www.amorlatinoamericano.3bb.ru

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ СЕРИАЛЫ - любовь по-латиноамерикански

Объявление

Добро пожаловать на форум!
Наш Дом - Internet Map
Путеводитель по форуму





Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Девушка по имени Судьба

Сообщений 41 страница 60 из 71

41

Глава 9

Анибал не сомневался, что Хуана при первом же удобном случае вновь попытается бежать с мальчиком к Милагрос, и поэтому, приехав в Арройо-Секо, сам увел братишку из цирка спросил у встречных, где можно снять комнату и те указали ему на дом Рамона Мартинеса.
- Меня зовут Густаво Сомоса,— представился он Росауре и Энрике.—А это мой сын Педрито. Мы хотели бы остановиться у вас на несколько дней, пока приедет моя жена.
Росаура проводила постояльцев в комнату на верхнем этаже и принялась готовить для них еду, однако ей пришлось отвлечься от этого занятия потому что на пороге появились Катриэль и Милагрос.
- Кроме вас, мы здесь никого не знаем и очень рассчитываем на вашу помощь,—сказал Катриэль.— Возможно, вы видели заезжих циркачей? Один из них увез мальчика, брата Милагрос. Мы его ищем...
- А как они выглядят, тот мужчина и мальчик?— взволнованно спросила Росаура, повинуясь какому-то необъяснимому чутью.
- Ты думаешь, это наши постояльцы?—верно истолковал ее волнение Энрике.
Анибал, слушавший их разговор из-за двери, понял, что скрываться ле имеет смысла, а, наоборот, надо любыми средствами заставить Милагрос вернуться в цирк. И он вышел из своего укрытия, широко улыбаясь, но глаза его сверкали зловеще, и Росаура невольно перекрестилась.
- Где Хуансито?—подступил Катриэль к Анибалу, однако тот грубо оттолкнул его:
- Не твое дело. Мне надо поговорить с Милагрос наедине.
- Я не стану с тобой говорить, дока не увижу Хуансито—заявила она.
- Пойдем, он ждет тебя наверху,— спокойно произнес Анибал.
Милагрос не раздумывая устремилась вверх по лестнице, а последовавшего за ней Катриэля остановил Анибал:
- Твое заступничество тут неуместно. Мы поговорим по-семейному и все уладим.
Плотно затворив за собой дверь, он направил пистолет на Милагрос и припавшего к ней Хуансито. Затем предупредил, что если они попытаются позвать на помощь Катриэля, то первая пуля достанется именно ему.
- Мне нечего терять, и я не пощажу никого,— добавил он грозно, обращаясь к Милагрос.—Ты станешь моей женой, и Хуансито будет всегда рядом с тобой. Или я вас обоих пущу в расход.
Милагрос попыталась воззвать к его благоразумию, но Анибал был неумолим. Держа ее под прицелом, он велел ей выйти к Катриэлю и объявить, что она выходит замуж за Анибала. Сам же при этом стоял сзади, готовый в любой момент выстрелить в неожиданного соперника.
Катриэль пришел в отчаяние от слов Милагрос.
- Но ведь мы обещали друг другу никогда не разлучаться! Я не могу поверить в то, что ты говоришь! Скажи, он запугал тебя? Я сейчас с ним расправлюсь!
- Нет-нет! — воскликнула Милагрос.— Я сама так решила! Я не смогу жить без цирка!
- Но я люблю тебя!
- А я поняла, что не смогу быть счастлива с тобой,-—держась из последних сил, вымолвила Милагрос.—Прости...
- Нет, Милагрос, ты ведь любишь меня! Я вижу в твоих глазах эту любовь, вижу страдание,—горячо заговорил Катриэль, не подозревая, как рвет ее сердце.— Бери Хуансито пойдем со мной, и твои глаза вновь засверкают счастьем. Я знаю! Я верю в нашу любовь!
Анибал понял: еще мгновение, и Милагрос невзирая на угрозу, бросится к Катриэлю, забыв обо всем на свете. Осторожно дотронувшись до плеча, он молвил тихо, ласково: — Нам пора в дорогу.
Милагрос обернулась к нему, глядя затравлен¬но и обреченно.
И тогда Анибал, уверовавший в свою победу властно притянул к себе Милагрос и на глазах у Катриэля поцеловал ее в губы.
Увидев, что Милагрос не противится поцелую Катриэль поспешно вышел из гостиной.
Анибал же увел своих пленников обратно в цирк. А Энрике и Росаура еще долго утешали Катриэля, говоря, что в их доме он всегда сможет найти дружеское и, если угодно, родительское участие.

Как ни старался Мариано увести Августо подальше от Арройо-Секо, преследователь все же взял верное направление и в конце концов добрался до цирковых повозок. Однако, перевернув там все вверх дном, ни Милагрос, ни Анибала не нашел и, огорченный осечкой, направился к своим родителям.
Вряд ли стоит говорить, как обрадовались его неожиданному приезду Росаура и Энрике. Но оба сразу же сникли, когда узнали, с каким заданием прибыл сюда их сын.
- И тебе нравится такая служба?—сокрушенно спросил Энрике.—Ведь ты, боевой офицер, фактически выполняешь сейчас функцию жандарма.
- Прежде всего я исполняю приказ!—с пафосом ответил Августо.— Скажите прямо, вы видели здесь цыркачей — Милагрос, Анибала и мальчика Хуансито? С ними также должен быть индеец Катриэль. Они к вам заходили?
Энрике сказал, что не намерен продолжать беседу в таком тоне, а кроме того, напомнил сыну:
- Я никогда не был доносчиком и не стану им сейчас, в угоду тебе!
- Простите меня, отец, я вовсе не собирался учинять вам тут допрос,— несколько поубавил пыл Августо.—Просто мне во что бы то ни стало надо разыскать эту девушку, Милагрос.
Энрике, опасаясь сказать чего-нибудь лишнего, предпочел вообще уйти из комнаты, а Росаура, наоборот, уцепилась за последнюю фразу сына:
- Ты чего-то недоговариваешь, Августо. Скажи мне правду: зачем тебе понадобилась Милагрос? Она ведь не заговорщица! Тут у тебя какой- то другой интерес. Я права?
- От вас невозможно что-либо скрыть, мама—смутился он.
- И не надо ничего скрывать. Будь со мной искренним, сынок.
- Да, вы правы, мама. Я люблю эту девушку,—признался Августо.— Но она отвергла меня, и я схожу с ума!
- А как же понимать всю эту историю с заговорщиками? Ты выдумал ее для нас или... действительно собирался арестовать брата Милагрос?
Потрясенный проницательностью матери пристыженный и подавленный, Августо без утайки рассказал, как подло он поступил с Милагрос и какой грех взял на душу, оклеветав Аниба в глазах своего командования.
Росаура была ошеломлена откровениями сына но укорять его не стала, лишь произнесла строго:
- Что ж, теперь надо исправлять ошибки. Ты должен повиниться перед Милагрос, рассказать все отцу и пообещать нам, что больше никогда не употребишь свое служебное положение в корыстных целях. Иначе ты мне будешь не сын!
Энрике, выслушав Августо, проявил к нему еще большую жестокость:
- Не понимаю, как в нашей семье мог вырасти такой недостойный человек! Ты обманул доверие сеньоров Линч, обидел несчастную Милагрос, ввел в заблуждение генерала. Твое поведение запятнало нашу честь!
- Простите, отец, я виноват,—потупившись, твердил Августо.
- Я прощу тебя лишь после того, как ты принесешь извинения Милагрос и откажешься от своих гнусных намерений относительно ее брата.
- Я уже от них отказался,—заверил отца Августо.— И сейчас же пойду к Милагрос.
Он решительно встал из-за стола, но в тот же момент за его спиной грозно прозвучал голос Катриэля:
- Нет! Я не позволю вам преследовать Милагрос! Вы больше не сможете над ней издеваться!
В руке Катриэля блеснул нож.
Росаура и Энрике на мгновение замерли, а их сын смело шагнул навстречу Катриэлю, готовый вступить в схватку.
- Опомнитесь, безумцы! — воскликнул Энрике встав между юношами.
- Отойдите,— бросил ему Катриэль.— Я должен поквитаться с этим типом.
- Этот тип—мой сын,—с горечью произнес Энрике.
Изумленный Катриэль медленно опустил руку, сжимавшую острый индейский нож.
- Простите, я не знал, что...
- Вам не в чем извиняться перед нами,— прервала его Росаура.— Наш сын действительно обидел Милагрос.
- И хотел увидеть ее лишь затем, чтобы попросить прощения,—добавил Августо.
Катриэль взглянул на него с недоверием, но тут вступил Энрике:
- Поверьте мне, все так и будет. Иначе на карту поставлена наша честь.
- Что ж, в таком случае—прощайте. Спасибо вам за все доброе,— поклонившись Росауре и Энрике, Катриэль покинул их дом.
А вслед за ним ушел и Августо, пообещав родителям:
- Если Милагрос простит меня и согласится стать моей женой, то я вернусь сюда с ней. А если нет—сразу же уеду обратно в Санта-Марию.
Подчинившись воле Анибала, Милагрос знала, что не вынесет его любовных домогательств, и еще там, в доме Энрике, приняла решение, казавшееся ей в тот момент единственно верным: умереть.
Вечером она уложила спать Хуансито, нежно поцеловав его на прощание, обняла добрую верную Хуану и заперлась в своем фургончике. Затем достала из заветного сундучка любимое платье мамы Хосефины, в котором та выступала на арене. Надела его, встала перед зеркалом и зарыдала:
- Мама, я иду к вам...
Длинный острый нож лежал здесь же, на тумбочке среди белил и помады. Взяв его в руки Милагрос обратилась теперь к Катриэлю:
- Прости. Только так я могу спасти и тебя и себя.
Воспоминание о Катриэле вернуло ее к той благословенной ночи, когда они впервые признались друг другу в любви.
«У меня есть еще немного времени»,—подумала Милагрос и, прежде чем принять смерть, позволила себе предаться сладким воспоминаниям о возлюбленном.

А он в это время, незаметно проникнув в ком¬нату Марии, рассказывал ей о своем горе.
- Господи, она повторила мою ошибку!— выслушав его, сокрушенно произнесла Мария.— Хотела спасти тебя от Анибала. Он очень опасен. Лейтенанту Монтильо приказано его арестовать.
- Нет, Монтильо уже ничего не сделает Анибалу,—возразил ей Катриэль.
- Вы с ним встретились? Ты...убил его?—ис¬пугалась Мария.
- К счастью, не успел. Он оказался сыном моих друзей.
- Ты знаешь его родителей? Расскажи о них,—попросила Мария.
- Это замечательные люди. Мать, Росаура, невероятно мужественная и добросердечная женщина. А отец...
Он не успел договорить, кто же отец Августо, потому что в комнату вошли Лусия и Виктория. последняя держала в руке пистолет.
- Я услышала ваш голос,— обратилась она к Катриэлю, взяв его под прицел.—На этот раз вам не выкрутиться! Лусия, зови людей. Мы должны задержать его до прихода Августо.
- Виктория, убери пистолет,— строго молвила Мария.—Катриэль уже встретился с Августо, и они мирно разошлись.
- Это он тебе сказал? И ты ему поверила?
- Но неужели бы он сюда вернулся, если бы это было неправдой?—попыталась вразумить сестру Мария.—Зачем бы он стал рисковать?
- Не знаю,—ответила Виктория.—Я никогда не понимала дикарей.
- Тетя права,—поддержала ее Лусия.—Мы не можем знать, что на уме у этого индейца, а потому должны задержать его и сдать Августо.
В открытую дверь заглянули Камила и Мариано. Увидев Катриэля, они хором спросили об одном и том же:
- Хуансито нашелся?
- Да, все в порядке,—Ответил Катриэль.
- Но не с вами,—одернула его Виктория.— Вы забыли, что находитесь под прицелом!
- Нет, не забыл. Уберите пистолет, и я уйду.
- Ни за что на свете!—воскликнула Виктория. Ненависть, подогретая значительной дозой вина, клокотала в ее груди и рвалась наружу.— Вы уйдете отсюда только в сопровождении Августо или...умрете!
- Нет, Виктория, не зови смерть, не накликай беды! — встрепенулась Мария, пытаясь заслонить собой Катриэля. Но этим резким движением она лишь вызвала еще больший гнев сестры.
- Ты меня не остановишь!—закричала Виктория, вплотную приблизившись к Катриэлю. Я знаю, что должна делать. И сделаю!
- Нет! Я вам не позволю! — решительно вмешался Мариано.— Вы не можете заменить собой судьбу. Сеньор Линч мне бы этого не простил...
Он попытался отобрать у Виктории оружие, но она, отчаянно сопротивляясь, все же успела нажать на спусковой крючок.
Прозвучал оглушительный выстрел.
Раненая Мария стала медленно оседать на пол. Катриэль подхватил ее, Лусия, истошно закричав, бросилась к матери...
Приняв на себя пулю, Мария тем самым словно отвела смерть от своей единственной родной дочери—Милагрос, которая уже занесла нож над грудью, но в тот же момент услышала возбужденные голоса Августо и Анибала. Угрожая убить друг друга, они приближались к фургону Милагрос.
Открыв дверь, она увидела, что оба вооружены пистолетами. Сбежавшиеся на шум циркачи нечего не могли сделать с разъяренными соперниками и стояли молча, ожидая страшной развязки.
Милагрос поняла, что предотвратить несчастье сейчас под силу только ей.
- Анибал, Августо, бросайте оружие, или я убью себя! —крикнула она, приставив нож к собственной груди.
Это подействовало на мужчин отрезвляюще. Они бросили пистолеты на землю.
Затем Августо, очнувшись первым, поспешил отобрать нож у Милагрос. Анибал же не смог простить ему этого незначительного превосходства и напал на Августо сзади.
Антонито и Россо скрутили Анибала и поволоки его в дальний фургон.
Хуана обняла дрожащую от напряжения Милагрос.
Августо подождал, пока девушка немного успокоится, а затем сказал ей то, ради чего сюда пришел:
- Милагрос, прости меня, если сможешь. Я вел себя как последний негодяй. Но я люблю тебя! Сильно, страстно, безумно! И прошу стать моей женой.
Он ждал ее ответа, как приговора, и готов был принять из ее уст любые упреки, даже оскорбления, но слова, произнесенные Милагрос, привели его в полное замешательство.
- Не продолжай, Августо,— молвила она устало, безразлично.—Теперь это не имеет никакого значения. Живи спокойно, я не держу на тебя зла.
- Ты не поняла меня. Я прошу твоей руки, твоей любви! Если ты не хочешь расставаться с цирком, я брошу службу и буду повсюду ездить за тобой!
- Нет, я все поняла,— ответила Милагрос.— Но принять твое предложение не могу, потому что не люблю тебя.
Августо не мог примириться с таким решением Милагрос и еще долго уговаривал ее подумать, не торопиться, не отвергать его окончательно. Клялся ей в любви, рисовал яркие картины их счастливого совместного будущего. И никак не мог понять, почему Милагрос отказывает ему, если он прощен.
- Ведь однажды ты уже сказала мне "да!"
- Тогда я не знала, что это значит! - любить
- А теперь знаешь?
- Да, теперь у меня есть любимый человек.
Августо не стал выяснять, о ком идет речь, но перед его глазами отчетливо всплыло лицо того индейца, который так воинственно вступился за честь Милагрос
- Что ж, я должен уважать твой выбор, - молвил он скрепя сердце.— Но прошу тебя об одном одолжении: постарайся, чтобы наши дороги никогда впредь не пересекались. Потому что я не уверен, смогу ли в будущем сдерживаться так же, как сейчас.
Низко поклонившись Милагрос, он быстро зашагал прочь.
Хуана, все это время находившаяся поблизости, увела Милагрос в ее фургон, сказав:
- Можешь спать спокойно. Антонито и Россо присмотрят за Анибалом. Сегодня он тебя не потревожит.
Анибал действительно не стал беспокоить Милагрос, зато под покровом ночи убил ее любимого слона, а затем унес сонного Хуансито в город и на следующий день сдал мальчика в приют.

+1

42

Глава 10

Мария находилась без сознания всего несколько секунд, но они показались вечностью тем, кто стал свидетелями этого чудовищного происшествия. Виктория же, виновница случившегося, тоже едва не лишилась чувств, осознав, что она натворила.
Но вот Мария наконец открыла глаза, и Мариано тотчас же метнулся к двери:
- Я привезу врача!
А Виктория, у которой немного отлегло от сердца, вышла из оцепенения и набросилась на Катриэля:
- Убирайтесь вон! Из-за вас я чуть не убила сестру.
- Мама, не надо ссориться,— взмолилась Камила.— Мы сейчас все должны думать о здоровье тети.
- Именно об этом я и думаю!—парировала Виктория.—Я не желаю зла Марии и не собиралась в нее стрелять. Но вы, кровожадный индеец, принесли беду в наш дом! Цз-за вас пролилась кровь моей сестры, и, пока вы здесь, мы все подвергаемся опасности.
- Опасность исходит от вас, Виктория,—печально молвил Катриэль.—Вас пожирает ненависть и мания величия. Вы ничего не видите вокруг. А вместо сердца у вас—камень.
- Вон! Вон отсюда! — истерично закричала Виктория.—Я не намерена выслушивать оскорбления от грязного индейца!
- Я не уйду, пока вашей сестре не станет лучше,—твердо заявил Катриэль,
Приехавший доктор нашел рану Марии неопасной, и Катриэль, чтобы не злить Викторию, незаметно вышел.
Но утром он вновь зашел к Марии—справиться о ее здоровье.
- Спасибо, мне уже намного легче,—сказала она.—А вот тебе надо поторопиться с отъездом, потому что сюда в любой момент может нагрянуть Августо.
- Нет, он не придет. Ему больше нечего делать в «Эсперансе»,— ответил Катриэль.
- Ты не все знаешь. Лейтенант Монтильо добивается руки моей дочери,— пояснила Мария
Это известие ошеломило Катриэля. Далеко сразу он решился открыть Марии, каковы Я самом деле были намерения Августо.
- Бедная моя девочка!—схватилась за голову Мария.— Она ведь любит его...
Убедившись в том, что жизнь Марии вне опасности, Катриэль уехал из «Эсперансы». А вскоре туда пожаловал Августо. Лусия выбежала встречать его, еще издали заслышав стук копыт.
- Ты жив! Я так боялась за тебя! Так ждала тебя!
Он сжал ее в своих объятиях, крепко поцеловал в губы. Затем горячо заговорил о своей любви и предложил Лусии стать его женой.
От счастья у нее все поплыло перед глазами, а когда туман немного рассеялся, она ухватила Августо за руку и незамедлительно потащила его к Марии:
- Пойдем, пусть мама нас благословит!
Мария встретила Августо холодно, сказав, что прежде хотела бы поговорить с ним наедине. Лусия с недовольным видом вышла.
Августо же, услышав, какие от него требуются объяснения, на миг потерял дар речи, а затем принялся все отрицать:
- Как вы могли заподозрить меня, честного офицера, в связи с дешевой цирковой потаскушкой?! Я оскорблен!
- Я и не ожидала услышать от вас чего-либо другого,—грустно молвила Мария.— И сейчас, более чем прежде, убеждена в правомерности своих подозрений. Только человек, лишенный чести, может так грязно говорить о девушке, которую любит. Ведь вы прекрасно знаете, что Милагрос— чистейшее существо.
- Я не знаю ее и знать не хочу! Я люблю вашу дочь Лусию и прошу ее руки!
- К сожалению, не могу дать согласия на этот брак,— твердо произнесла Мария.
Посрамленный Августо пулей вылетел из ее комнаты, но ему еще пришлось отвечать на вопросы Лусии и Виктории, ждавших его за дверью.
- Мне предъявлено чудовищное, невероятное обвинение,— пояснил он.— Сеньора Мария утверждает, будто ей известно, что я влюблен в циркачку Милагрос, а на Лусии хочу жениться из-за выгоды.
- Что? — возмутилась Лусия—Она сошла с ума!
- Это все проклятый индеец!—догадалась Виктория.— Сама бы Мария до такого никогда не додумалась.
- Индеец?—изумленно спросил Августо.
- Да, он... Как бы это выразиться?.. Он наш родственник,— ответила Виктория.— Совсем недавно он был здесь и наверняка что-то нашептал Марии.
Только теперь Августо окончательно понял, что разоблачен. И, вновь приняв позу незаслуженно оскорбленного, трагическим тоном произнес:
- Прощайте, Лусия. Как человек чести, я должен немедленно покинуть ваш дом.
- Нет! Нет! — она бросилась уговаривать его остаться, клялась в своей любви, говорила, что не сомневается в его благородстве, но все оказалось тщетно: Августо уехал.
Тогда Лусия высказала матери все, что о ней думала, назвав своим злейшим врагом. Потом долго плакала, а ближе к ночи вдруг собралась ехать вдогонку за Августо, и Камила не смогла удержать ее.
Между тем Августо завернул в первую же придорожную таверну и, выпив там изрядное количество спиртного, оказался в постели с хозяйкой сего заведения—Олиндой.
Спальня Олинды находилась наверху, а внизу продолжали пьянствовать солдаты из бывшего форта Энрике, которых нынешний командир Родригес воспитывал по своему разумению—в духе разгула и анархии.
Лусия, проезжая мимо таверны, вполне резонно подумала, что Августо мог остановиться здесь на ночевку, и вошла туда.
Двое солдат и сержант, уже упившиеся до скотского состояния, восприняли появление столь утонченной красавицы как чудесный подарок судьбы. Пусть глупый лейтенант утешается с грубоватой простолюдинкой Олиндой, а им выпала куда большая удача—поразвлечься с юной аристократкой!
Плотно обступив Лусию, они, сразу все трое, принялись гладить ее по открытым плечам, расстегивать пуговки на платье, расплетать волосы.
Лусия поначалу умоляла их не обижать ее, взывала к их разуму и человечности, а потом стала неумело, беспомощно отбиваться.
- Ах, ты так?—разгневался сержант.— Мы тебе не нравимся? От нас пахнет потом и вином? нy так знай: сейчас я буду делать с тобой все, что захочу, а потом тебе добавят удовольствия мои товарищи! Может, тогда ты перестанешь с таким пренебрежением относиться к людям в воинских
мундирах.
Он решительно повалил Лусию на пол и, с шумом разорвав ее платье, стал стаскивать с нее нижнее белье, путаясь в многочисленных застежках и переплетениях кринолина.
Бедная Лусия закричала что было мочи:- «Помогите!»
Ее отчаянный крик достиг слуха Августо и Олинды.
- Пойду посмотрю, что там происходит,— встрепенулась хозяйка таверны, но Августо удержал ее в постели:
- Ты что, никогда не видела, как развлекаются пьяные солдаты?
- Там кто-то звал на помощь,— возразила Олинда, прислушиваясь.
Но Лусия уже перестала кричать, потому что руки сержанта сдавили ей горло.
- Вот так-то лучше,—прохрипел он.— Если еще раз пикнешь, я убью тебя, как паршивую собаку!
- Это я убью тебя, если ты не оставишь в покое девушку! — внезапно прозвучал у него за спиной чей-то грозный голос.
Приподняв голову, Лусия увидела Катриэля, державшего наготове острый индейский нож.
В тот же миг солдаты накинулись на неожиданного ночного посетителя, однако были отброшены им в разные стороны и обезоружены. Теперь в руках Катриэля был уже не нож, а пистолет, и сержант, не желая быть застреленным лет, и сержант, не желая быть застреленным отпустил Лусию.
Она отползла в угол, незаметно подобрав с пола нож Катриэля.
Тем временем солдаты оправились от удара и вновь напали на Катриэля. Сержант же вцепился в Лусию, пытаясь вместе с нею покинуть таверну.
Однако на сей раз Лусия уже могла постоять за себя: не раздумывая, она всадила нож в живот ненавистного насильника.
Сержант издал дикий вопль и тяжело рухнул на пол. Кровь вовсю хлестала из его раны, и это привело в ужас двух других насильников. Не желая для себя участи, постигшей их командира, они обратились в бегство.
- Ну все, теперь самое худшее позади,—перевел дух Катриэль.—Лусия, успокойтесь. Я провожу вас до «Эсперансы».
- Нет! Не трогайте меня! Не прикасайтесь ко мне!—истерично закричала она.—Уберите свои грязные руки!
В этот момент в таверне появился Мариано, посланный Марией в помощь дочери.
- Что здесь происходит?—спросил он изумленно и строго, увидев растрепанную, в изодранном платье Лусию и склонившегося над ней Катриэля.—Я требую объяснений!
- Это не то, что вы себе вообразили,—ответил Катриэль.
Он рассказал, как все было в действительности, но Мариано ждал подтверждений от Лусии. А она—молчала!
- Лусия, прошу вас, ответьте,— обратился к ней Катриэль.— Неужели вы не понимаете, насколько это для меня важно?
- Я ничего не помню,— вымолвила она.
- Возможно, вы боитесь признаться в том,
- Что ранили сержанта?—предположил Катриэль
- Не бойтесь; я возьму это на себя. Вы только подтвердите, что я не обижал вас, а, наоборот, защищал.
- Да, все так и было,—нехотя выдавила из себя Лусия, глядя на Мариано.—А теперь, прошу вас, увезите меня отсюда к моему отцу, в Санта-Марию.
- Сейчас? Ночью? В таком виде?—попытался вразумить ее Мариано.—Сначала мы вернемся в «Эсперансу». Сеньора Мария там очень волнуется.
- И пусть! Я не желаю о ней даже слышать! Если вы не хотите мне помочь, я уеду одна! — впала в истерику Лусия.
Ее голос наконец узнал Августо. Слегка отворив дверь, он увидел, кто находился на нижнем этаже.
- Я ухожу,—сказал он Олинде.—Ты меня никогда не видела, мы с тобой не знакомы.
Выпрыгнув в окно, он вскоре вошел через дверь. Лусия тотчас же припала к нему, умоляя спасти ее от озверевших солдат, а также индейца.
И вновь Катриэлю пришлось доказывать, что он—защитник, а не насильник, но на сей раз ему очень помог Мариано,
Августо же, чувствующий свою вину, сказал, что сам сдаст куда следует раненого сержанта и пусть тот ответит за содеянное.

Наутро Мариано вернулся в «Эсперансу» один, без Лусии, которая уехала с Августо к отцу.
Мария, не спавшая всю ночь, была потрясена случившимся с ее дочерью.
- Какое счастье, что Катриэль подоспел вовремя,—заключила она, вызвав неистовый гнев Виктории.
- Как ты можешь такое говорить?—вскинулась она на Марию,—Да из-за этого индейца все наши беды! Если бы он не оклеветал Августо, Лусия сейчас была бы рядом с тобой и готовилась к свадьбе. Но тебе, похоже, этот дикарь ближе и роднее собственной дочери! Ты сама виновата, что Лусия бросила тебя, сбежав к отцу.
- Ты несправедлива ко мне, Виктория,— оправдывалась Мария.—Я только хочу уберечь Лусию от обмана.
Они еще долго говорили в том же духе, а Мариано и Камила, уединившись в гостиной, не смогли удерживать радости от встречи друг с другом.
- Я так тревожилась за тебя,—призналась Камила.
- Если бы ты знала, как приятно мне это слышать,—ответил он и в порыве счастья обнял ее.
Их губы приблизились настолько, что избежать поцелуя было невозможно.
Затем, опомнившись, Мариано стал извиняться за несдержанность, но Камила, улыбаясь, прервала его:
- Это был самый приятный момент в моей жизни.
- Правда?—обрадовался Мариано.—Значит, я теперь могу сказать, что люблю тебя? С первого взгляда, с первой минуты нашего знакомства я понял это, но не решался признаться.
Они поцеловались вновь, и в этот момент их увидела Виктория.
- Что вы себе позволяете, Хименес?—грозно произнесла она,
- Простите, сеньора,—смутился Мариано.— у меня не было дурных намерений. Я люблю вашу дочь и... прошу ее руки!
- Да как вы смеете?!—в ярости воскликнула Виктория.—Никогда! Слышите, никогда этому не бывать! Камила, собирай вещи, мы сейчас же уезжаем в Санта-Марию!
- А как же тетя? Мы не можем оставить ее одну,—возразила Камила.
- Это не твоя забота!—отрезала Виктория.—Пойдем!
Она едва ли не силой увела Камилу в ее спальню, но дочь и там продолжала спорить с матерью.
- Я не узнаю вас, мама,—говорила она.—Вы проявляете жестокость к тете, к Мариано, ко мне. Не хотите считаться с нашими чувствами. Ведь у меня—первая любовь! Я хотела рассказать вам об этом, чтоб мы вместе порадовались...
- Нечему тут радоваться!—прервала ее Виктория.—Какой-то жалкий адвокатишко выискался! Разве это подходящая партия для девушки из семейства Оласабль?
- Но я люблю его, мама! Мне не нужен никто другой, кроме Мариано. И я останусь здесь—с ним и с тетей, которой нужна моя помощь!
- Нет, ты уедешь! Именно потому, что он— здесь, я увезу тебя! Он и так уже воспользовался твоей неопытностью.
- Мама, о чем вы говорите? Это был всего лишь первый, чистый поцелуй. Я была счастлива!
- И у тебя хватает наглости говорить мне об этом с таким бесстыдством?
- Не вижу ничего зазорного в том, что полюбила Мариано,— с обидой произнесла Камила.— Наоборот, я рада тому, что оказалась способной на это чувство. Значит, то ужасное одиночество, на которое вы меня обрекли, не сделало черствым моего сердца!
- Но, к сожалению, и не сделало из тебя достойной девушки,—добавила Виктория.
Камила восприняла это как оскорбление.
- Вы не имеете права говорить мне это,— произнесла она с нажимом, вкладывая в свои слова особый смысл, о котором Виктория не могла даже подозревать, и потому не остановилась вовремя.
- Нет, имею!—продолжила она все в том же назидательном тоне.— Порядочная девушка не станет целовать мужчину втайне от семьи, даже если любит его!
- И это говорите мне вы?! — не сдержавшись, воскликнула Камила.— Вы, которую сотни мужчин целовали за деньги?!
Выпалив это, она тотчас же испугалась и стала просить Викторию о прощении, но та словно окаменела.
С трудом оправившись от удара, Виктория молча собрала дорожную сумку и уехала в Санта- Марию. Розалинда, содержательница малюсенькой таверны, изумилась, увидев пожаловавшую к ней бывшую подругу по борделю, а ныне знатную даму Викторию Оласабль.
- Какими судьбами?—расплылась она в радушной улыбке.— А я уж думала, что ты и знаться со мной не захочешь.
Вместо приветствия Виктория подошла к ней и отвесила пощечину.
- За что?—обиженно воскликнула Розалинда.
- За твой поганый язык! За предательство! — пояснила Виктория.— Ты не пожалела моей дочери, ранила ее хрупкую душу.
- Это какое-то недоразумение,—сказала Розалинда.— Я видела твою дочь лишь однажды, когда мы столкнулись в магазине. Давай разберемся во всем спокойно. Рассказывай по порядку, что произошло.
Она поставила перед Викторией бутылку виски, и так, за выпивкой, бывшие подруги пришли к выводу, что Камила попросту подслушала разговор Розалинды и ее приятельницы.
- Да, она тогда вышла из магазина, у нее случился приступ недомогания,— вспомнила Виктория.—Значит, еще не все потеряно. Обещай, что скажешь Камиле, будто вы говорили о какой- то другой Виктории, а вовсе не обо мне!
- Ради Бога, я всегда готова тебя подстраховать,—согласилась Розалинда,
Несколько успокоившись, Виктория осушила очередную рюмку и вдруг разоткровенничалась.
- Все эти годы я терпела унижения, мечтая только об одном: отомстить сестре, которая украла у меня все — родителей, дом, единственную в жизни любовь. И вот теперь моя мечта близка к осуществлению!
- А ты уверена, что никто не узнает правду?—с опаской спросила Розалинда.
- Теперь уверена. Я помирилась с сестрой завоевала доверие Гонсало, ее мужа... Тот еще мерзавец, строящий из себя джентльмена!. Я вернула все свое имущество. А кроме того, привязала к себе племянницу. Лусия любит меня гораздо больше, чем Марию!
- Значит ты добилась всего, чего хотела?
- Нет,— печально молвила Виктория.— Мне недостает Камилы, собственной дочери. И еще... Я жажду увидеть, как моя сестрица Мария проведет остаток жизни в аду! Совсем одна, в мире унижений, лишений и стыда! Точно так же, как это было со мной—по ее вине.

+1

43

Глава 11

Вернувшись в Санта-Марию, Катриэль несколько дней провел в тоске и апатии. Все казалось ему бессмысленным —даже писательство и хлопоты по возвращению «Эсперансы».
- Но ведь это твой долг перед матерью,—напоминал ему Браулио.—Ты обещал ей. Неужели из-за какой-то легкомысленной девчонки ты нарушишь свою сыновнюю клятву?
- Мне не одолеть Линча, я раздавлен,—вяло отвечал Катриэль.
Так продолжалось до тех пор, пока однажды не появился растерянный Пабло:
- Я не знаю, что делать. Синтия требует, чтоб я немедленно устроил встречу с князем Арчибальдо де ла Крус иначе она перестанет публиковать его сочинения.
- Передай ей, что князь умер,— мрачно пошутил Катриэль.
Пабло не понравилась такая шутка, и он спросил:
- А жить ты на что будешь? Нет, друг мой, давай вместе думать, как выпутаться из этой ситуации.
- Что же мне, самому нарядиться князем? Сюртук, очки, бутафорские усы и борода?—Катриэль высказал эту идею в шутку, но затем нашел ее не такой уж и бредовой: — А может, и вправду показаться на глаза сеньорите, успокоить ее и— «укатить в Европу»?
На следующий день он действительно заявился к Синтии в облике европейского аристократа и был ею тепло встречен. Однако тут случилось непредвиденное: дядя Синтии, депутат Байгоррия, представил князю своего гостя—Гонсало Линча!
В первый момент Катриэль решил, что разоблачение неизбежно, и, готовый к самому худшему, принял вызов судьбы.
Гонсало же, как ни странно, не узнал в собеседнике своего врага-индейца. Поговорив о литературе и земельной политике, они расстались, вполне довольные друг другом.
Этот случайный успех вдохновил Катриэля на новую дерзость: он задумал использовать свою маску для того, чтоб вернуть имение.
Браулио пришел в ужас от такого безумства, но Катриэля уже невозможно было переубедить.
- Я уговорю Гонсало продать мне Эсперансу, предложив за это такую сумму, перед которой он не устоит.
- Но у тебя же нет денег! — изумился Браулио.
- А они мне и не потребуются. Я всего лишь доведу дело до стадии покупки, чтоб увидеть, какими документами на «Эсперансу» располагает
сеньор Линч. Это поможет мне лучше подготовиться к судебному процессу.
- Но ты и так сможешь увидеть эти документы в суде, как истец,—возразил Браулио.
- Нет, я должен знать все до того, как начну судиться с Линчем. Этот негодяй мог состряпать фальшивое завещание в свою пользу, и тогда мой иск будет заведомо обречен. А если такого завещания нет—мы еще поборемся!
- И все равно я не понимаю...—вынужден был признать Браулио.
- Ну представь, что мой адвокат затребует эти документы через суд. Тогда Гонсало непременно что-нибудь предпримет, коварства и находчивости ему не занимать. А перед князем ему незачем суетиться. Он будет счастлив всучить этому богачу «Эсперансу», из-за которой возможны юридические споры. Ведь Линч думает, что Айлен жива, и не исключает с ее стороны судебной тяжбы.
- Значит, ты под видом князя получишь документы и отнесешь их доктору Асурдую?
- Да.
- Ох, опасную игру ты затеял,—вздохнул Браулио.— Не нравится мне все это. Я боюсь за тебя.
- Не бойся,—уверенно заявил Катриэль.— Лучше поезжай в отель и сними для князя приличный номер.
- Мы переезжаем в отель?
- Нет, мы остаемся здесь. А туда переедет только князь.
Возвращение дочери и обрадовало Гонсало, и встревожило. Приятно было сознавать, что Лусия предпочла общество отца, но то, что она говорила о матери, не могло не беспокоить Гонсало. Неужели Мария и вправду переменилась настолько, что вдруг стала проявлять жестокость и своеволие? Изгнала Монтильо... Кстати, с ним Гонсало решил поговорить сам и либо снять все подозрения, либо уличить лжеца в подлом вранье. Ведь не могла же Мария обвинить Августо просто так, не имея на то никаких оснований!
Но вскоре приехала Виктория и прямо заявила, что Мария сошла с ума.
- Я оставила там Камилу с риском для ее жизни, так как Мария непредсказуема. Не знаешь, чего от нее ждать. Лусия рассказала тебе о том несчастном случае с пистолетом? Она вдруг бросилась заслонять собой индейца, испугала меня, и я нечаянно выстрелила... В то же время об Августо она несла явный бред.
- Ты в этом уверена?
- Конечно! И советую тебе не тянуть со свадьбой. Лусия и Августо любят друг друга. А Мария... Мне тяжело это говорить, но ее надо отправить в какую-нибудь лечебницу. Я затем и приехала. Мария нуждается в помощи психиатра, а мы ничем ей не сумеем помочь.
- Неужели она действительно так тяжело больна? — встревожился Гонсало.
- Поезжай туда и сам все увидишь. Но прежде подумай о своей дочери. Надо назначить день помолвки и не допустить, чтоб Мария своим безумием скомпрометировала Лусию и всех нас.
Она собиралась и дальше нагнетать страсти, но тут вошла Доминга и доложила о приходе лейтенанта Монтильо.
Гонсало несколько удивило его появление в неурочный час. Он не мог предположить, что это - упреждающий маневр лейтенанта.
Августо пришлось проявить немалую изворотливость по возвращении в Санта-Марию. Генералу он сказал, что не сумел догнать циркачей- заговорщиков—они пересекли границу и укрылись в стане индейцев. Генерал огорчился, но не стал упрекать лейтенанта, ведь на службе всякое бывает.
Довольный тем, что авантюра сошла ему с рук, Августо теперь вознамерился обелить себя в глазах семейства Линч, для чего придумал весьма хитроумный ход.
- Я пришел поговорить с вами откровенно, по-мужски,—заявил он Гонсало.—А потом, если вы сочтете нужным, можете прогнать меня. Я соглашусь с вашим решением.
- Нельзя ли ближе к делу?—раздраженно прервал его Гонсало.
- Да. Я постараюсь быть кратким. Суть в том, что сеньора Мария обвиняла меня не напрасно.
И он поведал Гонсало байку о том, как давно, в ранней юности, познакомился со смазливой циркачкой, влюбился в нее без памяти, а она, развратная и корыстная, лишь использовала его для забавы. С тех пор прошло достаточно много времени, Августо забыл свою первую страсть, встретил истинную любовь—Лусию, но цирк «Олимпико» вновь встал на его пути.
- Когда я получил задание изловить цирка- чей-заговорщиков, то счел своим долгом доложить генералу о давнем знакомстве с Милагрос— во избежание возможного шантажа. Но эта наглая девица вместе с индейцем побывала в Эсперансе и, узнав, что я намереваюсь жениться на Лусии, настроила против меня сеньору Марию. Однако я клянусь вам, что та юношеская страсть к циркачке—далеко в прошлом...
Гонсало счел объяснения Августо убедительными и сказал, что перед помолвкой хотел бы познакомиться с его родителями.
- Сегодня же напишу им письмо, они приедут — пообещал Августо.

После внезапного отъезда Виктории Мария попыталась выяснить у Камилы, что произошло, но та лишь ответила сквозь слезы:
- Я сказала ей то, о чем должна была молчать. Теперь мама никогда меня не простит!
Однако Мария не могла видеть, как мучается племянница, и все-таки уговорила ее открыться, облегчить душу.
Когда же Камила рассказала все, что знала о прошлом своей матери, Мария в это не поверила.
- Может, те женщины говорили о ком-то другом?—высказала она предположение.
- Нет, если бы это была не моя мать, то она бы не уехала так поспешно,—возразила Камила.—Ей просто нечего было мне ответить.
- Что ж, раз так, то мне придется добавить и этот позор ко всем тяготам, которые твоя мать вынесла из-за меня,—сказала Мария.—В любом случае моя любовь к Виктории не уменьшится. Но сейчас мы сделаем вот что: поедем в Санта- Марию, отыщем эту Августину Флорес и прямо спросим ее обо всем. Я не допущу, чтоб такое ужасное сомнение и дальше терзало твою душу. Мы сделаем это ради твоей матери, ради восстановления доверия между вами.
Однако в Санта-Марии им не пришлось долго разыскивать Августину Флорес, о которой было известно только то, что она – владелица небольшой таверны. Камила и Мария объехали едва ли не весь город, прежде чем в одном из питейных заведений не наткнулись на Розалинду. Камила узнала ее сразу.
- Вы Августина Флорес? – спросила она, и сердце Розалинды оборвалось: она тоже узнала в этой сеньорите дочь Виктории.
- Нет! Нет! – отрицательно замотала головой Розалинда.
- Но так вас представила моя мать, Виктория Оласабль. Вы ведь с ней знакомы?
Помня о просьбе Виктории, Розалинда на мгновение задумалась, как ей лучше поступить.
- Помогите нам, - обратилась к ней с просьбой Мария. – Моя племянница имеет право знать правду о своей матери, чтоб помочь ей избавиться от груза прошлого.
- Так вы – сестра Виктории? – заинтересованно взглянула на нее Розалинда.
- Да. Скажите, она действительно работала в … публичном доме?
Розалинда наконец сообразила, как выкрутиться из этой непростой ситуации.
- Больше не могу от вас скрывать, - сказала она. – Виктория и в самом деле работала здесь. Прачкой! День и ночь гнула спину, стирая грязное белье, чтоб заработать деньги на ваше, сеньорита, воспитание и образование. Она хотела, чтоб вы росли, не догадываясь, как трудно ей приходится. Потому и отдала вас в пансион, подальше от грязи, в которой сама вынуждена была находиться.
- Бедная моя мамочка! – воскликнула Камила, вытирая слезы.
- Но вся эта грязь не приставала к Виктории, - продолжила Розалинда. – Ни один мужчина не посмел к ней прикоснуться! Всем было очевидно, что она - женщина иного круга, с которой судьба обошлась так жестоко.
- Спасибо вам! – горячо поблагодарила ее Камила. – Я была несправедлива к маме, обидела ее. Тетя, поедемте к ней поскорее, может. Она сумеет меня простить.
- Конечно же она простит тебя, дитя, - высказала свое мнение Розалинда, тоже не удержавшись от слез.

Мария и Камила вернулись домой в тот момент, когда там проходил званый ужин. Среди гостей был князь Арчибальдо де ла Круус, Синтия, Августо и Эрнесто Сантьяго, который с недавних пор откровенно ухаживал за Викторией.
Она же поначалу отнеслась к нему холодно, помня, что он является опекуном Мариано. Однако Сантьяго все же удалось постепенно растопить лед в душе Виктории – она не без удовольствия стала проводить с ним вечера вне дома. А когда заметила, что это почему-то злит Гонсало, то и вовсе решила использовать неожиданного поклонника в своих далеко идущих целях.
- Уж не ревнуешь ли ты меня? – спросила она однажды Гонсало, и тот, застигнутый врасплох, стал лепетать в свое оправдание нечто невразумительное.
Виктория, внутренне торжествуя, заговорила об одиночестве и о том, что с Эрнесто она впервые за много лет почувствовала себя женщиной.
- Ты достойна лучшего мужчины, нежели он!—заявил Гонсало.
А на следующий день попросил своего давнего друга поубавить пыл в отношении Виктории.
- Но у меня самые серьезные намерения,— ответил Сантьяго.—Я действительно влюбился в Викторию и даже готов распрощаться со своей холостяцкой жизнью.
- Не стану скрывать, что я не в восторге от твоих намерений,— огорчил его Гонсало.
«Да он попросту ревнует меня к ней!»—понял Сантьяго, но отступаться от Виктории вовсе не собирался.
И вот сейчас он сидел за столом рядом со своей возлюбленной и слушал ее вдохновенный рассказ об «Эсперансе», которой вдруг заинтересовался князь.
- Да-да,—подхватил этот заезжий европеец,—из всех поместий в округе ваше мне показалось самым лучшим. Я даже... хотел бы его купить и согласен на любую цену.
Гонсало отнесся к предложению князя с интересом, но их разговор прервался из-за приезда Камилы и Марии.
Озадаченный, неожиданным появлением жены, Гонсало с некоторой опаской пошел ей навстречу.
- Рад твоему возвращению. Позволь представить тебе нашего гостя—князя Арчибальдо Де ла Крус.
Мария лишь слегка кивнула головой на приветствие князя и, сухо поприветствовав остальных, направилась в свою комнату.
- Извините, я устала с дороги. Мне надо переодеться.
Ее излишне сдержанный тон смутил гостей, принявший это на свой счет Августо тотчас же поспешил откланяться.
- Нет, не уходите,— остановил его Гонсало.— всe в порядке, Мария сейчас спустится к нам.
Камила, улучив момент, подошла к матери и, взяв ее за руку, взмолилась:
- Мамочка, я заблуждалась. Простите меня!
- Пусть Бог тебя простит, а я не смогу этого сделать,—жестко ответила Виктория.
- Нет, мама, не отталкивайте меня! Я была у Розалинды, и она все объяснила. Я виновата, что так плохо думала о вас.
Виктория, вздрогнувшая при имени Розалинды и приготовившаяся к самому худшему, облегчен¬но вздохнула: давняя подруга ее не подвела!
- Успокойся,—ласково обратилась она к дочери.—Я люблю тебя и прощаю. Ошибку может допустить каждый. Ну-ка, приободрись! Не надо, чтоб гости видели твои слезы.
В гостиной тем временем продолжалась оживленная беседа, но обеспокоенный Гонсало все же решил заглянуть к жене и поторопить ее.
- Ты еще не переоделась? Это неуважение к гостям!
Мария ответила, что не станет даже из приличия играть роль супруги Гонсало Линча.
- Ах, вот как? — вскипел он.—Ладно, тебе наплевать на меня. Но вспомни хотя бы о Лусии. Что подумает о нас Августо?
- Именно ради нее я туда и не иду!
- Значит, ты нарочно делаешь так, чтоб Августо ушел и наша дочь страдала? Хочешь выдать ее замуж за другого, нелюбимого, и пусть она повторит твою судьбу? Да-да, не смотри на меня удивленно: я все знаю о твоей любви к сержанту Муньису! Тебе мало собственного горького опыта ты собираешься убить любовь Лусии к Августо?
- Нет, я не способна убить любовь,—устало молвила Мария.—Ты прав, мне следует выйти к гостям.
Она сдержала слово и вскоре появилась в гостиной. Синтия подвела к ней Катриэля, сообщив:
- Вы знаете, князь хочет купить ваше поместье «Эсперанса».
- Этому не бывать!—жестко ответила Мария.— «Эсперанса» не продается.
Вечер был скомкан. Гости вскоре разошлись.
А Гонсало и Виктория вдвоем принялись вразумлять Марию.
- Мы оба заботимся о том, чтоб в нашем доме были мир и согласие. А ты только все разрушаешь! — в сердцах говорила Виктория.
- Да как же мне согласиться с тем, что вы хотите отдать мою дочь в руки лицемера, охотника за приданым?—возражала Мария.—Как я могу молчать, когда вы намереваетесь продать дорогую моему сердцу «Эсперансу»?
- Не волнуйся, никто ее не собирается продавать ,—сказала Виктория.—Я сама этого не допущу.
- Ты действительно против того, чтоб мы рассмотрели предложение князя?—спросил ее Гонсало, когда они вышли из комнаты Марии.
- Должна же я была как-то ее успокоить,— ответила она.— Марию сейчас лучше не раздражать—она в таком состоянии, что способна на все. Нам следует быть с нею поосторожнее.
- Виктория, ты—удивительная женщина! — восхищенно молвил Гонсало.— Мудрая, тонкая... По сути, ты и есть настоящая хозяйка этого дома!
- То есть, ты хочешь сказать, экономка?—на лице Виктории появилась отчетливая гримаса печали.—А я, честно признаться, надеялась на большее с твоей стороны!
Она метнула на Гонсало такой волнующий, влекущий взгляд, что у него закружилась голова и кровь ударила ему в виски.
- Что ты имела в виду, Виктория?—вымолвил он, задыхаясь от сладостного предчувствия.
Но она, не ответив ему, проскользнула в свою спальню и закрыла дверь на защелку.
- Виктория, открой! Я хочу услышать твой ответ!—настаивал Гонсало.
- Нет, я и так сказала слишком много, нe сдержалась. Теперь мне придется вообще уехать из этого дома.
Она умело вела свою игру, все больше раскаляя Гонсало. Он не унимался: требовал впустить его, говорил, что сам едва сдерживается и настало время им наконец объясниться...
Вдоволь натешившись, Виктория отворила дверь и тотчас оказалась в жарких объятиях Гонсало.
- Я полюбила тебя с первой же встречи,— беззастенчиво врала она.— И очень завидовала Марии, когда ты выбрал ее, а не меня. Вы поженились, и жизнь потеряла для меня смысл. Я хотела с нею расстаться, но ты — именно ты!—спас меня, вернул к жизни...
- Виктория, как я был слеп!
- Я не хотела мешать вашему счастью и бежала из дома. Скрывалась много лет. Надеялась тебя забыть. Но сейчас, рядом с тобой, мое чувство вспыхнуло вновь! Ты был и навсегда останешься мужчиной всей моей жизни!
Гонсало, опьяненный этим признанием, осыпал ее страстными поцелуями, но Виктория вновь заявила, что теперь не имеет права оставаться с ним под одной крышей.
И тогда она услышала то, к чему стремилась:
- Я люблю тебя! Подожди немного, и все устроится. Марии действительно требуется лечение... Я найду для нее хорошую больницу... Мы с тобой обязательно будем счастливы!
Новый приступ страсти нахлынул на Гонсало, но Виктория опять решительно высвободилась из его рук, прошептав томно, обессилено:
- Не сейчас, не здесь! Нас могут увидеть, Мария может заглянуть. Приходи завтра на конюшню!.

+1

44

Глава 12

Мария не поверила заверениям сестры и наутро поехала к Катриэлю—чтоб он начал тяжбу, пока Гонсало еще не успел продать имение.
Каково же было ее изумление, когда в доме Катриэля она застала... князя!
- Не ожидала от вас такой прыти,—сказала ему Мария.— Вы разузнали, что у моего мужа— сомнительные права на «Эсперансу», и зашли с другой стороны? Решили уговорить другого, законного владельца?
Она так распалилась, что Катриэль не смог и дальше ломать комедию.
- Вы не узнаете меня? Ведь я—Катриэль.

Затем он посвятил ее в свой план, и, вернувшись домой, Мария, ко всеобщему удивлению, заявила, что согласна на продажу «Эсперансы».
- Я же говорила: она не в своем уме!—шепнула Виктория Гонсало.
А Камила, уединившись с Марией, стала умолять ее отказаться от прежнего решения.
- Теперь, после вашего согласия, они уж точно продадут «Эсперансу». А я ее так полюбила! К тому же она по праву принадлежит Асунсьон и Катриэлю. Незадолго до нашего отъезда из имения я нашла старый мамин дневник. И в нем сегодня обнаружила письма Асунсьон, где она пишет дедушке, что посылает деньги на обустройство «Эсперансы». Может, стоит отдать их Катриэлю?
- Да, моя девочка, мы отдадим их Катриэлю!—обрадовалась Мария.— Ты умеешь хранить тайну, поэтому я скажу тебе, что Катриэль и князь—одно лицо!
Ознакомившись с письмами Асунсьон, адвокат Асурдуй пришел к выводу, что настала пора объявить о ее кончине и пустить в ход оставленное ею завещание. Вот только надо подождать, пока Катриэль получит документы от Гонсало, и—можно будет начинать судебный процесс.
Склонить Линча к продаже имения Катриэлю всячески помогала Синтия, у которой тут был свой интерес: она страстно влюбилась в князя и надеялась, что он в конце концов ответит на ее чувства взаимностью.
Но открыть их Катриэлю она решила еще до того, как он поселится в «Эсперансе» и они станут видеться гораздо реже.
Однажды, пригласив князя на ужин и угостив его хорошим вином, Синтия сказала:
- Впервые мне захотелось поговорить с вами когда я прочитала рассказ о любви белого юноши к индианке. Я тогда сама влюбилась в вашего героя. А потом, уже познакомившись с вами поняла, что этот персонаж был частью вас.
Ее откровения взволновали Катриэля, он невольно потянулся к ней, взял за руку. Синтия приблизилась к нему в ответном порыве, губы ее коснулись губ Катриэля. В тот же миг его пронзила острая боль—вспомнилась Милагрос.—но он поспешил изгнать это болезненное воспоминание из своего сердца, прошептав:
- Целуй меня. Синтия, целуй!
Очнулся он через несколько минут, когда до него вновь стал доходить смысл произнесенных Синтией слов:
- Моя жизнь принадлежит вам, князь. Возьмите ее!
- Нет, я не могу, не должен, не имею права.— быстро заговорил он.— Прости меня, Синтия.
Ее приговор настиг его уже у двери:
- Никогда больше не смейте показываться мне на глаза'!
Дома он со стыдом признался Браулио:
- Я заигрался в обман, зашел слишком далеко! В моих руках находилась честь достойной женщины, и я чуть было не воспользовался ей. Вел себя, как самый пошлый негодяй...
Наутро он пошел к Синтии и сорвав с себе накладные усы и бороду, открыл перед нею свое истинное лицо.
А Синтия, к удивлению Катриэля, все поняла и все ему простила:
- Вполне возможно, я не позволила бы Катриэлю даже дотронуться до края моей одежды. Мне тоже свойственны предубеждения. Но теперь я знаю тебя и люблю. И мне абсолютно все равно, какое у тебя имя, какой титул... Я помогу тебе вернуть имение и буду терпеливо ждать, когда ты окончательно забудешь ту циркачку, разбившую тебе сердце.
Домой Катриэль вернулся почти счастливый.
- Мне стало легче дышать! — сообщил он Браулио.—А скоро я и вовсе избавлюсь от этой личины—князя Арчибальдо де ла Крус. И должен найти силы для того, чтоб жить под своим именем.
- Дай-то Бог,—молвил Браулио, тяжело вздохнув.
Катриэль понял, что его старый верный друг подумал в тот момент о Милагрос, и согласился с ним: действительно, где взять силы, чтобы забыть ее, не вспоминать о ней ежесекундно?
Катриэль гнал от себя мысли о Милагрос, потому что в его воображении она давно уже была женой Анибала. Он даже не предполагал, какие чудовищные мытарства довелось ей пережить за это время.
Упрятав Хуансито в приют, Анибал заявил, что не скажет, где находится мальчик, пока не получит в жены Милагрос. Это требование показалось жестоким даже Ларе, всегда принимавшей сторону Анибала, и она предложила Милагрос свою помощь:
- Скажи, что ты согласна переспать с ним этой ночью, а вместо тебя к нему приду я.
- Но он же тебя попросту прогонит!
- Нет. Его надо перед тем хорошенько напоить, и он не заметит подмены. А я надену парик и твое платье.
Так они и поступили. Анибал действительно не обнаружил обмана и заснул счастливым. Но утром, не увидев Милагрос в своей постели, позвал ее к себе, надеясь продолжить любовные утехи.
Она, естественно, стала отпираться, спрашивать, где Хуансито, чем обозлила Анибала. Он вновь отказался говорить о Хуансито, и порочный круг замкнулся.
Милагрос поняла, что обманом ей ничего не добиться, а как вернуть братишку, она не знала.
В то же время Анибал грубо обидел Лapy, сказав, что в постели она—ничто по сравнению с Милагрос. Лapa не смогла этого стерпеть и открыла ему всю правду о вчерашней «брачной» ночи.
В бешенстве Анибал бросился с ножом на Милагрос, но ее попытались защитить друзья. И смертельный удар, предназначавшийся девушке, принял на себя цирковой силач Антонито.
Жандармы увезли Анибала в тюрьму, и там он стал симулировать помешательство. Твердил, будто он — ребенок, и звал на помощь отца. У Милагрос сердце разрывалось от жалости, когда во время свиданий Анибал сквозь решетки протягивал к ней руки и плакал: «Где мама? Где отец? Почему они ко мне не приходят?»
Она беспощадно казнила себя за то, что надеялась обмануть Анибала, но лишь довела его до совершения преступления и безумия. Потом ей стало страшно оттого, что она также обманула Катриэля, и неизвестно, что могло стать с ним, ранимым и незащищенным, если даже такой крепкий человек, как Анибал, сломался.
Милагрос решила разыскать Катриэля и начала свой поиск с дома Энрике и Росауры.
- Возможно, вы знаете, куда уехал Катриэль?—спросила она у хозяев, и те ответили: «В Санта-Марию».

Но они не могли отпустить Милагрос, не попросив прощения за поведение Августо. В свою очередь Милагрос рассказала им, как достойно вел себя Августо в их последнюю встречу, чем, безусловно, порадовала его родителей.
- Заходи к нам почаще,— приветливо улыбнулась ей на прощание Росаура.— Мы будем рады тебя видеть, и ты всегда можешь рассчитывать на нашу помощь.
Поблагодарив приветливых хозяев, Милагрос направилась в тюрьму к Анибалу, не предполагая, что помощь Энрике и Росауры потребуется очень скоро.
Подойдя к окошку камеры, она увидела, как Анибал передавал другому заключенному деньги и записку, говоря при этом:
- Сегодня же, как только тебя выпустят отсюда, пойди по этому адресу и передай деньги директору приюта. Скажи, что у меня случилась неприятность, но скоро я сам приду и внесу остальные деньги. Пусть он не волнуется и продолжает заботиться о моем братишке.
Милагрос была потрясена услышанным. Значит, Анибал притворяется невменяемым, а сам замышляет побег!
- Я все слышала,— крикнула она ему.— Больше тебе не удастся меня дурачить!
В этот момент надзиратели отворили дверь выпуская сокамерника Анибала на свободу, и Милагрос тотчас же последовала за ним.
- Дайте мне ту записку с адресом приюта,— сказала она ему, выйдя за тюремные ворота.— я сестра Анибала и сама заберу мальчика. А деньги можете оставить себе.
- Деньги? Какие деньги?—плутовато взглянул на нее недавний заключенный.
- Я все видела,— пояснила Милагрос,—и мне ничего от вас не надо, кроме адреса.
Мужчина посмотрел на нее оценивающе и предложил:
- Поедем со мной в одно местечко. Там и поговорим.
Милагрос ничего не оставалось, как согласиться на его предложение. А он привез ее в таверну, которая фактически была тайным публичным домом. Заказал вина, заставил Милагрос выпить вместе с ним—отдавать записку он не торопился.
- Где тебе удалось отловить такую пташку?—спросила владелица заведения, отозвав гостя в сторону.
- Что, хороша?—расплылся он в самодовольной ухмылке.— Могу продать, если сойдемся в цене.
- Думаю, сойдемся,—уверенно заявила мадам, зная, что этот бродяга дорого не возьмет.
Милагрос же вынуждена была сидеть с ним за столом до тех пор, пока он, напившись, не отключился и она не вытащила у него из кармана записку с адресом.
Теперь уже можно было уходить, однако тут вступила в дело мадам:
- Попей чайку на дорожку, успокойся. Ты такая взволнованная.
Милагрос из вежливости отхлебнула несколько глотков, но этого оказалось достаточно, чтобы у нее закружилась голова и все поплыло перед глазами, в чай было подмешано сильнодействующее наркотическое вещество.
Ноги Милагрос отяжелели, она не могла сдвинуться с места.;
На ее беду, в таверну как раз пожаловал капитан Родригес, завсегдатай этого заведения, и жадно впился глазами в Милагрос.
Мадам услужливо засуетилась перед влиятельным клиентом:
- К сожалению, она сегодня ни на что не годна—сейчас заснет и проспит до утра. Но завтра...
- Завтра я собираюсь увезти ваших девочек к себе в форт, чтоб немного развлекли солдат. А эту красотку подготовьте лично для меня.
Так Милагрос очутилась в форте капитана Родригеса, став его пленницей.
Однако брать ее силой Родригес не хотел, а потому запер строптивую девчонку в чулане, без пищи и воды, надеясь, что вскоре с нее спадет спесь.
В бессильном отчаянии Милагрос кричала, била кулаками в дверь, но никто не смел ослушаться капитана и помочь несчастной девушке, хотя ей сочувствовали даже солдаты. Лишь Сегунда, местная кухарка, не выдержала — тайком принесла Милагрос поесть и попить.
- Спасибо, вы так добры ко мне. Может, сообщите моим друзьям, где я? — попросила Милагрос, понимая, что это единственная возможность спастись.— Их зовут Росаура и Энрике Муньис. Они живут в Арройо-Секо.
- Я их прекрасно знаю!—обрадовалась Сегунда.—Капитан Муньис прежде командовал этим фортом. Конечно, я помогу тебе.
Она послала к Энрике своего сына-подростка, и тот подробно описал ситуацию, в какой оказалась Милагрос.
Теперь Энрике надо было подумать, как ее вызволить. Ведь Родригес так просто не расстанется со своей добычей. Он даже может пустить в ход вооруженных солдат.
- Тут нужна какая-то хитрость,—молвила Росаура, давно уже научившаяся понимать мужа без слов.
- Да, ты права,—согласился Энрике.—Может, нам стоит прибегнуть к помощи циркачей?
- По-моему, это выход!—поддержала его Росаура.
Не мешкая ни секунды, они отправились в цирк, где все были обеспокоены исчезновением Милагрос.
На разработку операции ушло совсем немного времени, и вот уже Росаура, одетая в траурное платье, предстала перед капитаном Родригесом.
- Энрике умер,—произнесла она с печалью в голосе,—а я не знаю, как теперь жить. Может, возьмете меня кухаркой, по старой памяти?
Родригес выразил ей свое соболезнование и сказал, что более искусной стряпухи не встречал за всю жизнь.
- Можете хоть сейчас идти на кухню,—предложил он любезно.— Мы с вашим супругом не были друзьями, но к вам я всегда относился с большим уважением.
- Неужели это правда, что сеньор Энрике умер?—встретила ее на кухне встревоженная Сегунда.—Мой сын говорил, будто сам его видел.
- Нет, не волнуйся. Слава Богу, Энрике жив! шепотом ответила ей Росаура.—И скоро прибудет сюда с циркачами. Так что предупреди Милагрос.
Цирковой фургон, подъехавший к форту, был остановлен солдатами.
- Здесь не положено находиться посторонним—строго произнес Родригес.
- Но мы бежим от индейцев,—пояснил Каньете.—Часть наших товарищей погибла... А мы уже три дня ничего не ели. Накормите нас, пожалуйста. В благодарность мы устроим для вас отличное представление. Правда, от всей труппы нас осталось немного. Это владелец нашего цирка, сеньор Мигель,— указал он на за¬гримированного Энрике,—этот молодой парень—жонглер, акробат, фокусник. Словом, мастер на все руки. Ну а я—клоун. Уверяю вас, вы получите огромное удовольствие от представления.
Родригес, посомневавшись, все же впустил их в форт.
Пока гости обедали и готовились к представлению, Милагрос, предупрежденная Сегундой, заявила, что хочет видеть Родригеса.
- Я больше не могу сидеть здесь,— сказала она ему.— Согласна на все, только выпустите меня отсюда.
- Вот так-то лучше,— одобрительно усмехнулся капитан.— Сейчас мы выпьем доброго вина, посмотрим выступление циркачей, и я покажу тебе, на что способен в постели. Ты поймешь, что зря отталкивала меня до сих пор.
Спустя некоторое время он сидел рядом с Милагрос и громко хохотал после каждой репризы Каньете. Здесь же располагалось и все доблестное воинство Родригеса. А Росаура и Сегунда только успевали наполнять их бокалы вином, в которое было подсыпано снотворное.
Когда Родригес и солдаты один за другим уснули, Каньете и Россо закончили свое выступление.
Уже находясь в фургоне, по дороге в Арройо-Секо, Милагрос рассказала о записке Анибала, из-за которой она попала в такую передрягу.
- Не плачь, все худшее позади,—сказал ей Энрике.—Мы сразу же поедем в приют и заберем твоего брата.
Так Милагрос нашла Хуансито, но ее злоключения на этом не кончились, потому что Анибал бежал из тюрьмы.
В цирке он появился как раз в тот момент, когда Милагрос прощалась со своими друзьями, собираясь ехать в Санта-Марию, к Катриэлю.
- Хуансито поживет пока у Энрике и Росауры, так будет надежнее,—пояснила она.—А потом мы заберем его. Я уверена, что Катриэль все поймет и простит меня...
- Зато я тебя никогда не прощу! — прозвучал из темноты грозный голос Анибала.
Милагрос сжалась от испуга, но к Анибалу тотчас же бросились два жандарма, устроившие здесь засаду.
- Мы знали, что ты придешь сюда, голубчик!—молвил один из них.
Анибал бросился наутек.
Жандармы открыли стрельбу, однако им помешала Лара самоотверженно устремившаяся под пули.
- Боже, она мертва. Я убил ее! — вскрикнул потрясенный жандарм, и его голос докатился до беглеца.
«Милагрос! Она погибла! Это я убил ее!»—повторял про себя Анибал, размазывая по щекам горькие, запоздалые слезы.
Пустившиеся за ним вдогонку жандармы на следующий день нашли мертвеца, изъеденного хищными зверями, и, решив, что это тело Анибала, похоронили его на холме у дороги.
Милагрос поплакала над нелепой жизнью и смертью названого брата и отправилась в путь.
Она ехала в Санта-Марию, к своему любимому, незабвенному Катриэлю.

0

45

Глава 13

После той, первой, ночи с Викторией Гонсало даже внешне преобразился: глаза его то сверкали затаенной страстью, то становились мечтательными, томными. С его лица теперь почти не сходила озорная, чуть плутоватая улыбка. Он словно помолодел в одночасье.
Разумеется, это не могло укрыться от внимательных глаз Марии. А понаблюдав за мужем еще некоторое время, она догадалась и о причине такой метаморфозы.
Сделать это было не так уж и трудно, поскольку Гонсало и Виктория все время держались вместе, часто перешептывались и одаривали друг друга многозначительными взглядами.
Нельзя сказать, что в Марии заговорила ревность – как мужчина Гонсало ее не волновал даже в молодости, а уж теперь и подавно. Нет, это была не ревность и не обида—на мужа ли, на сестру.
Чувство, которое испытывала Мария, более всего было похоже на печальное изумление, недоумение. «Неужели это моя сестра, Виктория?— думала Мария.— Как же она переменилась, если оказалась способна на такое! Ведь ей хорошо известно, что из себя представляет Гонсало. Так как же можно было влюбиться в такого человека?!»
О том, что Виктория могла пойти на эту связь без любви, Мария даже мысли не допускала.
В свою очередь Виктория старалась выглядеть заботливой и ласковой, общаясь с сестрой. Но Мария уже научилась улавливать фальшь в ее словах и поступках, а потому чаще всего попросту уходила от подобных разговоров—ей было горько и стыдно за сестру.
Викторию же это не смущало. Наоборот, печаль и замкнутость Марии она использовала в своих интересах: стала говорить, что той надо бы отдохнуть, полечиться и вообще отойти от забот этого дома.
- Да, пожалуй, любое место было бы для меня лучше, чем этот дом,—задумчиво произнесла Мария.—Но здесь—моя дочь, я не могу ее оставить.
Упрямство, с каким Мария противилась браку Лусии, раздражало Викторию. Ей не терпелось поскорей дойти до заветной цели: спровадить Лусию из дома, выдав ее замуж, Марию отправить в монастырь, а лучше—в психбольницу, признав ее недееспособной, а затем дать пинка и Гонсало Линчу, который думает, что он уже завладел всем капиталом Оласаблей, если спит с единственной прямой наследницей —Викторией. Ох и посмеется же она в свое время над этим напыщенным подонком!
А пока—займется сестрой. Надо во что бы то ни стало отвести Марию к врачу—пусть даже обманом!
Вечером Виктория заглянула в спальню сестры и симулировала там острый сердечный приступ. Затем, якобы переведя дух, произнесла виновато:
- Прости, эта резкая боль всегда подступает внезапно…
Мария встревожилась:
- Это опасно! Так было у мамы. Ты должна обратиться к врачу.
- Да-да, я уже договорилась с ним на завтра.
- Если хочешь, я могу пойти с тобой,—предложила Мария, полностью оправдав расчет Виктории.
Когда же они пришли к врачу и он спросил у Виктории, что ее беспокоит, она ответила с циничной откровенностью:
- По правде говоря, ничего. А вот моя сестра... Я вынуждена была прибегнуть к обману, чтобы привести ее к вам. Она серьезно больна, но не сознает этого.
Естественно, Мария разволновалась, возмутившись выходкой сестры, и сказала, что никому не позволит так с собой обращаться. А Виктории только это и требовалось.
- Теперь вам все ясно, доктор? Вы же сами видите, насколько у нее расшатаны нервы. Ее надо лечить!
Мария решительно пошла к двери, гневно бросив Виктории:
- Сегодня ты перешла все границы. Я больше не желаю тебя видеть!
- Бедная моя сестра!—воскликнула Виктория, оставшись наедине с доктором.—Она лишилась рассудка! Возможно, ее надо полечить в какой-нибудь клинике?
Доктор, однако, так не считал и всего лишь прописал Марии успокоительные капли.
- Только будьте осторожны, не превышайте дозу,—предупредил он Викторию.—А то эффект может быть обратным.
Мария мчалась по улице едва ли не бегом, привлекая к себе изумленные взгляды прохожих.
- Что это с ней? Куда она несется?—спрашивали друг друга те, кто знал Марию.
Но ответа на этот вопрос не было и у нее самой. Она шла куда глаза глядят, потому что больше не хотела возвращаться домой. Не имела для этого сил!
Лишь дойдя до церкви, поняла, что это единственное место, где можно укрыться и попросить защиты.
Отец Орестес, выслушав Марию, помолился за нее, а потом стал уговаривать вернуться домой. Но она по-прежнему отказывалась туда идти и просила устроить ее куда-нибудь в монастырь.
А тем временем Виктория рассказала домашним, что случилось в больнице. Реакция у всех была разной. Лусия воскликнула: «Я же говорила вам, что она сошла с ума!» Потрясенная Камила сидела молча. Гонсало встревожился:
- Ее надо найти! Где она может быть?
- В церкви,—подсказала Камила.—После того, что мама с нею проделала, тетя может быть только в церкви.
- Ты, кажется, меня осуждаешь?—строго взглянула на нее Виктория.— А я всего лишь забочусь о здоровье Марии.
- Да, мама, вы правы, мне не по душе такая забота,—приняла вызов Камида.
Ссору между матерью и дочерью вовремя погасил Гонсало, попросив Камилу проводить его в ту церковь, где обычно бывает Мария.
Виктория тоже пошла вместе с ними и тайком сунула отцу Орестесу успокоительные капли:
- Дайте Марии, пусть выпьет. Из ваших рук она примет.
Домой Марию удалось увести лишь после того, как подействовали капли, которых Виктория не пожалела для сестры, утроив необходимую дозу.
Весь следующий день Мария проспала, а когда очнулась, Викторйя вновь подлила ей в чай лекарство.
Мария стала бредить, у нее начались галлюцинации.
Обеспокоенная ее состоянием, Камила решилась еще раз поговорить с матерью без обиняков:
- Мама, почему вы подвергаете тетю таким страданиям?
- Как ты смеешь со мной говорить в подобном тоне!—рассердилась Виктория.—Что ты вбила себе в голову? Я лишь даю Марии то лекарство, которое ей прописал врач.
- Но тетя была совершенно здоровой, а от этого лекарства она стала бредить!—стояла на своем Камила.—Простите меня, мама, но, по- моему, вы... вы мстите своей сестре!
- Я вижу, болезнь Марии заразительна: ты тоже бредишь.
- Дай Бог, чтоб я ошибалась,—сказала Камила.— В любом случае прошу вас, мама,— вспомните, что тетя—ваша сестра, которую вы когда-то горячо и нежно любили!
Милагрос постучалась в дом Катриэля как раз в тот момент, когда он—в образе князя—и Синтия собирались ехать к Линчам.
- Простите, мне нужно повидать Катриэля,—смущенно молвила она.
- Его нет дома,—ответил Браулио, бросив растерянный взгляд на хозяина: «Ну же, подскажи, как мне быть дальше!»
Тот, однако, предпочел спастись бегством:
- Очень жаль, что мы не застали Катриэля. Передайте ему привет,—сказал он Браулио.— Пойдем, Синтия!
- Это была она? Милагрос?—догадалась Синтия.—Я поняла все по твоему волнению. Ты любишь ее!
- Нет! Это совсем другое: во мне говорит только злость и обида.
- Но что ей от тебя нужно? Зачем она. приехала?—не унималась Синтия.
- Меня это не интересует. Я слышать о ней не хочу!—ответил Катриэль раздраженно.
Синтия украдкой вздохнула. Больше она не заводила речи о Милагрос, давая возможность Катриэлю хоть немного успокоиться перед важной беседой с Гонсало Линчем.
В тот вечер Гонсало наконец показал князю документы на «Эсперансу».
- Я не сомневаюсь, что тут все в порядке,— сказал тот,—но все же хотел бы, чтоб на эти бумаги взглянул мой адвокат. Поймите меня правильно.
- Очень хорошо вас понимаю, вы поступаете как всякий истинно деловой человк,—не стад возражать Гонсало.
Простившись с ним, Катриэль завез бумаги Асурдую. Синтия подождала его в экипаже.
- Поедем ко мне,—сказала, она.—Тебе не стоит сейчас спешить домой. И вообще—давай поженимся! Завтра же! Так ты гораздо быстрее сможешь забыть ее.
- Нет, Синтия,—твердо ответил Катриэль.— Ты не заслуживаешь того, чтобы я или кто-то другой женился на тебе без любви. Ты достойна лучшей участи—быть любимой и желанной!
Домой он возвращался в сильном волнении. Зачем к нему приходила Милагрос? Наверняка она сказала это Браулио. Может, у нее случилось какое-то несчастье, а он, Катриэль, оттолкнул ее, даже не выслушав..
Однако, войдя в дом он вновь увидел там Милагрос.
- Я уговорил ее дождаться тебя,—сообщил Браулио.— Она мне все рассказала, и, думаю, ты тоже сможешь понять ее.
- Я никогда не смогу понять того, что она сделала,—отрезал Катриэль.
- У меня не было выбора!—воскликнула Милагрос.—Анибал угрожал мне!
- А как же он тебя сейчас отпустил? Ему надоела его игрушка?—язвительно спросил Катриэль.
- Анибал мертв.
- Ах, вот в чем дело! Теперь понимаю: я должен утешить скорбящую вдову?
- Перестань, Катриэль! Анибал грозился убить тебя. Поэтому я так поступила.
- Значит, ты спасла меня? А я, по-твоему, не способен был постоять за нас обоих? Ты считаешь меня трусом, ничтожеством!
- Нет, Катриэль, нет! Я только хотела спасти тебя.
- Но в итоге сама убила меня, оборвала мою жизнь! Я никогда не смогу простить тебе той циничной лжи, того демонстративного поцелуя. Уходи, Милагрос, уходи!
Она вновь попыталась объяснить ему, что ни¬кого, кроме него, не любит и не любила, но Катриэль был непреклонен.
И Милагрос ушла, пообещав напоследок:
- Больше вы никогда обо мне не услышите, князь!
На следующий день «князь» и Синтия вновь были у Линчей.
- Ваши документы в полном порядке,—сказал князь Гонсало.—Я поручил своему адвокату подготовить купчую на «Эсперансу».
Партнеры пожали друг другу руки и подняли бокалы за успех предстоящей сделки.
Пока мужчины беседовали в кабинете гонсало, Виктория договорилась с Синтией, что та почитает стихи Камилы и, возможно, их опубликует. Камила отправилась в свою комнату за рукописью.
А Лусия пошла открывать дверь какому-то нежданному гостю, втайне надеясь, что это Августо.
Однако на пороге стояла... Милагрос.
- Здравствуйте, Лусия,—сказала она.— Я пришла поговорить с сеньорой Марией.
- Да как вам пришло такое в голову?—возмутилась Лусия.— Что вы о себе возомнили? Мама не намерена с вами разговаривать!
- И все же вы доложите ей обо мне,—вежливо попросила Милагрос.
- А я вам говорю: уходите отсюда! — в гневе закричала Лусия.
Этот крик услышали Гонсало и князь, вышедшие к тому времени в гостиную.
- Что здесь происходит?—пришел на помощь Лусии Гонсало.
- Эта бесстыжая посмела заявиться к нам в дом!—воскликнула Лусия, но Гонсало по-прежнему ничего не понимал, и тогда Виктория шепнула ему: «Это—Милагрос».
Князь тоже подошел поближе к двери, невольно сжимая кулаки.
- Ах, вот оно что!—молвил Гонсало.—Значит, вы и есть пресловутая Милагрос? Должен вас огорчить: мы не потерпим подобной женщины в нашем доме. Ваше присутствие для нас—оскорбительно! Так что уходите по-хорошему, пока я...
- Сеньор Линч, вам не кажется, что нельзя так обращаться с сеньорой?—вмешался, не сдержавшись, князь.
- Вы назвали сеньорой эту грязную девку?— отозвался недовольный Гонсало.— Очевидно, есть вещи, в которых вы, князь, плохо разбираетесь.
- Нет, я знаю одно: нельзя так оскорблять человека, тем более женщину!
- Позвольте моему зятю решать семейные вопросы так, как он считает нужным,—строго одернула князя Виктория.
А Лусия посоветовала отцу:
- Гоните ее в шею, папа!
Гонсало протянул руку к Милагрос, намереваясь вытолкать ее за дверь. Но князь заслонил собой Милагрос, перехватив руку Гонсало.
- Что вы себе позволяете?!—вскипел тот.— Возможно, вы тоже, с нею развлекались?
- Гонсало, успокойтесь, пожалуйста!—взмолилась Синтия, боясь, что Катриэль сейчас окончательно разоблачит себя.
- Нет, я не потерплю такой наглости!—ответил Гонсало и, обращаясь к князю, заявил:
- Извольте принять вызов! Встретимся завтра утром в парке. В качестве оружия предлагаю пистолеты.
- Согласен на ваши условия,—сказал князь, покидая гостиную.
Синтия и Милагрос последовали за ним.
- Клянусь, я убью его!—никак не мог прийти в себя Гонсало.
- Правильно, папа, убей его!—горячилась Лусия.—Ведь речь идет о чести нашей семьи.
- Как вы можете так спокойно говорить об убийстве?!—воскликнула ошеломленная Камила.
- Тебя это не касается, умолкни!—грубо одернул ее Гонсало.
Виктория не вступилась за дочь, но стала уговаривать Гонсало отказаться от дуэли:
- Ты не должен рисковать своею жизнью! Я боюсь за тебя.
Камила же поняла, что единственный человек, кто может предотвратить дуэль и тем самым уберечь Катриэля от гибели,— это Мария. Отправившись к ней в комнату, она принялась тормошить тетю, надеясь разбудить ее, привести в чувство.
Но Мария продолжала оставаться в глубоком забытьи, и тогда Камила решила, что надо спасать тетю, пока ее окончательно не довели до безумия или до смерти.
- Не понимаю, за что они меня так обидели?—произнесла Милагрос, оказавшись за дверью дома Линчей.
- Я думаю, тут постарался Августо Монтильо высказал предположение Катриэль.—Он клялся в любви Лусии, собираясь на ней жениться, и одновременно обхаживал тебя. А когда я рассказал об этом Марии, то он наверняка непожалел для тебя черной краски.
- Теперь понятно,—грустно молвила Милагрос— Спасибо тебе, Катриэль, что вступился за меня. Но очень тебя прошу: не дерись на дуэли, не рискуй жизнью. Принеси извинения Линчу, а я сейчас уйду навсегда. .
Резко повернувшись, она быстро зашагала по улице.
- Подождите, мы вас проводим,—крикнула ей вслед Синтия, но Милагрос даже не обернулась.
А Катриэль уже понял, что не хочет еще раз потерять Милагрос, и, наскоро простившись с Синтией, побежал догонять свою возлюбленную.
В тот же вечер они решили, что больше никогда не расстанутся.
Браулио просиял от счастья, увидев Катриэля и Милагрос вместе. Но радость его схлынула тотчас же, как только он узнал о предстоящей Дуэли.
- Ничего, все обойдется, я уверен,— попытался успокоить его Катриэль.— Вы с Милагрос ждите меня здесь, дома, и я вернусь живым и невредимым.
Он поехал к доктору Асурдую, намереваясь взять его своим секундантом, а в это время к Милагрос нагрянула Синтия—с весьма хитроумным предложением.
- Мы обе любим Катриэля,—сказала она,— поэтому должны уберечь его от гибели. Я вижу лишь один выход: уговорить Гонсало Линча отказаться от дуэли. Но сделать это под силу только мне.
- Так почему ж вы не сделали этого до сих пор, если любите Катриэля?—спросила Милагрос.
- Я хотела прежде поговорить с вами. Пообещайте мне, что оставите Катриэля навсегда, и я сразу же поеду к Линчу.
Теперь ясно, насколько вам дорога жизнь Катриэля,—усмехнулась Милагрос.—Он нужен вам живым лишь в том случае, если откажется от меня.
- Что ж, не буду скрывать: мне нет резона сохранять его жизнь для вас.
- А не кажется ли вам, что это не в вашей власти—жить Катриэлю или умереть?
- Безусловно, дуэль есть дуэль. Там может случиться всякое. Но мы имеем возможность вообще избежать ее. Откажитесь от Катриэля! Что вы можете дать ему в своем цирке? Ему нужна другая женщина, потому что он предназначен для другой, более возвышенной жизни!
- Катриэлю видней, кто ему нужен. Что же касается дуэли, то меня она тоже пугает, но я должна уважать решения Катриэля и верить в него. Недавно я пошла на сделку с совестью ради его спасения, но это была ошибка, за которую он до сих пор расплачивается. Ведь завтрашняя дуэль — тоже следствие той моей ошибки. И я не намерена повторять ее дважды,—твердо произнесла Милагрос.
Синтия ушла ни с чем. Однако успокоиться она не могла и утром, примчавшись к месту дуэли, заявила Катриэлю:
- Твоя циркачка уехала. Вот записка от нее, можешь прочитать: «Прощай, Катриэль. Мужчины, которого я любила, больше не существует. Милагрос».
- Я не верю тебе, Синтия,—спокойно ответил он,— Милагрос не могла так поступить.
- Ты плохо ее знаешь. Она исчезла, бросила тебя. А я—с тобой! И сейчас уговорю Гонсало отказаться от дуэли. Только прежде ты должен пообещать мне, что мы прямо отсюда поедем в церковь и обвенчаемся.
Катриэль посмотрел на нее с глубоким сожалением: как он ошибался, видя в ней благородство, ум и великодушие.
Секунданты—Асурдуй и Сантьяго—пригласили соперников к барьеру.
- Стреляйте, я не боюсь смерти!—крикнул Гонсало, видя, что князь почему-то медлит.— Или вы трусите?
- Нет, дело в другом,— сказал Катриэль, сдирая с себя бороду и усы.—Прежде чем выстрелить, я хотел бы, чтоб вы узнали, с кем деретесь. Видите, я—индеец, Катриэль. Мне есть за что всадить в вас пулю, но я не стану этого Делать. Отныне вы будете жить по воле «жалкого и грязного индейца», каковым меня считаете. Думаю, это и будет для вас самым большим наказанием.
Сказав это, он отдал пистолет Асурдую и, поблагодарив того за помощь, быстро зашагал прочь.
- Проклятый индеец! Ты за это поплатишься! Я тебе отомщу!—в бессильной злобе твердил Гонсало.
Сантьяго посоветовал ему успокоиться и подумать, что рассказать домашним, а о чем умолчать, чтоб позор Гонсало не всплыл наружу.
- Предлагаю сказать, что это ты даровал жизнь князю. А об индейце вообще не следует упоминать.
Гонсало с ним согласился.

Лусия, Виктория и Камила с тревогой ждали возвращения Гонсало.
Наконец он приехал—излишне возбужденный, но без единой царапины.
Лусия бросилась на шею отцу:
- Ты убил его? Наша честь спасена?
- Твой отец He стал стрелять в князя,— поспешил сообщить Эрнесто, и у Камилы отлегло от сердца.
- Но почему, папа?—возмутилась Лусия.— Ты должен был его наказать!
- Самое большое наказание для мужчины— знать, что недруг сохранил ему жизнь,—пояснила Виктория, не подозревая, какой удар наносит по самолюбию Гонсало.— Князь не сможет оставаться в городе,.когда станет известно о его позоре. А я постараюсь, чтоб об этом узнали все.
- Нет-нет, Виктория, не надо!—испугался Гонсало.— Я не хочу, чтоб мое имя трепали на каждом углу.
- Давайте лучше выпьем за то, что все хорошо кончилось,— попытался разрядить обстановку Эрнесто.
Они дружно выпили и налили еще, но тут к ним один за другим повалили гости.
Сначала прибыл Августо и Лусия пояснила, что сама вызвала его—на всякий случай, опасаясь печального исхода дуэли.
Затем пожаловала Синтия, которую уж точно никто не звал.
- Рада видеть вас живым, Гонсало! —заявила она с порога.
- Вообще-то я считал, что вы—подруга князя,— высказал свое удивление Гонсало.
- Вы говорите «князя»?—рассмеялась Синтия.—Значит, по-прежнему остаетесь в неведении, кем на самом деле является этот человек. Он обманул нас всех, чтобы достичь своей цели!
- Кто же он?—нетерпеливо спросила Виктория, и Синтия с удовольствием ответила ей:
- Катриэль, сын Асунсьон Оласабль!
- Я всегда подозревала, что он—не князь! — воскликнула Лусия.—Аристократы не ведут себя так.
- А мне теперь понятно, почему он нацелился на «Эсперансу»,— сказала Виктория.
- Как жаль, что это открылось только сейчас!—вынужден был поддержать игру Гонсало.
Августо же заинтересовало совсем другое: при¬чина дуэли. Синтия охотно ему пояснила:
- Все произошло из-за циркачки Милагрос, которая посмела явиться в этот дом.
Щеки Августо залились краской.
- Клянусь, я тут ни при чем, - обратился он к Лусии.
Она ответила что здесь никто не подозревает Августо, потому что всем известно о связи Милагрос с индейцем.
- Я сделаю все, чтобы привлечь к ответу этого самозванца!—заявил Августо.
- Боюсь, что он со своей циркачкой уже сбежал из Санта-Марии,—подлила масла в огонь Синтия.
А Лусия молвила сокрушенно:
- И вы спасли ему жизнь, папа! Нашему заклятому врагу!..
- Ничего, я добуду его из-под земли!—заверил ее Августо.
Синтии больше нечего было делать в этом доме, и она поехала в редакцию, где сорвала свой гнев на Пабло:
- Вы уволены!
- За что?—изумился он.
- За князя, которого не существует в природе, за наглый обман.
- Объясните, я ничего не понимаю.
- Не надо притворяться. Ваш друг-индеец разоблачен, и отныне наша газета не опубликует ни строчки из его сочинений.
А Гонсало в тот же день получил еще один удар от Катриэля: его вызвали в суд и показали доку¬менты, представленные истцом. Гонсало понял, что ему придется распрощаться с «Эсперансой».
Не заезжая домой, он отправился к генералу и сделал следующее заявление:
- Думаю, вам известно, что моя супруга давно покровительствует сиротам и беспризорным молодым девушкам. Так вот, одну из этих девушек силой удерживает индеец Катриэль. Прошу изловить его и арестовать.
Генерал тотчас же поручил это сделать Рунесу.
Но когда гвардейцы прибыли на квартиру Катриэля, то уже не застали его там. Вместе с Милагрос он уехал в Арроцо-Секо, где они собирались сыграть свадьбу в кругу друзей—циркачей.

0

46

Глава 14

Марии с каждым днем становилось все хуже и хуже, и Камила больше не могла оставлять ее без помощи. О том, что творится в доме, она без утайки рассказала Мариано, которого Гонсало вызвал из «Эсперансы» для ведения судебной тяжбы.
— Если бы ты помог мне увезти тетю в монастырь, но так, чтоб об этом никто не догадался,— попросила его Камила.
Мариано предложил простой и дерзкий план, для осуществления которого, правда, требовалось участие Доминги.
Старая служанка, сама встревоженная состоянием Марии, охотно согласилась сыграть предложенную ей роль: устроила небольшой пожар на кухне, чем и отвлекла внимание всех обитателей дома.
Пока они гасили пламя, Мариано вынес на Руках Марию из спальни и в заранее подготовленной карете отвез ее в монастырь, к сестре Маргарите, которая обещала Камиле приютить несчастную сеньору Линч.
Исчезнование Марии потрясло Гонсало, встревожило Лусию.
- Как же она могла уйти, у нее же нет сил,— волновалась Лусия.—Не дай Бог, она упадет где- нибудь на улице.
- Не нагнетай страсти,— одернула ее Виктория.—Твой отец перевернет весь город, но отыщет Марию. Она не могла далеко уйти.
Говоря это, Виктория даже не скрывала своего раздражения и про себя думала: «Хороша же моя сестрица-тихоня! Выходит, она лишь притворялась, будто спит или бредит!»
Не найдя Марию вблизи дома, Гонсало прекратил поиски, не желая создавать излишний шум вокруг этой, в общем скандальной истории. Тем более сейчас, когда в доме Линией ждали важных гостей—родителей Августо.
Росаура и Энрике действительно приехали в Санта-Марию по вызову сына, однако впервые за долгую жизнь единства между ними не было. Росаура считала, что не должна благословлять сына на брак без любви, а Энрике советовал ей довериться выбору Августо.
И вот перед тем, как идти к Линчам, Августо выдержал неприятный разговор с матерью. Она наотрез отказалась встретиться с родителями не¬весты и умоляла сына не жениться на Лусии.
- Ты еще полюбишь, сынок! Другую девушку!
- Нет, мама, после Милагрос я вряд ли кого полюблю,—возразил Августо.— А Лусия меня любит, и я постараюсь быть ей хорошим мужем.
- Что ж, пусть будет так,—скрепя сердце согласилась Росаура.— Но в гости я все равно не пойду. Не смогу смотреть в глаза этой девушке, которую ты обманываешь. Надеюсь, ты меня простишь. Отец придет туда один и скажет, что я приболела.
- А кстати, где он? Почему не пришел вместе с тобой?
- Он ищет для нас комнату,—ответила Росаура, хотя знала, что Энрике поехал к Пабло Сандовалю.
Весь вечер у Линчей Августо провел как на иголках, ожидая появления отца, который непонятно почему опаздывал. Когда же стало ясно, что он не придет вовсе, Лусия очень расстроилась едва сдерживая слезы, сказала Августо:
- Значит, не только моя мама против нашего брака, но и твои родители не желают видеть меня своей невесткой.
- Нет, Лусия, это не так,—попытался успокоить ее Августо.—Я думаю, с ними случилось что-то непредвиденное.
Он не обманулся в своем предчувствии: неподалеку от дома Линчей его ожидала заплаканная Росаура.
- Сынок, умоляю, спаси отца! Его арестовали!
- Как? За что?—изумился Августо, и Росауре пришлось рассказать ему о связи Энрике с заговорщиками.
- Я попробую вызволить его из тюрьмы,— пообещал он,—но после этого ноги моей не будет в вашем доме! Вы обманули меня, предали!
- Сынок, не надо сейчас упрекать меня,—по¬просила Росаура.—Помоги отцу, а там посмотрим, как нам быть дальше.
Через два дня Августо устроил побег отцу а так же Пабло Сандовалю, на чьей квартире был задержан Энрике. А Элеонора Паркер, арестованная вместе с ними Умерла в тюрьме, не выдержав пыток.
- Все, я выполнил своей сыновний долг,— сказал родителям Августо,— но отныне наши дороги разошлись. Забудьте, что у вас есть сын, ибо мы с вами—по разные стороны баррикад...
Могла ли Маргарита помыслить, что когда - нибудь на ее руках окажется Мария Оласабль, некогда блистательная, а ныне—жалкая, беспомощная, как дитя. Очнувшись на следующий день в монастыре, она даже не могла вспомнить, как ее сюда привезли, и не понимала, где находится.
Маргарита ей все объяснила, заверив, что здесь она будет в безопасности и скоро поправится.
И действительно, Мария стала поправляться буквально на глазах: бред и галлюцинации отступили, осталась только непомерная слабость.
- Ничего, скоро и это пройдет,—успокаивала ее Маргарита.
- Да, я знаю,—соглашалась Мария.—Меня беспокоит не это недомогание, а судьба моей дочери.
- Со временем все наладится, вы увидите свою дочь.
- Нет, ей предстоит горькое разочарование...
Не в силах и дальше держать в себе эту душевную боль, Мария открылась Маргарите, рассказав и о своем несчастливом браке, и о том, что подобная участь ждет Лусию.
- Впрочем, не знаю, зачем я все это говорю,—спохватилась она.—Наверняка вам кажутся преувеличением мои материнские тревоги.
- Вы хотели сказать, что я не пойму вас, поскольку мне неведомо чувство материнства?— не удержалась от колкости Маргарита.
- Простите, я не хотела вас обидеть.
- Я тоже не хотела вас обидеть. Просто у меня была дочь! Но она умерла, едва родившись. Так Господь наказал меня за грехи, которые я до сих пор отмаливаю. А вам Он даровал дочь! Это надо ценить. Я была бы счаст¬лива тревожиться о ее судьбе, как вы, скучать по ней, если б она не умерла.
- Да, вы правы, ваше горе не идет ни в какое сравнение с моим,—сочувственно молвила Мария.—Господь был милостив ко мне, хотя я тоже взяла грех на душу: вышла замуж без любви и прожила всю жизнь рядом с жестоким, коварным человеком.
- А я, наоборот, расплачиваюсь за любовь к жестокому негодяю, который даже скрыл от меня, где находится могилка моей девочки.
В порыве откровенности Маргарита рассказала историю своей трагической любви, и Мария, сама того не ведая, произнесла фразу, ставшую поворотной в отношениях двух женщин:
- Поразительно! Такое ощущение, будто мы обе пострадали от одного и того же человека!
Потрясенная Маргарита помолчала несколько секунд, а затем вымолвила то, что уже не было смысла скрывать от Марии:
- А ведь так оно и есть. И вы, и я стали одного и того же мерзавца—Гонсало Линча.

Занятый вызволением отца, Августо несколько дней не появлялся в доме Линчей, а когда наконец пришиел туда, то был не слишком убедителен, объясняя причину своего отсутствия. Августо, а не лучше ли честно признаться, что ваши родители запретили вам со мной видеться и вы не захотели их ослушаться?—бросила вызов Лусия.
В ответ она, конечно же, надеялась услышать новые заверения в любви и увидеть готовность Августо пойти против родительской воли. Но он лишь сказал, что сам сделал выбор и родители тут ни при чем. То есть о любви не прозвучало и словечка, что больно задело Лусию.
Впервые она подумала о том, что мать, возможно, была права, не доверяя Августо. Действительно, так ли уж он ее любит? Недавно Лусия видела, как встретились после не слишком долгой разлуки Мариано и Камила,—их лица буквально светились счастьем! А вот Августо лишь улыбнулся Лусии, но глаза его при этом оставались холодными. Значит, нисколько по ней не соскучился...
- Эх, если бы рядом была мама! Лусия бы поделилась с нею своими сомнениями и наверняка получила бы какой-то мудрый совет. Но мамы нет, и больше поговорить об этом не с кем, поскольку и отец, и тетя Виктория очарованы лейтенантом и сочтут Лусию такой же сумасшедшей, как и ее мать.
Гонсало, видя, что дочь затосковала по матери, отправил гонца в «Эсперансу», но Марии там не оказалось. «Где же она может быть?»—ломал он голову и внезапно вспомнил, как в похожей ситуации Виктория попыталась укрыться в монастыре Успения Богородицы.
Гонсало решил проверить свою догадку, однако настоятельница монастыря ее не подтвердила.
- А почему это жена уважаемого человека должна скрываться от собственного мужа?— спросила его другая монахиня, в которой он с изумлением узнал Маргариту.
- Ты?.. Здесь?.. Не верю своим глазам!
- Да, я здесь,—ответила она,—чтобы молить Господа о прощении. А вот ты, похоже, не раскаиваешься в прошлых грехах и продолжаешь творить зло.
- Нет, Маргарита, я глубоко раскаялся, и, наверное, Бог простил меня, если дал мне возможность встретиться с тобой и попросить прощения за то горе, которое я тебе причинил. Прости меня, умоляю!
- Я рада бы тебя простить,— ответила Маргарита,—но, к сожалению, не верю ни одному твоему слову. Ты ищешь жену? Так вот, могу тебя заверить, что ее здесь нет. Уходи, пожалуйста, и больше никогда не напоминай мне о себе!
Гонсало вернулся из монастыря несолоно хлебавши, а дома его уже ждало письмо от Марии, в котором она сообщала, что уходит навсегда и просит ее не разыскивать.
- Ты этим огорчен?—с обидой в голосе спросила его Виктория.—А я думала, наоборот, обрадуешься, что у нас теперь развязаны руки. Мария сама устранилась от борьбы, а наш долг— создать нормальную семью и заботиться о дочерях. Не сомневаюсь, что Лусия нас поймет. С Камилой же все обстоит сложнее, но со временем я и ее уговорю, что так будет лучше всем, в том числе и Марии.
Она умела успокаивать Гонсало! В тот же вечер он собрал остатки семьи за столом и с легким сердцем объявил, что отныне о Марии можно не покоиться: она здорова и счастлива в своем единении.
- Но где она? Я могу к ней поехать? — взволнованно спросила Лусия.
- Увы, она не хочет никого из нас видеть и даже адреса не оставила,— развел руками Гонсало.
- Нет, не могу поверить, что мама нас бросила!—расплакалась Лусия!—Просто она ушла, потому что мы ее очень обидели.
Камила увела ее в спальню и намекнула, что догадывается, где может быть Мария.
- Я просто уверена, что скоро она подаст тебе знак и вы увидитесь! — говорила Камила, но Лусия лишь безутешно рыдала:
- Бедная моя мамочка! Прости меня, прости!..

Мариано Хименес оказался перед сложным нравственным выбором: Гонсало попросил его выкрасть письма Асунсьон, находящиеся в суде, а взамен пообещал всячески содействовать браку адвоката и Камилы.
- Я имею влияние на Викторию,—говорил Гонсало,—и сумею убедить ее в том, что вы— достойнейшая партия для Камилы. А если вам еще и удастся приумножить состояние нашей семьи...
- Значит, вы все же считаете, что «Эсперанса» по закону принадлежит не вам, но хотели бы получить ее в собственность?—уточнил Мариано.
- Видите ли, это вопрос спорный, кто на нее имел больше прав—мой тесть или его сестра. Но адвокат истца делает упор на эти письма, где указываются суммы перечисляемых Асунсьон денег. И судья, вполне вероятно, может решить дело в пользу ее наследника.
- Но как же я смогу изъять эти письма? Как вы это себе представляете?—недоумевал Мариано.
- Возьмете папку с документами на ознакомление, а вернете ее уже без тех писем.
- И меня сразу же обвинят в краже!
- Нет, вас только заподозрят, но доказать ничего не смогут,—возразил Гонсало.—У них ведь не будет свидетелей.
Мариано совершенно отчетливо понял, что никогда не сможет пойти на такое преступление, но решил усыпить бдительность Линча, чтобы тот не нашел для этой цели другого, более сговорчивого адвоката.
- Хорошо, я попытаюсь сделать все возможное,—пообещал он.
А спустя несколько дней состоялся суд, вынесший приговор в пользу Катриэля.
Разгневанный Гонсало прямо в зале суда заявил Мариано, что тот уволен и никогда не получит в жены Камилы.
Сантьяго же, узнав о случившемся, пришел к Гонсало и высказал недовольство его поступком.
Мариано не сделал ничего предосудительного,—защищал Эрнесто своего воспитанника.— Наоборот, он отстаивал закон и справедливость, а потому заслуживает всяческого уважения. За что же его разлучать с Камилой? Зачем ломать жизнь двум любящим молодым людям? Гонсало, взбешенный потерей «Эсперансы», выплеснул весь свой гнев на старого друга, грубо ему на дверь.
- Я уйду,—с достоинством ответил Эрнесто, - но прежде мне хотелось бы узнать: ты из¬гоняешь меня за то, что Мариано не совершил подлость, или за то, что я влюблен в Викторию?
Камила, слышавшая, как Гонсало обошелся с человеком, который заменил Мариано отца, не сдержалась и прямо заявила матери, что не может больше оставаться в этом доме, где правят ложь и насилие.
Виктория посоветовала ей выбирать выражения, но Камила уже не могла остановиться:
- Я не могу найти более мягкого определения тому, что вы сделали с тетей—травили ее, чуть было не свели в могилу. А как вы поступили с Асунсьон, с Катриэлем? Обманом отобрали у них имение! И теперь, когда Мариано помог восстановить справедливость, вы ополчились на него и его отца!
- Камила, прекрати! Я не позволю тебе говорить со мнойв таком тоне!
- Нет, мама, это я не позволю вам дурно говорить о Мариано и сеньоре Эрнесто!
- Ты зарвалась, девочка,— заключила Виктория—Отныне будешь сидеть дома, под моим присмотром, и я клянусь, что ты больше никогда не увидишь этого наглого адвокатишки!
- Если вы станете меня удерживать, то я убегу с Мариано и без вашего благословения!—в свою очередь пригрозила Камила.
Позже, проходя мимо кабинета Гонсало, она услышала, как он говорил Виктории:
- Не беспокойся: никуда она не убежит. Я найму надежных людей, и они отправят Марианоано туда, откуда никто еще не возвращался. То же самое сделают и с Катриэлем. А мы вновь получим «Эсперансу»—как его единственные родственники.
- «Боже мой!—ужаснулась Камила.—Он замышляет два убийства, а мама его спокойно слушает!..»
На следующий день она тайком встретилась с Мариано и попросила его хотя бы на время уехать из города.
- Я уеду только вместе с тобой!—ответил он.—Мы обвенчаемся, сеньор Эрнесто нас благословит...
- Нет, .не говори ему ничего! За ним могут следить, чтоб выйти на тебя. Поезжай один, а я приеду к тебе, когда тетя полностью встанет на ноги. Пищи мне письма в монастырь Успения.
В последующие дни Виктория ужесточила надзор за дочерью, но тут выяснилось, что исчез Мариано, и Гонсало посоветовал свояченице снять запрет, чтоб разрядить атмосферу в семье.
Камила же, как только ей разрешили выходить из дома, поспешила в монастырь, к Марии:
- Тетя, это ужасно! Они вдвоем—моя мать и ваш муж! Они собираются уничтожить Катриэля, Мариано. Я не уверена, что и вы в безопасности. Ведь мама поила вас каким-то зельем, от которого вы едва не умерли. Она мстит вам, тетя!
- Нет, девочка моя, Виктория не способна творить зло,— попыталась успокоить ее Мария.— Просто она, к несчастью, влюбилась в Гонсало, он действительно способен на все. Я боюсь за Лусию! Мне надо увести ее оттуда любой ценой!
- Вам нелья там появляться, - твердо молвила Камила. – Вы помните мою маму доброй, благородной девушкой, а она с тех пор сильно изменилась. Лучше я поговорю с Лусией. Она тоскует без вас и будет счастлива с вами встретиться. Вдвоем вы и решите, как ей быть.
Мария вышла проводить племянницу до ворот монастыря, и тут они столкнулись с … Эрнесто Сантьяго.
- Что вам здесь нужно? Вы меня выслеживаете? Вас послал Гонсало? – подступила к нему с вопросами Мария.
- Нет, я не знал, что увижу вас здесь, - смутился Сантьяго. – Я пошел вслед за Камилой, полагая, что она обязательно где-нибудь встретиться с Мариано. Он исчез, и я ищу его.
- Если это правда, то прошу вас не говорить никому, что вы меня здесь видели, - сказала Мария. – Особенно Гонсало и Виктории.
- Можете на меня положиться, - пообещал Сантьяго. – Я вас не выдам. А вот тайну Гонсало мне больше незачем хранить, и я вам ее открою, раз уж мы тут встретились. Камила, оставь нас ненадолго с сеньорой Марией.
Камила отошла в сторону, а он продолжил:
- Речь идет о вашей дочери. Гонсало известно, что Лусия – не его дочь, а Энрике Муньиса.
- Вы в своем уме, Эрнесто? – возмущенно одернула его Мария.
- Простите, я понимаю, вам неприятно это слышать, но Гонсало такой человек, что теперь, когда вы расстались, он может выгнать Лусию из дома, лишить ее наследства и обще… Подумайте, как обезопасить свою дочь.
- Гонсало действительно жесток и непредсказуем,—согласилась Мария,— но откуда у вас такая уверенность, что Лусия — не его дочь? Вы можете объяснить подробнее?
- Да. Гонсало застал вас и Муньиса в пикантной ситуации на конюшне. В день помолвки Виктории. Он едва сдержался, чтобы не убить вас обоих, и тогда же примчался ко мне. Грозился отомстить вам, но потом поутих. В то время он любил вас, Мария.
- Но почему ж вы сказали мне об этом лишь сейчас, через двадцать лет?!
- Потому что Гонсало полюбил Лусию. Я думал, у вас наладились отношения...
- Теперь вы знаете, что это не так. И вообще все было не так.
Она хотела пояснить, кого видел тогда на конюшне Гонсало, но, вспомнив, что Эрнесто влюблен в Викторию, не стала этого делать.
Сантьяго ушел, попросив Камилу передать Мариано, что ждет его, любит и всегда готов ему помочь.
Мария же, потрясенная услышанным, едва держалась на ногах, и Камила помогла ей добраться до кельи сестры Маргариты.
Та посоветовала Марии не таиться, облегчить душу, тем более что здесь—ее самые верные, надежные друзья.
И Мария, обняв племянницу, сказала:
- Много лет назад, ясной ночью, твои родители предавались любви, а Гонсало увидел и решил, что это не Виктория, а я. То была единственная ночь, когда твоя мама и Энрике оказались вместе...
- Энрике? Вы сказали «Энрике»?—встрепенулась Камила.— Человек, о котором вы говорили мне, что он был вашей единственной любовью?
- Да, твой отец—Энрике Муньис, с которым мы любили друг друга так, что готовы были убежать на край света, но нам не удалось этого сделать.
- А как же моя мама? При чем тут она? — спросила Камила, и Мария рассказала ей всю правду.
Маргарита же почти не слышала ее, думая совсем о другом: почему Гонсало так любит Лусию, если уверен, что это не его дочь?
Смутная догадка закралась в душу Маргариты, и она спросила у Марии, когда именно родилась Лусия. Оказалось на следующий день после рождения и смерти другой девочки—дочери Маргариты.
Женщины подумали об одном и том же, но не решились произнести этого вслух.
- Да, все выглядит действительно странно,— молвила после некоторой паузы Мария.—Почему Гонсало ни разу не упрекнул меня за все эти годы? Ведь он такой гордый и мстительный! А может?.. Может? он уже отомстил за мое мнимое предательство, и мне только надо понять,
в чем заключалась его месть?
- Я знаю, что надо сделать! —вдруг осенило Маргариту.— Мы должны отыскать Бенито Рамиреса—тень Гонсало. Ему наверняка известно все.
- Да, мы сначала найдем этого негодяя, а потом—моего отца!—подытожила Камила, добавив менее решительно: —Если он, конечно, жив.
- Энрике жив,— успокоила ее Мария.— Виктория от меня это скрыла, но проговорилась Доминге. А та рассказала мне.
- Значит, я обязательно с ним встречусь! — уверенно заявила Камила.

0

47

Глава 15

Цирк «Олимпико» готовился к празднику, каких здесь не бывало уже давно. Шатер искрился гирляндами, повсюду стояли корзины с цветами, а с наступлением темноты предполагалось устроить сказочный фейерверк.
Вот только со священником вышла заминка. Во-первых, не всякий священник захочет венчать новобрачных в цирке, а во-вторых, жених-то – индеец!
- Но он же носит крест, - напомнила всем Хуана. – И значит – христианин!
- Я никогда не считал себя христианином, - пояснил Катриэль. – А крест ношу как память о моей матери. Но в нем кроется еще какая-то загадка, которую я пока не смог разгадать.
- Ты думаешь, такого объяснения будет достаточно для священника? – спросил Хуансито, обеспокоенный тем, что венчание может не состояться.
- Я поговорю с ним,и, надеюсь, он меня поймет.
- Не надо ничего усложнять! – высказала свое мнение Милагрос. – Пригласим судью, чтобы соблюсти формальность. А в остальном – пусть нас венчает сама Любовь!
Однако Каньете все же удалось найти священника, который с удовольствием обвенчал такую красивую пару.
Затем на новобрачных посыпались подарки и здравицы. Зазвучала музыка. Хуана украдкой всплакнула, но ее вовремя одернул Каньете, пригласив на танец.
С наступлением темноты зажглись огни фейерверка.
Милагрос и Катриэль уединились, чтобы помечтать о том, как счастливо они будут жить в «Эсперансе» - растить хлеб, воспитывать детей …
Катриэль еще не знал о решении суда, но был уверен, что непременно получит «Эсперансу» в свое владение.

Доктор Асурдуй ехал на свадьбу Катриэля с радостным сообщением6 они выиграли суд у Линча!
До Арройо-Секо оставалось ехать не более двух часов, но адвокат все же решил перекусиь в придорожной таверне и дать небольшую передышку лошадям.
Вскоре туда же вошли трое мужчин, сразу привлекшие внимание Асурдуя. Поначалу он не смог сказать, что именно его насторожило в их внешности или поведении. Но затем, приглядевшись внимательнее, понял: военная выправка! Да, мужчины были в штатской одежде, но вели себя как некое воинское подразделение, и среди них был явный командир, к которому двое других обращались строго-подчинительно, едва ли не становясь перед ним на вытяжку. Речь их была по-военному четкой и звучной, хотя они и старались говорить тихо.
Сомнений больше не оставалось: это – переодетые жандармы и, вполне вероятно, они преследуют его, Асурдуя. На всякий случай он сунул руку в карман, где лежал заряженный пистолет, и стал прислушиваться к их разговору.
Они же говорили о том, как бесшумно схватить Катриэля, чтоб циркачи ничего не заметили и не вступились за него.
Асурдуй рассчитался с хозяйкой таверны и поспешил в дорогу – ему надо было во что бы то ни стало опередить жандармов.
Однако тут случилось непредвиденное: в экипаже сломалась ось, колесо отвалилось. Арройо-Секо было уже совсем близко, и Асурдуй пошел туда пешком, не дожидаясь когда кучер починит экипаж.
Еще издали он увидел огни фейерверка – значит свадьба в самом разгаре. В тот же миг за его спиной послышался стук копыт – это приближались жандармы.
Понимая, что ему не удастся предупредить Катрэля, Асурдуй сам вышел им навстречу и сделал два точных выстрела. А затем, уже смертельно раненый, выстрелил в командира – Фунеса.
Спустя час бездыханные тела всех четверых обнаружили Энрике, Росаура и Пабло, тайком пробравшиеся из Санта-Марии в Арройо-Секо.
Под покровом ночи они похоронили своего друга и соратника, помянув его в скорбном узком кругу.
А утром Пабло нашел среди бумаг погибшего постановление суда о том, что законным владельцем «Эсперансы» является Катриэль.
Энрике отправился в цирк, чтобы сообщить две новости – печальную и радостную, но счастливые молодожены уже уехали в «Эсперансу», так и не узнав, от какой опасности уберег их доктор Асурдуй, заплатив за это собственной жизнью.

Понимая, что Бенито можно спровоцировать на откровенность только хитростью, Маргарита предложила довольно рискованный план, согласно которому важна роль отводилась Камиле. Девушка должна была пойти в излюбленную таверну Бенито, подсесть к нему и якобы случайно проговориться, что ей известно, где скрывается Мария Линч-Оласабль. Бенито наверняка захочет услужить своему господину и – клюнет на приманку.
Со все более нарастающей тревогой обе женщины ждали возвращения Камилы из таверны, и наконец она появилась - вместе с Бенито.
Увидев, что его и самом деле не обманули, он сразу же строго заговорил с Марией:
- Сеньора, я должен отвести вас домой. У меня есть указание вашего мужа.
- Это невозможно, - вступила Маргарита, прикрывая лицо платком. – Сеньора Линч тяжело больна и не в силах передвигаться. Возможно, ей осталось жить всего несколько часов.
В подтверждение этих слов Маргариты Мария слабым голосом вымолвила: «Скажите Гонсало… Я не хочу его видеть» и лишилась чувств.
Беното подхватил падающую Марию, уложил на кровать.
- Дайте мне какой-нибудь плащ или одеяло, - бросил он Маргарите. – Я заверну ее и унесу домой.
- Нет. Она доверилась нам, и мы за нее в ответе, - уперлась Маргарита.
- Тогда я уведомлю сеньора Линча, - пригрозил Бенито, и Мария, на мгновение очнувшись, взмолилась:
- Не делайте этого, прошу вас. Гонсало будет счастлив отравить мои последние дни.
Затем глаза ее закрылись, она опять впала в забытье. Маргарита сказала, что позовет врача, а за умирающей попросила присмотреть Бенито.
- Нет, я все же унесу тебя домой, живую или мертвую! – злорадно произнес он, пытаясь завернуть Марию в простыню. – Полагаю, Гонсало будет даже приятней увидеть тебя мертвой.
Мария вновь очнулась:
- Нет, не трогайте меня! Я хочу умереть в мире…
Бенито рассмеялся:
- И это вы называете «в мире»? Умереть на руках человека, которого всю жизнь презирали, смотрели на него, как на гадкого червя? Нет, я не упущу возможности отомстить вам за высокомерие!
- Для меня уже не имеет значения ваша месть, - промолвила, словно в бреду, Мария. – Слава Богу, я сумела дать моей дочери семью и отца … Гонсало так и не узнал, что Лусия – не его дочь…
Услышав это, Бенито стал хохотать:
- И вы думаете, дон Линч этого не знал? Полагаете, что обманули его? А не хотите ли услышать на смертном одре, что вы лелеяли и баловали вовсе не свою дочь?! Я сам подменил девочек, подсунув вам внебрачную дочь Гонсало!
- Вы лжете! – воскликнула Мария внезапно окрепшим голосом.
- Ага, проняло? – продолжал тешиться Бенито. – Нет, я говорю правду. Могу даже напомнить, как все было: Доминга ушла за врачом, но ее тюкнули по голове, а роды принимала повитуха Рамона. Я в это время держал наготове дочь проститутки, любовницы вашего супруга. А потом передал ее Рамоне и взамен взял вашу, только что родившуюся девочку.
- Что ты с нею сделал, убийца? – закричала Мария, которой больше не было нужды притвориться. – Где моя девочка?
- Этого я не знаю, но, даже если б знал, не сказал бы. Никогда не прощу вам этого фарса! Вы меня обманули, я открыл тайну. Только вы не учли, что с этой тайной нельзя оставаться в живых!
Он занес над Марией нож, но тут в комнату вбежала Маргарита. Сбросив с головы платок, она открыто встала перед Бенито:
- Ты не узнаешь меня, мерзавец? Я – Маргарита, мать той самой девочки, которую вы с Гонсало у меня украли. Может, меня ты тоже захочешь убить?
Ошеломленный Бенито на мгновение оцепенел, а потом произнес тихо, но страшно:
- Да, придется убрать вас двоих. Вы сами не оставили мне другого выхода.
И тут он услышал пронзительный крик Камилы: «Дядя Гонсало! Скорее! Сюда! Он хочет убить тетю!»
- Вам повезло, - процедил сквозь зубы Бенито и выпрыгнул в окно.
Мария и Маргарита плакали.
Камиле нечем было их утешить, и она ушла, сказав, что завтра приведет сюда Лусию.

Долгое отсутствие Камилы окончательно вывело из равновесия Викторию, полагавшую, что дочь сбежала с Мариано. И, когда Камила наконец пришла домой, мать вынесла ей суровый приговор:
- Я завтра же отдам тебя в монастырь, чтоб ты не путалась с этим адвокатишкой!
- Предпочту любое место этому дому! – ответила Камила и ушла на конюшню.
А там ее уже поджидал Мариано, не вынесший разлуки и пришедший повидать любимую.
Они припали друг к другу, и Мариано сказал, что больше не уйдет отсюда один, без Камилы.
- Да, теперь нам ничто не помешает быть вместе! – ответила она. – Завтра я отведу Лусию в монастырь, попрощаюсь с тетей, и мы с тобой обвенчаемся. А потом – найдем моего отца!
Однако на следующий день Виктория строго-настрого запретила дочери выходить из дома, и Лусия отправилась на свидание с матерью одна.
Разумеется, она не знала, что ее с волнением ждут сразу две матери!
Мария и Маргарита долго думали, открыть ей правду сейчас или немного погодя. В конце концов победила точка зрения Маргариты, сказавшей:
- Лусии сейчас и так трудно. Она горько разочаровалась в отце, которого любила, и только-только начал понимать тебя. Вам надо еще как следует сблизиться. А я буду счастлива уже тем, что увижу ее. Когда мы найдем твою дочь, ты меня поймешь.
- Только бы она была жива! – не удержалась от возгласа Мария.
- Сердце подсказывает мне, что это так и есть, - ответила Маргарита. – Ты вырастила мою дочь, а я не пожалею сил, чтобы найти твою.
Лусия, пришла в монастырь, со слезами бросилась к Марии:
- Мамочка, прости меня! Я так мучила тебя, обижала … Лишь теперь мне стало ясно, что ты во многом была права. И еще я понял, насколько люблю тебя!..
Они сидели обнявшись и впервые в жизни говорили как подруги. Лусия упрашивала мать вернуться домой, обещала всячески оберегать ее. Но Мария ответила, что должна уехать в длительное путешествие:
- Не могу тебе сейчас сказать, куда еду и зачем, но ты знай, что я люблю тебя и постараюсь возвратиться как можно скорее.
Затем она представила Лусии Маргариту:
- Доверяй ей во всем, как если бы она была твоей матерью. И запомни, что у нее ты всегда найдешь поддержку и защиту.
Маргарита трепетно обняла свою дочь, и ей стоило больших усилий сдержать подступившие слезы.
Тем временем Виктория оставила дочь под присмотром Гонсало и тоже направилась в монастырь Успения Богородицы – устраивать туда Камилу.
Для Мариано это стало своеобразным сигналом: он понял, что больше нельзя медлить ни секунды, а потому, тайком пробравшись на кухню, уговорил Домингу предупредить Камилу и отвлечь внимание Гонсало.
Старая служанка согласилась взять на душу и этот невинный грех.
Но, оказавшись наконец в объятиях Мариано, Камила сказала, что не может уехать, не повидав тетю и не простившись с ней.
Так они все сошлись в стенах монастыря – Мария, Виктория и их дочери.
Лусия еще не успела уйти, когда к Марии прибыли Камила и Мариано.
- Тетя, благословите нас, - попросила Камила.
Мария пожелала им счастья, Лусия поцеловала кузину, пообещав сохранить их побег в тайне.
Затем все, в том числе и Маргарита, вышли во двор – проводить влюбленных беглецов.
И тут столкнулись с Викторией, которая только что поговорила с настоятельницей и уже собиралась и уже собирались идти домой.
Нетрудно представить, какой гнев охватил ее при виде этой компании
- Камила рядом с ненавистным Мариано, да еще и наперсница Мария, и предательница Лусия!..
Словно разъяренная пантера, бросилась Виктория к дочери и, ухватив ее за руку, потащила Камилу обратно в монастырь. Но Мария преградила ей дорогу:
- Отпусти ее! Камила имеет право быть счастливой!
Виктория, не помня себя, закричала на сестру:
- Уйди, змея, воровка! Ты поломала мне жизнь, украла у меня все – родителей, дом, любимого человека, - а теперь добралась и до моей дочери! Ненавижу тебя, ненавижу!
- Наконец-то ты заговорила искренне, - с горечью произнесла Мария. – Я долго не хотела верить в то, что ты пытаешься меня извести. Думала, это все происки Гонсало. Но, видимо, жизнь тебя так ожесточила, что я больше не узнаю в этой злобной женщине мою сестру.
- Да, я переродилась, - подтвердила Виктория. – И в этом – твоя вина!
- Что ж, прости меня, если сможешь, - ответила Мария. – А насчет мести – ты можешь быть довольна: я должна признать, что живу в аду. Может, тебе хоть теперь станет немного легче…
Увлеченная открытой схваткой с сестрой, Виктория отпустила руку дочери, и Камила. Бросив на мать прощальный взгляд, полный горечи и любви, тихо удалилась с Мариано.
Лусия же, с ужасом наблюдая за матерью и теткой, сжала руку Маргариты и попросила:
- Умоляю вас, не отпускайте маму одну! Удержите ее здесь или поезжайте вместе с ней! Я за нее боюсь.
- Хорошо, доченька, хорошо, - ответила Маргарита. – Я не оставлю Марию, не волнуйся.
На следующий день она вместе с Марией собралась в дорогу. Но прежде чем отправиться на поиски повитухи Рамоны, Мария тайком встретилась с Домингой и рассказала ей о подмене детей.
- Простите меня, госпожа, - заплакала та. – Не уберегла я вашу малютку!
- Не надо плакать, Доминга, - сказала ей М ария. – Даст Бог, я найду ее. А ты береги Лусию. Только тебе могу ее доверить!

Весть о гибели Фунеса всколыхнула в Августо новый приступ ненависти к индейцу – более удачливому сопернику, которого выбрала Милагрос.
- Разрешите мне самому отправиться на поиски этого бандита и отомстить за гибель друга, - сказал он генералу, и тот одобрил рвение лейтенанта.
На сей раз Августо с чистым сердцем мог сказать Лусии правду – что отправляется на задание, а потому просит не волноваться, если его долго не будет.
Гонсало же вновь завел речь о предстоящей свадьбе, надеясь ее ускорить, и напомнил, что хотел бы познакомиться с родителями жениха.
- К сожалению, это теперь невозможно, - ответил Августо. – Потому что мой отец … умер. А мать … После смерти отца она слегла …
Гонсало посочувствовал будущему зятю, и на том они расстались.
Августо было известно о решении, суда, поэтому он сразу же направился в «Эсперансу», не сомневаясь, что найдет своего соперника именно там.
Катриэль и Милагрос действительно жили в «Эсперансе», наслаждаясь своим счастьем. Вместе с ними был и Хуансито, и, конечно же, верный Браулио.
Милагрос, никогда не имевшая собственного дома, никак не могла привыкнуть к тому, что теперь она здесь – хозяйка. А Хуансито и вовсе казалось, будто он попал в сказочную страну, где рядом с людьми вольготно живут лошади, коровы и маленькие пушистые жеребята.
Катриэль пригласил к себе своих друзей – индейцев, представил им жену и сказал, что они с Милагрос мечтают сделать эту землю цветущей для всех – независимо от расовой принадлежности.
С утра до вечера он работал не покладая рук, и рядом с ним все время находился Хуансито, стараясь перенять навыки земледельца. Катриэль очень привязался к мальчику и однажды отдал ему таинственный крест:
- Храни его как самое дорогое из моих воспоминаний, потому что и мое прошлое принадлежит тебе, сынок.
Милагрос очень растрогалась, услышав эти слова.
- Я благодарна тебе за то, что ты так любишь Хуансито, - сказала она, целуя Катриэля, - но моя мечта: иметь еще несколько ребятишек, похожих на тебя.
- Пусть мальчики будут похожи на меня, - согласился он, - а девочки – непременно на тебя!
Так они миловались в своем благодатном имении до той поры, пока солдаты, направляемые лейтенантом Монтильо, не напали на них у реки, во время рыбной ловли.
Августо отдал приказ: стрелять по индейцу, но Милагрос внезапно бросилась под пули, стремясь заслонить собою мужа.
Плот, на котором находились Милагрос и Катриэль, перевернулся, а их бездыханные тела тотчас же ушли под воду.
- Идиоты! – в бессильной злобе закричал Августо на своих подчиненных. – Вы убили ее!..
Затем он, боясь разрыдаться прямо на глазах у солдат, побежал в рощу и там, зарывшись лицом в траву, дал волю слезам. Губы его при этом почти беззвучно шевелились, беспрестанно повторяя одно и тоже: «Нет, это я убил ее! Я убил!..»

0

48

Глава 16

Анибал, тоже считающий себя повинным в смерти Милагрос, одиноко брел по бескрайней долине, стараясь держаться поближе к реке, чтобы не сбиться с пути и до захода солнца выйти к нужной деревне.
Если бы кто-нибудь из его прежних знакомых случайно встретился с ним на дороге, то мог бы и не узнать в этом понуром страннике некогда буйного Анибала: черная монашеская тога, смиренный взгляд.
Раскаявшийся грешник ныне обрел пристанище в монастыре и теперь, в качестве послушания, должен был идти от селения к селению, неся Слово Божье. За плечами у него висел темный, сурового полотна мешок с образками. Анибал раздавал их местным крестьянам, иногда получая в благодарность ломоть хлеба, кружку молока и место для ночлега.
Солнце близилось к закату. Анибал, отмахавший за долгий день немалое расстояние, присел на берегу, окунул в воду усталые ноги.
И тут его взору открылось то, что он поначалу принял за божественное видение: Милагрос! Она лежала на прибрежных камнях – живая! Только стонала от боли, и тело ее было покрыто кровоточащими ранами.
Анибал стал творить покаянную молитву, полагая, что Господь испытывает его этим видением. Но Милагрос вновь застонала, и он не удержался от того, чтобы приблизиться к ней, дотронуться до нее.
Когда же его пальцы явственно ощутили живую плоть, Анибал вскрикнул:
- Господи, благодарю тебя! Ты простил меня и сотворил это чудо!
Затем он перевязал раны Милагрос и понес ее на руках в селение.

Родители Августо тяжело переживали разрыв с сыном, и Энрике в конце концов не выдержал – отправился в Санта-Марию, несмотря на риск быть узнанным и схваченным жандармами.
Но идти в казарму он все же не решился, а пошел прямо к Линчам, надеясь там встретиться с Августо, а заодно и выполнить наконец свое обещание – представиться родителям невесты.
Гонсало же остолбенел, услышав, что перед ним – Энрике Муньис, давний любовник Марии,  враг, который к тому же оказался еще и отцом Августо.
- Значит, вы не умерли, как я думал? – произнес он после некоторой паузы. – Вы живы и потеряли стыд настолько, что посмели переступить порог моего дома?
- Я пришел сюда только ради наших детей, - спокойно пояснил Энрике, но Гонсало разозлился пуще прежнего:
- Наших? Что вы имеете ввиду? Может, не исключаете возможности, что Лусия – ваша дочь, поскольку вы в свое время спали с Марией?
- Это неправда, и я не позволю вам оскорблять достойнейшую из женщин! – тоже разгневался Энрике.
- В этом нет нужды! Я сам способен постоять за честь собственной жены! – отрезал Гонсало, добавив: - Так же, впрочем, как и за честь собственной дочери. Ваш сын никогда не получит ее руки! Можете ему это передать. И покиньте, пожалуйста, этот дом. Нам больше не о чем разговаривать.
Выйдя на улицу, Энрике какое-то время постоял в растерянности, но неожиданно его окликнул Августо:
- Что вы здесь делаете?
Энрике рассказал о том, что случилось накануне и много лет назад, когда он был влюблен в Марию Оласабль.
- Почему вы скрывали это до сих пор? – спросил Августо.
- Росаура знает о моем прошлом, а тебе мы не говорили, потому что это не должно было помешать вашим отношениям с Лусией. К сожалению, сеньор Линч на сей счет иного мнения. И выходит, что я разрушил твои надеждына счастье.
Прости меня, сынок, если сможешь. Но самое главное – не отдаляйся от матери. Она очень переживает из-за нашего разрыва…
- Я написал ей письмо, - сказал Августо. – А насчет женитьбы на Лусии – не волнуйтесь. Я сам решил от нее отказаться, для чего и шел сюда. Но теперь в этом нет необходимости: сеньор Линч избавил меня от неприятного объяснения. Так что поезжайте спокойно домой, берегите маму. Я очень перед вами виноват, но надеюсь, когда-нибудь вы меня поймете и простите.
Он сдержанно, по-мужски, обнял отца и не оглядываясь пошел прочь.
А наутро Энрике из газет узнал, что его сын пытался застрелиться, но лишь ранил себя и сейчас находится в госпитале. Забыв о собственной безопасности, он помчался к раненому, однако и сослуживцам Августо не пришло в голову заподозрить в Энрике заговорщика.
Его проводили в палату, и он увидел сына с забинтованной головой и повязкой на глазах.
- Объясни, почему ты это сделал?! Я никому не скажу, даже твоей матери!
Августо не без усилия повернулся на голос отца.
- Это наказание за мою жестокость, за преступление, - сказал он. – Я убил Милагрос и твоего друга индейца. А теперь – хочу умереть.

Во время завтрака Гонсало завел непростой разговор с дочерью – в присутствии Виктории.
- За последние месяцы на мою долю выпало немало испытаний, но вы обе всегда были рядом со мной, за что я вам бесконечно благодарен.
Теперь мы должны еще более сблизиться и жить единой семьей. Тете, Лусия, сейчас особенно трудно, однако Виктория, на мой взгляд, вполне могла бы стать для тебя матерью, в которой ты нуждаешься.
- У меня есть мама! – вспыхнула Лусия. – Мне кажется неуместным говорить о какой-то замене.
- Ну, не горячись, давай поговорим спокойно, - более мягко молвил Гонсало, не ожидавший от дочери такой бурной реакции. – Я имел в виду лишь то, что тебе сейчас будет необходима поддержка если не матери, то женщины опытной, мудрой и любящей тебя.
- О чем вы, папа? – встревожилась Лусия, интуитивно предчувствуя беду. – Что-то случилось?
- Да, - не стал испытывать ее терпение Гонсало. –Должен тебя огорчить, но свадьбы с Августо не будет!
- Он бросил меня?!
- Нет, я сам отказал ему, узнав, что его отец – мой давнейший враг.
- Я не хочу этому верить! – воскликнула Лусия. – Мне все равно, кто отец Августо! Папа, если вы хоть немного любите меня, то не должны мешать моему счастью!
Гонсало, однако, был непреклонен в своем решении. Лусия зарыдала в голос, а Виктория попросила рассказать подробнее об этом «давнишнем враге». Но ответа на свой вопрос не получила.
А тут как раз вернулась с рынка молодая кухарка Луизела и брякнула:
- Лейтенант, жених сеньориты Лусии, застрелился!
Гонсало и Виктория оторопели, а Лусия гневно бросила отцу:
- Вот что вы наделали, папа!
Луизела тем временем объяснила, что Августо, в общем-то, жив, только тяжело ранен.
Лусия, не сказав никому ни слова, помчалась в казармы – искать своего возлюбленного.
В госпитале ей сообщили, что лейтенант потерял зрение и навсегда останется инвалидом, но это не могло остановить Лусию.
- Я люблю тебя и буду рядом с тобой всю жизнь! – заявила она Августо. – Мне стыдно за своего отца, который довел тебя до такого отчаяния.
Августо вынужден был объяснить, что это покушение никак не связано с Гонсало, и даже с ней – Лусией.
- Я очень виноват перед тобой, - признался он, - потому что никогда не был в тебя влюблен. Сеньора Мария это знала и неспроста противилась нашему браку…
- Теперь это не имеет значения! – прервала его Лусия. – Ты жив, я люблю тебя, и все худшее у нас позади.
- Ты не поняла меня, - вновь принялся объяснять Августо. – Я покушался на свою жизнь не из-за того, что не мог больше обманывать тебя, а потому, что совершил куда более тяжкое преступление. На мне – кровь невинного индейца и Милагрос, которую я действительно любил. Но теперь ее нет в живых…Я убил ее…
- Не надо так казнить себя, - сквозь слезы произнесла Лусия, продолжая успокаивать его. – Все это – в прошлом. Я помогу тебе начать жизнь заново. Уедем с тобой куда-нибудь…
- Нет, я не вправе принять от тебя такую жертву, - твердо ответил Августо. – Прости меня и – прощай. Завтра отец увезет меня в Арройо-Секо. Не знаю, смогу ли я жить с таким грузом вины, но ты, пожалуйста, не держи на меня зла…
Вернувшись домой, Лусия горько плакала, говоря Доминге:
- Я больше не могу оставаться в этом доме! Но не знаю, куда идти. Если бы мама была в городе!..
- Мы дождемся ее здесь, - гладя Лусию по волосам, отвечала Доминга. – Наберись терпения и жди!

Свои поиски Мария и Маргарита начали с известной в городе акушерки, которая некогда была подругой Рамоны. Однако эта женщина не видела Рамону много лет и ничего о ней не знала. Но, сочувствуя несчастным матерям, направила их в деревню, где когда-то жили родственники Рамоны.
Простая крестьянская семья встретила заезжих сеньор приветливо, только открывать тайну Рамоны не стала, и они, опечаленные, растерянные, ушли ни с чем.
- Видимо, нам ничего не остается, как вернуться обратно. К нашей Лусии, - грустно молвила Мария.
Но тут их догнала племянница Рамоны, молодая девушка, которую до глубины души тронуло горе Марии.
- Пойдемте, я отведу вас к одному старику. Думаю, он вам поможет, - сказала она.
После долгих уговоров и клятв сохранить все в тайне, чтобы не навредить Рамоне, женщины наконец получили ее адрес.
Маргарита, хорошо знавшая Рамону прежде, сразу же обрадовала Марию: «Это она!»
Рамона тоже узнала обеих сеньор, но из страха и осторожности заявила, что вообще никогда не жила в Санта-Марии, а потому не может быть причастна к той давней истории.
- Но ведь я же знаю тебя! – подступила к ней Маргарита. – По твоей вине я лишилась дочери, много лет считала ее умершей. Неужели в тебе нет сердца?!
Рамона продолжала стоять на своем: ничего не знаю, вы перепутали меня с кем-то.
- И ты можешь подтвердить это в суде? – вынуждена была прибегнуть к угрозе Маргарита.
-Да!
Но обе матери не могли уйти отсюда, не получив от Рамоны нужных им сведений, и когда она это поняла, то сдалась:
- Я расскажу вам все…
- Боже мой, Милагрос! – воскликнула Мария, дослушав рассказ Рамоны до конца. – Я сразу же полюбила эту девочку, еще не зная, что она – моя дочь! Поедем к ней, Маргарита! Она жива, и я ее знаю! Нам надо найти цирк «Олимпико».
  Однако до цирка они добрались как раз в тот скорбный момент, когда Браулио, плача, рассказывал циркачам о гибели Милагрос и Катриэля.
Несчастная Мария упала без чувств. Браулио подхватил ее на руки, а Маграрита пояснила ему, что это – родная мать Милагрос.
На следующий день она увезла обезумевшую от горя Марию обратно в город.
А Браулио и Хуансито зашли к Росауре – сообщить ей печальную новость.
Росаура, вытерев слезы, попросила Браулио хотя бы ненадолго оставить мальчика у нее.
- Мне одиноко без Энрике, а Хуансито сейчас тем более нужна материнская ласка и участие.
- Я скоро приеду за тобой, - сказал на прощанье Браулио. – Ты теперь – единственный наследник «Эсперансы», и мы должны вести хозяйство так, как это делали Катриэль и Милагрос.

Энрике и Августо вернулись домой как нельзя вовремя: Росаура только что получила от сына письмо, в котором он сообщал о своем намерении уйти из жизни, и буквально рвала на себе волосы:
- Мама, я жив, жив! – закричал Августо, сразу же поняв, отчего она рыдает. – простите меня, мама!
Позже он объяснил ей, за какой грех поплатился зрением и карьерой военного. А узнав, что здесь же находится брат Милагрос, стал просить прощения у него:
- Я не сумел защитить ее!
- И потому ты стрелял в себя? – с просил Хуансито.
- Да. Но Господь не захотел взять мою жизнь, послав мне гораздо более суровое испытание. Теперь я должен жить с адом в душе.
Говоря это, Августо не знал, что Господь оказался милостив к нему: та, которую он оплакивалв своем горьком раскаянье, уже стояла на пороге его дома, опираясь на дверной косяк. Анибал же, привезший ее сюда, не захотел показываться на глаза Росауре и Энрике – только постучал в дверь и сразу же скрылся за углом.
- Ты жива!? – бросился навстречу сестре Хуансито.
Росаура помогла Милагрос войти в дом, уложила ее на топчане. Затем, волнуясь, обратилась к сыну:
- Августо, произошло чудо. Милагрос жива! Она здесь, в этой комнате!
Не имея возможности видеть, он дотронулся до руки Милагрос и, почувствовав ее тепло, воскликнул изумленно:
- Да, это она! Прости меня, Милагрос!
- А где Катриэль? – спросил Хуансито. – Он не придет сюда?
Вместо ответа Милагрос заплакала. Потом, утерев слезы, обняла братишку и сказал:
- Я молю Бога, чтоб река вынесла Катриэля к берегу, так же как меня, и чтоб ему помог какой-нибудь добрый человек.
Росаура была так ошеломлена воскрешением сына, а потом и Милагрос, что не сразу вспомнила о Марии:
- Энрике, я должна тебе еще кое-что сказать, - отвела она мужа в сторону. – Пути Господни неисповедимы… Здесь, в Арройо-Секо, была Мария Оласабль. Она лишь недавно узнала, что Милагрос – ее дочь! Судьба в который раз сводит наши семейства…
Затем они, уже вдвоем с Энрике, рассказали обо всем Милагрос, и она, еще не конца веря такому счастью, воскликнула:
- Лучшей матери для себя и пожелать не могла! Где она? Я хочу обнять ее как можно скорее.
- К сожалению, Марии сказали, что ты погибла, и она уехала, - огорчила ее Росаура.
- Если бы я могла хотя бы самостоятельно передвигаться, то поехала в Санта-Марию прямо сейчас! – сказала Милагрос.
- В этом нет нужды, - ответил Энрике. – Я сам съезжу туда и привезу Марию к тебе.
У Росауры больно сжалось сердце, но она не стала удерживать мужа, понимая, что это единственно правильное решение в данной ситуации.

0

49

Глава 17

Молитвы Милагрос были услышаны Господом: Катриэля действительно вынесла на своих водах река, а потом его, раненного, подобрал старик-отшельник, проживавший неподалеку в хижине.
Несколько дней Катриэль метался в жару, непрестанно повторяя имя Милагрос, и старик, не подозревавший, что речь идет о девушке, воспринимал буквальный смысл этого слова.
— Да, ты прав, сынок, надо надеяться на чудо,—говорил он, готовя травяные отвары и делая примочки к ранам.
Когда Катриэль впервые встал на ноги, ничто не могло его удержать в хижине—он отправился на поиски Милагрос, хотя был еще очень слаб и сам нуждался в лечении.
Пройти ему удалось совсем немного—незарубцевавшиеся раны кровоточили, голова кружилась, и в какой-то момент он упал без чувств прямо на пыльной дороге, под палящим полуденным солнцем.
Только к вечеру его случайно нашел Инти, который и увез старого друга в свое индейское поселение. А там Катриэля принялась выхаживать Лилен, вкладывая в это врачевание весь жар своего любящего сердца.
Когда к Катриэлю наконец вернулось сознание и он понял, что находится среди друзей-индейцев, то расценил это как указующий перст судьбы.
— Если я не умер и оказался здесь, значит, и должен отныне жить среди вас,—сказал он, к большой радости Лилен.— Мир белых людей отторг меня безжалостно, жестоко. За попытку обосноваться в нем я поплатился гибелью самых дорогих мне людей,— Айлен и Милагрос.
— Помолчи, ты еще очень слаб,— молвила Лилен, видя, как болезненная испарина густо проступила на его лбу.
Катриэль умолк и снова впал в забытье.
Но решение, принятое в этом горячечном, полубредовом состоянии, день ото дня только крепло в нем, приобретая черты конкретного плана действий.
— Я не хочу, чтобы прошлое когда-нибудь настигло меня даже случайно,— посвятил он в свой план Инти.— Поэтому прошу тебя: поезжай в Арройо-Секо, найди там цирк «Олимпико» и скажи моим прежним друзьям, что я погиб и ты сам меня похоронил. Пусть они поплачут и...забудут обо мне, не станут искать ни живого, ни мертвого.
Инти выполнил просьбу, хотя и не совсем понимая, зачем его другу все это нужно.
Циркачи, как и предсказывал Катриэль, не удержались от слез, а бородатая женщина Хуана и вовсе забилась в рыданиях.
Выполнив свою миссию, Инти поспешил проститься с этими добросердечными людьми, испытывая скверное чувство от того, что обманул их и заставил горевать.
А тем временем к цирку уже подходил Анибал, решивший покаяться перед своими коллегами и обрадовать их тем, что Милагрос—жива.
Циркачи же встретили его враждебно и настороженно, даже несмотря на то, что одет он был в монашеское платье.
— Напрасно ты устроил этот маскарад: мы не верим ни единому твоему слову,— сказал Каньете.— Если тебе удалось спасти Милагрос, то где же она? Почему ты не привез ее сюда?
Анибал сказал, что Милагрос находится в доме Энрике и они сами могут в этом убедиться.
— Ну да, мы пойдем туда, а ты в это время подожжешь фургоны,— бросил Каньете.
— Я сам пойду с вами! — возразил Анибал, и Хуана первой почувствовала в его словах искренность.
— Может, и вправду он раскаялся? — обратилась она к Каньете.— Пойдемте к нашей девочке! Только нам придется сообщить ей о гибели Катриэля.
— Откуда вам это известно?—встревожился Анибал.
Ему объяснили, и он вспомнил, что встретился наподалеку отсюда с молодым индейцем.
— Я разыщу его! — заявил Анибал.— Пусть покажет мне могилу Катриэля. Для Милагрос это очень важно.
И, не мешкая больше ни секунды, он направился в ту сторону, куда совсем недавно ускакал на лошади Инти.

В стан индейцев Анибалу удалось попасть только на следующий день, при этом он подошел к их костру никем не замеченным и сразу же увидел Катриэля, над которым хлопотала неутомимая Лилен.
— Ты жив?! — воскликнул Анибал, не в силах поверить в это чудо.— Хвала Всевышнему!
— Но Катриэль, тоже увидев перед собой воскресшего из мертвых злодея, превозмог слабость и поднялся ему навстречу:
— Я убью тебя!.. На сей раз тебе точно не удастся уйти от смерти!..
— Выслушай меня. Я пришел с миром,— попытался объяснить Анибал, но Катриэль уже держал в руках нож и неумолимо приближался с ним к противнику.
Анибал, не двигаясь с места, перекрестился. А Катриэль внезапно покачнулся и рухнул на землю без чувств.
— Зачем ты сказал в цирке, что он погиб? — гневно спросил Анибал у Инти.— Вместо того чтобы помочь ему, ты только навредил.
— Катриэль между тем подал признаки жизни, и Анибал тотчас же бросился к нему:
— Ты слышишь меня? Милагрос...
— Договорить ему не позволила Лилен. При имени Милагрос выдержка изменила ей, и она закричала пронзительно, громко, во весь голос:
— Уходите отсюда! Оставьте его!
— Катриэль же вновь потерял сознание, и Анибал решил больше не терять времени, а идти к Милагрос, чтобы появиться здесь уже вместе с нею.
— Когда он добрался до дома Энрике, дверь ему открыл Хуансито. Анибал протянул руки навстречу братишке, а тот, испугавшись, закричал:
— Нет! Нет! Не убивай меня, Анибал!..
Этого возгласа было достаточно, чтобы Августо на ощупь отыскал шпагу и двинулся на Анибала.
А тому ничего не оставалось, как защищаться — при помощи подвернувшегося под руку стула.
Хуансито, проскользнув между дерущимися, побежал в мастерскую, к Рамону:
— Там... Анибал! Он нас всех поубивает!..
Рамон схватил револьвер и, вбежав в комнату, выстрелил. Анибал упал.
Прибежавшая на шум Милагрос склонилась над ним, и он, умирая, прошептал:
— Катриэль...
Но выговорить следующее, очень важное для Милагрос слово у него уже недостало сил. Тайну Катриэля он унес с собой в могилу.
А Милагрос отныне предстояло оплакивать не только смерть мужа, но и эту нелепую гибель брата.

Будучи уверенным, что Катриэля и Милагрос нет в живых, Гонсало вновь обратился мыслями к «Эсперансе»: чуть позже она отойдет к нему по праву наследования, а пока надо установить там свой порядок и уже сейчас получать от имения доход.
В «Эсперансу» он намеревался поехать вместе с новой семьей—Лусией и Викторией, которую считал своей женой.
Однако дочь решительно отказалась от поездки, а вслед за ней и Виктория раздумала ехать, немало удивив и огорчив Гонсало.
— Я остаюсь здесь только затем, чтобы постепенно восстановить доверие Лусии к тебе,— пояснила она.
Гонсало не стал с ней спорить и отправился в «Эсперансу» один, разминувшись по дороге с Марией.
А Виктория, увидев сестру на пороге некогда общего для них дома, сразу же заявила:
— Ты напрасно надеешься найти здесь понимание и дружеское участие. Этот дом теперь для тебя—чужой! И было бы лучше для всех, если б ты ушла отсюда немедленно.
— Я пришла только потому, что здесь—моя дочь,—ответила Мария, нисколько не удивившись такому приему.—И уйду отсюда вместе с нею.
— И ты думаешь, она пойдет? Бросит отца, дом и последует за тобой неизвестно куда?— насмешливо спросила Виктория.
Мария не успела ей ответить, потому что Лусия, услышав голос матери, бросилась к ней с радостным возгласом:
— Мамочка! Ну наконец-то ты приехала!
Обняв Марию, она крепко прижалась к ней, говоря:
— Теперь мы с тобой никогда не расстанемся.
— Да, доченька,— подтвердила Мария.— Мы сейчас же с тобой уедем. Позови Домингу, пусть поможет нам собрать вещи.
— Вы хотите уехать без меня?—с обидой спросила вошедшая в гостиную Доминга.
— Нет, я просто не успела тебе этого предложить,—улыбнулась Мария.—Здравствуй, моя дорогая, моя добрая Доминга!
Виктория какое-то время оторопело смотрела на происходящее, не желая верить тому, что Лусия и Доминга с такой легкостью оставляют ее и уходят с Марией, у которой на сегодняшний день нет ничего—ни дома, ни денег.
— Лусия, опомнись! — в отчаянии обратилась она к племяннице.— Отец не простит тебя, и ты проведешь всю жизнь в нищете! Ты этого хочешь?
— Я хочу быть с мамой,— просто ответила Лусия.
На сборы ушло не слишком много времени, и вот уже Мария вместе с дочерью и старой нянькой направились к экипажу, в котором их с волнением ждала Маргарита.
Курс они взяли на дальнюю деревеньку, где, как им сказали, можно было купить какое-никакое жилье практически за бесценок.

Помня о своем недавнем посещении дома Линчей, Энрике допускал, что его могут вышвырнуть прямо с порога, не потрудившись позвать Марию. Поэтому он послал туда Пабло, который и выяснил у Виктории, что ее сестра и племянница навсегда уехали из этого дома в неизвестном направлении.
Энрике огорчился, но не растерялся.
— Что ж, будем искать,— сказал он.— Если Мария и Лусия перебрались жить в другое место, значит, при них наверняка имелся какой-нибудь багаж, а для этого они должны были нанять экипаж... Придется нам опросить всех местных извозчиков: возможно, кто-то из них вспомнит, куда отвез сеньору Линч.
В тот же день он отправил письмо Росауре, в котором сообщил, что поиски затягиваются, но он обязательно найдет Марию и привезет ее к Милагрос.
Это известие заставило Милагрос поторопиться с отъездом в «Эсперансу», где она собиралась вместе с Браулио и Хуансито устроить все так, как мечтал Катриэль.
— Нет, тебе еще рано уезжать туда,—решительно возразила Росаура.— Ты еще очень слаба, а работа на земле требует недюжинных сил. Да и мы привязались к тебе, к Хуансито...
— Это еще одна причина, по которой я должна уехать от вас как можно скорее,— вздохнула Милагрос.— Мы с Августо очень сблизились, подружились. Он много рассказал мне о маме, о Лусии, моей сестре... Господи, как все-таки приятно произносить эти слова: мама, сестра!
— Ну вот, и я говорю тебе о том же,— подхватила Росаура.— Поживи у нас еще какое-то время, пока полностью не поправишься. Хуансито здесь чувствует себя как дома, а мой сын буквально ожил рядом с тобой.
— Именно этого я и боюсь,— пояснила Милагрос.—Августо воспрянул духом, потому что надеется на ответное чувство с моей стороны. А я могу относиться к нему лишь как к другу. Поэтому и не хочу давать ему ложную надежду.
— Да, я понимаю,— вздохнула Росаура.— И все же подожди немного. Завтра приедет доктор, и пусть он скажет, можно ли тебе ехать в «Эсперансу».
На том и порешили.
Доктор же, внимательно осмотрев Милагрос, загадочно улыбнулся и выразился несколько витиевато:
— Вообще-то вы, на мой взгляд, совершенно здоровы, но я не уверен, что столь уединенное, даже глуховатое место, как «Эсперанса», наиболее подходит для рождение младенца...
Милагрос едва устояла на ногах, услышав такое заключение доктора. Она носит под сердцем ребенка своего незабвенного Катриэля, и, значит, он не умер! Его жизнь продолжится в этом, еще не родившемся малыше!
— Нет, доктор, вы не правы,—сказала она, просияв от счастья.—Этот ребенок просто обязан появиться на свет в своем родовом имении! Поэтому я отправляюсь туда завтра же!

Скучно стало в доме Росауры после отъезда Милагрос и Хуансито. Августо опять захандрил, стал молчаливым и замкнутым. Энрике регулярно слал письма, но поиски Марии уводили их с Пабло все дальше в глушь, и никто не мог предсказать, когда это путешествие закончится.
А тут еще из Санта-Марии прибыл молодой адвокат с женой, которым зачем-то понадобился Энрике. Росаура встревожилась: неужели этот симпатичный с виду молодой человек—переодетый жандарм? Впервые за все время она порадовалась тому, что Энрике сейчас далеко отсюда и не скоро вернется.
Однако загадочная парочка, не найдя здесь Энрике, и не подумала уезжать из Арройо-Секо. Наоборот—эти молодые люди сняли квартиру неподалеку от дома Росауры и периодически справлялись, не вернулся ли из поездки ее муж.
Однажды Росаура не выдержала и прямо спросила у Мариано и Камилы—а это были, конечно же, они,— что им нужно от Энрике.
— Это очень личное, деликатное дело,—попытался уйти от прямого ответа Мариано, и тогда Росауре пришлось выразиться еще более откровенно:
— Вы приехали сюда по секретному заданию губернатора?
Поняв, что она имеет в виду, Мариано смутился:
— Ну как вы могли такое о нас подумать? Мой отец был офицером, близким другом вашего мужа! Он погиб еще до моего рождения, но мама много рассказывала мне о нем и о его верном товарище Энрике Муньисе.
— Простите, в первый свой приход к нам вы, кажется, представились адвокатом Хименесом? — уточнила Росаура и, получив подтверждение, облегченно вздохнула: — Ну, слава Богу! Не сердитесь на меня. Я очень рада встрече с сыном Хименеса, которого пыталась спасти вот этими руками, но раны, к сожалению, были чересчур глубоки. Мы с Энрике похоронили его в нашем форте, недалеко отсюда. Я могу показать вам могилу...
Затем она рассказала им горькую историю своего сына, и Камила, поняв, что речь идет об Августо, предпочла избегать дальнейших встреч с Росаурой.
— Не будем травмировать эту приятную женщину раньше времени,—сказала она Мариано.— Ей и так вскоре предстоит узнать, что у ее мужа есть внебрачная дочь.
Энрике между тем задерживался в поездке, и Мариано, не привыкший сидеть без дела, стал работать управляющим в одном из окрестных имений. А Камила попыталась предложить свои сочинения местным газетам, но опять безуспешно: на женщин-писательниц и здесь смотрели косо.
И тогда она, вспомнив Катриэля, стала рассылать стихи и рассказы в различные издания, подписываясь не иначе как князь Арчибальдо де ла Крус!
Эта уловка имела успех: газеты, одна за другой, стали печатать произведения уже известного автора, прославившегося благодаря «Новостям Санта-Марии». К счастью, Синтия уже не могла помешать этим публикациям, поскольку к тому времени уехала в Европу, где старалась забыть о своей страстной неразделенной любви.

0

50

Глава 18

Поиски Марии затянулись оттого, что женщинам долго не удавалось найти жилье по их скромным деньгам и они вынуждены были ехать от селения к селению, пока наконец не обосновались на старом заброшенном ранчо.
Место, где они поселились, было тихим, уединенным, но это не пугало никого из них, даже Лусию, которая после всего пережитого больше не стремилась к светским развлечениям. Единственное, чего хотелось Лусии,— это быть рядом с матерью и заслужить ее прощения.
— Я только теперь поняла, как приятно жить на свете, когда любишь свою мать,— произнесла она Марии.— А отец делал все, чтобы вытравить во мне это чувство. И я, сама не понимая отчего, злилась, дерзила вам, была раздражительной.
— К счастью, все это — в прошлом,— ответила Мария.— Но печально то, что тебе еще предстоит узнать всю правду о жестокости твоего отца...
И она осторожно, исподволь стала подходить к самой трудной теме—истории рождения Лусии.
— Твой отец изменял мне с женщиной, которая очень его любила. И когда она родила девочку, Гонсало выкрал ребенка, а матери сказал, что ее дочь умерла. Этой женщиной была... наша Маргарита...
— Что же стало с той девочкой?—похолодев от ужаса, спросила Лусия.
— Он принес ее к нам в дом, когда у меня начались роды. И повитуха Рамона, бывшая с ним в сговоре, подала мне этого ребенка, как моего собственного. А я, не заподозрив подмены, прижала к себе девочку и назвала ее...
— Неужели Лусией?!
— Да, моя доченька,— подтвердила Мария.— Теперь ты знаешь, что твоя родная мать — не я, а Маргарита.
— Но это ужасно, мама!—воскликнула Лусия.— Нет, я не то хотела сказать... Маргарита — очень добрая, надежная... Я уважаю ее, и даже люблю... Только вас я люблю как свою единственную маму!
— Я тоже тебя люблю,— обняла ее Мария.— Но теперь у тебя есть сразу две мамы. Пойми это. Маргарита много страдала, двадцать лет оплакивала свою дочь...
— И отец все эти годы молчал?! Почему, мама? Почему он так жестоко с нами поступил? И куда подевал другого ребенка?.. Вашего, мама?..
Мария рассказала ей все и о Милагрос, и о ложных подозрениях Гонсало, и о своей несбывшейся любви к Энрике Муньису.
— Значит, Камила—его дочь?—сделала выводы Лусия.—А тетя Виктория не в первый раз отбирает у вас мужчину? Сначала—жениха, а теперь—и мужа!
— Нет, доченька, это не совсем так,— возразила Мария.— Виктория тоже любила Энрике... А потом она ожесточилась, и неудивительно, что они нашли общий язык с твоим отцом...
— Все, мама! — не выдержала Лусия.— Я больше не могу слышать о нем! Пойдемте лучше к... Маргарите. Мне трудно привыкнуть, что она — моя... мать, но я должна ее как-то утешить.
— Да, доченька, она это заслужила своей нелегкой праведной жизнью,—сказала Мария.
Потом они сидели рядом—все четверо, и Маргарита расказывала дочери, как в молодости поддалась безумной страсти, за которую пришлось так горько расплачиваться. Доминга то и дело утирала слезы, Лусия сочувственно кивала, а Мария с болью думала о том, что ей никогда не доведется вот так же поведать о своей жизни Милагрос.
Она не знала, что Энрике и Пабло уже подъезжают к их дому с самой желанной для нее вестью. Сколько раз оба они — Мария и Энрике — представляли в своих мечтах одну и ту же ситуацию: вот послышится тихий стук в дверь — и!...- Здравствуй, Мария! Это я!—скажет Энрике. А потом они бросятся в объятия друг к другу и больше никогда не расстанутся.
Энрике постучал в ее дверь через много лет, когда она уже и не надеялась на встречу. Но это случилось точно так же, как всегда бывало в мечтах.
— Здравствуй, Мария!—волнуясь, произнес он и невольно раскрыл руки для объятия.
— Энри-и-ке!..—выдохнула она, словно разом сбрасывая с себя груз минувших лет. Затем пошла ему навстречу и припала к его широкой груди.
Лусия, Маргарита и Доминга замерли, боясь даже малейшим движением нарушить это выстраданное объятие двух уже немолодых людей.
— Я пришел к тебе с доброй вестью,— наконец смог вымолвить Энрике, чуть-чуть отстранив от себя Марию.—Твоя дочь, Милагрос,— жива! Она ждет тебя в моем доме, и мы с тобой поедем туда!
Мария, еще не успевшая оправиться от потрясения, вызванного появлением Энрике, едва удержалась на ногах. Лусия, заметив, что мать слегка пошатнулась, тотчас же подбежала к ней, и они с Энрике поддержали ее с двух сторон. Затем усадили на стул.
— Как она попала к тебе? Садись, рассказывай!—обратилась Мария к Энрике, сгорая от нетерпения.
— Мама, подожди, у нас еще один гость,— промолвила Лусия, заметив молодого человека; скромно стоявшего у двери и не отрывавшего восторженных глаз от молодой хозяйки.— Проходите, пожалуйста. Вы ведь устали с дороги,— приветливо улыбнулась она.
Энрике представил женщинам своего друга Пабло. А Мария, отдавая дань вежливости, представила гостям членов своего нынешнего семейства, тотчас же добавив:
— Ну теперь-то я могу услышать, что случилось с Милагрос?
— Да,— ответил Энрике.— Сейчас все расскажу, только позволю себе сделать комплимент вот этой симпатичной сеньоре: Доминга, вы нисколько не изменились с той поры, как я видел вас в последний раз!
— А вы из юноши превратились в солидного мужчину!—одарила его своей ослепительной улыбкой старая нянька.
— Да, много лет прошло,—согласился Энрике.—Твоя дочь, Мария, стала взрослой... Красавицей... Рана ее оказалась неглубокой...
Он подробно рассказал, как впервые увидел Милагрос, как они с Росаурой помогали ей искать брата, а потом отправили ее к Катриэлю.
— Может, ему тоже удалось спастись?—вставила Мария.— Ведь Господь милостив к Милагрос. Несмотря на все испытания, Он помог ей. Будем надеяться, что и Катриэль жив.
Затем Энрике продолжил рассказ, а Доминга принялась накрывать на стол: гости-то проголодались в дороге.
После ужина Мария сказала, что готова уже сейчас ехать к Милагрос. Лусия тотчас же встала рядом с ней:
— Я тоже поеду вместе с вами!
Но Энрике отговорил их выезжать из дома на ночь глядя.
— Во-первых, это небезопасно, а во-вторых,— он простодушно улыбнулся,— наши лошади устали, не говоря уже о нас с Пабло.
Поняв, что поездка откладывается, Лусия не удержалась и спросила Энрике об Августо. Он сказал, что сын поправляется. «Конечно, ведь рядом с ним—Милагрос! Его возлюбленная и моя... сестра! Господи, как все переплелось и запуталось в нашей жизни»,—думала про себя Лусия.
А Энрике и Мария тем временем углубились в воспоминания. Марии тоже многое надо было рассказать ему—о причине своего замужества, о той злосчастной ночи, из-за которой Мария потеряла и дочь, и сестру.
— Мне стыдно вспоминать, как я повел себя с Викторией,— признался Энрике.—Этому не может быть прощения.
— Ты не прав,—мягко молвила Мария.— Господь давно послал тебе прощение в лице замечательной дочери—Камилы.
Теперь уже Энрике пришлось пережить потрясение: дочь! Оказывается, у него есть дочь, о существовании которой он и помыслить не мог!
— Я обязательно вас познакомлю! — пообещала Мария.—Камила уже заранее влюблена в тебя, и ты ее тоже полюбишь, я уверена.
Потом они говорили о многом другом—о своих несбывшихся мечтах и невозможности осуществить их теперь.
— Понимаешь, Росаура спасла меня,— объяснил Энрике.— И мы с нею прожили, в общем, хорошую жизнь.
— Да, молодость нельзя вернуть,—грустно молвила Мария.—У нас уже взрослые дети, мы должны думать о них.
Наутро Мария вместе с Энрике отправилась в Арройо-Секо, уговорив Лусию остаться с мамой Маргаритой и Домингой.
Пабло, которому, в общем-то, некуда было ехать, попросил разрешения задержаться здесь на какое-то время, чтобы помочь женщинам по хозяйству.
Мария и Маргарита переглянулись, без слов понимая друг друга. Обеим было ясно, что Пабло делает это из-за Лусии. «Ну что ж, может, оно и к лучшему»,— одинаково рассудили обе матери, согласившись с предолжением Пабло.
Переступая вслед за Энрике порог его дома, Мария уже не думала, как встретится с Росаурой,—все мысли ее были о Милагрос. Поскорей бы увидеть родную девочку, обнять ее!.
Но Милагрос теперь жила в «Эсперансе», и Марии стоило большого труда не помчаться туда прямо сейчас, на ночь глядя, после утомительной поездки.
Как выяснилось, Августо тоже не было дома, он гостил в «Эсперансе». Прочитав удивление на лице Марии, Росаура пояснила, что Милагрос простила Августо и они даже подружились.

Затем она, как и подобает радушной хозяйке, пригласила Марию к столу. За ужином продожали говорить о детях, о жестоких превратностях судьбы, выпавших на их долю, но за всем этим чувствовалось скрытое напряжение и неловкость: Росаура не знала, с чем, с каким решением вернулся домой Энрике, а он мучительно соображал, как бы помягче и по тактичнее сообщить ей о своей внебрачной дочери.
Наконец такой момент наступил. Выйдя вслед за Росаурой на кухню, он обнял жену и сказал, что очень по ней соскучился. У Росауры сразу же отлегло от сердца: она слишком хорошо знала мужа и могла бы уловить малейшую фальшь в его голосе, если бы таковая прозвучала. Но Энрике говорил с нею искренне, значит, все в их жизни остается по-прежнему, несмотря на встречу с Марией.
— Прости, я должен сказать тебе еще нечто важное,— начал он, волнуясь, и радость Росауры тотчас же сменилась тревогой.
Речь, однако, шла о Камиле—дочери Энрике, о существовании которой он узнал только сейчас. Росаура облегченно вздохнула: все, что было в прошлом Энрике, она давно приняла, а сейчас ее беспокойство было связано только с их неопределенным будущим.
— Я, кажется, знаю твою дочь,— улыбнулась Росаура.—Очень приятная девушка. А ее муж — сын покойного Хименеса, твоего давнего друга.
Изумление отразилось на лице Энрике, но он не успел даже задать Росауре ни одного вопроса, так как в их дом вошли Мариано и Камила.
— Мы видели, что к вашим воротам подъехал экипаж,— пояснили они хором.— Вот и решились зайти... Не слишком поздно?
Вышедшая из соседней комнаты Мария нежно обняла племянницу, затем—Мариано.
— Рада видеть вас вместе. Надеюсь, вы счастливы?
— Да! — ответили они опять хором.
— Так вот ты какая — моя взрослая дочь! — подошел к Камиле Энрике.— Ну, давай знакомиться.
Понимая деликатность момента, все присутствующие потихоньку вышли. Мариано о чем-то говорил с Рамоном. А Росаура—с Марией. Этим двум женщинам тоже было что сказать друг другу.
— Господь решил вознаградить нас за наши страдания и боль,— молвила Мария, взяв Росауру за руку.— Я нашла свою дочь, а Энрике — свою. Спасибо вам за все—за вашу любовь, заботу и огромное мужество!
Росаура в ответ дружески сжала ее руку. «Все же удивительная штука — жизнь!—думала про себя Росаура.— В один вечер она подарила мне добрую подругу и милую ласковую дочку».
А Энрике тем временем, слушая Камилу, становился все более мрачным, оттого что не узнавал из ее рассказа прежней Виктории—доброй, открытой, самоотверженной.
— Это я виноват в том, что она стала такой,— сказал он.— Мы вдвоем поедем к ней. Я попрошу прощения у Виктории, помогу ей забыть печальное прошлое. Уверен, что ее сердце оттает. Ведь у нее такая замечательная дочь!
Но Камила решительно отвергла эту идею Энрике, пояснив:
— К сожалению, мама сама вычеркнула меня из своей жизни.
— Нет, не думай так плохо о матери,—стоял на своем Энрике.— Я уверен, что это лишь временная размолвка и когда-нибудь вы обязательно найдете общий язык.
— Спасибо... папа,— сказала ему, прощаясь, Камила.— Теперь мне будет намного легче жить на свете...

Утром следующего дня Мария отправилась в «Эсперансу», навстречу своей дорогой и уже горячо любимой дочери.
Камила поступила правильно, отказавшись ехать к матери, потому что Виктория в тот момент не поняла бы ее и вновь отвергла.
Одиночество, в котором она оказалась по собственной воле, отнюдь не радовало ее и не приносило никакого удовлетворения.
Гонсало, вернувшийся из «Эсперансы» ни с чем, все больше раздражал Викторию.
— Ты представляешь, эта самозванка Милагрос оказалась невероятно живучей! — возмущался он, нервно перемещаясь по кабинету из угла в угол.— Ее теперь там считают единственной законной хозяйкой. А жалкий холоп Браулио настолько обнаглел, что чуть ли не в шею вытолкал меня из имения!
— Помолчи, я больше не могу слышать о них,— оборвала его Виктория.
— А я не могу допустить, чтобы циркачка распоряжалась в «Эсперансе»! — заявил Гонсало.
Он, как всегда, надеялся свести счеты с Милагрос руками Бенито, но тот, к большому изумлению Линча, отказался от привычной работы.
— Тебе что, не нужны деньги?—язвительно спросил Гонсало.
— Нет, дело не в этом,— уклончиво ответил Бенито.— Просто я надумал уехать из Санта- Марии.

Он не стал объяснять, что решил вовремя унести ноги и тем самым сберечь ранее нажитый капитал. Обостренное чутье Бенито подсказывало ему, что губернатор вскоре лишится власти, а вместе с ним потеряет силу и Гонсало Линч.
Обстановка в городе, да и во всей стране действительно становилась все более взрывоопасной. Губернатор нервничал, а осторожный Байгоррия посоветовал Гонсало на всякий случай снять со счетов деньги, привести в порядок архив и даже уехать на время за границу.
Когда же Гонсало сказал об этом Виктории, она взорвалась:
— Да можешь катиться куда хочешь! Неужели ты всерьез полагал, что я тебя люблю? Нет, мне была нужна эта комедия лишь затем, чтобы разрушить твою семью и отобрать у тебя все!
— Ты с ума сошла! — не мог поверить ей Гонсало.
— То же самое ты говорил о Марии,— напомнила ему Виктория.— А она, в отличие от тебя, рассуждала абсолютно здраво.
— Значит, ты?.. Ты!.. — буквально захлебнулся он от гнева.
— Да, я всласть потешилась над тобой,— рассмеялась Виктория.—А теперь прошу убраться из моего дома! Ты мог претендовать на него, так же как и на капитал, нажитый моим отцом, пока был мужем Марии. Но теперь ты—никто!
Гонсало, затаив ненависть к Виктории, ушел из дома.
А она, оставшись совсем одна, все чаще стала находить утешение в бутылке.
Между тем Эрнесто Сантьяго не мог забыть Викторию и, узнав, что Гонсало поселился в отеле, сразу же поспешил к ней.
— Я думаю, мы можем составить отличную семью вместе с нашими детьми,—сказал он Виктории.
Но она приняла лишь первую часть его предложения: согласилась выйти за Эрнесто замуж, но даже слышать не хотела о Камиле и Мариано.
— Ничего, со временем все уладится, вы помиритесь,— оптимистично заявил Сантьяго, счастливый уже тем, что женится на Виктории.
Но в тот же день, когда она решила круто изменить свою судьбу, к ней в спальню тайком пробрался Гонсало и стал душить несчастную
Викторию. Руки его плотно вцепились в ее горло, и вскоре она перестала дышать.
Никем не замеченный, Гонсало покинул старый дом Оласаблей.
Теперь он мог спокойно обдумать, как расправиться с Милагрос, но тут в его руки попала провинциальная газета с публикацией князя де ла Крус.
— Проклятый индеец!—в ярости воскликнул Гонсало.—На сей раз я тебя уж точно убью!
И он немедленно отправился на поиски Катриэля.
А тот жил тихо в индейском племени, возделывал землю, мечтая выращивать на ней такие же урожаи, как на полях «Эсперансы». Индейцы, видя, как дружно поднимаются всходы, прониклись к нему еще большим уважением, чем прежде. И только Лилен в последнее время стала избегать его.
Однажды он прямо спросил ее, чем вызвана такая перемена, и девушка так же прямо ответила:
— Я поняла, что ты никогда не сможешь полюбить меня, а потому решила выйти замуж за Райми. Если мне не дано испытать счастье с любимым человеком, то я хотя бы исполню свой долг как женщина: подарю своему племени новых воинов, новых работников, которые будут трудиться на этой земле и охранять ее.
Катриэль безуспешно пытался убедить Лилен в том, что нельзя выходить замуж без любви,— девушка была тверда в своем решении. Тогда он откровенно поговорил с Райми, умоляя его отказаться от брака который никому не принесет счастья. Однако лишь нажил себе врага: Райми открыто пригрозил Катриэлю:
— Если ты попытаешься отнять у меня Лилен, я тебя убью!
И за этого жестокого человека она собирается замуж? И хочет родить от него детей?!
Думая о том, как ему поступить, как уберечь Лилен от необдуманного шага, Катриэль вспомнил древнюю индейскую истину: если человек запутался и не знает, что делать, то он должен подняться к истокам реки и прикоснуться к ее водам губами...
Несколько дней Катриэля не было в стойбище, и Лилен подумала, что он просто не захотел присутствовать на ее свадьбе.
Но он приехал! Успел как раз к тому моменту, когда вождь племени должен был объявить Райми и Лилен мужем и женой. На горячем, взмыленном коне он ворвался в свадебный круг и решительно обратился к Лилен:
— Я приехал, чтобы жениться на тебе!

0

51

Глава 19

Кто может описать чувства, что теснили сердце Марии, когда она с таким спокойным, а вернее, бесстрастным лицом сидела в карете, а лошади уносили ее к той, что оказалась ее дочерью? Все прошлое промелькнуло перед ее мысленным взором, и много в нем было горечи. Но теперь...Теперь все будет по-другому! Так хотела бы думать Мария, но не могла, потому что трудно прожитая жизнь подсказывала ей совсем другое...
Карета подъехала к такому знакомому дому «Эсперансы», однако никто не вышел ее встретить. Сердце Марии горестно сжалось, но тут же по ступенькам сбежала Милагрос и бросилась в ее объятия.
— Боже! Как же я сразу не поняла, что ты моя дочь? Родная, любимая,—твердила Мария, целуя мокрые от слез глаза и щеки Милагрос и смешивая с ее слезами свои.
Они прошли в дом и устроились на удобном старом диване в гостиной, где столькими секретами делились женщины семьи Оласабль. Смотрели друг на друга и плакали, но это были радостные, счастливые слезы. Как винила себя Мария за все, что пришлось испытать ее несчастной девочке!
— В чем же вы виноваты, мама?—успокаивала ее, целуя, Милагрос, которой было странно произносить это давно забытое слово.
— Теперь я буду баловать тебя, буду стелить тебе постель, готовить твои любимые кушанья,— шептала Мария, прижав к груди и баюкая Милагрос, словно желая вернуть ее в детство и потом не спеша растить счастливой и благополучной.
— Так вы останетесь жить со мной, правда, ведь, мамочка?—радостно спросила Милагрос.
И тут Мария вдруг очнулась от счастливых грез. А как же Лусия? Нельзя ее бросить на произвол судьбы. Трудно давалась Марии жизнь с непокорной своенравной девочкой, но она тоже ее дочь и сейчас как никогда нужна ей.
Милагрос мгновенно поняла, о чем задумалась мать, и тихо сказала:
— Но ведь и Лусия может жить с нами. Нам лучше быть всем вместе. И потом... Мамочка! … — Скоро появится тот, кого вы будете любить гораздо больше меня! Я ведь жду ребенка! Катриэля нет со мной, но он оставил мне залог нашей с ним любви.
И опять радость и боль смешались в сердце Марии. Что за горькая судьба у женщин из семьи Оласаблей! Но малыша они вырастят счастливым! Прежняя неукротимая энергия вспыхнула в ней, и она крепко-крепко обняла свою дочь. А Милагрос почувствовала, что она надежно защищена от невзгод мужественной и стойкой любовью матери.
Мария заботливо расспрашивала дочку о самочувствии, обо всем, что женщина может доверить только женщине, когда вдруг в гостиной появился Браулио. В руках он держал газету «Дель Соль», которую и протянул Милагрос. Она прочитала страничку, на которую ей показал Браулио, и побледнела: стихи князя де ла Круса! Что это значит? Неужели Катриэль оправился от ран в Арройо-Секо, где издается эта газета? Или кто-то воспользовался его псевдонимом? Если кто-то решил присвоить его псевдоним, то этот человек подвергает себя большой опасности: у ее мужа было так много врагов!
— Девочка моя,—сказала решительно Мария,—я вижу только один выход: мы немедленно должны отправиться в Арройо-Секо и узнать в редакции адрес князя!
Дорогой в Арройо-Секо Марией все сильнее овладевала тревога. Ей казалось, что ее с дочерью кто-то завлекает таким образом в ловушку. Но кто это мог быть, кроме Гонсало?
Редактор газеты был немало удивлен такому интересу к князю де ла Крусу: за сегодняшний день это был уже второй визит к нему—первым интересовался адресом князя мужчина, теперь две женщины! И редактор тут же дал адрес красивым дамам, которые сказали ему, что они с князем в родстве, вот только давно не виделись.
Подозрения Марии о ловушке укрепились, когда указанный им в редакции дом оказался пустым, никаких признаков присутствия князя де ла Круса не было. Обе женщины пребывали в недоумении и беспокойстве, как вдруг посреди пустынной улицы появилась мужская фигура. Мария не могла ошибиться—это был не кто иной, как Гонсало. Значит, дурное предчувствие не обмануло ее! Всеми силами она постаралась избежать опасной встречи, но ни встречи, ни крайне неприятной сцены избежать не удалось.
Увидев Марию вместе с ненавистной Милагрос, Гонсало впал в ярость. В том, что он заманивал их в ловушку, Мария ошиблась. Гонсало тоже искал Катриэля — проклятого индейца, которого твердо решил убить. А встреча с Марией была для него неожиданностью. И сколько бы ни твердила Мария, что Милагрос—ее родная дочь, что ночь с Энрике провела Виктория и что от Энрике у нее потом родилась Камила, Гонсало не верил ей.
— Обе, обе вы потаскухи! — кричал он.—И в скором времени от семьи Оласабль не останется и воспоминания. Я убью вас обеих! Викторию я убил первой, теперь твоя очередь!
— Убийца!—вне себя от горя бросила в лицо Гонсало обезумевшая Милагрос. Разве могла она назвать иначе человека, который при ее рождении желал ей только смерти, который обрек ее на множество несчастий, убил ее возлюбленного, а теперь еще и бесстыдно признается в убийстве Виктории?!
— Но я убью не только вас, но и проклятого индейца! — пригрозил Гонсало на прощание.
Кого он имел в виду? Ведь Катриэль уже мертв. Или жив? А Виктория? Может, Гонсало просто сошел с ума? Может, все, что он говорит, бред его расстроенного воображения?
Но слишком долго прожила Мария с этим человеком, чтобы не знать, как он упорен в осуществлении своих намерений и никогда не бросает слов на ветер...
Как когда-то Энрике, потеряв возлюбленную, искал смерти на поле боя, а не найдя ее, похоронил прошлую жизнь и женился на другой, так теперь Катриэль поставил крест на жизни среди белых и связал свою судьбу с Лилен. Брак с девушкой, которая любила его с самого детства, означал в его глазах и возвращение к родному племени, к родной земле. Катриэль считал, что не он, а сама судьба сделала этот выбор, умертвив Милагрос и забросив его сюда, к родным истокам. Как торопится человек прочитать начертанные судьбой письмена! Почему не хватает ему терпения дождаться следующего слова! И вот он оказывается слепым в своих предвидениях!
Но как бы там ни было, Катриэль уже дал обет вечной верности Лилен, а она стала надеяться, что их первенец зажжет в сердце Катриэля любовь и к ней тоже.

Уйдя из мира белых, Катриэль оставил в нем своих смертельных врагов, а в мире индейцев, связав свою судьбу с Лилен,  он их нажил. Райми не скрывал ненависти к Катриэлю, правда, пока только от своего отца, В отце он надеялся отыскать союзника, так как считал, что оскорблена их родовая честь.
— Наша семья унижена! Катриэль нарушил наш закон, он враг и предатель. Он должен умереть!
Но мудрый старый индеец попытался умерить пыл своего сына:
— Лилен имела право выбора, а Катриэль не нарушил обычая,— осторожно возразил сыну старик.— И потом он сделал для нас много хорошего. Чувство благодарности за все племя должно превозмочь твою обиду.
Однако Райми не внял совету отца. Что ж, если племя поддерживает его   врага, то он будет сражаться один!
Райми ехал на лошади по равнине и обдумывал план мести. Катриэль сейчас уехал куда-то с Лилен, и хорошо бы, если б он попал темной ночью в ловушку для дикого зверя, если бы упал с крутой тропы в пропасть, если бы его затоптала на равнине дикая лошадь! Никто не узнал бы тогда, что удачливым охотником, справившимся с опасным противником, был Райми. А Лилен вернулась бы обратно в стойбище. Кто лучше индианок знает все тропы и в лесу, и на равнине? И тогда он, Райми, вновь предъявит на нее свои права, напомнит о ее согласии рожать племени крепких и сильных   воинов.
Но вскоре Лилен и Катриэль вернулись в стойбище вместе. Катриэль хорошо знал индейские законы и обычаи, а потому хотел, чтобы племя скрепило всеми положенными обрядами их брак с Лилен.
И вождь благословил союз Катриэля и Лилен. Все племя молилось об их благополучии, а потом плясало вокруг костров, отгоняя злых духов в ту ночь, когда боги должны были дать племени нового сильного воина.

Вернулась из царства смерти и Виктория. Вернулась благодаря стараниям Эрнесто Сантьяго. Открыв глаза, она увидела склонившееся к ней доброе встревоженное лицо Эрнесто. А куда исчезло искаженное ненавистью лицо Гонсало, который душил ее? Или оно привиделось ей в дурном сне, в ночном кошмаре? Сколько же всяких кошмаров пригрезилось ей в жизни! И сколько еще впереди? Виктория опять устало прикрыла глаза. Годами она жила надеждой на отмщение. Но месть оказалась не утоляющим напитком. Она не принесла ей ни покоя, ни радости. Мстя, Виктория чувствовала себя еще более поруганной и оскверненной. Интересно, что потребует Эрнесто за то, что вернул ее в этот ад? И вообще неплохо было бы подбодрить свои силы чем-нибудь крепким.
Эрнесто с радостью наблюдал, как краски возвращаются на бледное лицо Виктории. Он смотрел в ее темные, бездонные глаза, и ему так хотелось унять то страдание, которое читалось в них.
— Я думаю, что тебе пора принять лекарство,—шутливо предложил он, показывая ей на бутылку с джином и ища взглядом рюмки.
Виктория благодарно кивнула. Да, Сантьяго— настоящий друг, ей не в чем упрекнуть его. Сейчас она выпьет, и сосущая тревога смягчится, рассеется, все погрузится в мягкий обволакивающий туман. Ей, собственно, никогда не хотелось выходить из этого тумана. Только в нем она чувствовала себя хорошо...
Эрнесто закурил сигару, и Виктория, вздрогнув вновь, вспомнила Гонсало. Она боялась его. И будто услышав, разгадав ее мысли, Сантьяго предложил:
— Мне кажется, нам с тобой лучше немедленно покинуть этот город. И Гонсало, и губернатор— наши заклятые враги. Мы должны бежать отсюда!
— Куда?—апатично спросила Виктория.
— Конечно же к Камиле и Мариано!
— Неужели?—брови Виктории надменно поднялись.
— Да!—принялся горячо настаивать Эрнесто.— Пусть тебе кажется, что Мариано недостоин твоей Камилы,—хотя лично я так не считаю и считать не могу, но Камила—твоя дочь, и ты не можешь от нее отказаться. Сейчас самое благо¬приятное время для вашего примирения. И ты, и она нуждаетесь друг в друге.
Виктория смотрела на Эрнесто сумрачно и насмешливо. Ему до сих пор кажется, что кто-то нуждается друг в друге?! Джин уже подействовал, тревога отпустила ее, можно было опять плыть и плыть по течению.
— Хорошо,—сдался Эрнесто.— Если ты еще не готова к встрече с Камилой, едем в небольшое местечко неподалеку, где живут мои хорошие знакомые, там ты будешь в безопасности.
Виктория смотрела на него все тем же тяжелым насмешливым взглядом.
Уверяю, там тебе будет спокойно. Или ты сомневаешься в моей порядочности?
И тут Виктория начала хохотать. Этот доживший чуть ли не до седых волос человек сумел сохранить все свои иллюзии, весь свой идеализм! Он не мог не ставить ее в тупик. Неужели Эрнесто всерьез преисполнен тех чувств, о которых говорит так трогательно? С Гонсало ей было проще. Гонсало был откровенным негодяем, и она чувствовала себя вправе и на жестокость, и на ненависть, и на обман—на все! Но с Эрнесто... Виктория понимала, что он ждет, когда она доверится ему, когда откроет ему сердце. Но она потратила столько сил, чтобы не просто закрыть свое сердце, но замуровать его, превратить в камень, и что?—теперь из-за каких-то слов, из-за дурацких, ненадежных романтических чувств снять броню, расслабиться, рассиропиться и... Получить новый удар? Может быть, смертельный? Нет, ни за что!
— Хорошо, я согласна, едем! Признаюсь, что только сомнение в твоей порядочности удерживало меня от нашей совместной поездки. Но ты меня убедил!—сказала она с горьким сарказмом, понятным только ей, но уж никак не Эрнесто.
Он же недоуменно взглянул на Викторию и почтительно подал ей руку, на которую она оперлась с бесстрастным и холодным лицом великосветской дамы.

0

52

Глава 20

Как раскаивалась Камила в своем легкомыслии! Зачем? Зачем она поспешила с публикацией? Для чего решилась на дурацкий маскарад, надев мужское платье? Что будет, если кто-то из ее семьи увидит имя воскресшего князя де ла Круса?
Мариано всячески успокаивал жену.
— Подумай сама,—твердил он,— ну кто станет читать провинциальные газеты? Кому они нужны?
Но Камила чувствовала только мучительные угрызения совести. Ее честная совестливая натура не могла поддаться никаким доводам рассудка. Как ничтожен кажется рассудок по сравнению с укоряющим голосом совести! Наконец она нашла выход. Со свойственной ей решительностью вновь отправилась в редакцию, призналась в своей мистификации и попросила в следующем номере опубликовать опровержение.
— Ни за что!—отказался выслушавший ее с немалым удивлением редактор.—Стихи привлекли к себе большой интерес. Вы на пороге славы, я на пороге богатства. Нисколько не сомневаюсь, что тираж моей газеты вскоре увеличится. Только за сегодняшний день у меня были трое        посетителей, интересовавшихся князем. Сначала пришел мужчина, потом две очень красивые дамы, и всем им я дал оставленный вами адрес.
Камила едва не застонала от ужаса и стыда. Адрес был ею взят наобум. Мало того что она доставила беспокойство незнакомым людям, так еще причинила боль своим близким. Вне всякого сомнения, одной из дам была Милагрос, которая искала своего Катриэля. Теперь у Камилы не оставалось иного выхода, как только ехать в «Эсперансу», чтобы повиниться перед несчастной Милагрос. И, недолго думая, она так и сделала. Если бы она знала, как была похожа на свою мать в юности, такую же пылкую, безоглядную, прямодушную!
Время шло, Камила не возвращалась, и Мариано стал беспокоиться. Прошел еще час, и он уже не находил себе места. Как повелось у них с некоторых пор, после обеда к ним зашел Энрике. Увидев Мариано в несвойственном ему беспокойстве и обнаружив отсутствие Камилы, стал расспрашивать, что же произошло. Поначалу Мариано не хотел ничего говорить, считая, что не вправе открывать секреты Камилы. Но какие секреты могут быть у дочери от отца? И он все рассказал Энрике. А для того не составило труда понять, куда отправилась Камила. Глядя на нее, он все время видел перед собой порывистую Викторию, и при мысли о теперешней Виктории боль опять и опять сжимала ему сердце.
— Ты найдешь свою жену в «Эсперансе»,— сказал он Мариано.— И я отправлюсь туда вместе с тобой.
Росаура никогда не оспаривала решений мужа. С улыбкой простилась она со своим Энрике. Но с тех пор как в их жизни вновь появилась первая любовь Энрике Муньиса, на сердце у верной Росауры было всегда тяжело. Она хорошо знала благородство своего мужа, успела оценить и все достоинства много страдавшей и твердо державшейся в многочисленных несчастьях Марии, и теперь все отчетливее понимала, что решение их общей судьбы должна взять на себя. Понимала, но пока не могла...
Сейчас она была даже рада отъезду любимого мужа. Без него ей будет легче во всем разобраться, она соберется с силами и поймет, как следует поступить.
Энрике, скача в «Эсперансу» и беспокоясь о Камиле, не думал о Марии, но Мария была первой, кто встретил его в гостиной старого имения. Как мучительна была для обоих новая встреча! Но в обрушившемся на них потоке бед и несчастий она сверкнула солнечным лучом, который на миг ослепил их, погрузив в мрак забвения все остальное. И оба они вновь поняли, что их любовь не умирала ни на секунду, что разлука длиною в жизнь не истребила ее и она осталась такой же всепоглощающей и всесильной. Безмолвный миг встречи, глаза, погруженные в глаза, и — влюбленные вновь опустились на землю. Действительность властно вступила в свои права.
Камила с плачем бросилась на шею Мариано, сквозь рыдания рассказывая о смерти матери, такой страшной и неожиданной. Перед этим известием все померкло. Никто и не думал винить ее за мистификацию, за использование имени князя де ла Круса. Все три женщины были одинаково потрясены и как нельзя более нуждались в мужской поддержке.
Камила собиралась немедленно ехать на могилу матери в Санта-Марию. Мариано готов был сопровождать ее. Однако Энрике отговаривал их. Что-то подсказывало ему, что не стоит так уж торопиться в Санта-Марию. В любом случае поездку следовало отложить до следующего дня, потому что сегодня ехать было уже поздно...
Долгий вечер провели вместе Мария и Энрике. Невольно уста их слились в горячем поцелуе, и он был едва ли не слаще, чем в юности. Но тут же оба почувствовали горечь раскаяния. Между ними стояла верная и преданная Росаура, которую они не имели права и не хотели обмануть... Но чувствовать себя живыми, молодыми, счастливыми было так неожиданно, так непривычно... И как можно было отказаться от того, что ты так явственно и полно ощущаешь? Вот они и сидели, разговаривали, пытались что-то решить и тут же отказывались от решений. Наконец Энрике сказал:
— Давай позабудем обо всем и никаких решений принимать не станем. Мы просто вспомним нашу любовь, переживем ее вновь как чудесный, давно забытый сон. Сны причиняют боль лишь тем, кому снятся...
— Да, любовь моя,— отвечала ему всегда такая суровая, но вдруг ставшая нежной Мария,— да, решим, что происходящее—только сон.                    Незабываемый, благодатный сон...
К Росауре сон не шел. Жизнь без Энрике казалась ей безнадежной, смертельно пустой. Но еще тяжелее ей было бы теперь жить с Энрике, зная, как пусто и горько жить ему без Марии. Росаура с благодарностью вспоминала прожитые годы, так пусть и он будет благодарен ей. Она благодарила его за те узы, которыми он связал себя с нею, а Энрике пусть будет ей благодарен за свою свободу.
Покончить с собой —вот что решила Росаура. Так она освободит всех. И сама освободится от страданий. Ей уже виделось, как она торопится к реке, как вода принимает ее в холодные объятия...
А Энрике? Неужели он радостно примет от нее такой страшный подарок? Он же почувствует себя убийцей! Откажется от Марии и всю жизнь проведет, каясь в несовершенном грехе. Нет, своей смертью она не освободит его, а накажет. Отомстит за ту любовь, которая проснулась в нем помимо его воли. Как только могла прийти ей в голову такая ужасная, такая постыдная мысль? А что, если просто-напросто отправиться в «Эсперансу» и сказать Энрике: «Отныне ты свободен», а там что Бог даст?.. В любом случае длить их взаимную муку невозможно.
Росаура отправилась в путь затемно, и уже утром, пусть не очень ранним, приближалась к «Эсперансе». Но перед тем как войти в дом, она зашла в церковь, чтобы молитвой укрепить свою решимость. В полутемной церкви было только двое молящихся. В мужчине она узнала Энрике, а когда обернулась женщина, то узнала и Марию. Лица у обоих —спокойны, хотя было видно, что и они не спали в эту нелегкую ночь. Росаура поняла, какое решение приняли влюбленные, которых когда-то так безжалостно разлучила жизнь. И вдруг горячая волна любви к ним обоим затопила ее сердце, и ей стало легко сказать то, чего она так боялась. Она почувствовала счастье, оттого что может одарить счастьем любимого. И поняла: Бог благословил ее решение.
Как удивились Энрике и Мария, увидев Росауру. Еще больше удивились они, услышав, что она благославляет их на совместную жизнь.
Глаза Росауры, смотревшие на Энрике, как всегда светились добротой и любовью, но решение ее было непреклонным,— и Энрике это почувствовал.
Но вот что странно—счастливой сейчас выглядела Росаура, а Энрике с Марией чувствовали растерянность и смятение. Они не были готовы к такому неожиданному повороту судьбы. Сомнение и испуг читались на их лицах. Долгожданное счастье застает зачастую врасплох, и не ощущается как счастье...
Они вернулись в «Эсперансу» втроем и сообщили о неожиданно возникшем решении. В любящие сердца молодых закралась та же печаль, что томила и сердца старших. Ясным и безмятежным было только лицо Росауры. И Милагрос крепко-крепко обняла ее.
— Мы должны поехать и поговорить обо всем с Лусией, доченька,—начала Мария.— Мы еще ни в чем не уверены, жизнь покажет, как все сложится, но сейчас мы с Энрике будем вместе.
— А Росаура поживет у нас,— ответила ей с понимающей улыбкой Милагрос,— я очень нуждаюсь в ее помощи, и к тому же здесь Августо.
Мария с нежностью прижала к своей исстрадавшейся груди дочь, такую юную, но уже такую умудренную жизнью.
Камила тоже собиралась в дорогу. Они поедут вместе с любимой тетей. В Санта-Марии узнают, где похоронили Викторию, закажут мессу, а потом Мария с Энрике отправятся дальше.
Обе пары уже садились в экипаж, когда на дороге вдруг показался запыленный всадник. Слуга из дома Линчей прискакал сообщить в «Эсперансу», что Санта-Мария находится в руках повстанцев и тиран-губернатор сбежал из города.
Мария тут же стала уговаривать Камилу остаться. Ехать сейчас в Санта-Марию—безумие. Они сами разузнают все о Виктории и немедленно известят Камилу и Мариано. А им нужно вернуться в Арройо-Секо. Когда грядут большие перемены, лучше всего встречать их дома.
Мариано не мог не согласиться с Марией, и вместе им удалось отговорить Камилу от безрассудного решения.
Мария была охвачена беспокойством о Лусии. В стране, где началась гражданская война, в опасности каждый. С какой сердечной нежностью  прощалась Мария с Росаурой—теперь ее Милагрос была в надежных руках, и у нее не было слов для благодарности, рядом с которой уживались и              угрызения совести. Но за плечами Марии стояла теперь долгая жизнь, она знала, что счастье никогда не бывает безоблачным. И чувствовала, что ее боль за Росауру—тоже счастье.
Дорога Марии и Энрике обошлась без приключений. Но когда Мария увидела свой маленький домик с яркими цветами у крыльца,—их посадила Лусия и бережно ухаживала за ними,— сердце ее тревожно забилось.     Как-то встретит Лусия перемену в ее судьбе?
Но дочка радостно выбежала навстречу матери и, увидев рядом с ней счастливого, смущенного Энрике, сразу все поняла. «Все правильно. Истинная любовь всегда торжествует!»—с удовлетворением отметила Лусия, подумав, конечно же, об Августо.
А потому, когда Пабло Сандоваль признался ей в любви и попросил стать его женой, она честно призналась, что не забыла еще лейтенанта Монтильо и продолжает надеяться на ответное чувство.
— Я тоже буду надеяться,—ответил ей Пабло.
Но недолго пришлось им всем наслаждаться покоем. Посланец генерала Хайме отыскал Энрике Муньиса в его укромном убежище. Генерал             призывал к себе своего давнего друга и сторонника.
Мария и Энрике немедленно собрались в Санта-Марию.

0

53

Глава 21

Место, куда Эрнесто Сантьяго отвез Викторию, оказалось совсем не безопасным. Но разве мог он предположить, что Фортуна вмиг повернет свое колесо, и все, кто был наверху, окажутся внизу? Кому было дело до того, что его ближайший друг Гонсало Линч давно стал его главным врагом? Все знали только то, что Эрнесто Сантьяго был другом ненавистного Линча, и этого было достаточно, чтобы преследовать его с оружием в руках. Так, сам того не желая, Эрнесто стал причиной новых испытаний для Виктории. Дом, в котором они скрылись, был окружен, им предлагали немедленно сдаться и отправиться в тюрьму. Но Эрнесто предпочел отстреливаться. Виктория лихорадочно переодевалась в какое-то тряпье, собираясь бежать. Она уговаривала переодеться и Эрнесто, но он, окровавленный, упал, и тогда она бросилась бежать как безумная из этого пахнущего кровью и убийством дома. Никто не стал гнаться за женщиной в отрепьях, с искаженным от ужаса лицом и горящими безумными глазами.
В юности ее жизнь дотла сожгли индейцы, теперь — повстанцы. И тогда, и теперь были убиты люди, искренне преданные ей, поманившие ее возможностью новой жизни. Злой рок тяготел над ней. Виктория не сомневалась в этом. Она чувствовала горящую у себя на лбу каинову печать, когда измученная, голодная, в лохмотьях тащилась по дороге, мечтая лишь об одном — добраться до Санта-Марии и отыскать хоть какое-то убежище...
Но вот вдали показалась какая-то повозка. Виктория кинулась к ней, протягивая руки, умоляя взять ее. И тут же отшатнулась, увидев, что поводья держит в руках Гонсало.
Нет, в каиновой печати на лбу сомневаться больше не приходилось. Теперь надежным убежищем для Виктории может стать только дно, откуда уже нельзя упасть. И Виктория знала, куда ей следует идти. Пешком, рано или поздно, доберется она до подружки Розалинды, и та не прогонит ее. Кабаки нужны всегда. Всем солдатам на свете нужны вино и женщины...

С опасностью для жизни пробирался Гонсало в Санта-Марию. Он не верил, что пришел конец его могуществу. Ему казалось, он все сумеет повернуть, если только вовремя поспеет в город. Он не верил, что какие-то жалкие заговорщики могут справиться с всесильным губернатором, который самовластно распоряжался всеми землями и всеми людьми этого края. Необузданная сила всю жизнь была кумиром Гонсало. Он гордился тем, что свои прихоти губернатор осуществлял его руками и многое позволял ему.
Как только он узнал о перевороте, то сразу же стал искать себе лошадь. Но оказалось, что лошадей найти невозможно—все они поступили в распоряжение военных подразделений, которые перешли на сторону восставших. Более того, по всем дорогам рыскали отряды, которым было поручено ловить и доставлять в Санта-Марию,— а если были на то основания и расправляться на месте,—сторонников тирана-губернатора.
Гонсало попытался купить лошадь у пастуха, но тот отказал ему, ничуть не сочувствуя этому властному, нервному господину.
Ну что ж, еще не было случая, чтобы Гонсало Линч не добился того, к чему стремился. Быстрым шагом он шел по дороге, зорко поглядывая по сторонам. Что бы ни случилось, он все равно чувствовал себя хозяином здешних мест, все равно все в этом краю принадлежало ему. Поэтому, когда он увидел лошадь, запряженную в повозку, но без хозяина, то, ни секунды не колеблясь, взлетел на облучок и помчался во весь опор. Дорогой какая-то нищенка пыталась остановить его, прося помощи, но он едва обратил на нее внимание.
Возле города его остановил патруль. Солдат потребовал у него документы.
— Какие еще документы?!—возмущенно вскинулся Гонсало.—Я—сеньор Линч и прохожу всюду без пропусков и разрешений.
— Да неужели?—насмешливо сказал солдат.—Слезайте немедленно! Вы арестованы! Ваше имя в списке самых ярых пособников свергнутого тирана!
На секунду Гонсало потерял дар речи от негодования. Он не сомневался, что ослышался, что его принимают за кого-то другого, потому что Гонсало Линч не может подвергнуться аресту!
Немедленно отведите меня к генералу Арангурену,—потребовал он, решив, что имя командующего всеми военными силами Санта-Марии произведет должное впечатление.
Генерал Арангурен расстрелян вчера вечером,—так же насмешливо сообщил солдат и уже протянул руку, чтобы стащить Гонсало с повозки.
И тогда в ярости и отчаянии Гонсало выстрелил в солдата. Несчастный свалился. Путь был свободен. И Гонсало как бешеный помчался по обезлюдевшим улицам Санта-Марии. Он ворвался в свой дом, лихорадочно соображая, как ему действовать. Какие только планы не мелькали у него в голове, но все он отвергал как неосуществимые. Эх, если бы Бенито со своей шайкой был по-прежнему в его распоряжении! Тогда бы ему не пришлось так долго раздумывать!
Так ничего и не сообразив, Гонсало стал торопливо подниматься по лестнице к себе в кабинет, как вдруг с изумлением увидел на верхней площадке Энрике Муньиса и свою собственную жену Марию!
Большего бесстыдства, подлости и низости Гонсало и представить себе не мог. Он немедленно высказал Марии все, что думал о ее поведении, в самых грубых и площадных выражениях. Он и не собирался стесняться, застав в своем доме наглую шлюху.
Заслоняясь от потока брани, Мария невольно прикрыла лицо руками, а из глаз ее градом покатились слезы. Выступив вперед, Энрике заслонил ее.
— Замолчите, Линч! — властно приказал он.— Пришло время и вам ответить перед законом за все преступления.
— Каким еще законом?—чуть ли не завизжал Гонсало.— Ты способен только на убийство из-за угла, жалкий распутник, любитель чужих жен!
Энрике сжал кулаки, но не сдвинулся с места.
— Мария! Пожалуйста, пригласи сюда представителей законной власти,— попросил он,— пусть они придут за этой мразью поскорее. Моему терпению скоро наступит конец!
Прикрывая лицо руками, Мария торопливо сбежала с лестницы и исчезла за дверью.
— Кто посмеет арестовать меня? Меня?! Сеньора Линча, которого боится и уважает весь город?— орал Гонсало, подступив вплотную к Энрике и отвесив при последних словах ему пощечину.
Этого Энрике уже стерпеть не смог. Всю свою ненависть вложил он в ответный удар. Гонсало свалился с ног, но тут же поднялся и кинулся на Энрике.
В ту минуту, когда появилась Мария в сопровождении двух солдат, мужчины продолжали яростно драться.
— Драку прекратить!—скомандовал капитан.— Именем закона вы арестованы,. Гонсало Линч. Вот ордер на ваш арест. У нас есть приказ доставить вас живым или мертвым!
— Живым я не дамся вам никогда! Да здравствует губернатор! Смерть заговорщикам! — крикнул Гонсало, прежде чем две пули прошили его грудь, и он мертвым свалился на пол.
Солдаты взяли покойника за ноги и потащили вон из дома.
Мария не могла сдержать рыданий. Энрике тихо тронул ее за плечо:
— Пойдем отсюда. Ты теперь свободна. Все это только справедливость. Он заплатил за свои грехи, за смерть Виктории.
Генерал Хайме пригласил Энрике Муньиса с тем, чтобы предложить ему пост в новом правительстве, но Энрике отказался. Слишком много крови он видел за свою жизнь и с годами научился ценить милосердие куда выше справедливости.
Весть о смерти Гонсало быстро распространилась по Санта-Марии. Виктории ее принесла Розалинда.
— Он погиб как герой, крича: «Да здравствует губернатор!» — прибавила она.
Виктория отхлебнула из стакана глоток джина и сумрачно усмехнулась такому героизму.
— Если Мария в городе, то она будет оплакивать и героя Гонсало. Кому как не мне знать, до чего у нее доброе сердце...

Виктория не ошиблась в одном: Мария действительно плакала. Ранним утром стояла она в церкви, перед иконой Девы Марии, молилась и каялась. Увидев падре Орестеса, бросилась к нему: душа ее жаждала исповеди. Мария чувство¬вала себя последней грешницей на земле.
Кто, как не она, довела до гибели свою сестру Викторию? И теперь даже не знает, где ее могила. Виновата она и в гибели Гонсало: сама привела солдат, которые расстреляли его у нее на глазах. Как будто бы мстила ему, как будто стремилась его убить...
Мария ни в чем не щадила себя. Даже в своем воссоединении с человеком, которого любила всю жизнь, видела еще один тяжкий грех. Но не могла отказаться от Энрике...
Падре Орестес слушал исповедь своей духовной дочери с тяжелым сердцем. Ему было жаль эту женщину, которая, исполняя человеческие законы, и в самом деле творила беду и умножала свои грехи.
— Милосердие Божие безгранично, уповай на него, дочь моя,—сказал он,—и да будет благословенна твоя новая жизнь, которая только для тебя начинается...

0

54

Глава 22

После того как судьба матери так неожиданно переменилась и она уехала вместе с Муньисом в Санта-Марию, Лусия почувствовала в доме странную пустоту. Ее пылкая натура не терпела бездействия. Она согласна была скорее расплачиваться за совершенные ошибки, чем не совершать их вовсе. И сейчас ей опять стало казаться, что наступила пора действовать. Раз она отказала Пабло, то должна завоевать Августо. А для этого ей нужно было поговорить по душам с Милагрос. Лусия уже не питала к ней вражды, наоборот, сочувствовала ее горю и считала, что может по¬мочь ей.
Словом, Лусия решила отправиться в «Эсперансу». А слово у нее, как и у ее отца, никогда не расходилось с делом.
Однако в «Эсперансе» ее ждал сюрприз. Лусия не думала, что Августо живет в доме Милагрос, и живет уже давно. А теперь с Августо и Милагрос поселилась и Росаура. Прочной, устоявшейся жизнью семейного гнезда пахнуло на Лусию, когда она вошла под крышу старинного господского
дома. Но покой и размеренность, какими веет от старинных усадеб, так обманчивы. Сочтя устоявшейся семейную жизнь Милагрос и Августо, Лусия ошиблась, но откуда ей было знать об этом?
Милагрос приняла свою новую сестру со всем свойственным ей добросердечием, но не утешила этим Лусию. Сердце Лусии искало другой любви, в которой ей было отказано.
Августо же прямо сказал Лусии, что, собираясь покончить с собой, он думал об одной Милагрос, а Лусия в его жизни никогда ничего не значила.
В свою очередь он чувствовал, что Милагрос относится к нему с доверием и дружелюбием. Но чем доброжелательней была к нему Милагрос, тем острей и больней ощущал Августо, как далеки ее чувства от любви. И страдал, мучительно страдал от того, что вместо жаркого огня любви его одаривают теплой дружбой.
Поэтому он и был так прям и честен с Лусией. Честность порой бывает ножом в руках истекающего кровью, с ее помощью он мстит за свое страдание.
У Лусии действительно не осталось больше иллюзий. Теперь она смотрела на Августо горьким и трезвым взглядом своей матери Марии, удивляясь, что не видела раньше, как он сух и безжалостен, и вместе с тем не могла не желать, чтобы он вдруг переменился, стал нежен и ласков по отношению к ней.
А Августо невольно казалось, что Милагрос должна оценить его честность и вознаградить ее. Но Милагрос ее и не заметила. Она была погружена в себя, свои думы о Катриэле, о своем будущем ребенке—продолжении Катриэля...
Возвращение Лусии домой было горьким отрезвлением. Только что благодаря чудесной истории любви матери она поверила в сказку, поверила в счастливое окончание собственной любви. Но это оказалось лишь иллюзией.
Дошла до Лусии и весть о гибели ее отца. Как бы ни относилась она к нему теперь, а все же ей было очень больно от этой утраты. И если с отъездом матери Лусия почувствовала пустоту, то теперь она явственно ощутила свое сиротство.
Домой Лусия вернулась повзрослевшей, печальной, и у Пабло защемило сердце: своенравный бутон не кололся больше, он сосредоточился на своей боли, готовясь разорвать оболочку и стать пышной трепетной розой...
Самому Пабло было нечего уже делать в этом маленьком домике, послужившем ему приютом в трудные времена. Бурно развернувшиеся события требовали его присутствия в Санта-Марии. Там было его место как журналиста, как писателя. Нежно простившись с Лусией, он уехал.
А Лусия почувствовала себя еще сиротливее. Теперь она лучше понимала Милагрос, винила себя за враждебное отношение к Катриэлю и сожалела, что не может попросить у него прощения.

Дни бежали за днями, складывались в месяцы, и обитатели «Эсперансы» наконец дождались того дня, когда Милагрос родила девочку. Старая Доминга держала на руках еще одну будущую женщину семейства Оласабль и умиленно смотрела на Милагрос, которая так напоминала ей юную Марию. Доминга сердцем чувствовала, как страдает Милагрос от того, что рядом с ней в этот радостный миг нет ее Катриэля.
— Уповай на Божью милость, девочка!—сказала ей старая негритянка.—Ты же видишь: Бог творит чудеса...
— Теперь я понимаю, Доминга, за что вас так любит моя мама,—со слезами на глазах отвечала ей Милагрос.
Малышку решили назвать Асунсьон — в честь той, которая была когда-то душой «Эсперансы». С любовью вспоминала Мария о своей необыкновенной тетушке и много рассказывала Милагрос о названой матери Катриэля.
Вся родня съехалась на крестины, все так радовались малышке, и только по лицу Камилы пробежало облачко грусти. Заметила его одна Росаура и так участливо взглянула на Камилу, что та не выдержала и призналась ей в своем горе:
— Мне бы так хотелось маленького! Но я никак не могу родить Мариано ни сына, ни дочери!
— Не огорчайся! Погоди! У вас еще будут дети,— принялась утешать ее Росаура.— А пока у тебя нет своих ребятишек, знаешь, что я посоветую? Устрой-ка ты школу для тех, что живут вокруг. И тебе будет польза, и им.
— Что за счастливая мысль! — обрадовалась Камила.—Да! Я все обдумаю! Что за чудесная мысль!
С доброй и мудрой улыбкой смотрела Росаура на пылкую юность, которая так отчаянно горюет, а потом так мгновенно воспламеняется совсем иным чувством.:.
После смерти Виктории Камила оказалась единственной наследницей дома Оласаблей в Санта-Марии, но переезжать в него не захотела. Дом был чужим ей, У них с Мариано была другая, своя дорога. Камила хотела передать его Марии, но та с ужасом отказалась вернуться в свое тягостное прошлое. Если этот дом и был для кого-то родным, то только для Лусии, сказала Мария.
Лусия же в тот период стояла перед выбором. Пабло написал ей, что стал главным редактором новой газеты в Санта-Марии. Одна его мечта исполнилась, и теперь он надеялся на исполнение другой мечты—самой заветной. Словом, он в который уже раз предложил Лусии выйти за него замуж.
Нельзя сказать, что верная любовь Пабло была безразлична Лусии, но не обманет ли она его, если вместо ответной любви предложит всего лишь благодарность?—вот что беспокоило девушку. Он ведь так красив, так талантлив, он заслуживает настоящего счастья!
И вот своевольная, непокорная Лусия пришла за советом к старшим: Марии, Маргарите и Энрике.
— Главное, быть честной перед самой собой,— сказал Лусии Энрике.— Если твое чувство к Августо выболело до конца и ты готова с радостью начать новую счастливую жизнь, то не цепляйся за прошлое, не заслоняй им будущее. Спроси себя откровенно, а затем доверься ответу, который даст твое сердце.
И Лусия, проведя не одну бессонную ночь, приняла решение—она ответила Пабло согласием. Теперь вся семья радостно поздравляла ее; Мария и Маргарита давно привязались к Пабло как к родному, а Энрике высоко ценил доброту и благородство давнего соратника.
— У нас у всех есть для тебя подарок, сестричка,—торжественно объявила Лусии Камила.— Вы с Пабло будете жить в Санта-Марии в своем собственном доме. Будь в нем, пожалуйста, счастлива за всю семью Оласабль!
Все целовали Лусию, поздравляли ее, потом целовали Камилу, и вдруг в гостиную вбежала встревоженная служанка. Она пошепталась о чем-то с Росаурой, а та—с Марией, и обе вышли из гостиной.
Наконец-то нашелся исчезнувший еще с утра Хуансито. Милагрос об этом до сих пор ничего не говорили, боясь, как бы у нее не пропало молоко. Но Августо услышал жалобные детские крики, позвал слуг и вместе с ними вынес из оврага бедняжку, который упал туда и, очевидно, сломал себе ногу. Теперь весь дом суетился вокруг мальчугана.
Мария осторожно сообщила Милагрос о несчастном случае.
— За доктором уже послали. Не тревожься, старшие дети часто ревнуют матерей к новорожденным. Будь с ним сейчас особенно ласкова, и он успокоится.
Когда Милагрос, выйдя из спальни, прижала к груди Хуансито, он почувствовал, что вознагражден за свои страдания. Мужественно терпел боль, пока доктор вправлял ему кость и накладывал на ногу лубок.
— Вот увидишь, я буду хорошим дядюшкой нашей малышке,—торжественно пообещал он Милагрос, и она, растрогавшись, улыбнулась.
 
Туча, которая чуть было не омрачила этот счастливый для всех день, рассеялась. А следующий снова звал к делам, заботам и хлопотам.
Все разъехались, и Милагрос, вновь оставшись наедине со своими думами, стала чувствовать вину за то, что окрестила малышку. Одобрил бы крещение Катриэль, который так дорожил своей связью с соплеменниками? И чем больше она думала, тем яснее понимала, что непременно должна отправиться в индейский поселок: во-первых, для того, чтобы друзья Катриэля знали, что его жизнь продолжилась в дочери, а во-вторых, чтобы девочку приняли в племя, исполнив над ней все необходимые в таких случаях индейские обряды.
Своими мыслями Милагрос поделилась с Росаурой, и та одобрила ее. Ранним утром обе женщины сели в небольшую коляску и отправились по направлению к стойбищу. На всякий случай они взяли с собой нескольких слуг, которые ехали по обе стороны экипажа, а к коляске Росаура прикрепила белый кусок полотна.
— Пусть все знают, что мы едем с миром,— объяснила она.
Мирным было утро и обещало такой же спокойный, мирный день. В небольшом домике, что стоял как раз на границе индейских земель, женщины немного передохнули и тронулись дальше. Вдруг лошади остановились как вкопанные. Поперек дороги неподвижно лежал индеец. Один из слуг спешился, вышла из коляски и Милагрос. Что же случилось с несчастным?—волновало всех. Индеец был мертв, лицо искажено болью, но крови не было.
Все встревожились. В индейском поселке что-то случилось. Стоит ли продолжать путь? Однако женщины мужественно преодолели свою тревогу и решили двинуться дальше. Но вскоре их догнал доктор, который вчера приезжал в «Эсперансу» лечить Хуансито.
— Немедленно поворачивайте обратно! — прокричал он, с изумлением узнав юную хозяйку «Эсперансы»,— в стойбище страшная эпидемия. Мы делаем все, чтобы она не вышла за пределы индейских земель.
Росаура с Милагрос в ужасе повернули обратно. Они изо всех сил погоняли лошадей, торопясь выбраться из зараженной зоны. И вдруг Милагрос почувствовала головокружение, тошноту. С каждой минутой ей становилось все хуже и хуже. Сомнений не было—она заразилась от мертвого индейца.
Едва они добрались до имения, Милагрос стала умолять Росауру унести Асунсьон.
— Главное, спасти девочку,—твердила она как в лихорадке.
Росаура разделяла ее тревогу. Поручив Милагрос заботам Браулио и Хуансито, она взяла малышку на руки и сказала:
—Мы с маленькой поедем за врачом для Милагрос

0

55

Глава 23

В селение индейцев пришла беда: неведомая болезнь косила людей, смерть что ни день собирала обильную жатву. И, как всегда в час испытаний, люди роптали. В беде индейцы обвиняли Катриэля—чужак разгневал богов и навлек на племя несчастье. Если принести чужака в жертву богам, они умилостивятся. Так считало в племени большинство.
С грустью смотрел Катриэль на своих испуганных и разгневанных соплеменников. Он съездил в город, привез лекарства, хотел помочь им, но они увидели в его помощи посягательство на волю богов и жаждали не избавления от болезни, а его смерти.
Лилен вот-вот должна была родить и, ожидая крошечное существо, которое окончательно породнит его с племенем, Катриэль чувствовал себя почти счастливым. Но вот новый взрыв ненависти! Новый, потому что точно так же ненавидел его Райми. Чтобы отомстить Катриэлю, он даже попытался убить беременную Лилен. И тогда Катриэлю пришлось совершить правосудие—он убил Райми, как взбесившуюся от ненависти собаку. И племя оправдало его. Но теперь оно жаждало смерти Катриэля.
Лилен, которая тоже занемогла и металась в жару у них в вигваме, он успел дать лекарство, несмотря на то, что ее братья запрещали ему это.
— Я не хочу умирать, спаси меня, Катриэль,— шептала Лилен.
После лекарства ей стало легче, и она заснула. Но никто не хотел верить в целительную силу лекарства, все верили в целительную силу кровавой жертвы...
Старейшина позвал Катриэля к себе в вигвам.
— На этот раз я не согласен с решением моего племени и ни в чем тебя не виню, потому что помню, как в давние времена белая женщина по имени Асунсьон принесла нам лекарство и спасла от гибели наших детей. Племя готово было растерзать ее, но дети выздоровели, и все образумилось. Я не виню тебя, но судьбу твою будут решать старейшины. И если боги потребуют твоей жизни, тебе придется умереть. Я всего лишь человек, и не мне нарушать волю богов.
Катриэль кивнул, он тоже полагался на волю богов. Раз он принял закон индейцев, то должен чтить и волю богов. Боги же должны знать, что он не хотел их прогневать.
Катриэль сидел под стражей, а старейшины, куря трубки, решали его судьбу. Одни из них предлагали изгнать Катриэля, другие настаивали на его смерти. Смерти Катриэля требовал и отец Райми. Он не сомневался, что боги мстят за убийство лучшего индейского воина.
Последнее слово оставалось за Великим Духом—если Священный Цветок будет по-прежнему пламенеть как кровь, Катриэль останется жить; если же почернеет, то мрак смерти покроет и взор Катриэля.
Со спокойной душой ждал Катриэль решения Великого Духа, и вот перед ним появилась Маки—главная жрица и прорицательница племени.
— Твоя жизнь закончена, Катриэль,— сумрачно проговорила она,— цветок почернел. Великий Дух произнес свое последнее слово.
Неожиданным было это решение для Катриэля, но и тут он не потерял своего мужества.
— Боги знают, что я не виновен,— отвечал он,— пусть они простят тех, кто хотел моей смерти.
И Маки начала готовиться к обряду жертвоприношения.
— Боги наших отцов!—молилась она.— Пусть священные слезы, которые я проливаю над виновным, смоют все грехи, что он совершил! Возьмите к себе дух этого грешника, и пусть ветер отнесет его как можно дальше, чтобы он никогда не вернулся к нам, чтобы в нашем селение никогда больше не рождался индеец, от которого отказывается все племя...
И тут произошло небывалое. Молитву жрицы прервал женский крик:
— Во имя богов, остановитесь! Не совершайте страшного преступления!
Кричала почитаемая всем племенем Элумея. И к ее словам не могли не прислушаться. Племя застыло, застыла и Маки с поднятыми руками. А Элумея продолжала:
— Выздоровела Лилен, выздоровела Эйла, я давала им снадобье Катриэля. Я нарушила наши священные законы и готова умереть!
Гневным стало лицо Маки, она опустила руки и грозно произнесла:
— И ты нарушила наш закон? Принесите священный цветок Анандей!
Все племя благоговейно замерло, ибо не часто случалось лицезреть священный цветок. И вынесли цветок. И он пламенел будто кровь.
— Ты спасен, Катриэль! — выдохнула Лилен и, бросившись к любимому мужу, встала с ним рядом. Оба прикоснулись к мрачной завесе смерти, и оба остались жить.
— Я знал, что богам не за что карать меня,— сказал Катриэль,—покарать меня могли только люди! Поэтому мне кажется, Лилен, что нам с тобой больше нет здесь места. Мы должны покинуть родное селение.
И они медленно пошли к своему вигваму, и все племя молча смотрело им вслед.
Лилен прижалась к Катриэлю, по ее смуглым щекам текли и текли слезы.
— Тебе больно? Я причинил тебе боль своим решением?—нежно спросил ее Катриэль.—Я ведь обещал, что мы никогда не покинем нашего племени!
Больно мне было тогда, когда я думала, что расстанусь с тобой навсегда. Но тогда я не плакала,— отвечала Лилен:
—Племя не доверяет мне больше, и я не хочу, чтобы любое новое несчастье—голод, ураган, засуха—стало моей виной,—продолжал Катриэль.—У нас скоро родится ребенок, как он будет расти, если никто не доверяет его отцу?
— Я все понимаю и пойду за тобой, куда ты захочешь.
Они собрали немного вещей и двинулись в путь. Опять Катриэль был изгоем, его не приняла жизнь белых, но и индейское племя отвергло его. Однако он не отчаивался, он чувствовал себя в силах жить одиночкой, обеспечивая хлеб своей жене и детям.
Он привел Лилен к небольшому домику на границе, разделяющей земли двух народов—индейцев и белых.
— Этот домик когда-то построила моя мать Айлен, собираясь мирно жить в нем со своим мужем,—сказал Катриэль.— Теперь он послужит ее сыну.
Но недолог был покой Катриэля: этой же ночью у Лилен начались родовые схватки. Бедная женщина пережила за последние дни столько смертельных тревог, болезнь так ослабила ее силы, что Катриэль, едва взглянув на посиневшие губы и покрытый испариной лоб, стал опасаться за жизнь Лилен и ребенка.
К счастью, подоспел Инти, который чувствовал себя виноватым за то, что в трудную минуту оставил Катриэля, поддался общей панике. Увидев, в каком состоянии находится его сестра, он бросился за помощью. Лилен же собрала последние силы, и скоро раздался пронзительный плач ребенка. Катриэль отрезал пуповину и взял на руки новорожденную дочь.
— Лилен,—окликнул он жену,—мы назовем ее Айлен в честь моей матери.
Но Лилен его уже не услышала. Душа ее отлетела к тем богам, которые оставили жить ее мужа.
Инти со старой повитухой-индианкой могли помочь Катриэлю только в совершении похоронного обряда.
— Пока пои девочку водой,—сказала ему повитуха,— а завтра я найду ту, которая станет ей матерью.
И Катриэль остался один. Он простился с Лилен— ее унесли, чтобы похоронить там, где она родилась. Другой матери для своей дочери Катриэль не хотел. Смотрел на крошечное, беспомощное, но такое требовательное существо, и слезы наворачивались у него на глаза. Он чувствовал, что каплю за каплей готов отдать всю свою жизнь, только бы выжила его маленькая Айлен...
С отчаянием и какой-то странной надеждой в душе сидел Катриэль, прижимая к груди теплый комочек, сидел в оцепенении, будто ожидая чего-то.
И где-то в середине ночи, когда обычно уже никого не ждут, кто-то постучал к нему в дверь.
Катриэль открыл. Бродячие актеры, увидев огонек, попросились на ночлег. И сердце Катриэля сжалось еще больнее—бродячий цирк, незабвенная Милагрос...
Новые знакомые представились: Амансио, Мануэла. У Мануэлы на руках лежал младенец. Не без любопытства посмотрела она на пищащий сверток Катриэля. Он рассказал обо всем, и Мануэла, передав мужу своего малыша, взяла на руки чужого и стала кормить его Катриэль смотрел в сторону. Из глаз его текли слезы.
На единственной в доме кровати спала Мануэла с двумя младенцами, а мужчины проговорили до рассвета, ждать которого было не так уж и долго.
Многое рассказал о себе Катриэль, многого не рассказывал. Ему все казалось, что он видит странный и долгий сон, а может быть, смотрит какую-то очень запутанную пьесу. Он почти не удивился, когда узнал, что Амансио и Мануэла—новые владельцы цирка «Олимпико», но актеры они не цирковые, а театральные. Да, он ничему не удивился: в странной пьесе его жизни бродячий театр, возможно, и является самым подходящим для него местом.
— А почему бы вам не отправиться с нами?— предложил ему Амансио. Он сразу почувствовал, что Катриэль—человек необычный, незаурядный.— Кроме того, в театре всегда так много работы...
— Спасибо,—поблагодарил Катриэль.— Я и сам подумывал к вам попроситься...
На следующее утро фургоны со скрипом двинулись дальше, домик, так и не ставший никому надежным приютом, опять опустел.

0

56

Глава 24

Перемены влекут за собой перемены. На венчание Лусии и Пабло вновь собралась вся семья. Не поехал на свадьбу только Августо. Браулио упрекнул его:
— Приехали бы да поздравили, все приятнее, чем так-то...
— Нет, Браулио, ты не прав,—не согласился Августо.—Зачем омрачать радостное событие? Лучший подарок для Лусии—это мое отсутствие, отсутствие навсегда. Я для нее—прошлое, и лучше его не тревожить...
Все остальные любовались сияющей красотой невесты и видным красавцем-женихом, когда их венчал падре Орестес, а потом растрогались до слез, услышав проникновенное пастырское напутствие молодым.
Свадебный ужин был в доме Оласаблей, куда вместе с Лусией приехала и Маргарита. Пабло были очень приятны родственники Лусии, но особой симпатией он проникся к Камиле. Он уже читал ее стихи, ценил своеобычный талант и сразу же предложил ей место редактора у себя в газете. Камила обещала подумать о заманчивом предложении.
С тех пор прошло уже чуть ли не две недели, а Камила все никак не могла дать ответа. Мариано был против, считая, что она не сможет ездить на работу так далеко, а Камила?.. Она вдруг загорелась переездом в Санта-Марию. Жить они смогли бы в доме Асунсьон, работала бы в газете, и... Камила занялась бы организацией школы! Мысль о школе стала ее любимой мыслью. Она уже все продумала, и теперь ей не терпелось приняться за дело. С какой благодарностью вспоминала она Росауру. Если бы Камила только знала, что Росаура...

Росаура выбилась из сил. Воистину этот день был днем бед и несчастий. Она успела проехать только полпути до селения, где надеялась разыскать доктора, как у коляски отскочило колесо. Росаура ругала себя за то, что пустилась в путь одна, не взяв с собой никого в помощь. Но что толку укорять себя за сделанное? Нужно думать о Милагрос, о малышке... Положив девочку на траву, она распрягла лошадей, решив, что поедет дальше верхом. Но лошади оказались норовистыми. Они не слушались Росауры. Пока она привязывала к себе малышку, чтобы освободить руки, лошади повернули и ускакали обратно в имение. Росауре ничего не оставалось, как возвращаться пешком. Вечерело. Росаура торопливо зашагала по дороге и в потемках сбилась с пути...
Проблуждав неведомо сколько с малышкой на руках, она привалилась без сил к дереву, моля Бога об одном: чтобы он позаботился о ребенке...
Между тем Милагрос стало легче: скорее всего, она перегрелась. Росаура же с доктором все не возвращалась. А когда лошади прибежали одни, в имении поняли, что случилось несчастье.
— Немедленно на поиски!—скомандовал Браулио.
Милагрос первая села в экипаж, отговорить ее оказалось невозможно.
Когда они наткнулись на сломанную коляску, то поняли, что произошло. Но где же теперь искать Росауру?
— Будем прочесывать окрестности!—решил Браулио.
Не в силах терпеть муки ожидания, сел на лошадь и Августо, уговорив одного из слуг поехать с ним вслед за Браулио с Милагрос.
— До каких же пор мне быть обузой?!—роптал дорогой Августо.—Неужели я ни на что не годен? Неужели не в силах помочь ни матери, ни любимой женщине?
Вдруг Милагрос услышала захлебывающийся детский плач. И этот отчаянный плач был для нее самой сладкой музыкой, он говорил о том, что ее Асунсьон жива, что они все-таки отыскали Росауру.
Да, они нашли Росауру, но она уже не дышала. Ночь в лесу с отчаянно плакавшей малышкой оказалась не по силам бедному сердцу Росауры, от отчаяния и сострадания оно разорвалось.
Взяв на руки спасенную дочь, Милагрос опустилась на колени перед мертвой Росаурой, поцеловала ее и поклялась:
— Ценой своей жизни вы спасли мне дочь, и я не пощажу своей, чтобы помочь вашему сыну!..
Возвращаясь, Браулио с Милагрос повстречали Августо. Узнав о смерти матери, он словно бы обезумел. Зачем ему жить, калеке?! С силой вонзил он шпоры в бока своей лошади, и она понесла неведомо куда слепого всадника. А затем сбросила его...
В «Эсперансу» привезли живую Асунсьон, мертвую Росауру и едва дышавшего Августо.
Милагрос поняла, что и Августо вот-вот уйдет вслед за Росаурой, что он не хочет больше жить, ведь однажды он уже пытался покончить с собой... И, помня свою клятву Росауре, самоотверженно принялась его выхаживать.
Августо пришел в сознание, приоткрыл глаза, и—о, чудо!—понял, что к нему вернулось зрение. Он замер, не в силах поверить своему счастью, и вдруг услышал голос Милагрос.
— Хуансито,—говорила она,—теперь мы с тобой семья Августо, и я буду его глазами.
Августо вновь опустил веки. Он решил, что не стоит пока делиться своей радостью с Милагрос. А Милагрос была счастлива, что Августо пришел в себя. Она знала, что в ее силах отогнать от него призрак смерти. «Он будет жить, вот увидите, Росаура, будет жить»,—мысленно произнесла она, а вслух добавила:
— Я согласна стать твоей женой, Августо.
Он жадно припал к ее руке.
На похороны Росауры приехали Энрике с Марией. Останься он с Росаурой, она была бы жива, невольно думалось Энрике.
Узнав же, что вскоре предстоит еще одна свадьба, Мария и Энрике не обрадовались: кому как не им была известна пагубность подобных решений.
— Доченька, заботься об Августо, но зачем выходить за него замуж? Поверь, гораздо достойнее остаться вдовой любимого человека, чем выйти снова замуж из одной только жалости,— уговаривала ее Мария.
— Я поклялась Росауре, когда мы нашли ее мертвой,—тихо ответила Милагрос.
— Будь она жива, она никогда бы не благословила ваш брак. Уж я-то знаю,—горько сказал Энрике.
Обостренным материнским чутьем Мария угадывала в Августо себялюбца-вымогателя, из тех, что готовы на все, лишь бы добиться желаемого.
Разве сейчас не вымогал он у Милагрос сострадание, чтобы заполучить ее в жены? Именно потому, что Мария винила себя в гибели Росауры и Виктории, она стремилась уберечь от неверного шага дочь. Но неужели за ее эгоизм должна расплатиться Милагрос, став добровольной жертвой такого же обуреваемого страстями себялюбца?
— Росаура не могла не дорожить жизнью Августо, и он будет жить,—твердо отвечала Милагрос.— Может, я и не буду так уж несчастлива. Ведь счастлива же Лусия.

Лусия была в самом деле счастлива. Каждый день она открывала все новые достоинства в своем муже, и месяц, последовавший за свадьбой, был для нее действительно медовым. С нетерпением ждала Лусия и Камилу с Мариано, которые наконец решились переехать в Санта-Марию. Ей хотелось как-то загладить свое прежнее отношение к Камиле, которая отнеслась к ней с таким великодушием.
А Камила наконец нашла довод, который убедил Мариано в необходимости переезда
— Гонсало больше нет. А Эрнесто? Что с ним? Разве я не вижу, что ты постоянно думаешь о нем? Мы разузнаем все и о твоем отце, и о маме.
И Мариано сдался.
В той отчаянной перестрелке Эрнесто, к счастью, не погиб. А когда оправился от раны, узнал, что уже не числится в списке врагов нового режима. Он так долго прожил за границей и так недавно вернулся, что и не мог быть ярым приверженцем старого, не мог участвовать и в махинациях Гонсало Линча, так что, сняв с него все обвинения, новое правительство его оправдало.
Теперь главным делом Сантьяго стало отыскать Викторию. Всюду, где только мог, он осторожно наводил справки, но ничего не узнал. Он тосковал, страдал; мучился. Объездил все окрестные города. Виктория стала не отпускающим его наваждением.
Возвращаясь из очередной бесплодной поездки, Эрнесто заглянул в маленькую таверну на окраине, чтобы пропустить стаканчик и подкрепиться, как вдруг за одним из столиков увидел Викторию. Увидел, но не поверил своим глазам. Что она здесь делает? Одета небрежно, однако с той претензией на дешевую роскошь, какая отличает женщин определенного разряда. Что за дурацкий маскарад!
— Виктория? Вы?—воскликнул Эрнесто.
— Боже мой! Жив?—И на миг глаза Виктории радостно вспыхнули, но тут же голова ее надменно откинулась, и на губах заиграла такая знакомая полупрезрительная, полунасмешливая улыбка.
Эрнесто почтительно поцеловал ей руку.
— Что вы здесь делаете? Что за маскарад?
— Маскарад? Я здесь работаю,— все с той же улыбкой ответила Виктория,— и иногда даже получаю удовольствие от работы.
Но Эрнесто словно бы и не услышал вызывающего ответа. На его лице было написано такое неподдельное счастье, что Виктории расхотелось издеваться и над ним, и над собой. А если не издеваться, то что? Растрогаться?
— Виктория,—говорил между тем Эрнесто.— Вы, наверное, не знаете, что мне вернули конфискованное имущество и даже дали разрешение купить дом. А если у меня будет дом, то мне нужна жена и хозяйка. Я не ищу святую, мне нужна любимая.
Виктория нахмурила брови.
— А мне кажется, что сейчас не время и не место шутить, Эрнесто! Лучше расскажите, как вы остались в живых?
— Благодаря железному здоровью. Но я вовсе не шучу, я действительно не могу жить без вас, Виктория! Я разыскивал вас повсюду, и могу вам рассказать...
— Не надо! И прошу вас, оставьте меня! Я для всех умерла. И пока не собираюсь воскресать!
— Не оставлю! Я тоже умру для всех, и потом мы воскреснем вместе!
Виктория раздраженно отмахнулась—ей не до пустой болтовни. Что может понять прекрасный Эрнесто в ее трагедии, из которой нет никакого исхода? Когда-то она надеялась на сладость мести, но теперь знала, что месть горька и унизительна. А значит, ее ненависть, ее боль останутся неутоленными. В газетной хронике она прочитала о свадьбе Лусии Линч-Оласабль. Вполне может быть, что на свадьбе была и Камила... Пусть. Молодым она не хотела мешать. Мучило, доводило ее до исступления другое. То, что она узнала от бородатой Хуаны и старика Каньете. Циркачи совсем недавно стали выступать у них в таверне, веселя народ. Виктория не одобряла этой затеи Розалинды, но что поделаешь?—выручка сразу увеличилась А самих циркачей она терпеть не могла, точно так же как и Милагрос, которая расположилась теперь в их любимой «Эсперансе»! Хуана и Каньете поддерживали отношения с Милагрос, получали от нее письма, и Виктория узнала, что ее сестра Мария, которой она желала одних только бед, наслаждается счастьем с Энрике Муньисом! Подумать только! С Энрике! При одной мысли об этом на глазах Виктории, которая давно разучилась плакать, закипали слезы.
— Судьба просто глумится надо мной! Глумится!—повторяла она, едва сдерживая рыдания.
И отныне она приказала всем, в том числе и Эрнесто, называть ее Марией. — Пусть хотя бы имя, ненавистное имя, будет затоптано в грязь!

Мариано с Камилой довольно быстро обжили заброшенный дом.
— Я и не знала, что он такой большой! — радостно сказала Камила.—Здесь мы откроем мою школу!
В ответ на недоуменный взгляд Мариано она рассказала о своей мечте. Мариано не возражал. Его восхищала бьющая через край энергия Камилы.
Вскоре у Камилы не было ни одной свободной минутки—школа, газета. Посмотрев на первых учеников, которых стали приводить к ней мамы после объявления о школе для малышей, Камила поняла, что ей надо приготовить еще и комнату для сна и для игр, иначе ее ученики ничему не научатся.
Мариано пришлось на несколько дней уехать в Арройо-Секо, чтобы завершить там все дела. Было ясно, больше они туда не вернутся. По дороге он не мог не заехать в «Эсперансу» и узнал о случившихся там несчастьях—о смерти Росауры, о лежащем при смерти Августо.
Печальные новости он немедленно сообщил Камиле телеграфом. И Камила, вся в слезах, поспешила к Лусии, считая, что не имеет права оставить ее в неведении относительно судьбы Августо.
Как только Камила ушла, Лусия тут же принялась собираться в «Эсперансу».
— Я должна быть с Августо,—твердила она.—Я должна успеть с ним попрощаться!
Пабло помрачнел. Он и не думал, что поспешность Лусии, ее тревога так больно отзовутся в его сердце.
— Неужели ты заметишь мое отсутствие?—с внезапной язвительностью спросила Лусия.— Ведь с тобой останется Камила! Я только и слышу, какая она талантливая и замечательная. Теперь тебя и не вытащишь из редакции!
Пабло остолбенел. Такого он не ждал. Он мог объяснить внезапный выпад Лусии только старинным афоризмом о том, что лучшая защита— нападение. Значит, чувства Лусии к Августо еще глубже, чем ему представлялось!.
Маргарита попыталась утихомирить разбушевавшиеся страсти, отговорить дочку от поездки.
— Лусия, ты же понимаешь, что ничем не поможешь Августо. Твое место здесь, рядом с мужем. Вы не должны разлучаться, и ничто не должно вторгаться в вашу жизнь!
— Мамочка! В нашу жизнь уже вторглась Камила. Он только о ней и говорит! Я же почти не вижу его!—со слезами на глазах принялась жаловаться Лусия
— Мне кажется, ты все драматизируешь, деточка!—принялась успокаивать дочку Маргарита.— Придумай и себе занятие в газете!
Советы давать легко, а вот что поделаешь с чувствами? Лусия и Пабло враждебно смотрели друг на друга, и каждый чувствовал себя обиженным, и каждый чувствовал себя правым

0

57

Глава 25

Как ни скромно собирались Милагрос и Августо отпраздновать свою помолвку, но все-таки нужно было сделать кое-какие покупки.
После трагических событий в «Эсперансе» Мария и Энрике продали свой маленький домик и вместе с Домингой переселились к Милагрос. Мария чувствовала, как нуждается дочь в ее помощи, и с радостью была готова помогать ей растить внучку.
В «Эсперансе» Мария вновь оказалась в стране своего детства. Росаура покоилась на том же мирном сельском кладбище, где и ее родители, и Мария, сидя возле их могил, горько плакала о Виктории, о которой они так ничего и не сумели узнать.
Ни Мария, ни Энрике не одобряли будущей свадьбы. Августо чувствовал это и очень нервничал. Печальна и серьезна была и Милагрос, но Августо твердил ей:
— Я уверен, мы будем счастливы, и придет день, когда у тебя на лице вновь расцветет улыбка. Тогда Мария с отцом убедятся, что к тебе вернулась радость жизни! Они поймут, что прошлое отошло в область преданий, а мы идем в счастливое будущее. Поймут, что мы правы...
Милагрос слушала его, но не улыбалась. О каком счастье говорит Августо? О счастье каждый день исполнять свой долг? Она была готова исполнять его. Но ночами ей стали сниться странные сны. Вот уже дважды ей снился Анибал в монашеской одежде, он смотрел на нее, и губы его шептали:
— Катриэль жив! Катриэль жив!
Милагрос просыпалась в холодном поту. — Что
они значили, эти сны? Если все от Бога, то зачем Он их посылает?
Милагрос никому не говорила о своем смятении, продолжая понемногу готовиться к свадьбе. И вот, взяв с собой список покупок, они с Марией в один прекрасный день отправились в Арройо-Секо.
Увидев расклеенные афиши «Представление театра «Олимпико», Милагрос вопросительно посмотрела на Марию.
— Хочешь пойти?—спросила Мария.— Пойдем! Конечно!
Она понимала, что Милагрос идет в театр на встречу со своим прошлым, и надеялась, а вдруг всколыхнувшиеся воспоминания убедят ее дочку в ненужности этой нелепой свадьбы? Как-никак в цирковом прошлом был не только Августо, но и Катриэль...
Занавес раздвинулся, и что же? Милагрос смотрела и не понимала, кто мог узнать их историю с Катриэлем? Это была пьеса о ее, Милагрос, любви.
Юная циркачка и индеец полюбили друг друга—встретились две души, и любовь их была так прекрасна, так чиста и так совершенна, что показалась многим опасной. Зло поднялось на добро и свет, влюбленных разлучили...
Милагрос была так потрясена представлением, что ей и в голову не пришло поинтересоваться, кто же автор пьесы. Она восприняла это как очередной знак судьбы. Судьба опять напоминала ей о Катриэле. Но зачем? Она ведь и без того не забывает о нем ни на секунду!
— Разве можно забыть его?—говорила она Браулио.—До конца своих дней я буду помнить о нем...
Браулио только покачивал головой. Он тоже не мог понять, для чего его хозяйке выходить замуж за калеку Августо. Нет, дело было не в слепоте, у Августо слепой калекой была его душа, и знали об этом даже слуги, они не хотели себе такого хозяина. Даже пьянчуга Франсиско, и тот пришел на днях и стал отпрашиваться в Арройо-Секо.
— Пойду поищу себе там работу! Не могу забыть Катриэля. А этому служить не хочу,— сказал он
И Браулио не стал его удерживать. Он и сам не хотел бы иметь дело с Августо, но тут были еще Мария, Милагрос, малышка, Хуансито—он не мог их бросить на произвол судьбы.

Лусия так и не приехала в «Эсперансу». Маргарита сумела отговорить ее. Кто как не Маргарита, вспоминая Гонсало, понимала, как пагубна ревность, и всеми силами пыталась затушить ее огонь, который разгорался все жарче, все неистовей в дочери.

Если совсем недавно Лусия была счастлива заботами о доме, о муже, то с приездом Камилы, похвалы которой она постоянно слышала от Пабло, все привычные женские занятия опостылели ей.
Видя, как дочь мечется по дому, не находя в нем покоя, Маргарита опять ей посоветовала:
— А почему бы тебе не попросить Пабло ка-кой-нибудь работы в газете?
— Да, я так и сделаю!—теперь Лусия радостно ухватилась за материнский совет.
Пабло был несказанно удивлен, когда услышал желание жены.
— Зачем тебе работать? Что хорошего ты нашла в нашем сумасшедшем доме? С чего вдруг решила, что работа в газете сделает тебя счастливой?—спрашивал он.
— Мне важно быть не просто твоей женой, а еще и другом, делить твои интересы, заботы,— настаивала Лусия.
— Но ты и так мне друг, или я ошибаюсь? — рассмеялся Пабло.— И все мои заботы делишь вместе со мной? Оставь свои фантазии, любовь моя! Разве не счастье жить в своем доме вместе с матерью и любящим мужем? Чего тебе надо больше?
Не надо было Пабло задавать этого вопроса. Ревнивое сердце Лусии сочло его для себя унижением.
— Я давно знаю, что ты любишь не меня, а мое тело,— гневно заговорила она.— Но если ты считаешь, что я шлюха, которой этого достаточно, ты ошибаешься!
— Бог знает, что ты говоришь! — воздел руки к небесам Пабло.— Опомнись! Ты для меня самое драгоценное в мире сокровище. И если хочешь работать со мной, то давай попробуем! Но все это совсем не так интересно, как тебе кажется!
Добившись своего, Лусия сразу остыла, но все-таки на всякий случай прибавила:
— Тебе же не кажется странным, что работает Камила?
— Но ведь Камила не моя жена,— отвечал Пабло.— Впрочем, я не уверен, что Мариано так уж доволен тем, что она работает.
И Пабло был совершенно прав. Мариано почти не видел Камилы дома. Вернее, когда она была дома, то возилась с ребятишками, а потом допоздна готовила какие-то материалы в газете. В общем, он чувствовал себя одиноким и заброшенным.
Ты не любишь меня,— как-то не выдержал и сказал Камиле Мариано.— И моя любовь тебе больше не нужна.
— Господи! Да ты единственный в мире мужчина, которого я люблю,—торопливо ответила Камила.—И я так тебе благодарна за то, что ты понимаешь меня, не ревнуешь, не запираешь в четырех стенах, как сделал бы любой другой муж в Санта-Марии. Неужели ты думаешь, что я не способна оценить такое чудо, как ты?
Мариано рассмеялся. Слова Камилы польстили ему, тем более что она сказала совершенную правду. На какое-то время он успокоился. Но вот беда! Сам он никак не мог найти себе работу, несмотря на то что считался прекрасным адвокатом: его близкое знакомство с Гонсало Линчем было не слишком выигрышной визитной карточкой. Память о Гонсало была еще свежа, и, куда бы Мариано ни обращался, ему всюду отвечали отказом.
И он вновь почувствовал себя обделенным. Поскольку Камилы вечерами не было дома, он стал заглядывать в таверны и сидеть там. И с каждым стаканом вина чувствовал себя все несчастнее и несчастнее.
— «Я для нее пожертвовал всем,—говорил он себе.—Бросил хорошее место, оставил город, где все меня уважали, и превратился в жалкую тряпку, о которую моя жена только и знает, что вытирает ноги».
Теперь он частенько являлся домой пьяным, и Камила стала приходить в отчаяние. Но не могла же она из-за прихоти Мариано бросить газету или школу, где дела пошли так хорошо. Нет, она никогда не бросит своих малышей, к которым так привязалась.
Камила нервничала, Пабло заметил это. Ему не составило труда догадаться, что ее огорчает.
— Признаюсь тебе откровенно, когда Лусия выразила желание работать у нас в газете, я на нее накричал,—сказал он.—Так что Мариано я понимаю. Ему кажется, что его любовь для тебя ничего не значит. Чувствует себя ненужным, оставленным. К тому же он никак не может устроиться на работу.
— Но я готова сделать все, чтобы помочь ему устроиться,—горячо сказала Камила.
— Знаешь, когда у мужчины неприятности с работой, он никогда не примет помощи от женщины, добившейся успеха, особенно если эта женщина—его жена,—с усмешкой сказал Пабло.
И Камила поняла, что не может не прислушаться к его мнению.
— Так что же мне делать?—в отчаянии спросила она.— Неужели нет никакого выхода
— Почему?—засмеялся Пабло.—Просто поисками работы для Мариано займусь я.
Камила благодарно посмотрела на Пабло— до чего же все-таки хорошо иметь верных, надежных друзей.
Деловых связей в городе у Пабло было не так уж много, и помочь Мариано сразу он не смог. Но не отчаивался и не спеша обдумывал, какие шаги ему предпринять. Естественно, что все свои действия он обсуждал с Камилой, и они нередко имели вид двух заговорщиков. Лусию, которая теперь часто бывала в редакции, их шушуканье только убедило в том, что подозрения ее справедливы.
Видя оживленное лицо Пабло, когда он обсуждал с Камилой какую-нибудь статью, Лусия приходила в отчаяние и все у нее валилось из рук. При других обстоятельствах она, может быть, и вошла бы в работу. Как-никак Гонсало Линч позаботился о том, чтобы его дочь получила хорошее образование, да и в уме, и в сметке природа ей не отказывала. Но ведь Лусию интересовала в редакции не работа, а Пабло, только Пабло, и поэтому она не слышала того, что ей говорили, прислушиваясь лишь к голосу мужа и Камилы. Читая статью, не понимала, о чем читает, тут же уходя в свои ревнивые мысли. Словом, работа у нее не ладилась, и Лусия сердилась еще больше, виня Пабло и в этом. А он все надеялся, что жена, убедившись в сложности работы, от нее откажется. Но Лусия не собиралась ни от чего отказываться, раз она убедилась совсем в другом—в том, что Пабло всерьез увлекся Камилой, и, значит, она во что бы то ни было должна была оставаться в редакции и следить за ними.
Ревнивые мысли не тревожили Мариано, он ревновал свою жену только к работе. И, не имея собственного дела, все больше опускался.
Когда он в очередной раз явился домой пьяным, его стала укорять их экономка, так как Камилы, естественно, еще не было дома:
— Сеньор Мариано, опомнитесь, здесь же как-никак дети, они приходят в школу!—увещевала она его.
— Здесь мой дом!—заплетающимся языком возразил он.—А никакая не школа!
И вдруг махнул рукой и прибавил:
— Не-ет, ты права, никакой это не мой дом. Тут школа. А мне тут нет места!
Проспавшись, он не забыл своих пьяных мыслей. На трезвую голову они показались ему еще справедливее. Целый год он прикидывал то так, то этак, но выходило одно — в этом доме ему места нет! И тогда он собрал свои вещи, дождался Камилу и сказал:
— Я уезжаю в Арройо-Секо. В твоем доме я стал пустым местом. Дом этот—твой, ты содержишь его на свои деньги, нашим домом он не стал. Так что прощай. Мне не нужны ни твои деньги, ни твое сострадание!
И Мариано вышел из дома, закрыв за собой дверь. Камила осталась стоять, не в силах сдвинуться с места. Чего-чего, а такой развязки она не ждала.
Узнав, что Мариано оставил Камилу и, похоже, навсегда, Лусия мрачно усмехнулась: уж кто-кто, а она знала причину его ухода! Ей хотелось вцепиться в обманщика Пабло и разорвать его на мелкие кусочки. Смешать с грязью! Сровнять с землей! Как он смеет так весело смеяться? Как
смеет быть счастливым и довольным? Он, который должен не спать ночей из-за своей нечистой совести!
Лусия жаловалась Маргарите, а та лишь вздыхала. Она верила в искренность Пабло, верила, что он любит ее дочь, ей не казалось, что он изменяет Лусии. Но с мужчинами случается всякое. Ее собственная судьба служила тому подтверждением. Поэтому она старалась как-то образумить Лусию.
— Учись быть терпеливой, дочка,—говорила она.— Иначе никогда не узнать тебе счастья. В семейной жизни главное—терпение...
Вечерами молилась за строптивую, своенравную Лусию и Мария. А потом просила прощения у своей любимой незабвенной сестры Виктории.

0

58

Глава 26

Чем больше узнавал Эрнесто Викторию, тем больше любил ее. Он видел в ее глазах неутолимую муку и хотел помочь ей. Надеялся, что его любовь рано или поздно успокоит эту мятущуюся душу, что Виктория позабудет пережитые незаслуженные страдания и, возможно, простит своих близких. Эрнесто догадывался, что главная боль Виктории—это ее близкие, которым она не могла простить свою не задавшуюся жизнь. Не прощала она ничего и себе. И поэтому жила будто в аду, кипя в котле распаленной гордыни и ненависти.
Но если Виктория поверит в его любовь? Поймет, что жизнь ничего не отняла у нее? Что она по-прежнему достойна уважения, и уважение это неподдельно? Неужели ей не станет легче?
Вот только как убедить ее в том, что любовь его—не пустые слова?
Между тем Виктория понемногу привыкла, что Эрнесто навещает ее каждый день. Разговоры с ним отвлекали ее от тягостных привычных мыслей. Невольно она поджидала его и радовалась той точности, с какой он появлялся всегда в один и тот же час со свежими новостями и неизменными признаниями в любви и преданности. Нет, он не занимал большого места в ее сердце, но исчезни он вдруг—Виктория почувствовала бы пустоту.
К приходу Эрнесто она стала невольно прихорашиваться и уже не старалась во что бы то ни стало к вечеру напиться.
Эрнесто оценил эти знаки привязанности. Они были для него важнее, чем признание в любви. Он любил Викторию и дорожил любой переменой к лучшему в ее тяжелом душевном состоянии.
Принарядилась Виктория и в этот вечер. И когда к ним в таверну ввалился пьяный солдат, она не обратила на него никакого внимания. Вместе с Розалиндой они были хозяйками таверны и других, интимных, услуг клиентам не оказывали. Хотя, может, вначале в пьяном беспамятстве она поднималась с кем-нибудь на второй этаж...
Но пьянчуга явно облюбовал Викторию. Не долго думая, он схватил ее за руку и потащил к лестнице. Виктория с яростью дикой кошки принялась вырываться из его железных объятий. А солдат только хохотал:
— Вот это, я понимаю, шлюха! Да такая кого хочешь раззадорит! Еще один удар, милашка, и мы с тобой повалимся прямо здесь!
Он получил удар и повалился, но совсем не так, как предполагал.
Разъяренный Эрнесто свернул ему половину челюсти и готов был продолжить свои упражнения. Рассвирепевший пьянчуга отпустил Викторию и кинулся на обидчика. Но ярость оказалась лучшим помощником, чем привычка драться: через пять минут пьяный солдат валялся за дверью таверны.
Виктория с удивлением смотрела на всегда такого холеного и вальяжного Эрнесто. Она и предположить не могла, что он когда-нибудь полезет в драку. И тем более не могла предположить, что в драке он победит. Но вот пожалуйста! Кто бы мог подумать?
А Эрнесто, все еще учащенно дыша, выставив вперед челюсть и явно не растратив всего пыла ненависти к негодяю, сидел за столом и искал глазами Викторию.
Она подошла к нему с кувшином самого лучшего вина.
— Благодарю вас, благородный избавитель!—сказала шутливо, но во взгляде ее была та мягкость, которой Эрнесто не видел уже давно.
— Ради дамы моего сердца готов на любой подвиг,—ответил он так искренне, несмотря на высокопарность фразы, что Виктория вдруг ему поверила.
Через несколько дней на предложение выйти за него замуж, а свое предложение он повторял регулярно, она сказала:
— Хорошо, Эрнесто, я, пожалуй, перееду к тебе.
— Но я говорю о женитьбе,—настаивал Эрнесто.—Я хочу, чтобы ты вошла в мой дом как жена.
— Мы с тобой взрослые люди и, по-моему, не нуждаемся ни в каких формальностях,—ответила ему Виктория.
— Но если женщина соглашается жить с мужчиной...
— Я думаю, ты догадываешься, Эрнесто, что я не девушка и, значит, речь не идет о чести, которую мне нужно будет спасать...
— Как хочешь, мое сокровище, но я надеюсь, что настанет день, когда ты все-таки примешь мое предложение, потому что мне все-таки кажется, что ты девушка—порывистая, не умудренная ни годами, ни опытом...
И, в общем, Эрнесто был прав. И в отношении юной души Виктории, по-прежнему живущей чувствами, которые не притупились, и в том, что Виктория ведь и в самом деле никогда не была замужем...
Розалинда была рада за подругу. Что и говорить, не место Виктории в их таверне. Розалинда и сама собиралась, поднакопив деньжонок, переехать в другой город и зажить тихой размеренной жизнью, найдя себе верного и надежного спутника.
— Поздравляю тебя, подружка! — искренне сказала она.—Ты вылетаешь первая, а я — следом! Очень рада твоему замужеству!
— На замужество я еще не решилась,— отвечала Виктория,—пока мы просто поживем вместе. У меня уже было столько разочарований в жизни, Что я боюсь на что-то надеяться. Да и привыкну ли я к дому, к Эрнесто? Хотя очень бы хотелось обрести в конце жизни тихую пристань и больше не покидать ее.
— Так оно и будет.
Разговаривая, обе женщины не переставали хлопотать. Розалинда решила устроить Виктории прощальную вечеринку—как-никак добрая половина жизни прошла вместе, а вернее, самая недобрая половина, как они обе надеялись.
Стол был украшен на славу. Сегодня таверна была открыта только для близких друзей. И оказалось, что у Виктории, несмотря на ее желчный характер, друзей в этом бедном квартале множество. Бедняки хорошо разбираются во всякого рода невзгодах, и озлобленность никогда не          заслонит от них доброго сердца.
Всем хотелось сказать Эрнесто и Виктории что-то приятное, пожелать долгих и счастливых лет жизни. Сначала народу было много, потом потихоньку все разошлись, и осталось только несколько человек. Вот и Виктория с Эрнесто поднялись, собираясь попрощаться.
Розалинда произнесла последний прощальный тост, и тут вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился тот самый пьяный солдат. Только на этот раз он был пьян не в дымину, а лишь слегка под хмельком. Поэтому выстрел, который тут же прогремел, попал прямо в цель—в сердце Эрнесто.
Дым рассеялся, убийца скрылся. А на руках Виктории лежал истекающий кровью друг, который любил ее и хотел спасти.
— Не покидай меня, Эрнесто, молю тебя, не покидай! — рыдала Виктория—уже не прежняя насмешливая гордячка, а нежная, любящая Виктория.—Ты мне так нужен!
— Ты самая мужественная на свете женщина, Виктория. Ты храбрее многих мужчин,—слабеющим голосом отвечал ей Эрнесто.— Вот увидишь, ты справишься и без меня. Непременно справишься, поверь! Я так хотел быть с тобой, я так люблю тебя! Но справишься ты и без меня!...
— Кроме тебя, у меня нет никого больше в жизни,—рыдала в отчаянии Виктория.
— Неправда,— возразил Саньяго,—у тебя есть дочь, и не забудь, что муж Камилы—мой приемный любимый сын. Они счастливы. Помирись с ними и расскажи обо мне... Скажи Мариано, что я любил его как родного сына...
Эрнесто говорил все тише и тише и наконец умолк навсегда. Окаменела с ним рядом и Виктория. Она даже не слышала, что Розалинда сказала ей:
— Убийцу арестовали.
И вновь почувствовала Виктория у себя на лбу печать отвержения. И возроптала:
— За что же, Господи, Ты отнимаешь у меня всех любивших меня? Сначала отнял у меня мать, потом отобрал любовь Энрике, единственного мужчины, которого я в своей жизни любила! Потом Ты убил Адальберто, единственного друга, который полюбил моего сына как своего! Но Ты его тоже у меня отнял. Проклятые индейцы сожгли моего мальчика, и я даже не могла обнять в последний раз его крошечное тельце, не могла похоронить его!.. Со смертью сына жизнь потеряла для меня всякий смысл. А теперь Ты отнял у меня и Эрнесто! Клянусь тебе, Господи, что не буду больше искать себе лучшей судьбы. Виктория Оласабль до конца своих дней останется пропащей!.

+1

59

Глава 27

Услышав, что театр «Олимпико» раскроет свой шатер в Арройо-Секо, Катриэль испугался. Пол¬городка были его друзьями. Все придут на          представление. Как он мог так безоглядно открыть свою тайну? Посмотрев его пьесу, все поймут, что он жив. Как ни любил он своих друзей, но не хотел встречаться ни с кем из них. Рано или поздно он мог бы вернуться к ним как индеец. Но вернуться как изгой, которого жизнь не хотела принимать,—он не хотел. И не потому, что желал себе иной, лучшей участи. А потому, что смирился с участью изгоя.
Он попытался отговорить Амансио и Мануэлу от представлений в Арройо-Секо, но не смог.
— Что за беда, если ты и увидишь кого-то из знакомых в зрительном зале? Они же тебя не увидят! А твою историю нам мог кто-то и рассказать. Ты сам говоришь, что тебя знали многие,— убеждала его Мануэла.
И Катриэль не стал настаивать. Ведь Мануэла столько сделала для него, для его дочки. Она заменила Айлен мать, заботится о ней, кормит ее. Его дочь выжила только благодаря заботам Мануэлы. Да и достойно ли потакать собственным страхам? Будь что будет!
И вот теперь, оказавшись в Арройо-Секо, Катриэль бродил по городу и вспоминал. Поток воспоминаний уносил его все дальше и дальше, и он не мог уже отличить прошлого от настоящего, таким живым и ярким являлось ему прошлое.
Он вспоминал дом Рамона, Энрике, Росауру, и ему казалось, что вот сейчас из-за поворота выйдет его Милагрос. Откуда ему было знать, что он и увидел бы свою Милагрос, если бы не ушел из театра бродить по городу. Она ведь была не только на представлении, но зашла в театр, желая уточнить, когда начнется спектакль и, увидев Мануэлу с крошкой Айлен на руках, восхитилась хорошенькой девочкой.
— Дочка нашего друга,—объяснила посетительнице Мануэла,— мать скончалась при родах.
— А у моей девочки погиб отец,—сказала Милагрос Мануэле.
Но откуда было знать об этом Катриэлю? Он бродил по городу, заблудившись в лабиринтах прошлого и даже не ища из них выхода...

Милагрос с Марией вернулись в «Эсперансу», а в Арройо-Секо поехал Энрике. На его долю досталась покупка вина и деликатесов. Остановиться он собирался у старого друга Рамона и приглашал с собой Августо. Но Августо предпочел остаться с Милагрос. Он видел, до чего взволнованной вернулась она из города, хотел узнать причину ее волнения и успокоить. В тревоге Милагрос он чувствовал что-то враждебное себе и не хотел оставлять ее наедине с тяжелыми думами, которые кто его знает куда могут завести.
Августо ехать отказался, зато с Энрике попросился Хуансито. И Энрике с удовольствием взял с собой мальчугана, к которому успел привязаться. С ноги Хуансито уже сняли лубок, но бегать ему еще запрещали, и он очень скучал, сидя дома.
Едва приехав в Арройо-Секо, они тоже увидели афиши «Олимпико».
Вот куда мы с тобой пойдем,—пообещал Энрике Хуансито.—Твой старый цирк превратился в театр.
Теперь Энрике понял, отчего такой взволнованной вернулась Милагрос—она не могла не побывать на представлении!

Но сначала Энрике отправился к старому другу Рамону.
— Хорошо, что ты приехал повидаться,— встретил его Рамон,— я ведь продаю свою гостиничку. Содержать ее у меня нет сил. Так что скоро подамся куда-нибудь из Арройо-Секо. Вот только куда, еще не решил...
Когда Катриэль взглянул из-за кулис в зрительный зал, то увидел сидящих в первом ряду Энрике и Хуансито. Сердце у него тревожно забилось. Что-то будет? Ведь, бродя по городу, он встретился еще и с Франсиско, работником из «Эсперансы», попросил его никому ничего не говорить, но..

Мариано собирался вернуться в Арройо-Секо, но не вернулся, потому что перед отъездом зашел в таверну пропустить стаканчик. Пропустил один, потом другой. И кончилось тем, что он пил и пил, переходя из таверны в таверну, просыпаясь в постели незнакомых женщин и понимая, что пути назад к Камиле у него нет.
А затем пил снова. И когда на окраине города загорелась больница, он, хоть и под винными парами, прибежал на пожар чуть ли не первым. Он искал себе в огне смерти. Хоть умереть по-человечески, если вконец загубил свою жизнь! И он кидался в самые опасные места, совершал настоящие чудеса, спасая от гибели тех несчастных, которых никто уже не надеялся спасти.
Верные своему журналистскому долгу, Пабло и Камила приехали на пожар, когда он был в самом разгаре. Узнав в редакции, что они на пожаре, вслед за ними также помчалась Лусия. И увидела, да, увидела собственными глазами, как Пабло обнимал Камилу на фоне огненного зарева. Больше никаких доказательств ей не нужно было.
Камила и Пабло тем временем включились в спасательные работы, и только к утру, когда опасность уже миновала, стали собирать материал для репортажа, расспрашивать, кто же больше всех отличился.
Все работники больницы единодушно указали на почерневшего от сажи мужчину, который едва держался на ногах от усталости.
— Всего несколько слов,—стали уговаривать его Камила и Пабло.— Назовите свое имя...
И тут Камила осеклась, узнав Мариано. С не¬вольным рыданием бросилась она к нему на шею:
— Господи! Нашелся! Я же искала тебя повсюду и не могла найти...
Но Мариано с какой-то странной, полубезумной улыбкой отстранил ее:     
— Не прикасайся ко мне...
Его тут же подхватила под руку накрашенная разбитная девица.
— Конечно, ты пойдешь не с ней, а со мной, красавчик! Поработал, настало время повеселиться! Ты же не забыл, как славно мы с тобой веселились, правда?
И Мариано на глазах окаменевшей, растерянной Камилы ушел вместе с приставшей к нему нарумяненной кралей.
— Я понимаю, почему Мариано ударился во все тяжкие,— объявила, подходя к Пабло и Камиле, Лусия.—Хоть у продажной женщины, но он получает любовь, в какой ему отказала жена! Я сама видела, как вы обнимались здесь, на пожаре!—прибавила она с гневом и болью.
— Опомнись, Лусия, что ты говоришь?—изумился Пабло, недоуменно глядя то на жену, то на Камилу.
— Да! Да! Вы только подходили к горящей больнице, но и тут не могли удержаться, чтобы не обняться! Хватит! Я тоже ухожу от тебя, как Мариано. Наслаждайтесь своим преступным счастьем, изменники!
И Лусия уже бежала от них бегом.
— Это когда я чуть не подвернула ногу, а ты меня поддержал,—сообразила Камила.
— Выходит, Лусия считает, что мы влюблены друг в друга. Так вот из-за чего она воспылала такой страстью к работе! — наконец сообразил Пабло.—О Господи! Что же делать?
— Знаешь, что?—встрепенулась Камила.—Как это ни смешно, но в отношении Мариано и меня она в чем-то права. Прошу тебя, найди его и привези к нам домой. Тебе это будет удобнее сделать, чем мне. А я тем временем поеду к тебе и поговорю с Лусией. Постараюсь убедить ее, что она ошибается.
— Помогай тебе Бог,—со вздохом сказал Пабло, направляясь в ближайшую таверну.
Приехав, Камила застала Лусию собирающей чемодан. Маргарита стояла рядом, пытаясь отговорить дочь от необдуманного поступка.
— Поговори для начала с Пабло! Что бы ни случилось, вы должны все решать вместе,— внушала она дочери, но Лусия не слушала ее.
Увидев Камилу, она онемела от возмущения: — что нужно здесь этой бесстыжей воровке? Что еще она хочет украсть?
Зато Маргарита, едва взглянув Камиле в глаза, убедилась что была права, когда ни в чем не винила Пабло, и, удержав рванувшуюся к двери Лусию, сказала:
— Если ты во всем винишь Камилу, выслушай ее. Она неспроста пришла к тебе.
Лусия застыла с надменным лицом, а Камила устало и тихо проговорила:
— Сестричка, поверь, ни твой муж, ни я ни в чем не провинились перед тобой. Пабло любит только тебя. А я люблю своего Мариано,—рыдание прервало ее слова, но она справилась с собой и договорила,—что бы он ни творил, как бы ни поступал! Если ты сейчас покинешь этот дом, он опустеет навсегда. Пожалей своего Пабло, он в отчаянии!
Лусия стояла опустив глаза, но, взглянув на Маргариту, Камила поняла, что и у нее, и у Пабло здесь есть союзник и адвокат. Затем, попрощавшись, ушла.
Маргарита не торопилась с уговорами. Сказанное Камилой должно было дойти до сердца Лусии. Когда пришел Пабло, она оставила их одних. Пабло бросился к жене, обнял ее.
— Я люблю тебя, одну тебя, без тебя я умру, моя любовь, мое сокровище,—шептал он, пытаясь ее поцеловать.
Но Лусия упрямо отворачивалась от него.
— Уходи! Уходи!—твердила она.
И когда он в отчаянии бросился к двери, внезапно кинулась за ним:
— Нет! Не уходи! Я люблю тебя!
И впервые после долгих дней прильнула без ревнивых мыслей к груди того, из-за которого так страдала.
Пабло выполнил свое обещание и привез Мариано домой. Он даже дождался возвращения Камилы и передал его с рук на руки Камила бросилась к Мариано. Она во всем винила себя.
— Это я, я довела тебя до этого ужаса, - твердила она. – Прости меня, прости! Я люблю тебя и сделаю все, чтобы ты поверил в мою любовь. Не уходи больше! Я все поняла. Ты будешь счастлив в нашем доме.
И Мариано упал на колени перед своей Камилой, пряча слезы в складках ее платья.
На следующий вечер Камила с Мариано приехали к Пабло и Лусии.
— Мне придется отказаться от работы в газете, Пабло! – сразу же начала Камила. – У меня ведь и в школе много забот. А раз вопрос ставится так – работа или муж, то я выбираю мужа. Без Мариано я не могу даже писать. Мы с ним так нужны друг другу!
— Мне жаль, Камила, потерять такого сотрудника, - ответил Пабло. – Но я тебя понимаю и не смею удерживать. Однако надеюсь на тебя в качестве автора. Как автор ты ведь можешь работать и дома!
— На автора ты можешь рассчитывать! – смеясь, ответила Камила.
— А ты, если можешь, прости меня, сестричка, - тихо сказала Лусия, и ее просьба была самым дорогим для Камилы подарком.

0

60

Глава 28

Убедившись, что Катриэль жив, Франсиско понял: в руках у него ключ к сундуку с деньгами. И он собирался немедленно отпереть его, чтобы золото потекло к нему рекой. Он ведь видел, как Августо держится за хозяйку, вцепился в нее прямо мертвой хваткой, а значит, ни в чем не откажет и ему, Франсиско!
Возлюбленная Франсиско, Хасинта, оказалась куда боязливее его. Когда он рассказал ей о своей удаче, она тут же сказала:
— Бери как можно больше, и—смываемся!
— Вот еще!—самодовольно отозвался Франсиско.—У меня в запасе не одна тайна, на которую Августо не пожалеет монет. Нам с тобой некуда торопиться. Выжмем его как лимон, а потом уж решим, что делать.
— Смываться!—стояла на своем Хасинта.— И решать нечего!
— Ладно, пока поживи в укромном уголке в Арройо-Секо, где тебя никто не знает. А когда придет пора действовать, я дам тебе знать. Имей в виду, Августо не так-то прост. И чтобы он не надумал со мной расправиться, пусть знает, что где-то затаился еще кое-кто, кто всегда сможет раскрыть опасные для него тайны нежелательным лицам. Поняла меня?
— Поняла.
На этом влюбленные расстались, и Франсиско отправился в «Эсперансу», страшно довольный своей поездкой в Арройо-Секо.
Хозяева «Эсперансы» скромно праздновали помолвку. Мария с Энрике тоже решили пожениться, и хотели это сделать даже до свадьбы молодых, тем самым как бы отдаляя срок их свадьбы. На помолвке счастливым выглядел один Августо, всем остальным было скорее не по себе. Но Августо не сомневался, что сумеет сделать счастливой и Милагрос. Он решил после свадьбы сообщить ей о чуде—что стал чуть-чуть видеть. День за днем зрение его будет улучшаться, и Милагрос почувствует себя его спасительницей. А час его окончательного прозрения станет ее торжеством. Что может быть крепче уз между спасительницей и спасенным? Августо одолеет призрак Катриэля, и с годами Милагрос забудет о нем!
Когда Августо после ужина вышел подышать свежим воздухом, то один из работников, Франсиско, кажется, попросил его подойти к конюшням: ему есть что сказать хозяину.
Августо понравилось, что тот назвал его хозяином, и он не стал отказывать пастуху в необычной просьбе. Прихватив фонарь, Августо отправился к конюшням.
Увидев в потемках приближающийся свет фонаря, Франсиско злорадно рассмеялся: он давно подозревал, что Августо только притворяется слепым. Теперь он в этом убедился, так что главную свою тайну он оставил про запас и начал с той, что проще.
— Слепцам не нужны фонари,—начал он без обиняков.—Я хотел бы сообщить сеньоре Милагрос, что она выходит замуж за обманщика, но решил сначала потолковать с вами.
Удар был нанесен слишком неожиданно, и Августо растерялся, больше того, он спасовал.
— Сколько ты хочешь?—спросил он, сразу же попав в капкан, поставленный Франсиско.
Тот назвал сумму, и Августо, чувствуя себя страшно униженным, пообещал заплатить.
— И ты исчезнешь!—потребовал он.
— На несколько дней,—усмехнулся Франсиско.
Когда франсиско сказал, что опять уезжает в Арройо-Секо, Браулио был возмущен самоуправством Августо. Он еще и хозяином не стал, а уже распоряжается работниками. Как он смел отпустить Франсиско, не посоветовавшись с управляющим! Никто не мешал Франсиско искать себе работу в Арройо-Секо, но он вернулся и Браулио поручил ему стадо бычков. На кого он их бросает? Раз нанялся, значит, должен работать, а не шляться где попало!
Однако поразмыслив, Браулио решил, что Франсиско ему нагло соврал: во-первых, Августо никогда не вмешивался в хозяйственные дела, а во-вторых, сам Франсиско терпеть не мог Августо. Так с чего же вдруг такая дружба? Но на всякий случай спросил Августо, позволил ли он Франсиско отлучиться на несколько дней?
— Да, да,—кивнул тот,— он ведь, кажется, болен.
— Болен, потому что второй день не расстается с бутылкой,— буркнул Браулио.— Прошу вас, сеньор Августо, впредь советуйтесь со мной, когда задумаете кого-нибудь отпускать, иначе конец нашему хозяйству!
— Нечего мне давать указания! — вспыхнул Августо, понимая правоту Браулио, а тот почувствовал: нашла коса на камень.
Не будь у истории с Франсиско такой дурной подоплеки, Августо никогда бы не стал ссориться с Браулио, но сейчас был вынужден защищать шантажиста. И, защищая подлеца и негодяя, всерьез разозлился на Браулио.
А почему бы нам с тобой не уехать в Санта-Марию,— предложил Августо Милагрос.— Я бы так хотел, чтобы мы обвенчались в главном соборе!
— Господи, Августо! Какой еще главный собор?—удивилась Милагрос.— И в Санта-Марию мне совсем не хочется. Там никто из моей семьи не был счастлив
— А мы бы поехали дальше,—продолжал настаивать Августо,—поехали бы в свадебное путешествие по Европе. Разве тебе не хочется посмотреть мир и рассказать мне о нем?
Милагрос вздохнула.
— А чем тебе не по нраву наша милая «Эсперанса»?—спросила она
— Видишь ли, в «Эсперансе» продолжает оставаться Катриэль: и для тебя, и для Браулио, и для всех остальных. Вдалеке нам с тобой будет легче начать семейную жизнь, а вернувшись, я буду чувствовать себя намного уверенней.
Милагрос не могла не признать: в чем-то Августо прав, но ей показалось, что претендует он на слишком многое. Вправе ли он претендовать на место Катриэля в ее жизни? Ведь она ни разу не говорила, что любит его... И потом, он думает только о себе, а у нее…
— Ты забываешь, что малышке Асунсьон еще рано путешествовать—сказала она коротко.
Августо и вправду как-то позабыл о малышке. На миг ему стало неловко, но от своих планов он не собирался отказываться, их только следовало продумать как можно основательнее.
Увидев вернувшегося Франсиско, Августо сам подошел к нему.
— Я дам тебе еще небольшую сумму денег, но требую, чтобы ты навсегда уехал из «Эсперансы». Мне не хотелось бы ссориться из-за тебя...
— Со старой лисой Браулио!—закончил Франсиско.—Лисой, что втерлась в доверие ко всем здешним дамочкам. Имейте в виду, пока Браулио верховодит в «Эсперансе», вам тут не быть хозяином. Он всегда вас поставит на место!
Августо опять вспыхнул, Франсиско наступил ему на больную мозоль.
— Не твое дело!—грубо оборвал он наглеца.
— Почему не мое? Будь я на месте Браулио, вы заправляли бы имением как хотели. Выгоните его взашей, и у вас будет самый преданный управляющий. А я вам за это подарю еще один секрет, который в десять тысяч раз важнее первого. И который не должна ни за что и никогда узнать ваша будущая жена Милагрос...
Сердце Августо учащенно забилось. Франсиско бы так не нагличал, если бы и вправду не знал чего-то важного, но что он знает? Что?!
— Ну, прогоняете Браулио?—хамовато засмеялся Франсиско.— Или я иду к сеньоре Милагрос...
— Погоди! Не в один же день...
— Пусть будет в два,—с издевкой отозвался Франсиско.—Жду вас, хозяин, у конюшни завтра вечером с хорошими новостями, а иначе не бывать вашей свадьбе!
Весело насвистывая, Франсиско удалился. Он съездил в Арройо-Секо—предупредить Хасинту, что скоро она станет женой управляющего и до конца своих дней будет кататься как сыр в масле в поместье «Эсперанса». Хасинта не поверила Франсиско. Женское чутье подсказывало ей, что лучше бы им получить еще солидную сумму денег и навсегда исчезнуть из «Эсперансы». Усидеть в Арройо-Секо она не могла и приехала в имение, надеясь во что бы то ни стало отговорить Франсиско от опасного шага.
Хасинта оказалась права. Трудно было упрекнуть Августо в отсутствии мужества и решительности. Как- никак он был солдатом
Но для начала он все-таки решил сделать попытку избавиться от Браулио. Отношения у них не складывались, рядом с ним Августо в самом деле не чувствовал себя хозяином, и в этом негодяи Франсиско был прав. Вот только стоит ли брать себе в подручные негодяев? Свяжешься, не развяжешься—так говорят в народе...
Может, относительно путешествия ты и права,—начал Августо новую атаку на Милагрос.—Но ведь ты не можешь отрицать, что в «Эсперансе» я постоянно чувствую себя в гостях у Катриэля. Может быть, ты все-таки дашь мне возможность почувствовать себя здесь хозяином? А для этого я вижу только один способ—сменить управляющего!—резко закончил он.
— Сменить Браулио?—уточнила Милагрос.
— Именно,—подтвердил Августо.
Как неделикатно повел себя Августо, думала про себя Милагрос. Как вообще он смеет выяснять отношения с погибшим Катриэлем, память о котором навсегда останется для нее святыней! И как рвется стать хозяином и распоряжаться! Может, скоро он станет приказывать и ей? Неужели она ошиблась, считая его любовь бескорыстной? Может, очень скоро он примется мстить ей за перенесенные страдания? Что за будущее она готовит своей дочери, связав себя в минуту тяжелого потрясения клятвой?
Браулио был доверенным лицом Асунсьон, названой матери Катриэля, вместе с ней растил его. Будь Браулио даже впавшим в детство безумцем, я бы никогда с ним не рассталась. Но он мудрый и опытный управляющий, и все, что у нас есть, мы имеем благодаря ему. Мне кажется, ты, как мужчина, должен отделять дело от собственных капризов и прихотей. И потом, ты ведь знаешь, что женишься на вдове. У меня есть прошлое, есть дочь, и тебе придется с этим считаться.
Пока Милагрос выговаривала все это, лицо ее было холодным и отчужденным. Августо готов был упасть перед ней на колени и просить прощения. Он и сам думал так и был во всем с нею согласен, но не мог не сделать последней попытки уладить дело с Франсиско миром. Теперь у него оставался только один выход. И он знал какой.
Вечером Милагрос невольно пожаловалась Марии на Августо.
— Его будто подменили,— говорила она.— Можно подумать, что главное для него стать хозяином в «Эсперансе» и всем распоряжаться...
— Не подменили, он такой и есть,— печально отозвалась Мария.— Может, ты еще подумаешь, моя девочка, прежде чем решиться на окончательный шаг?
И услышала все тот же ответ:
— Я уже решила окончательно.

0