поговорим и с Росаурой,—тихо сказала Мария, и все втроем они медленно пошли по дорожке, а маленькие девочки, смеясь и шаля, бежали впереди.

0

68

Эпилог

Прошло еще десять лет. В «Эсперансе» готовились встречать Рождество. Ждали Лусию с Пабло и с детьми, ждали Камилу с Мариано. Вся семья обещала быть в сборе, и поэтому у Марии с Викторией было особенно много хлопот. С грустью вспоминали они свою Домингу, ее сладкие булочки с корицей, румяную индейку, шоколадный торт. Вместе с хозяйками суетилась и Паулина, ставшая вместо Доминги их правой рукой, и если ее муж, Браулио, был душой всего имения, то она была душой дома.
Милагрос с Адальберто поехали в Санта-Марию за покупками и должны были вот-вот вернуться. Дети, а их было уже четверо, с нетерпением ждали их.
— Что же привезут папа с мамой?—гадали они.
— Всяких сладостей для рождественского ужина,—отвечали бабушки,—но сейчас вы их все равно не получите. А если будете плохо себя вести, Санта Клаус не принесет вам подарков.
Крошка Росаура обиженно надула губки, а потом протянула пухлую ручонку к Виктории:
— Ну, тогда дай еще изюмчика, бабушка.
— Только поделись с Анибалом,—предупредила Виктория и щедро оделила любимицу изюмом.
— А большие дети ведь еще не знакомы с нашим Мартином,—с улыбкой проговорила Мария.—Выходит, что мы с Энрике приготовили им сюрприз.
Мартин, годовалый малыш, был самым младшим обитателем «Эсперансы». Он остался сиротой, и друг Энрике, генерал Хайме, вез его в монастырский приют, но дорожные обстоятельства вынудили генерала оставить малыша на неделю в имении. Стоило Марии взять Мартина на руки, как она поняла: нет, она не отдаст erо в приют. Он будет их с Энрике сыном. Заботы о малыше осветили жизнь Марии новым светом - «Женщины Оласабль в первую очередь матери, потом хозяйки, а уж потом жены»—так про них говорили, и так оно было на самом деле. Однако Энрике долго не соглашался усыновить Мартина. С болью он вспоминал о своем приемном сыне Августо и опасался повторить печальный опыт. Дни шли, малыш прогостил в имении больше месяца, и когда генерал Хайме наконец приехал за ним, то Энрике понял, что не в силах расстаться с мальчиком. Так на склоне дней Энрике с Марией вновь почувствовали себя родителями.
У крыльца остановилась коляска. Хлопнула дверь, и в кухню вошли Милагрос и Адальберто - Катриэль. Дети с радостными воплями бросились к ним—они не виделись несколько дней и успели соскучиться.
— На Рождество обещаем вам чудесный сюрприз,—весело сказала Милагрос.—Представляете, дорогие бабушки, из Европы вернулись наконец Амансио с Мануэлой. Хосе так вырос, и ему не терпится повидаться с Айлен и с Асунсьон.
Девочки запрыгали, захлопав в ладоши.
— В Европе их театр пользовался большим успехом,—продолжала Милагрос,—но они соскучились и вернулись уже навсегда. Амансио уже купил театр в Санта-Марии, и на Рождество они приедут к нам с сюрпризом!
— Какие еще новости вы привезли?—стали спрашивать Мария с Викторией.
— Новостей целая охапка, одна лучше другой,—рассмеялся Адальберте,—но сейчас вы их не получите, дорогие бабушки, их преподнесут вам вместе с подарками от Санта-Клауса!
— Ну хоть каких-нибудь, ну самых неинтересных,—стали просить бабушки.
— А нам чего-нибудь вкусненького, ну из того, что самое невкусное,—стали просить дети.
— Хорошо,—сдались родители, и дети получили по большому прозрачному леденцу.
— А вам мы сначала передадим всевозможные приветы: во-первых, от сеньора судьи Мариано Хименеса, во-вторых, от сеньоры поэтессы Камилы Хименес. У нее вышла книжка стихов, и она привезет ее вам в подарок. Ее школа для бедных будет скоро лицеем имени Росауры Муньис!
Бабушки захлопали в ладоши—молодец Камила!
— В-третьих,—продолжала Милагрос,—вам кланяется юный адвокат Хуансито, он тоже собирается осчастливить нас своим приездом на Рождество, в-четвертых, сеньор Пабло Сандоваль и его жена Лусия. Женская газета сеньоры Лусии пользуется большим успехом. Она стала едва ли не популярнее газеты ее мужа.
Но Пабло не конкурирует с женой,—вмешался в разговор Адальберто,— он по-прежнему без памяти влюблен в нее и сам читает по утрам только ее газету.
Все невольно рассмеялись.
— Я надеюсь, что он привезет нам несколько номеров,—сказала Виктория.
— Непременно, иначе что он будет здесь читать?—рассмеялась Милагрос.
— Как это что?—возмутился Адальберто.— Да он с утра и до ночи будет читать мою книгу!
И он вытащил из кармана небольшой изящный томик, который тут же передал в руки Виктории.
— Как я счастлива! Поздравляю тебя, сынок,—сказала она, с наслаждением вдыхая запах свежей типографской краски.—Вот и вышла твоя «Маленькая англичанка»! А давно ли она была лишь исписанными листками, которых становилось все больше и больше?
— Дай-ка и мне посмотреть,—попросила Мария и, открыв первую страницу, прочитала: «Посвящается мисс Элеоноре Паркер».
— Какая чудесная была женщина,—растроганно сказал вошедший в кухню Энрике.—Поздравляю тебя, сынок. Мы все очень многим ей обязаны. Для всех нас она была настоящей учительницей.
И в ушах его зазвучал голос мисс Паркер: «Мой отец был рыбаком и говорил мне: будь как море, дочка, никогда не прекращай борьбу. А перед смертью, глядя на меня своими синими как море глазами, сказал: и если в борьбе против несправедливости, ненависти и зла тебе придется расстаться с жизнью, уходи спокойно, как я, с чувством собственного достоинства и улыбкой на губах...»
Так она и умерла, их учительница, мисс Паркер, и Энрике невольно поник головой.
— Ну вот, все приветы и кончились, и новости тоже,—говорила между тем Милагрос.
— Значит, на Рождество ни одного сюрприза?—разочарованно протянули бабушки.
— Почему же? На Рождество вас ждет один, но очень большой сюрприз.

Сюрпризы в канун Рождества начались с утра, потому что приехали Амансио с Мануэлой и Хосе и привезли с собой что-то огромное и очень длинное.
Сверток внесли в большую гостиную и закрыли ее. Милагрос, пошептавшись с Мануэлой, объявила детям, что гостиную откроют только вечером. Зато все взрослые просто не выходили из гостиной. Дети сгорали от любопытства, Паулине стоило больших трудов удержать их от вторжения. Только угроза, что Санта Клаус не принесет им подарков, образумливала стайку непосед.
— Это Рождество мы будем встречать по-европейски,—объявила Мануэла, снимая со свертка веревки.
В свертке оказалась елка, и все с наслаждением вдохнули чудесный смолистый запах.
— Мы украсим ее, повесим всевозможные сладости, а под елку положим для всех подарки.
— Представляете, как изумятся и обрадуются ребятишки!—продолжала Мануэла.
Но и взрослые обрадовались, как дети. — Так, наверное, встречали Рождество мои родители в своей далекой Испании,—сказала Мария, всплеснув руками.—Пойдем, Виктория, пороемся в наших шкатулках, поищем украшения.
Бабушки завязали на елке разноцветные банты, повесили свои длинные бусы, а потом стали развешивать марципановых зверюшек, пряничных человечков, орехи и апельсины, и вышла не елка, а настоящее чудо!—аппетитная, ароматная.
Когда в гостиную вошли приехавшие Камила и Мариано, они восторженно ахнули.
— Точно такую же мы нарядим моим деткам в школе!—закричала Камила.
Потом она прижалась к матери, словно чувствуя себя маленькой девочкой, притянула к себе за руку любимую тетушку Марию и, обняв обеих, тихо сказала:
— Скоро и я вам подарю внучку или внучонка. Это и есть мой рождественский сюрприз.
Сестры бросились целовать Камилу. Столько лет у них с Мариано не было детей! Как переживала бедняжка Камила! Она окружила себя чужими ребятишками, любила их, радовалась, но порой говорила с невольным вздохом:
— Что ж, такова моя судьба: у меня рождаются стихи, а не дети.
Но она всегда чувствовала, как обрадовался бы ребенку Мариано, каким бы он был чудесным отцом. Мариано никогда не упрекал ее, обожал и восхищался как в юности, не было горечи и в его обращении «с племянниками, но Камила чувствовала, что в душе мужа может забить необыкновенный источник радости и открыть его может только ребенок. И вот она родит ему долгожданного малыша! Невольно на глазах Камилы заблестели слезы. Невольно повлажнели глаза сестер. И все три женщины крепко-крепко обнялись.
— Пойдем, ты полюбуешься на нашего с Энрике Мартина,—шепнула Мария и повела Камилу в детскую.
Но страсть к путешествиям увлекла Мартина в кухню, он оползал ее всю, обнаружил в углу запасы изюма и колотых орехов, уселся и стал не спеша подкрепляться то одним, то другим. За этим занятием и застали его три взволнованные женщины, которые успели уже обежать весь дом. Шурша юбками, они кинулись к нему, подхватили несколько перепуганного малыша и покрыли страстными поцелуями.
Вскоре приехали и Лусия с Пабло и с детьми. Снова объятия, восклицания, поцелуи. Старшие девочки уселись поболтать, малыши затеяли возню.

Женщины накрывали на стол, мужчины беседовали и курили, и все вдыхали аппетитный запах жарящейся индейки.
— Как жаль, что с нами нет мамы Маргариты,—с невольным вздохом сказала Лусия, и каждый припомнил что-то свое, хорошее и доброе, про эту достойную женщину, которая окончила свои дни в кругу любящей семьи, окруженная заботой детей и привязанностью внуков.
Но вот наконец все готово. Взрослые распахнули двери гостиной, и дети застыли перед невиданным зрелищем: удивительное дерево протягивало к ним свои пушистые ветки, полные чудесных плодов.
— Пусть таким же щедрым будет для нас весь будущий год!—пожелал с доброй улыбкой Энрике.
Мария села за пианино и заиграла рождественский псалом, который она разучила с детьми, но запели все: и дети и взрослые, славя пришествие на землю Бога любви.
— Ну а теперь за стол! Все успели страшно проголодаться!—пригласила всех Виктория еще звенящим от слез голосом, и все чинно и торжественно двинулись к праздничному столу.
Рассевшись, все поглядели друг на друга—вот она, одна большая семья, вместе с Браулио и Паулиной одна большая семья. И, как всегда за рождественским столом, одно место пустовало — место для путника, для несчастного, которому не повезло и он оказался в рождественскую ночь в пути без крова и пищи. Был несчастный и в их семье, но если его не было с ними под их общим кровом, то никто не изгонял его из своего сердца. О нем помнили, ему сострадали.
И когда все подняли бокалы, поздравляя друг друга со счастливым Рождеством, раздался стук дверь. Открывать ее бросились все. На пороге стоял высокий почти седой мужчина.
— Августо! Сынок!—первым узнал его и бросился к нему Энрике.
— Входи, Августо, мы рады тебе и все вместе поздравляем тебя с Рождеством,—присоединился к отцу и Адальберто-Катриэль.
Женщины молчали, но, глядя на их ласковые растроганные лица, полные доброжелательности и привета, Августо понял, что путь страдания и искупления окончен и он наконец в кругу любящей семьи. С глухим рыданием припал он к груди Энрике и будто маленький мальчик пролепетал:
— Простите меня!
Круг сомкнулся, пустота в нем восполнилась, он был вновь неделим и неразрывен—живой, подвижный, меняющийся круг семьи...
А когда все поужинали и дети порадовались своим подаркам, все опять уселись вокруг стола, чтобы исполнить старинный обряд—обряд зажигания свечей.
Первую свечу зажег Адальберто-Катриэль за красивейшую в мире женщину—Милагрос.
Вторую зажгла Милагрос за лучшего из мужчин —Адальберто-Катриэля.
И все вместе они зажгли свечу за своих матерей — лучших в мире, любимых, любящих и заботливых.
К трем свечам присоединилась четвертая— Милагрос зажгла ее за своих братьев—старшего Анибала и младшего Хуансито. И все вспомнили того, кто творил много зла, но раскаялся и ушел в мир иной. А потом пожелали долгого и счастливого пути другому, младшему брату.
Загорелась пятая свеча—Катриэль зажег ее за Камилу: счастья тебе, сестренка! Да не оскудевает в нас с тобой ток жизни и дуновение творчества!
Шестую свечу Катриэль зажег за человека, которого выбрал бы себе в отцы, если бы он не был ему отцом, и все растроганно посмотрели на Энрике, пожелав ему счастья и благоденствия.
— В эту ночь прощения и милосердия,—сказала Милагрос,— я зажгу свечу за человека, которому так и не открылся истинный свет любви, но мы вспоминаем его с любовью и состраданием, я зажигаю свечу за нашего с тобой отца, Лусия,— и она зажгла свечу за Гонсало.И еще одна свеча загорелась за тех, кого нет, но кто всегда жив в сердце, и все вспомнили Асунсьон.
— Ты страдала и жертвовала молча, чтобы не ранить тех, кого любила,—сказала Мария.—Ты посвятила жизнь тому, во что верила, и пусть недолгое время, но была счастлива. Жизнь подарила тебе сына, но мы все чувствуем себя твоими детьми.
Загорелась свеча и за тех, что не пожалели своего счастья и своей жизни для их общего счастья,—за Росауру и Лилен.
Загорелась свеча и за Мануэля, который сам казнил себя за жестокость к дочери.
Загорелась свеча и за Энкарнасьон, помнили ее только Виктория и Мария, но свет ее любви горел в них и согревал и детей и внуков.
Последнюю свечу Милагрос зажгла за Августо, желая ему долгой жизни, которая умудрит его и наполнит сердце сладостью прощать и быть прощенным.
Двенадцать свечей горело на столе, и старые и молодые сидели, глядя на них и вспоминая всех тех, кто дарил им счастье и веселье, кто болел и страдал за них, кто любил и заботился,—вспоминали корни и ветви дерева, которое зовется семьей. Вспоминали все ветви семейного дерева—и больные, и отсохшие, потому что семья устроена так, что, когда отсыхает одна ветвь, на другой расцветает цветок.
И вспоминая, постигали простую истину: семья жива только не иссякающей силой прощения…

+5

69

КОНЕЦ

0

70

Спасибо за выложенную книгу

0

71

спасибо!!!!

0